Да, образование будущий великий поэт получил в Царскосельском лицее, в котором готовились высшие государственные чиновники. М. А. Корф, один из сокурсников Пушкина, говорил о годах учёбы в лицее:

— Основательного, глубокого в наших познаниях, конечно, было немного, но поверхностно мы имели идеи обо всём и были очень богаты блестящим всезнанием.

Сам поэт об этом богатстве знаний, полученных в лицее, выразился кратко, но ёмко на одной из первых страниц романа «Евгений Онегин»:

…В 25 километрах от Петербурга в живописной местности раскинулся знаменитый пригород Северной Пальмиры — город Пушкин. Начало ему дало Царское Село, бывшее два столетия летней резиденцией императорской семьи, обосновавшейся в Екатерининском дворце. 19 октября 1811 года в одном из флигелей дворца состоялось открытие Царскосельского лицея. В первом наборе избранных было 30 учеников и почти столько же взрослых людей (от преподавателей до сторожа), которые наблюдали за ними, что отражалось в погодных лицейских журналах.

1812, 15 марта. «Александр Пушкин имеет больше понятливости, нежели памяти, более имеет вкуса, нежели прилежания; почему малое затруднение может остановить его, но не удержать, ибо он, побуждаемый соревнованием и чувством собственной пользы, желает сравниться с первыми питомцами. Успехи его в латинском хороши, в русском не столько тверды, сколько блистательны».

Это запись профессора русской и латинской словесности Н. Ф. Кошанского. В записи, сделанной Николаем Фёдоровичем, примечательно выражение «побуждаемый чувством собственной пользы». То есть профессор уловил в характере двенадцатилетнего подростка чувство собственного достоинства и уверенности в своём неординарном предназначении. Возможно, к этой мысли его подтолкнул следующий случай, донесённый до нас товарищем поэта И. И. Пущиным:

«Как сейчас вижу тот послеобеденный класс Кошанского, когда, окончивши лекцию несколько раньше урочного часа, профессор сказал:

— Теперь, господа, будем пробовать перья — опишите мне, пожалуйста, розу стихами.

Наши стихи вообще не клеились, а Пушкин мигом прочёл два четырёхстишия, которые нас восхитили. Кошанский взял рукопись к себе. Это было чуть ли не в 1811-м году, и никак не позже первых месяцев 12-го».

1812, 19 ноября. «Пушкин весьма понятен, замысловат и остроумен, но крайне неприлежен: он способен только к таким предметам, которые требуют малого напряжения, а потому успехи его очень невелики, особенно по части логики» (А. П. Куницын).

А. А. Тон. Царское село. Лицей. 1822

Александр Петрович был адъюнкт-профессором нравственных и политических наук, на своих лекциях внушал лицеистам:

— Никто не может лишать другого права личности, даже с его собственного на то согласия.

— Холопство как произвольное закрепощение есть действие противузаконное.

— Употребление власти общественной без всякого ограничения есть тиранство, и кто оное производит, есть тиран.

— Сохранение свободы есть общая цель всех людей, которую могут они достигнуть только соблюдением взаимных прав и точным исполнением обязанностей.

Семена свободолюбия, которые щедро рассеивал молодой профессор, дали всходы в таких произведениях «замысловатого» ученика, как стихотворение «Деревня» и ода «Вольность». В первом варианте стихотворения «19 октября», написанного через восемь лет после окончания лицея, Пушкин восклицал, отдавая должное любимому преподавателю:

Куницыну дань сердца и вина! Он создал нас, он воспитал наш пламень, Поставлен им краеугольный камень, Им чистая лампада возжена… (2, 392)

В ноябре 1812 года Пушкин был «облагодетельствован» особым вниманием М. Ст. Пилецкого-Урбановича, надзирателя по учебной и нравственной части. Этот высокий, тощий, с горящими глазами иезуит любил подслушивать разговоры лицеистов, за что лицеисты презирали его. Вот некоторые из записей этого воспитателя:

«Пушкин 6-го числа в суждении своём об уроках сказал:

— Признаюсь, что логики я, право, не понимаю, да и многие, даже лучшие меня, оной не знают, потому что логические силлогизмы весьма для меня невнятны.

16-го числа весьма оскорбительно шутил с Мясоедовым на счет 4-го Департамента, зная, что отец его там служит, произнося какие-то стихи.

18-го толкал Пущина и Мясоедова, повторял им слова, что если они будут жаловаться, то сами останутся виноватыми, ибо я, говорит, вывернуться умею.

20-го в рисовальном классе называл Горчакова вольной польской дамой[2].

21-го за обедом громко говорил, увещаниям инспектора смеётся. Вообще, г. Пушкин вёл себя все следующие дни весьма смело и ветрено.

23-го Пушкин с непристойной вспыльчивостью говорит мне громко:

— Стало быть, и письма наши из ящика будете брать?[3]

30-го Пушкин г. Кошанскому изъяснял какие-то дела С.-Петербургских модных французских лавок. Я не слыхал сам его разговора, только пришёл в то время, когда г. Кошанский сказал ему:

— Я повыше вас, а право, не вздумаю такого вздора, да и вряд ли кому оный придёт в голову.

Спрашивал я других воспитанников, но никто не мог мне его разговора повторить».

Пилецкий был не в меру любопытен, но своё дело знал: за несколько месяцев изучил характер всех 30 лицеистов, о Пушкине писал: «Имеет более блистательные, нежели основательные дарования, более пылкий и тонкий, нежели глубокой ум. Прилежание его к чтению посредственно, ибо трудолюбие не сделалось ещё его добродетелью. Читая множество французских книг, но без выбора, приличного его возрасту, наполнил он память свою многими удачными местами известных авторов. Довольно начитан и в русской словесности, знает много басен и стишков. Знания его вообще поверхностны, хотя начинает несколько привыкать к основательному размышлению.

Самолюбие вместе с честолюбием, делающее его иногда застенчивым, чувствительность с сердцем, жаркие порывы вспыльчивости, легкомысленность и особенная словоохотливость с остроумием ему свойственны. Между тем приметно в нём и добродушие, познавая свои слабости, он охотно принимает советы. Его словоохотливость и остроумие восприняли новый и лучший вид с счастливою переменою образа его мыслей, но в характере его вообще мало постоянства и твёрдости».

Перед вами, читатель, характеристика будущего гения в тринадцать лет — редкий случай в истории.

В лицее Пушкин пережил события Отечественной войны и заграничных походов русской армии. О возможной войне с Францией говорили задолго до её начала. Слухи, доходившие до лицеистов, подогревались рассказами о появлении в небе кометы. Достоверность их подтверждалась тем, что якобы сама императрица запросила у столичных астрологов сведения о страннице Вселенной. Их ответ был неутешителен: кометы появляются накануне важных событий, особенно войн.

23 марта 1812 года был опубликован Манифест Александра I о рекрутском наборе, и всё стало ясно. В апреле царь выехал в Вильно, в районе которого располагалась 1-я Западная армия. За государем последовали гвардейские полки. Они шли через Царское Село, прямо под остеклённой галереей лицея, и его воспитанники не отходили от окон, пока последний солдат не исчезал за поворотом дороги. Проводы так воодушевляли подростков, что они забрасывали под лавки учебники французского языка.

По воспоминаниям барона М. А. Корфа, сокурсника поэта, лицеистов особенно поразил вид народных дружинников с крестами на шапках и иррегулярные казачьи полки. По-видимому, в этом наблюдении нет юношеского преувеличения, так как одним из первых опытов начинавшего поэта стало стихотворение «Казак» (1814):

О начале войны лицеисты узнали из манифеста от 13 (25) июня. Царь взывал ко всем подданным, ко всем сословиям и состояниям, духовным и мирским, призывая их «единодушным и общим восстанием содействовать против всех вражеских замыслов и покушений», поражать неприятеля на каждом его шаге, не внимать никаким его лукавствам и обманам. Манифест содержал знаменитую фразу: «Соединитесь все: с крестом в сердце и с оружием в руках никакие силы человеческие вас не одолеют».

Светскую власть поддержала Церковь. Священный синод выпустил воззвание, которое вместе с царским манифестом читалось во всех храмах страны. В воззвании Наполеон именовался «властолюбивым, ненасытным, не хранящим клятв, не уважающим алтарей врагом, который покушается на нашу свободу, угрожает домам нашим и на благолепие храмов Божиих простирает хищную руку». Начавшуюся войну Церковь рассматривала как нависшее над Россией искушение; его надо преодолеть с Божьей помощью и ещё больше утвердиться на Его промысел. С амвонов российских храмов звучал призыв «принять оружие и щит, охранить веру отцов».

Царский манифест и воззвание Синода сыграли немалую роль в духовном вооружении населения России. Пушкин говорил: «Известие о нашествии и воззвание государя поразили нас».

С замиранием сердца следили подростки за развитием событий: в действующих армиях (1-й и 2-й Западных) у многих были родственники. С непосредственностью и нетерпением отрочества, с его преувеличенным представлением о своих возможностях они рвались вослед ушедшим.

В журналах, газетах и других печатных изданиях прославлялись подвиги военачальников и прочих ратников. Надо ли говорить о том, как это действовало на отрока-поэта. 30 августа в Петербурге получили донесение М. И. Кутузова о сражении при Бородино. Михаил Илларионович сообщил царю, что сражение «кончилось тем, что неприятель нигде не выиграл ни на шаг земли с превосходящими своими силами». Эту осторожную фразу Александр I воспринял как реляцию главнокомандующего о победе, о чём тут же были оповещены жители столицы, что вызвало бурю восторга. Очевидец вспоминал:

— Весь город выскочил на улицы. Все, поздравляя друг друга с победою, обнимались, лобызались. С тех пор как Петербург стоит, не было такого ликования.

Но через две недели в город пришла чёрная весть: французы вошли в Москву, которую русская армия сдала без боя, и слава «выигранной» битвы сразу померкла.

Лицеисты тяжело переживали неудачу под Бородино. «Не могу не вспомнить, — писал М. А. Корф, — горячих слёз, которые мы проливали над Бородинскою битвой, признанною тогда победой, но в которой мы инстинктивно видели другое».

Особенно близко принял Александр к сердцу известие о падении старой столицы:

С Москвой были связаны воспоминания о беззаботном детстве, в котором Александр был окружён вниманием родителей и близких родственников. Отрок с тоской вспоминал город, украшенный златоглавыми храмами, дворцами вельмож, садами и парками. И всё это сгинуло в пламени небывалого пожара:

Ободряющую ноту в роковое известие внёс И. А. Крылов. В одном из номеров журнала «Сын Отечества» была помещена заметка о том, что в изолированной Москве французы употребляют в пищу ворон. Иван Андреевич откликнулся на неё басней «Ворона и Курица»:

С первых строк басни читателям внушалась мысль о том, что оставление Москвы связано со стратегическим замыслом М. И. Кутузова, что Москва — это искусная ловушка, призванная погубить завоевателей: «Попался, как ворона в суп». Эту заключительную фразу басни читатели относили (и не без основания) к самому Наполеону.

Басней «Волк на псарне» Крылов откликнулся на миссию Ж. А. Лористона, через которого французский император сделал последнюю попытку заключить мир:

Не выходя из рамок басенного иносказания, Крылов дал замечательный по выразительности образ Кутузова в виде старика-ловчего, здравый народный смысл которого не позволил ему вступить в переговоры с хищником:

Широкое распространение получила в 1812 году карикатура; она способствовала возбуждению ненависти к завоевателям и их вождю. Карикатуры были своего рода памфлетами и способствовали организации борьбы народа против более сильного противника. Стиль карикатур был тенденциозно-аляповатый, оглуплявший врага. Это способствовало их широкому распространению. Тиражированием карикатур занимались не только государственные и частные типографии, но и походная, существовавшая при Главной квартире армии.

Карикатуры имели очень большое политическое и воспитательное значение: изображая слабость французской армии, они усиливали веру в мощь и непобедимость русских; заставляя смеяться над врагами, придавали храбрости и уверенности в схватках с противником; возбуждали любовь к родине, народу, ко всему своему, национальному.

И что было важно для будущего: русская карикатура 1812 года стала значительной вехой в развитии отечественного искусства. Именно на карикатурах и картинках для народа появились впервые русский мужик, русский солдат, русская изба и русская природа.

В тяжёлую для страны годину Александр с жадностью читал приказы по армии, бюллетени, рескрипты и донесения. Преподаватели со своей стороны всячески способствовали приобщению лицеистов к этому виду «словесности». И. И. Пущин вспоминал: «Профессора приходили к нам и научали нас следить за ходом дел и событий».

И лицеисты делали это с удовольствием, особенно после того, как в Петербурге была опубликована реляция об оставлении захватчиками старой столицы: «Неприятель, теснимый и вседневно поражаемый нашими войсками, вынужден был очистить Москву 11 октября».

Через два дня после этого сообщения Великая армия, не сумев прорваться в южные районы России, вынуждена была начать отступление. Враг уходил на запад по той же дороге, по которой пришёл в далёкую «северную» страну. Дорога эта (и её окрестности) была разорена, что лишило противника продовольственной базы. А в начале ноября начались заморозки, быстро перешедшие в зимнюю стужу, и недавние мужественные воины, теснимые русскими, быстро превратились в дезорганизованные толпы отчаявшихся людей.

Пушкин в юности. Художник С. Чириков. 1815

…Они бегут, озреться не дерзают, Их кровь не престаёт в снегах реками течь; Бегут — и в тьме ночной их глад и смерть сретают, А с тыла гонит русский меч (1, 87).

Уже в ходе Отечественной войны царь начал подготавливать общественное мнение к её продолжению с целью освобождения Европы от владычества Наполеона. В особом «Известии о состоянии Москвы» от 17 октября, составленном по высочайшему повелению и обнародованном в церквах, заявлялось, что определение «неприятель» для солдат и офицеров Великой армии слишком привычно для слуха и совершенно недостаточно по существу. Поведение их недостойно не только просвещённого народа, но даже дикарей, показывающих только наклонности к грабежу и разрушению того, что они не могут взять и что им не нужно.

Подражание Франции и французам, господствовавшее в русском обществе все годы, предшествовавшие Отечественной войне, признавалось ошибочным, и предлагалось порвать со страной мятежников все нравственные связи, возвратиться к чистоте и непорочности «наших нравов». Франция и Россия противопоставлялись друг другу как «безбожие» и «благочестие», как «порок» и «добродетель», война между которыми должна продолжаться до победного конца.

23 ноября Наполеон, бросив жалкие остатки Великой армии, уехал в Париж. Это «действо» императора породило следующий анекдот. Достигнув пограничной реки Неман, он вышел из возка и увидел крестьянина-литовца, который с интересом разглядывал его.

— Ты местный житель? — спросил император.

— Да, — ответил крестьянин.

— А не скажешь ли, много дезертиров уже переправились через Неман?

— Вы первый, — последовал ответ.

3 декабря русские взяли приграничный город Ковно. Жалкие остатки Великой армии отступили за Неман — Россия была освобождена от нашествия «двунадесяти языцев». В приказе по армии М. И. Кутузов писал: «Храбрые и победоносные войска! Наконец вы на границах империи, каждый из вас есть спаситель Отечества. Россия приветствует вас сим именем.

Стремительное преследование неприятеля и необыкновенные труды, подъятые вами в сём быстром походе, изумляют все народы и приносят вам бессмертную славу. Не было ещё примера столь блистательных побед. Два месяца сряду рука ваша каждодневно карала злодеев. Путь их усеян трупами. Смерть носилась в рядах неприятельских. Тысячи падали разом и погибали. Тако всемогущий Бог изъявлял на них гнев свой и поборил своему народу».

На Рождество, 25 декабря, царским манифестом народу было возвещено об освобождении России от вражеского нашествия. Главной причиной великой победы в манифесте называлась помощь Бога: «Не отнимая достойной славы ни у главнокомандующего войсками нашими знаменитого полководца, принёсшего бессмертные Отечеству заслуги, ни у других искусных и мужественных вождей и военачальников, ознаменовавших себя рвением и усердием, ни вообще у всего храброго нашего воинства, можем сказать, что содеянное ими есть превыше сил человеческих. Итак, да познаем в великом деле сём Промысел Божий».

В другом манифесте, изданном в тот же день, царь объявил о своём намерении соорудить храм во имя Христа Спасителя «в ознаменование благодарности к Промыслу Божию, спасшему Россию от грозившей ей гибели». Эта же мысль выражена на оборотной стороне медали, учреждённой 5 февраля 1813 года: «Не нам, не нам, а имени Твоему».

Оба манифеста были написаны государственным секретарём А. С. Шишковым и произвели большое впечатление на тринадцатилетнего Пушкина. Позднее смысл первого из них он отразил в следующих блестящих строках:

Гроза двенадцатого года Настала — кто тут нам помог? Остервенение народа, Барклай, зима иль русский Бог? (5, 209)

1813 год начался для лицеистов торжеством над инспектором М. Ст. Пилецким. В марте они собрались в конференц-зале, пригласили туда Мартына Степановича и заявили ему: либо он покинет лицей, либо они все подадут заявление об уходе. Любителю подглядывать и подслушивать пришлось подать прошение об отставке. Торжествующие победители проводили его следующими стихами:

Пушкин, конечно, поучаствовал в изгнании Пилецкого. 30 сентября учитель рисования С. Г. Чириков писал о нём: «Александр Пушкин был легкомыслен, ветрен, неопрятен, нерадив. Впрочем, добродушен, усерден, учтив. Имеет особенную страсть к поэзии».

Сергей Гаврилович был добрым и снисходительным человеком, писал стихи. В его квартире проходили литературные собрания лицеистов; на одном из них Пушкин читал «Историю двенадцати спящих дев». Чириков написал портрет Пушкина-лицеиста, позднее утраченный.

В академическом издании произведений Пушкина (1962–1965) под 1813 годом помещено три стихотворения поэта: «К Наталье», «Монах» и «Несчастия Клита». Сам Александр Сергеевич вёл своё поэтическое летоисчисление с 1814 года, хотя начал писать очень рано.

В первый день 1814 года в лицейском журнале была сделана следующая запись о нашем герое: «Александр Пушкин при малом прилежании оказывает очень хорошие успехи, и сие должно приписать одним только прекрасным его дарованиям. В поведении резв, но менее против прежнего». То есть за год до Г. Р. Державина и за полтора года до В. А. Жуковского педагоги лицея отметили дарования будущего гения.

26 мая (6 июня) Александру исполнилось пятнадцать лет. К этому времени он написал стихотворение «К другу стихотворцу», в котором представил судьбу поэта:

Словом, отрок, вступивший в пору юности, перспективами писательского бытия не обольщался, но он уже принял решение, от которого отступать не намеревался:

4 июля в Москве вышел 13-й номер журнала «Вестник Европы». В нём было помещено стихотворение «К другу стихотворцу». Это была первая публикация юного поэта. Она сразу обратила на себя внимание, особенно в лицее.

Капитуляция Парижа

Всю вторую половину года в Петербург возвращались войска, овеянные славой освободителей Европы от владычества Наполеона. Пушкин писал позднее: «Война была кончена. Полки наши возвращались из-за границы. Народ бежал им навстречу. Музыка играла завоёванные песни „Vive Henri-Quatre“[4], тирольские вальсы и арии из „Жоконды“[5]. Офицеры, ушедшие в поход почти отроками, возвращались, возмужав на бранном воздухе, обвешанные крестами. Солдаты весело разговаривали между собой, вмешивая поминутно в речь немецкие и французские слова.

Время незабвенное! Время славы и восторга! Как сильно билось русское сердце при слове: „Отечество“! Как сладки были слёзы свидания! С каким единомыслием мы соединяли чувство народной гордости и любви к государю!»

Все с нетерпением ждали царя; городские власти готовили пышную встречу. Узнав об этом, Александр писал главнокомандующему Санкт-Петербурга генералу С. К. Вязмитинову: «Сергей Козьмич! Дошло до моего сведения, что делаются разные приготовления к моей встрече. Един Всевышний причиною знаменитых происшествий, довершивших кровопролитную брань в Европе. Перед Ним все должны мы смиряться. Объявите повсюду мою волю, дабы никаких встреч и приёмов для меня не делать».

Запрет царя решилась нарушить только его мать, вдовствующая императрица Мария Фёдоровна. В своей резиденции, в Павловске, она устроила праздник в честь венценосного сына. На нём была представлена интермедия[6] и пропета кантата Г. Р. Державина: «Ты возвратился, благодатный, наш кроткий ангел, луч сердец!»

Празднование состоялось 27 июля. Гвоздём программы был балет, который разыгрывался на лугу около Розового павильона. Балетмейстер Гонзаго соорудил декорации с видом окрестностей Парижа и Монмартра. «Наш Агамемнон, миротворец Европы, низложитель Наполеона, сиял во всём величии, какое только доступно человеку», — вспоминал один из лицеистов.

От дворца императрицы к бальному павильону шла дорожка, над которой возвышались довольно узкие Триумфальные ворота. Над ними огромными буквами были выписаны следующие строки:

Тебя, текуща ныне с бою, Врата победы не вместят.

Этот «шедевр» изящной словесности тут же подвиг Александра нарисовать карикатуру: царь, раздобревший от многочисленных застолий, безуспешно пытается пролезть через ворота, а ошалевшие генералы его свиты расширяют их проём и пытаются протолкнуть в него императора.

Рисунок имел огромный успех у однокашников молодого поэта.

К этому же времени относится событие хотя и «местного» значения, но весьма памятное для элитного учебного заведения. Пушкин поведал о нём в стихотворении «Пирующие студенты»:

Друзья, досужный час настал; Всё тихо, все в покое; Скорее скатерть и бокал! Сюда, вино златое! Шипи, шампанское, в стекле. Друзья, почто же с Кантом Сенека, Тацит на столе, Фольянт над фолиантом? Под стол холодных мудрецов, Мы полем овладеем; Под стол учёных дураков! Без них мы пить умеем (1, 4).

В стихотворении отражён случай с пирушкой, устроенной А. Пушкиным, И. Малиновским и И. Пущиным в стенах лицея. Случай этот чуть не погубил будущее пятнадцатилетних юнцов. По распоряжению министра просвещения А. К. Разумовского зачинщики пьянки были записаны в «чёрную книгу». Это было очень серьёзное предупреждение провинившимся: за все шесть лет обучения лицеистов первого выпуска никто больше не удостоился такой «чести». Л. Аринштейн так объяснял эту строгость:

«Из воспоминаний И. Пущина неясно, почему за невинный мальчишеский проступок последовало столь неадекватное и в своём роде единственное в лицейских анналах наказание, могущее, как пишет Пущин, повлиять на всю их „будущность“. Но всё становится понятным, если соотнести происшедшее с датой — 5 сентября, днём именин Императрицы, о чём Пущин, вероятно, из осторожности умолчал. На самом деле, Пушкин праздновал именины дамы своего сердца и, возможно, как-то неосторожно проявил свои чувства к ней, что и переполошило начальство».

Переполох, вызванный чрезвычайным происшествием, сделал участников пирушки героями дня, и они ещё долго наслаждались приобретённой «славой». Через год в стихотворении «Воспоминание» Александр спрашивал Пущина:

Помнишь ли, мой брат по чаше, Как в отрадной тишине Мы топили горе наше В чистом, пенистом вине? Как, укрывшись молчаливо В нашем тёмном уголке, С Вакхом нежились лениво, Школьной стражи вдалеке? Помнишь ли друзей шептанье Вкруг бокалов пуншевых, Рюмок грозное молчанье — Пламя трубок грошевых? (1, 139)

…Волнения, связанные с пирушкой, совпали с переводными экзаменами лицеистов с младшего (трёхлетнего) курса на старший. В связи с этим профессор российской и латинской словесности А. И. Галич предложил Пушкину написать стихотворение. К намеченному сроку оно было готово — «Воспоминания в Царском Селе». Александр читал его министру народного просвещения А. К. Разумовскому. Но экзамен перенесли на начало следующего года.

Экзамены проходили 8 января в присутствии многочисленных гостей, среди которых были Г. Р. Державин и высокие чины империи. Юный поэт покорил их буквально с первой строфы стихотворения:

В стихотворении много деталей, связанных с пейзажами Царскосельского парка и памятниками эпохи Екатерины II. Упоминание последних подготавливает читателя к главной теме — героике Отечественной войны, «дерзости венчанного царя», бича вселенной:

Но торжество завоевателей оказалось недолгим: на борьбу с нашествием двунадесяти племён Европы встал русский народ, и это не сулило захватчикам ничего хорошего:

Динамично и напористо описание в стихотворении Бородинского сражения, которое юный поэт подаёт как торжество русского оружия, волею судьбы не давшее желаемого результата.

В этой строке хромает логика: «галл» побежал и вдруг оказался в Московском Кремле — сердце России. Но здесь следует вспомнить, что логики не было и в официальных документах, исходивших из штаба М. И. Кутузова. Его первое сообщение царю было о том, что неприятель отражён на всех пунктах и русская армия удержала за собой все занятые ею позиции. В Петербурге восприняли донесение главнокомандующего как рапорт о победе, а через неделю (!) узнали о падении старой столицы. Эту двойственность в восприятии Бородина мы видим и в стихотворении лицеиста Пушкина.

Общее горе, связанное с гибелью Москвы, юный поэт пропустил через собственные чувства, испытанные им почти два с половиной года назад:

С Москвой Пушкин связал финал заграничного похода — взятие столицы Франции:

В стихотворении трижды упоминается Александр I:

Внука Екатерины, то есть царя Александра I, славословили по всей Европе: северный Агамемнон, царь царей, император Европы, спаситель Вселенной, ангел мира, а пятнадцатилетний поэт почему-то восторга по отношению к государю не испытывал, и этот фрагмент благоразумно убрал из стихотворения. Через пять лет внёс ещё две правки, касающиеся царя. 11-я строфа стихотворения заканчивалась призывом к жертвенности: «За веру, за царя!» В новой редакции стало: «За Русь, за святость алтаря!» В предпоследней строфе также опущено упоминание о царе. Было: «Ну что я зрю? Герой с улыбкой примиренья…» Стало: «Но что я вижу? Росс с улыбкой примиренья…» За пять лет отношение Пушкина к царю изменилось кардинально. Но что интересно, в апогее славы Александра личность его не вызывала восторга у юного поэта, не вдохновляла его, как барда славянской дружины и сотни (если не тысячи) менее известных поэтов.

Наполеон, враг России и её обитателей, для юного поэта — «тиран», «вселенский бич», царь, «венчанный коварством и дерзостью», и вполне закономерно постигшее его возмездие:

Образ завоевателя формировался у отрока, переходившего в юношеский возраст, под влиянием сатирической литературы, изобиловавшей в 1812–1815 годах. В памфлетах император Франции изображался тираном и злодеем, не признающим ни божеских, ни человеческих законов; вся его жизнь — череда преступлений, вершившихся для удовлетворения ненасытного властолюбия и других порочных страстей. Конечно, подросток, вооружённый такими «знаниями», не мог отойти от них.

И. И. Пущин, первый друг поэта, писал позднее о дне признания будущего гения: «На публичном нашем экзамене Державин, державным своим благословением, увенчал юного нашего поэта. Мы все, друзья-товарищи его, гордились этим торжеством. Пушкин тогда читал свои „Воспоминания в Царском Селе“. В этих великолепных стихах затронуто всё живое для русского человека. Читал Пушкин с необыкновенным оживлением. Слушая знакомые стихи, мороз по коже пробегал у меня. Когда же патриарх наших певцов в восторге, со слезами на глазах бросился целовать его и осенил кудрявую его голову, мы все под каким-то неведомым влиянием благоговейно молчали. Хотели сами обнять нашего певца, его уже не было: он убежал!»

Об этом памятном событии в его жизни оставил воспоминания и Александр Сергеевич: «Державина видел я только однажды в жизни, но никогда того не забуду. Это было в 1815 году, на публичном экзамене в Лицее. Как узнали мы, что Державин будет к нам, все мы взволновались. Державин был очень стар. Он был в мундире и в плисовых сапогах. Экзамен наш очень его утомил. Он сидел, подперши голову рукою. Лицо его было бессмысленно, глаза мутны, губы отвислы. Он дремал до тех пор, пока не начался экзамен в русской словесности. Тут он оживился, глаза заблистали; он преобразился весь. Он слушал с живостию необыкновенной.

Наконец вызвали меня. Я прочёл мои „Воспоминания в Царском Селе“, стоя в двух шагах от Державина. Я не в силах описать состояния души моей: когда дошёл я до стиха, где упоминаю имя Державина, голос мой отроческий зазвенел, а сердце забилось с упоительным восторгом… Не помню, как я кончил своё чтение, не помню, куда убежал. Державин был в восхищении: он меня требовал, хотел обнять… Меня искали, но не нашли».

В июне Пушкин получил одобрение своим радостям и сомнениям — его посетил В. А. Жуковский. О своём визите в лицей Василий Андреевич сообщил П. А. Вяземскому: «Я сделал приятное знакомство! С нашим молодым чудотворцем Пушкиным. Я был у него на минуту в Царском Селе. Милое, живое творенье! Он мне обрадовался и крепко прижал руку мою к сердцу. Это надежда нашей словесности. Боюсь только, чтобы он, вообразив себя зрелым, не мешал себе созреть! Нам всем надобно соединиться, чтобы помочь вырасти этому будущему гиганту, который всех нас перерастёт. Ему надобно непременно учиться. И учиться не так, как мы учились! Боюсь за него. Он написал ко мне послание, которое отдал мне из рук в руки, — прекрасное! Это лучшее его произведение! Но и во всех других виден талант необыкновенный! Его душе нужна пища! Он теперь бродит около чужих идей и картин. Но когда запасётся собственными, увидишь, что из него выйдет!»

Василий Андреевич подарил Александру первый том своих сочинений, говорил с ним о святом назначении поэзии и напутствовал искать чистой славы и не допускать никаких сделок с совестью. Визит маститого поэта укрепил Пушкина в своём предназначении; в послании к Жуковскому он писал:

Визиты в лицей столпов русской культуры продолжались: после Жуковского молодого поэта навестили Н. М. Карамзин и П. А. Вяземский. Последний заинтересовался Пушкиным, прочитав его «Воспоминания в Царском Селе». «Что скажешь о сыне Сергея Львовича? — спрашивал Пётр Андреевич К. Н. Батюшкова. — Чудо и всё тут. Его „Воспоминания“ вскружили нам голову с Жуковским».

Через старших собратьев по перу Александр стал известным при дворе. Случилось это так.

6 июня 1816 года в Павловске у императрицы Марии Фёдоровны состоялся праздник по случаю отъезда из России принца (позднее нидерландского короля) Вильгельма Оранского, только-только женившегося на сестре царя великой княгине Анне Павловне. К празднику Ю. А. Нелединскому-Мелецкому были заказаны стихи в честь бракосочетания принца. Старый поэт (ему шёл 64-й год) был в растерянности — стихи не слагались.

Карамзин посоветовал ему обратиться к Пушкину. Приехав в лицей и поговорив с юношей, Юрий Александрович дал ему идею и через пару часов увёз стихотворение «Принцу Оранскому». В сюжетном плане оно простое: первые четыре строфы — беглый очерк событий 1812–1815 годов:

«Злодей» и «ужас мира» это, конечно, Наполеон, удачно бежавший с Эльбы, но в итоге исторгнутый из цивилизованного мира усилиями Благословенного (Александра I).

Дав общую зарисовку роковых лет, Пушкин наконец обратился к имени того, кому была посвящена его «пьеса»:

«Последний бой» союзников (англичан, голландцев и пруссаков) с Наполеоном произошёл в районе поселения Ватерлоо, в 20 километрах к югу от Брюсселя. Англо-голландскими войсками командовал герцог Веллингтон («герой Альбиона»), прусскими, подошедшими к концу сражения, — генерал-фельдмаршал Блюхер. Принц Оранский неплохо показал себя в этом побоище:

Не густо. Прославления нового члена императорской семьи не получилось. Стихотворение не столько о Вильгельме Оранском, сколько о финальных событиях наполеоновских войн, в которые

Последним откликом Александра на мировые события, сопровождавшие его отрочество и начало юности, была «Молитва русских», написанная в октябре 1816 года, к пятой годовщине основания Царскосельского лицея. Это был заказ его директора Е. А. Энгельгардта. В качестве зачина стихотворения Пушкин взял строфу из гимна В. А. Жуковского:

К этой строфе приписал две свои:

«Там» — это в Западной Европе, «он» — царь Александр I, осчастлививший мир освобождением от ига Наполеона и давший народам благостную тишину. Мощная длань государя охраняла покой лицеистов («нас»), которые благодарны своему монарху; устремление их сердец к царю-герою — их посильная дань Александру.

И что примечательно, молодой поэт ни разу не назвал царя ни по имени, ни по титулу. О том, что речь в стихах идёт именно об Александре, мы догадываемся по их содержанию и по первой строчке из гимна Жуковского («Боже! Царя храни!»). Интересное умолчание! Да ещё фактически в неофициальном гимне учебного заведения императорской семьи.

Кстати, в весьма нелестной эпиграмме «Двум Александрам Павловичам» лицеист Пушкин не остановился перед тем, чтобы открыто назвать царя и унизить его сравнением с Зерновым, служившим в лицее в должности помощника гувернёра. Один из лицеистов говорил о нём: «Подлый и гнусный глупец». Хорошенькая компания для владыки Севера! Итак:

Ничего себе характеристика (хромает головою!). И это после всех дифирамбов, пропетых Александру в приведённых выше стихотворениях поэта. Конечно, эпиграмма при жизни Пушкина не печаталась. Но что интересно, она сохранилась в одном из лицейских сборников, то есть была доступна и учащимся, и преподавателям, а возможно, гостям и родственникам лицеистов.

То есть лицей формировал обособленный круг людей, сплочённых дружбой, повышенным понятием дворянской чести и долгом перед Отечеством.

В ноябре 1815 года в Царском Селе расквартировался лейб-гвардии Гусарский полк. С этого времени началось постепенное сближение Пушкина с его офицерами. До выпуска из лицея в круг приятелей Александра вошли П. Т. Каверин, П. А. Нащокин, Я. В. Сабуров, П. Д. Соломирский, А. Н. Зубов, П. А. Чаадаев и другие. Некоторые из них стали друзьями поэта. Уже в марте следующего года в философической оде молодой поэт пропел осанну гусарским усам:

По признанию великого поэта, лицейское братство было самой светлой главой его жизни. С пиететом вспоминали Царскосельский лицей и другие его воспитанники, особенно первого («пушкинского») выпуска. Куда бы ни бросала их судьба, они всегда обращались мыслью и сердцем к своему Царскосельскому отечеству, к тем шести годам, когда в учении, шалостях, в дружбе и ссорах формировалась личность каждого из них.

…Будущие друзья познакомились 12 августа 1811 года на приёмных экзаменах в лицей, которые проходили у министра народного просвещения графа А. К. Разумовского. Иван Иванович Пущин вспоминал:

— Слышу: Александр Пушкин! — выступает живой мальчик, курчавый, быстроглазый, несколько сконфуженный. По сходству ли фамилии, или по чему другому, не сознательно сближающему, только я его заметил с первого взгляда.

Мальчиков познакомили, и с этого дня началась их дружба. Встречались почти каждый день:

— При всякой возможности я отыскивал Пушкина, иногда с ним гулял в Летнем саду. Эти свидания вошли в обычай, так что если несколько дней меня не видать, Василий Львович[10], бывало, мне пеняет: он тоже привык ко мне, полюбил меня.

Это были две разные натуры: спокойный, рассудительный Пущин и вспыльчивый как порох Пушкин. К счастью для Александра, в лицее их спальные комнаты оказались рядом, и перед сном Ваня растолковывал другу его дневные промахи:

— Часто, когда все уже засыпали, толковал с ним вполголоса через перегородку о каком-нибудь вздорном случае того дня. Тут я видел ясно, что он по щекотливости всякому вздору приписывает какую-то важность, и это его волновало. Вместе мы, как умели, сглаживали некоторые шероховатости, хотя не всегда это удавалось. В нём была смесь излишней смелости с застенчивостью, и то и другое невпопад, что тем самым ему вредило.

Конечно, за шесть лет учёбы случалось разное, но в основном лицей — это радостное ощущение жизни:

В 1814 году русские войска возвращались из Франции на родину. С радостью Победы они принесли и веяния Великой революции: свобода, равенство, братство. Именно в тот год в Петербурге возникла первая преддекабристская организация — «Священная артель».

В другой редакции процитированного стихотворения Пушкин писал:

Это полностью относилось к Пущину, который рано поставил целью своей жизни борьбу за правду и справедливость (в «Священную артель» он вступил шестнадцати лет). 4 мая 1815 года ему исполнилось семнадцать. Александр пожелал другу:

Учился Пущин с редким для его возраста прилежанием. Профессор российского и латинского классов Н. Ф. Кошанский так аттестовал его: «Иван Пущин один из тех немногих, кои при счастливых способностях отличаются редким прилежанием. Он соединяет понятливость с рассуждением и, кажется, лучше ищет твёрдых, нежели блистательных успехов».

Пущин пользовался авторитетом у однокашников. В одной из «национальных» песен лицея ему предрекали неомрачаемое будущее:

В числе немногих Пущин был выпущен не в статскую, а в военную службу — офицером в гвардию. Оставляя стены лицея, Пушкин вписал в альбом друга следующие трепетные строки:

Всю свою короткую жизнь Пущин неизменно пользовался уважением окружающих. Он был олицетворением справедливости, правды и высокого ума. Он ничего не хотел для себя, но для других. Для него все люди были равны, и он хотел счастья для всех. Поэтому вступил в ряды «Священной артели». Затем состоял членом «Союза спасения», «Союза благоденствия» и «Северного общества». В последнее привлёк Рылеева, который возглавил его.

Конечно, рядом с собой Большой Жанно, как звали Пущина лицеисты, хотел видеть своего друга, но:

— Первая моя мысль была — открыться Пушкину: он всегда согласно со мною мыслил о деле общем, по-своему проповедовал в нашем смысле — и изустно и письменно, стихами и прозой. Не знаю, к счастью ли его или несчастью, он не был тогда в Петербурге, а то не ручаюсь, что в первых порывах, по исключительной дружбе моей к нему, я, может быть, увлёк бы его с собою. Впоследствии, когда думалось мне исполнить эту мысль, я уже не решался вверить ему тайну, не мне одному принадлежавшую, где малейшая неосторожность могла быть пагубна всему делу. Подвижность пылкого его нрава, сближение с людьми ненадёжными пугали меня.

После окончания лицея редкие встречи случались у общих знакомых — чаще всего у Дельвига и братьев Тургеневых. Затем их разлучила ссылка поэта.

Царскосельский лицей предназначался для отпрысков именитого дворянства. У матери Вильгельма Кюхельбекера были надёжные «зацепки», чтобы устроить сына: её дочь Юстина Карловна Глинка была замужем за кавалером Григорием Андреевичем. Он преподавал великим князьям Николаю и Михаилу Павловичам и читал лекции императрице Елизавете Алексеевне. Не дремал и генерал М. Б. Барклай де Толли, приходившийся родственникам Глинкам. Словом, устроили долговязую дитятю.

В. К. Кюхельбекер (1797–1846) родился в семье саксонского дворянина. Неуклюжий, вечно занятый своими мыслями, рассеянный и крайне обидчивый, на первых порах он был объектом насмешек и издевательств сокурсников. Но постепенно «урод присовершенный» покорил многих своим добродушием, любовью к справедливости и прекрасным знанием литературы, истории и философии. На этой почве он сблизился с Пушкиным, хотя первые литературные опыты Кюхельбекера, ориентированные на архаические образцы, он воспринимал иронически:

Тем не менее своё первое опубликованное стихотворение «К другу стихотворцу» (1814) Александр адресовал Кюхле, как прозвали лицеисты Вильгельма. Но в тот же год написал на приятеля две сатиры:

Пушкин называл Вильгельма «живым лексиконом и вдохновенным комментатором» и говорил, что много почерпнул из совместных с ним чтений. В 1815 году благодаря Кюхле познакомился с только что вышедшими «Письмами русского офицера» Ф. Н. Глинки, имевшими шумный успех. Фёдор Николаевич был родственником Вильгельма и несколько раз навещал его в лицее.

4 мая 1815 года Ивану Пущину исполнилось семнадцать лет. Это событие друзья впервые отметили со спиртным. В стихотворении «Пирующие студенты» Александр назвал всех участников застолья, о Кюхельбекере упомянул в заключительной строфе:

Вильгельм был непоколебим в принципах добра, справедливости, самоотвержения в любви и дружбе. Он вёл рукописный «Словарь», в который выписывал понравившиеся ему высказывания авторов прочитанных книг. Под заголовком «Рабство» он поместил, например, следующее рассуждение: «Несчастный народ, находящийся под ярмом деспотизма, должен помнить, если хочет расторгнуть узы свои, что тирания похожа на петлю, которая суживается от сопротивления. Нет середины: или терпи, как держат тебя на верёвке, или борись, но с твёрдым намерением разорвать петлю или удавиться».

В пополнении «Словаря» участвовали и другие лицеисты. В стихотворении «19 октября (1825 год)» упомянул его Пушкин:

Дни пребывания в лицее стали «златыми» спустя восемь лет после его окончания («19 октября»), но в период учёбы Пушкин их таковыми не считал. 27 марта 1815 года писал П. А. Вяземскому: «Что сказать вам о нашем уединении? Никогда Лицей не казался мне так несносным, как в нынешнее время. Уверяю вас, что уединенье в самом деле вещь очень глупая…

Правда, время нашего выпуска приближается; остался год ещё. Но целый год ещё плюсов, минусов, прав, налогов, высокого, прекрасного!.. целый год ещё дремать перед кафедрой… это ужасно» (10, 8).

А в альбом Кюхельбекера юный поэт записал:

После окончания лицея, с сентября 1817 года Кюхельбекер преподавал в Благородном пансионе при Главном педагогическом институте. В нём учился Лёва, младший брат Александра. Посещая его, Пушкин встречался с Вильгельмом. Вместе были на лицейских годовщинах в 1817 и 1818 годах, а в следующем серьёзно поссорились. Причиной размолвки стала эпиграмма Пушкина

Вильгельм обиделся и вызвал приятеля на дуэль. Н. А. Маркевич, историк и этнограф, вспоминал: «Они явились на Волково поле и затеяли стреляться в каком-то недостроенном фамильном склепе. Пушкин очень не хотел этой глупой дуэли, но отказаться было нельзя. Дельвиг был секундантом Кюхельбекера, он стоял налево от Кюхельбекера. Когда Кюхельбекер начал целиться, Пушкин закричал:

— Дельвиг! Стань на моё место, здесь безопаснее.

Кюхельбекер взбесился, рука его дрогнула, он сделал пол-оборота и пробил фуражку на голове Дельвига.

— Послушай, товарищ, без лести — ты стоишь дружбы, без эпиграммы — пороху не стоишь, — сказал Пушкин и бросил пистолет».

Неологизм, невольно созданный Пушкиным, так ему понравился, что он стал употреблять его в письмах. 30 января 1823 года Александр Сергеевич сетовал из Кишинёва брату Льву: «Я ведь тебе писал, что кюхельбекерно мне на чужой стороне» (10, 54).

В. К. Кюхельбекер

17 августа 1825 года поэт повторил свои сетования из Михайловского: «На днях виделся я у Пещурова[11] с каким-то доктором-аматёром[12]: он успокоил меня — только здесь мне кюхельбекерно» (10, 173).

…Лицей Кюхельбекер окончил с серебряной медалью и был выпущен в Главный архив Коллегии иностранных дел, став сослуживцем Пушкина. Но чиновник из него не получился: поглощение творчеством не лучшим образом сказывалось на работе. Чашу терпения начальства переполнило его выступление 22 марта 1820 года в Вольном обществе любителей российской словесности со стихотворением «Поэты»:

И ты — наш новый Корифей, Певец любви, певец Руслана! Что для тебя шипенье змей, Что крик и Филина и Врана? — Лети и вырвись из тумана, Из тьмы завистливых времён.

Стихотворение было написано в связи с началом преследования Пушкина за оду «Вольность». После удаления поэта из столицы Кюхельбекеру тоже пришлось уехать: сначала за границу, затем на Кавказ, полтора года он провёл в деревне. Поселившись наконец в Москве, издавал журнал «Мнемозина», который пользовался успехом и приносил доход.

Друзья переписывались. Известны пять писем Кюхельбекера к Пушкину и два Александра Сергеевича к Вильгельму. В первой половине мая 1824 года, находясь в Одессе, поэт извещал собратьев по лицею о своих занятиях: «Ты хочешь знать, что я делаю — пишу пёстрые строфы романтической поэмы и беру уроки чистого афеизма[13].

Здесь англичанин, глухой философ, единственный умный афей, которого я ещё встретил. Он исписал листов 1000, чтобы доказать, что не может быть существа разумного, творца и правителя, мимоходом уничтожая слабые доказательства бессмертия души. Система не столь утешительная, как обыкновенно думают, но, к несчастию, более всего правдоподобная» (10, 86–87).

Это письмо было перехвачено полицией и стало поводом к увольнению Пушкина из Коллегии иностранных дел и ссылке его в Михайловское. К этому времени Кюхельбекер перебрался в Петербург, откуда К. Ф. Рылеев писал о нём Александру Сергеевичу: «В субботу я был у Плетнёва с Кюхельбекером… Прочитаны были твои „Цыгане“. Можешь себе представить, что делалось с Кюхельбекером. Что за прелестный человек этот Кюхельбекер! Как он любит тебя!»

Пушкин отвечал тем же:

Служенье муз не терпит суеты; Прекрасное должно быть величаво: Но юность нам советует лукаво, И шумные нас радуют мечты… Опомнимся — но поздно! и уныло Глядим назад, следов не видя там. Скажи, Вильгельм, не то ль и с нами было, Мой брат родной по музе, по судьбам? Пора, пора! душевных наших мук Не стоит мир; оставим заблужденья! Сокроем жизнь под сень уединенья! Я жду тебя, мой запоздалый друг — Приди; огнём волшебного рассказа Сердечные преданья оживи… («19 октября»)

В столице Кюхельбекер невольно вошёл в круг будущих декабристов, его друзьями были К. Рылеев, А. Бестужев и А. Одоевский. Вскоре и он примкнул к ним. В «Алфавите декабристов» об этом говорится следующее: «Принят в Северное общество в последних числах ноября 1825 года. На совещаниях нигде не был, а 14 декабря, узнав о замышляемом возмущении, принял в оном живейшее участие; ходил в Московский полк и Гвардейский экипаж. 14 декабря был в числе мятежников с пистолетом, целился в великого князя Михаила Павловича и генерала Воинова (уверяет, что, имея замоченный пистолет, он целился с намерением отклонить других с лучшим орудием). По рассеянии мятежников картечами, он хотел построить Гвардейский экипаж и пойти на штыки, но его не послушали. После чего он скрывался побегом в разных местах, переодевшись в платье своего человека с ложным видом, в коем переправил год из 1823-го на 1825-й. Пойман в Варшаве».

За две недели пассивного пребывания в тайном обществе Кюхельбекер был причислен к преступникам, достойным казни «отсечением головы». Её заменили двадцатилетней каторгой. Десять лет Вильгельма продержали в крепостях: Петропавловской, Кексгольмской, Шлиссельбургской и Динабургской. При переводе в последнюю он неожиданно встретился с Пушкиным. Случилось это близ станции Залазы, около Боровичей Псковской губернии, 14 октября 1827 года.

К станции подъехали четыре тройки с фельдъегерем. Александр Сергеевич вышел посмотреть, кого везут, и… «Один из арестантов стоял, опершись у колонны, — писал он на следующий день. — К нему подошёл высокий бледный и худой молодой человек с чёрною бородою, в фризовой шинели и с виду настоящий жид — я и принял его за жида, и неразлучные понятия жида и шпиона произвели во мне обыкновенное действие, я поворотился им спиною, подумав, что он был потребован в Петербург для доносов или объяснений. Увидев меня, он с живостию на меня взглянул. Я невольно обратился к нему. Мы пристально смотрим друг на друга — и я узнаю Кюхельбекера. Мы кинулись друг другу в объятия. Жандармы нас растащили. Фельдъегерь взял меня за руку с угрозами и ругательством — я его не слышал. Кюхельбекеру сделалось дурно. Жандармы дали ему воды, посадили в тележку и ускакали. Я поехал в свою сторону. На следующей станции узнал я, что их везут из Шлиссельбурга, но куда же?»

Из Динабургской крепости Кюхельбекеру иногда удавалось писать другу. Александр Сергеевич пытался помогать ему: содействовал публикации статьи «Мысли о Макбете», мистерии «Ижорский» и книги «Русский Декамерон». Творчество помогало Вильгельму переносить тяготы заключения; творчество было смыслом его жизни, о чём он писал из своей одиночной камеры: «Никогда не буду жалеть о том, что я был поэтом, утешения, которые мне доставляла поэзия в течение моей бурной жизни, столь велики, что довольно и их… Поэтом же надеюсь остаться до самой минуты смерти, и признаюсь, если бы я, отказавшись от поэзии, мог бы купить этим отречением свободу, знатность, богатство, даю слово честного человека, я бы не поколебался: горесть, неволя, бедность, болезни душевные и телесные с поэзиею я предпочёл бы счастию без неё».

14 декабря 1835 года Кюхельбекера отправили на вечное поселение в Сибирь.

Среди новых друзей юного поэта выделялся П. П. Каверин, бывший только на пять лет старше Александра. Пётр Павлович учился в Московском университете и слушал лекции в Гёттингемском. В январе 1813 года он вступил в Смоленское ополчение и прошёл с русской армией до Парижа, являя собой образец удивительной храбрости и безрассудства. Во время пребывания в Гамбурге за проказы был лишён полагавшейся ему награды. Барон М. Ф. Корф говорил о нём: «Это был самый весёлый повеса в полку».

Бретёр, поклонник Венеры и Вакха, Пётр Павлович любил удивлять окружающих. Так, однажды, в парижском ресторане, он обратил внимание окружающих на четвёрку молодых людей, которые, сев за стол, потребовали бутылку шампанского и четыре стакана. В противовес им Каверин заказал четыре бутылки шампанского и попросил один стакан. За обед он опорожнил все четыре бутылки, а за десертом выпил кофе с приличным количеством ликёра. После чего твёрдой походкой вышел из ресторана, сопровождаемый аплодисментами публики.

В августе 1816 года Каверин в чине поручика лейб-гвардии Гусарского полка оказался в Царском Селе, где познакомился с Пушкиным. По вечерам, после классных часов, когда лицеисты бывали в доме директора Энгельгардта и в других семейных домах, Александр уходил к друзьям-гусарам, среди которых особо выделял Петра Павловича:

После окончания лицея поэт ещё больше сблизился с лихим офицером, завсегдатаем петербургских кафе и ресторанов. О последних Пушкин упомянул в последней главе своего знаменитого романа в стихах:

Казалось бы, мелочь — вскользь вспомнил старого друга. Но вот мнение П. А. Вяземского, не последнего человека в отечественной словесности: «Русская литература не должна забывать, что Каверин был товарищем и застольником Евгения Онегина, который с ним заливал шампанским горячий жир котлет». Уверенность Петра Андреевича в том, что имя друга гениального поэта должно остаться в истории литературы, многого стоит.

Каверин немало покуролесил в молодости. Пушкин тянулся за ним, полагая, что бесшабашность — свойство определённого возраста:

Понимая, что не все согласятся с такой логикой, поэт советовал старшему другу:

Пётр Павлович выпил немало вина, очаровал многих женщин, вдоволь почудил, но ничего основательного в жизни не сделал. Его роль в судьбе молодого Пушкина была скорее отрицательной, чем положительной: Каверин ввергал его в искушения всякого рода, при этом не всегда благовидные.

На момент знакомства с Пушкиным П. А. Катенин (1792–1853) служил в гвардейском Преображенском полку. Вот как характеризовал его современник, чиновник Московского архива иностранных дел Ф. Ф. Вигель:

— Несколько слов ещё об одном военном стихотворце, об офицере Павле Александровиче Катенине. Круглолицый, полнощёкий и румяный, как херувим на вербе, этот мальчик вечно кипел, как кофейник на кофеварке. У него было самое странное авторское самолюбие: мне случилось от него слышать, что он охотнее простит такому человеку, который назовёт его мерзавцем, плутом, нежели тому, который хотя бы по заочности назвал его плохим писателем; за это он готов вступиться с оружием в руках.

Пушкина Павел Александрович впервые увидел 27 августа 1817 года в театре на представлении драмы А. Коцебу «Сила клятвы». Их познакомил переводчик «Илиады» Н. И. Гнедич.

Встреча была мимолётной и скоро забылась. Но не молодым поэтом. Катенин — участник Бородинской битвы, сражения при Кульме и похода на Париж. Природа щедро оделила его высокими дарованиями и пламенной душой; ко всему этому был он энциклопедически образован. «Не было ни одного исторического события, которого он бы не мог изложить со всеми подробностями», — утверждал актёр П. А. Каратыгин.

Павел Александрович прочитал в подлиннике почти все выдающиеся произведения французской, немецкой, английской, итальянской и испанской литературы. Более того, хорошо знал философию, богословие, многие естественные науки и высшую математику. Разносторонность познаний Катенина поражала. Тот же Каратыгин вспоминал:

— Он мог вести диспуты с кем угодно и о чём угодно и своей неотразимой диалектикой сбить с толку, обезоружить своего противника и доказать всё, что бы ему ни хотелось доказать. Декламировать, рассказывать увлекательно, острить, спорить, опровергать, доказывать — вот сфера, в которой он не имел равных.

Как многие незаурядные люди, Катенин был недоволен социальным строем России, и это привело его в ряды «Союза спасения», одной из первых тайных организаций декабристов, для которой он написал революционный гимн:

Своего свободомыслия Павел Александрович особо не таил, в суждениях был независим, начальствующих лиц не чтил. В армии это не приветствовалось, и службу пришлось оставить. Но без дела Катенин не сидел, ибо был увлечён театром.

Ещё в 1811 году на сцене петербургского Большого театра была поставлена трагедия Корнеля «Ариадна», переделанная портупей-прапорщиком лейб-гвардии Преображенского полка Павлом Катениным. С этого времени он стал постоянным театральным автором и строгим ценителем игры актёров. Его авторитет в театральной среде был очень высок.

Находясь в Париже, Катенин побывал на представлениях, в которых играли Тальма, Дюшенуа и Марс. Это способствовало формированию чётких литературно-эстетических взглядов убеждённого сторонника народности и историзма. Павел Александрович консультировал всесильного драматурга А. А. Шаховского, бывшего четверть века начальником репертуарной части петербургских императорских театров.

Неудивительно, что однажды (через год после знакомства) Пушкин самозвано заявился к литературному эрудиту. Павел Александрович был у соседей, за ним пошёл слуга. Гость встретил хозяина в дверях квартиры и подал ему в руки толстую палку.

— Я пришёл к вам, — заговорил он, — как Диоген к Антисфену: побей, но выучи.

— Учёного учить — портить, — возразил Катенин и повёл Александра в комнаты.

Они сразу почувствовали расположение друг к другу, и Пушкин спросил, какие из его опубликованных стихотворений можно считать удачными.

— Лёгкое дарование приметно во всех, — ответил Катенин, — но хорошим почитаю только одно, и то коротенькое: «Мечты, мечты! Где ваша сладость?»

Молодой поэт согласился с этой оценкой, сказав, что все прочие стихотворения он предаст вечному забвению. Катенин оказал благотворное влияние на творчество Пушкина, отучив его от эстетической односторонности (следованию литературной системе карамзинизма). Александр Сергеевич ценил Катенина как эрудированного критика; в феврале 1826 года писал ему: «Голос истинной критики необходим у нас; кому же, как не тебе, забрать в руки общее мнение и дать нашей словесности новое, истинное направление? Покамест, кроме тебя, нет у нас критика. Многие (в том числе и я) много тебе обязаны. Если б согласился ты сложить разговоры твои на бумагу, то великую пользу принёс бы русской словесности» (10, 200–201).

Амплуа критика Катенина не прельщало — сам писал стихи, поэмы, баллады и пьесы. Из последних надо отметить трагедию «Андромаха» и комедию «Студент» (создана совместно с А. С. Грибоедовым). О стихотворении «Мир поэта» В. Кюхельбекер говорил, что это одно «из лучших лирических творений, какие только есть на русском языке, а аналогов поэме „Мстислав Мстиславович“ вообще в русской литературе нет». Баллады Катенина «Ольга», «Леший», «Убийца» не уступали аналогичным произведениям В. А. Жуковского, а в чём-то были даже колоритнее их.

В 1828 году Катенин написал балладу «Старая быль». Сюжет её прост: скопец-грек восхваляет милость царей, а русский певец отказывается это делать. Первый получает в награду оружие, второй — кубок. Объясняя смысл баллады, Павел Александрович писал Пушкину, что пить из этого кубка, не проливая вина, может только подлинный поэт. За этим витиеватым намёком скрывалось недовольство стихотворениями Александра Сергеевича «Стансы» («В надежде славы и добра») и «Друзьям» («Нет, я не льстец…»). На комментарии старшего коллеги последовал «Ответ Катенину»:

С 1820 по 1832 год Катенин жил в своём имении Шаево Костромской губернии. Размолвка с Пушкиным случилась заочно и не была острой: при наездах Павла Александровича в Петербург они встречались. «Приехал я прямо на дачу, где жил граф Пушкин, на Петергофской дороге, неподалёку от городской заставы. Узнав о том, многие из знакомых поспешили меня навестить, и между первыми Александр Сергеевич. Свидание было самое дружеское. Тут я поздравил его с окончанием „Евгения Онегина“.

— Спи спокойно, — сказал я, — с „Онегиным“ в изголовье; он передаст имя твоё поздним векам, а конец увенчал всё дело, последняя глава лучше всего».

Когда «Евгений Онегин» вышел отдельным изданием, Александр Сергеевич подарил книгу Катенину. В ответ Павел Александрович писал: «Я прочёл её с несказанным удовольствием, и точно — она драгоценный алмаз в русской поэзии. Какая простота в основе и ходе! Как из немногих материалов составлено прекрасное целое! Сколько ума без умничанья, сколько чувства без сентиментальности, сколько иногда глубины без педантства, сколько поэзии везде, где она могла быть! Какое верное знание русского современного дворянского быта, от столичных палат до уездных усадьб! Какой хороший тон без малейшего жеманства, и как всё это ново, как редко в нашей скудной словесности!..»

И это писал человек, который говорил о себе: «Я редко хвалю без пути, а притворно никогда».

Какое уже там «без пути», то есть без причины! Вот мнение на этот счёт Вигеля:

— Он был довольно хорош с Шаховским, ибо далеко превосходил его в неистощимой хуле писателям; ни одному из них не было от него пощады, ни русским, ни иностранным, ни древним, ни новым…

7 января 1833 года Пушкин и Катенин были избраны в члены Российской академии и вместе приходили на её заседания. Александру Сергеевичу они скоро наскучили, а Павел Александрович, вновь поступивший на службу, уехал на юг России. Там его и застала скорбная весть о кончине великого друга.

— В Кизляре узнал я о его несчастной смерти. Человек погиб, но поэт жив. Его творения, в коих светится и врождённый дар, и художественный ум, драгоценнейшее по нём наследство, оставленное всем сколько-нибудь образованным людям. Его стихотворения не жмутся в тесном кругу России наших дедов; грамотные русские люди читают их всласть; прочтут и чужие…

Кстати. Пророчество Катенина о том, что «Евгений Онегин» передаст имя его создателя будущим столетиям, осуществилось сторицей: в романе десятки имён современников поэта, ставших по его воле бессмертными. Вот, в частности, строки, относящиеся к самому Павлу Александровичу:

«Там» — это в Петербургском театре, для которого Катенин перевёл корнелевского «Сида», написал трагедию «Андромаха» и комедию «Студент»; более того, подготовил к сцене актёров В. А. Каратыгина и А. М. Колосову.

А вот скрытое упоминание нашего героя:

На этой улице находились казармы Преображенского полка, и поэт нередко туда захаживал, по поводу чего Катенин писал Пушкину: «Нашёл я в нём (в романе. — Н.) своё имя. Кроме прелестных стихов, я нашёл тут тебя самого, твой разговор, твою весёлость и вспомнил наши казармы в Миллионной».

А. А. Шишков (1799–1832), будучи ровесником Пушкина, успел поучаствовать в заграничном походе русской армии. В восемнадцать лет был уже штаб-ротмистром Литовского уланского полка, затем служил в гренадерском.

Гренадерский полк стоял в Софии (часть Царского Села); там Пушкин и познакомился с молодым офицером. Сближение произошло на почве любви литературы, которую Шишков хорошо знал, сам писал стихи и увлекался театром. По своему развитию (на этот период) Александр Ардалионович превосходил тёзку, о чём будущий великий поэт и поведал потомкам в послании «Шишкову» («Шалун, увенчанный Эратой и Венерой»). Судя по этому стихотворению, сближение ровесников было довольно тесным: Пушкин знал многие моменты из жизни друга:

Шишков воспитывался в доме дяди, члена Государственного совета и президента Российской академии, супруга которого всячески его баловала и оберегала от житейских невзгод. В итоге вырос бретёр и картёжник. Не случайно пожелания лицеиста своему другу:

При весьма рассеянном образе жизни молодой офицер не оставлял своего увлечения поэзией и писал довольно неплохие стихи, что весьма смущало его нового друга. «Дерзну ль тебя я воспевать?» — спрашивал себя Александр и так отвечал на свои сомнения:

Как и большинство пишущих, молодого поэта терзали сомнения в высоком призвании, и он отказывался не только от славословия друга, но и вообще от восхождения на тернистый путь к Парнасу:

Семнадцатилетний поэт называл свои стихи «дурными» и «водяными», то есть бессодержательными, и сетовал на то, что друзья величали его творения с откровенной зевотой. Столь сомнительные восхваления привели Александра к неутешительному выводу: писать ему ещё рано:

Послание «Шишкову» по существу — исповедь Пушкина, терзаемого мыслями о выборе жизненного пути. В решении этого вопроса он определился не вдруг.

Но вернёмся к Шишкову. Чиновник Коллегии иностранных дел (в ней начинал службу Александр Ардалионович) К. С. Сербинович писал о нашем герое, что он был «другом Пушкина и подражателем ему не только в стихах, но и в юношеских увлечениях». В этом наблюдении есть явный перекос: забавы и увлечения молодого офицера явно превосходили пушкинские, и намного. Это привело к тому, что в марте 1818 года Шишков был переведён на Кавказ, а затем в Одессу. Пребывание на юге закончилось (1827) переводом под строгий надзор в Динабург. Поводом к этому стали противоправительственные стихи и подозрение в причастности к тайным обществам.

От подозрений Александр Ардалионович отделался довольно легко и был переведён в Пехотный Вильгельма Прусского полк. Служа в нём, затеял ссору с отставным офицером и вновь попал под жёсткий пресс правосудия. В январе 1830 года последовало увольнение от военной службы за неприличные званию офицерскому поступки.

Весьма неупорядоченный образ жизни и вздорный характер не помешали работе мысли. За семь лет (1824–1831) Шишков издал три сборника стихотворений: «Восточная лира», «Опыты» и «Избранный немецкий театр». Писал заметки «Перечень писем из Грузии», работал над поэмами в байроновском духе. Но в основном подражал Пушкину, с которым обменивался письмами. В ответ на одно из них Александр Сергеевич сетовал: «С ума ты сошёл, милый Шишков, ты мне писал несколько месяцев тому назад: „милостивый государь“, „лестное ваше знакомство“, „честь имею“, „покорнейший слуга…“ Так что я и не узнал моего царскосельского товарища. Если заблагорассудится писать ко мне, вперёд прошу тебя быть со мною на старой ноге. Не то мне будет грустно. До сих пор жалею, душа моя, что мы не столкнулись с тобою на Кавказе, могли бы мы и стариной тряхнуть, и поповесничать, и в язычки постучать. Впрочем, судьба наша, кажется, одинакова, и родились мы, видно, под единым созвездием.

Пишет ли к тебе общий наш приятель Кюхельбекер? Он на меня надулся, бог весть почему. Помири нас. Что стихи? Куда зарыл ты свой золотой талант? Под снега ли Эльбруса, под тифлисскими ли виноградниками? Есть ли у тебя что-нибудь, пришли мне — право, сердцу хочется. Обнимаю тебя — письмо моё бестолково, да некогда мне быть толковее».

Хорошее, доброе письмо, но ответ-то написан лишь через несколько месяцев! То есть от прежней дружбы остались лишь воспоминания о ней, чувство обязанности за не столь уж далёкое прошлое.

В этом плане характерен и следующий эпизод. 6 октября 1831 года Шишков прислал Александру Сергеевичу (через издателя М. П. Погодина) первый том «Избранного немецкого театра» с дарственной надписью. И Пушкин не счёл нужным откликнуться на этот жест, отделавшись следующей фразой в большом письме к Михаилу Петровичу Погодину: «Я Шишкову не отвечал и не благодарил его. Обними его за меня. Дай Бог ему здоровья за „Фортунато“!»

После увольнения из армии Шишков жил в Твери. На здоровье не жаловался, вздорности своей не оставлял и 27 сентября 1832 года был зарезан по дороге на место очередной дуэли. Ему не исполнилось ещё и тридцати трёх лет. Так нелепо оборвалась жизнь «блистательного и очаровательного», по выражению С. Т. Аксакова, поэта.

Пушкин принял участие в посмертном издании сочинений друга юности и в судьбе его дочери Софии.

Каверин и Шишков в интеллектуальном плане были людьми незаурядными, но в нравственном — оставляли желать лучшего. Последнего недоставало многим молодым офицерам из окружения Пушкина. Увлёкшись внешней стороной их жизни, юный поэт довольно быстро понял пагубность разгулов и обильных винопитий. Но верный канонам дружбы, он сразу порвать с новым окружением не мог, но всё же в известной степени дистанцировался от него, прикрыв свой отход маской разочарования в жизни (это в шестнадцать-то лет!). Свидетельством чему является стихотворение «Друзьям» (особенно в его первом варианте):

Одним из негативных итогов активного вращения молодого поэта в гусарской среде стала его первая поэма. Нет, это не «Руслан и Людмила», как подумают многие, а «знаменитая» «Тень Баркова» (знаменита она, к счастью, лишь в ограниченном кругу любителей «клубнички»).

По мнению А. Александрова[15] (что сомнительно), поэма написана Пушкиным в первый год учёбы в Царскосельском лицее, то есть когда будущей знаменитости шёл двенадцатый год жизни. Возраст очень восприимчивый ко всему, что взрослые дяди и тёти пытаются от подростков скрывать.

Но судя по названию и содержанию поэмы, лицеист Александр Пушкин был уже подготовлен к созданию «шедевра»: зная биографию фактически запрещённого поэта и терминологию похабщины. Последним обстоятельством Саша наверняка обязан любимому дяде Василию Львовичу, прогремевшему эротической поэмой «Опасный сосед».

Литератор, именем которого поэт-подросток назвал свою поэму, жил в 1732–1768 годах. Учился Иван Семёнович Барков в университете Академии наук в Петербурге, откуда был исключён за пьянство и кутежи. Затем Барков служил наборщиком в типографии и копиистом в канцелярии Академии наук (в частности, перебелял рукописи М. В. Ломоносова), исполнял обязанности академического переводчика.

Иван Семёнович подготовил первое издание на русском языке сатир Кантемира и создал свои переводы «Сатир» Горация, басен Федра, «Двустиший» Дионисия псевдо-Катона, написал свою знаменитую поэму «Лука Мудищев», сделавшую его имя нарицательным.

Прожил Барков тридцать шесть лет, на год меньше Пушкина, который через четыре десятилетия почтил его память своей поэмой. Итак, «Тень Баркова»:

Поп, отличавшийся сильнейшим эротизмом, вдруг потерял мужскую силу:

Осрамившийся поп уже собрался покинуть опозоренное им ложе, как вдруг:

Поп, поражённый страхом, как сноп, свалился к порткам привидения, которое милостиво изрекло:

Начинающий поэт не случайно сделал оплошавшего попа певцом Баркова. И в его время, и позже упоминать о родоначальнике русской теневой словесности считалось неприличным. Пушкин имел на этот счёт противоположное мнение и придерживался его всю жизнь, создав ещё поэму «Гавриилиада» и сказку «Царь Никита и сорок его дочерей». Александр Сергеевич предвещал широкую известность творчеству Баркова в самом недалёком времени:

— Барков — это одно из знаменитейших лиц в русской литературе; стихотворения его в ближайшем будущем получат огромное значение. Для меня нет сомнения, что первые книги, которые выйдут без цензуры, будет полное собрание сочинений стихотворений Баркова.

Чрезвычайный эротизм Пушкина рано проявился в его отношениях к лицам противоположного пола и стал мощнейшим двигателем его поэтического дарования.

В жизни Пушкина было много женщин, любимым он посвящал стихи. Автор сборника «Я вас любил…» Н. В. Забабурова насчитала таковых сорок девять. Первой среди них стала Соня Сушкова, пробудившая в душе юного поэта осознанное любовное чувство. В проекте автобиографии Александр Сергеевич сделал важную для него пометку — «ранняя любовь».

Действительно, Саше шёл тогда шестой год, а Сонечке — пятый. Встречались они на детских танцевальных вечерах в домах князей Трубецких, Бутурлиных и в доме родителей Сони. По четвергам детей возили на балы известного танцмейстера Иогеля. Невольные (но желанные) «свидания» детей продолжались шесть лет, до отъезда подростка в Петербург. Больше они не встречались. Но «ранняя любовь» поэта не стала проходным эпизодом в его жизни. В шестнадцать лет, вспоминая детство, он писал:

Так от воспоминаний о детстве воображение переносит Пушкина в день сегодняшний, то есть в конец 1815 года. И он представлял себе, какой была бы Сонечка в пятнадцать лет. К счастью, в реальности этого не случилось. Почему к счастью? Александр Сергеевич объяснил это в статье «Байрон» (1835), в которой речь идёт о ранней влюблённости. Упомянув, что Байрон впервые влюбился в восьмилетнем возрасте в семнадцатилетнюю девушку, Пушкин включил в свою статью цитату из его дневника. Пространное извлечение из воспоминаний английского поэта поясняет психологию раннего детского влечения.

«В последнее время, — писал Байрон, — я много думал о Мэри Дэфф. Как это странно, что я был так безгранично предан и глубоко привязан к этой девушке, в возрасте, когда я не мог не только испытывать страсть, но даже не понимал значения этого слова. И, однако, это была страсть!

Я раз пятьдесят с тех пор влюблялся; и, тем не менее, я помню всё, о чём мы говорили, помню наши ласки, её черты, моё волнение, бессонницы и то, как я мучил горничную моей матери, заставляя её писать Мэри письма от моего имени. Я припоминаю также наши прогулки и то блаженство, которое я испытывал, сидя около Мэри в детской, в то время как её маленькая сестра играла в куклы, а мы с серьёзностью, на свой лад, ухаживали друг за другом.

Но как же это чувство могло пробудиться во мне так рано? Каковы были начало и причина этого? Я не имел никакого понятия о различии полов даже много лет спустя. И тем не менее, мои страдания, моя любовь к этой девочке были так сильны, что на меня находило иногда сомнение: любил ли я по-настоящему когда-нибудь потом? С некоторого времени — сам не знаю почему — воспоминания о Мэри (не чувства к ней) вновь пробудились во мне с не меньшей силой, чем когда-либо. Какой очаровательный образ её сохранился в моей душе!»[18]

Байрон боялся встретить Мэри Дэфф по прошествии многих лет, чтобы не разрушить образ любимой, сохранявшийся в его памяти. Не чужд этому чувству был и Пушкин, нашедший в детских переживаниях великого англичанина много общего со своими.

Первое из сохранившихся стихотворений Пушкина — «К Наталье». Оно относится к 1813 году и посвящено крепостной актрисе. О ней ничего не известно, кроме того, что она играла на сцене домашнего театра графа Варфоломея Васильевича Толстого, находившегося в Царском Селе.

В театре ставились в основном комические оперы, в числе которых были: «Клорида и Милон», «Мельник, колдун, обманщик и сват» Аблесимова и «Севильский цирюльник» Паизиелло. По жанру этих произведений Пушкин назвал Наташу Талией[19]. Свои чувства к ней юный поэт определил с наивной откровенностью:

Чувство, охватившее Александра, изменило его жизнь:

Молодая актриса была объектом воздыхания всех лицеистов, активно посещавших театр Толстого в мае — августе 1813 года, и Пушкину оставалось только мечтать о ней.

В момент написания стихотворения «К Наталье» лицеисту Пушкину было четырнадцать с половиной лет — время формирования половой зрелости. Поэтому в стихотворении появляются упоминания о женских прелестях, которые волнуют юношу:

И объясняет:

То есть, выражаясь сегодняшним языком, Наташа была очень сексуальна и недостатка в воздыхателях не испытывала. Но поэт почти три года мечтал о близости с любимой. Кончилось это увлечение как-то вдруг и разом. Своё разочарование в Наташе Пушкин выразил в стихотворении «К молодой актрисе» (1815):

Но пока её спасают молодость и красота:

…Мы не знаем, как сложилась судьба крепостной актрисы, воспетой великим поэтом, но его стихотворения, обращённые к ней, открыли нам истории эротических чувств великого поэта и положили начало его любовной лирики.

Это признание, сделанное в стихотворении «Элегия» («Я видел смерть…»), относится к середине 1816 года и посвящено Е. Бакуниной. Вместе с Пушкиным в лицее учился её брат, которого она вместе с матерью посещала один-два раза в месяц. Эти визиты начались со дня основания лицея. Первая и весьма значимая запись о них, относится к 19 ноября 1815 года.

Любовную исповедь Александр доверил своему дневнику:

Я счастлив был!.. нет, я вчера не был счастлив; поутру я мучился ожиданьем, с неописанным волнением стоя под окошком, смотрел на снежную дорогу — её не видно было! — наконец я потерял надежду, вдруг нечаянно встречаюсь с нею на лестнице, сладкая минута!..

Как она мила была! как чёрное платье пристало к милой Бакуниной!

Бакунина посещала все лицейские балы, на которых поэт мог полюбоваться ею и пригласить на танец. С. Д. Комовский, сокурсник Александра, вспоминал:

— Прелестное лицо её, дивный стан и очаровательное обращение произвели всеобщий восторг во всей лицейской молодёжи. Пушкин, с пламенным чувством молодого поэта, живыми красками изобразил её волшебную красоту в стихотворении своём под названием «К живописцу».

Е. Бакунина. Автопортрет

Дитя харит[20] и вдохновенья, В порыве пламенной души, Небрежной кистью наслажденья Мне друга сердца напиши; Красу невинности прелестной, Надежды милые черты, Улыбку радости небесной И взоры самой красоты. Вкруг тонкого Гебеи[21] стана Венерин пояс повяжи, Сокрытой прелестью Альбана Мою царицу окружи. Прозрачны волны покрывала Накинь на трепетную грудь, Чтоб и под ним она дышала, Хотела тайно воздохнуть. Представь мечту любви стыдливой, И той, которою дышу, Рукой любовника счастливой Внизу я имя надпишу (1, 183).

Товарищ Александра Михаил Яковлев положил эти стихи на ноты, и их пели ещё долго после окончания лицея.

Ко времени рождения стихотворения «К живописцу» относится автопортрет Бакуниной. Лицо двадцатилетней женщины не просто красиво, а привлекающее точёными, правильными чертами, таящее скрытую внутреннюю силу и чувство достоинства. Взгляд спокойный, но не холодный, а исполненный неуловимой печалью. Необычайно женственная линия подбородка, горделивый и чувственный рот; взрослая, строгая причёска. Это портрет девушки достаточно строгой, серьёзной и абсолютно чуждой игривого кокетства.

Неразделённое чувство к Екатерине Бакуниной подвигло молодого поэта на создание двух десятков так называемых «унылых» элегий:

Прости, светило дня, прости, небес завеса, Немая ночи мгла, денницы сладкий час, Знакомые холмы, ручья пустынный глас, Безмолвие таинственного леса, И всё… прости в последний раз. А ты, которая была мне в мире богом, Предметом тайных слёз и горестей залогом, Прости! минуло всё… Уж гаснет пламень мой, Схожу я в хладную могилу, И смерти сумрак роковой С мученьями любви покроет жизнь унылу… (1, 221–222)

…Следующий год был годом выпуска из лицея, и на смену Бакуниной пришли другие женщины (Пушкин говорил о 113), другие страсти. Но неизменным оставалось влечение лишь к одной избраннице поэта. Её он тоже называл богиней, но не просто именовал таковой, а и был твёрдо убеждён в этом. Увлечение дерзкое и неподъёмное для смертного.

19 октября 1811 года под Петербургом был открыт Царскосельский лицей, учебное заведение для подготовки будущих государственных деятелей и высших чиновников. Значительность торжественного акта подчёркивалась присутствием императора Александра I, его супруги Елизаветы Алексеевны и ряда высших чиновников России.

Чести учиться в этом привилегированном учреждении удостоились тридцать дворянских отпрысков, окончили его двадцать девять.

Обучение было поставлено так, что в сознание лицеистов методически закладывалась мысль как об особенности заведения, в котором они пребывают, так и них самих. Поэтому не удивительно, что некоторым из учащихся уже на втором курсе пришла мысль отметить первую годовщину основания лицея. Скромная пирушка тринадцати-четырнадцатилетних подростков проходила после 15 октября, когда пушечный салют с Петропавловской крепости возвестил «совершенную победу, одержанную генерал-фельдмаршалом князем Голенищевым-Кутузовым над французскими войсками, сражавшимися под командою короля Иоахима Мюрата, и освобождение корпусом генерала-адъютанта Винсенгероде первопрестольного града Москвы от врагов наших». Шла Отечественная война 1812 года.

Третью годовщину лицея Пушкин встречал в госпитале. Посетившим его друзьям он прочитал только что написанное стихотворение «Пирующие студенты»:

Стихотворение посвящено пирушке, устроенной А. Пущиным, И. Мамонтовым и А. Пушкиным. Достали рому, добавили яиц, натолкли сахару, и началась работа у кипящего самовара. В попойке участвовало ещё пять человек, но кара пала на зачинщиков. Конференция (собрание назначенных лиц) решила: «1) две недели стоять на коленях во время утренней и вечерней молитвы; 2) сместить на последние места за столом, где все сидели по поведению».

Пушкин на это решение конференции ответил шуткой:

Четвёртую лицеистскую годовщину праздновали 24 октября. Её отметили исполнением комедий А. А. Шаховского «Ссора, или Два соседа» и «Стряпчий Шетило». Пушкин в дни, близкие к годовщине, вспомнил прошлогоднюю историю с «гогель-могелем» и написал стихотворение, в котором обращался к И. Пущину:

В последнюю годовщину основания лицея, отмечавшуюся в его стихах, были сыграны две пьесы — французская и немецкая. Вечер закончился ужином и балом. Но Пушкин был в ненастроении:

24 декабря, впервые за шесть лет, лицеистов распустили на зимние каникулы по домам. Встреча с родителями и долгожданная свобода от чьей-либо опеки не принесли Александру радости, и он без сожаления вернулся в привычный мир друзей и упорядоченных форм жизни:

Внешний мир чем-то напугал молодого поэта, и он был довольно продолжительное время охвачен пессимизмом. Настроение растерянности и страха отразилось и в его стихотворении «Безверие», прочитанном на выпускном экзамене по российской словесности:

Последние месяцы пребывания в лицее тянулись для Пушкина мучительно долго. Готовясь к расставанию с друзьями, он писал им стихи — «Кюхельбекеру»:

Дружеский круг вспыльчивого и нервного поэта сложился не вдруг. И. Пущин писал позднее об этом: «Пушкин, с самого начала, был раздражительнее многих и поэтому не возбуждал общей симпатии: это был удел эксцентрического существа среди людей. Не то чтобы он разыгрывал какую-нибудь роль между нами или поражал какими-нибудь особенными странностями; но иногда неуместными шутками, неловкими колкостями сам ставил себя в затруднительное положение. Это вело его к новым промахам, которые никогда не ускользают в школьных сношениях.

В нём была смесь излишней смелости с застенчивостью, и то, и другое невпопад, что тем самым ему вредило. Главное, ему недоставало того, что называется тактом, это — капитал, необходимый в товарищеском быту, где мудрено, почти невозможно, при совершенно бесцеремонном обращении, уберечься от некоторых неприятных столкновений вседневной жизни. Всё это вместе было причиной, что вообще не вдруг отозвались ему на его привязанность к лицейскому кружку, которая с первой поры зародилась в нём».

Лицеисты пушкинского круга всю жизнь сохраняли связь между собой. Перед выходом из лицея Пушкин посвятил свои стихотворения А. Дельвигу, А. Илличевскому, И. Пущину, В. Кюхельбекеру и А. Горчакову. Последнее интересно предвидением судьбы будущего канцлера Российской империи:

31 мая 1817 года конференция лицея зачислила Пушкина во второй разряд окончивших. В её списке по успеваемости имя поэта значилось четвёртым от конца.

9 июня состоялся выпускной акт, на котором присутствовал царь. Александр I раздал дипломы и похвальные листы, после чего обратился к воспитанникам лицея с «кратким отеческим наставлением». Закончился акт исполнением программной прощальной песни, написанной А. Дельвигом:

11 июня 1817 года Пушкин покинул лицей. 13 октября отмечалась шестая годовщина со дня его основания, но Александр Сергеевич на этом праздновании памятного события не был: находился в родительском селе Михайловском.

Александровский Царскосельский лицей стал для Пушкина поистине alma mater — родным домом (приют родителей он таковым не считал). Следующим годовщинам лицея он посвятил пять стихотворений и в названия внёс дату открытия царского института — «19 октября». И что интересно: даже в сознании почитателей «нашего всё» он и лицей слились в единое целое:

— Да, Пушкин был великий поэт.

— Более того, он был лицеистом.

Весна 1817 года прошла в нетерпеливом ожидании свободы от стеснительных ограничений учебного заведения.

Обращаясь к однокашникам, Пушкин писал:

Впереди была служба — военная или гражданская. Внешне привлекательнее была первая, но не хотелось прятать свой ум под кивер. Не радовала и перспектива канцелярской работы:

Так чего же хотел поэт, только-только отметивший своё восемнадцатилетие?

просил Александр сокурсников. «Красный колпак» — это символ свободы французских революционеров. Пушкин хотел свободы для творческой деятельности, но это пока была только мечта. 9 июня в лицее состоялся торжественный акт выпуска первого набора учащихся, а через день юный поэт навсегда покинул его чиновником 10-го класса. Местом будущей службы была назначена Коллегия иностранных дел.

Через неделю Александр Сергеевич уехал с родителями в село Михайловское. В его дневниках сохранилась запись об этом: «Вышед из лицея, я почти тотчас уехал в псковскую деревню моей матери. Помню, как обрадовался сельской жизни, русской бане, клубнике и проч.». В конце августа он вернулся в Петербург. Жил с родителями, которые снимали семикомнатную квартиру в доме вице-адмирала Клокачёва. Ни понимания, ни дружбы с отцом и матерью у Александра не было; поэтому он больше пребывал у друзей и знакомых.

Жили Пушкины неряшливо и неуютно. Однокурсник Александра барон М. А. Корф в своих воспоминаниях воссоздал пушкинский быт: «Дом их представлял какой-то хаос: в одной комнате богатая старинная мебель, в другой пустые стены или соломенный стул, многочисленная, но оборванная и пьяная дворня с баснословной неопрятностью; ветхие рыдваны с тощими клячами и вечный недостаток во всём, начиная от денег до последнего стакана…

Всё семейство Пушкина взбалмошное. Отец приятный собеседник, но пустой болтун. Мать не глупая, но эксцентричная, до крайности рассеянная. Ольга из романтической причуды обвенчалась тайно. Лев[23] добрый малый, но пустой, вроде отца».

Холодно было в семье С. Л. Пушкина. Его легкомысленный эгоизм и взбалмошная вспыльчивость матери тяготили взрослых детей, и они сбежали из родительского дома. Александр искал пристанище у друзей и… в театре: стал завсегдатаем театральных зал и «почётным гражданином кулис». Атмосферу театрального зала Пушкин описал в очерке «Мои замечания об русском театре»:

«Перед началом оперы, трагедии, балета молодой человек гуляет по всем десяти рядам кресел, ходит по всем ногам, разговаривает со всеми знакомыми и незнакомыми:

— Откуда ты?

— От Семёновой, от Сосницкой, от Колосовой.

— Как ты счастлив!

— Сегодня она поёт — она играет, она танцует — похлопаем ей — вызовем её! Она так мила! у ней такие глаза! такая ножка! такой талант!..

Занавес подымается. Молодой человек, его приятели, переходя с места на место, восхищаются и хлопают. Не хочу здесь обвинять пылкую, ветреную молодость, знаю, что она требует снисходительности».

Жизнь театрального закулисья описал Л. Гроссман:

«Кулисы, уборные актрис, даже классы театральных воспитанниц — весь этот мир юных, красивых, грациозных и радостных женщин был постоянным источником любовных приключений. Вокруг театра развёртывалась особая праздничная жизнь, насыщенная эротикой и окрашенная отважным авантюризмом. Поединки, похищения, необычайные свидания, подкупы прислуги, даже переодевания — всё это сообщало любовным нравам эпохи какой-то полуфантастический и часто поистине театральный характер»[24].

Осенью 1817 года много шума наделала дуэль четырёх: кавалергарда В. А. Шереметьева с камер-юнкером Завадским и А. С. Грибоедова с бретёром А. Якубовичем. Яблоком раздора для них стала балерина Е. И. Истомина. Это была брюнетка среднего роста с чёрными огненными глазами и восхитительными тёмными ресницами, которые придавали её взору томность. Особую эротическую привлекательность придавала Евдокии Ильиничне пленительная округлость форм. По характеру она была весёлой до озорства, общительной и открытой. Это давало повод судачить о ней как о женщине не слишком серьёзного нрава. Пушкин сразу увлёкся балериной, но у него тут же появился более удачливый соперник генерал А. Ф. Орлов. Раздосадованный поэт накатал на него эпиграмму:

Истомина была одной из лучших балерин школы Дидло и в высшей степени владела искусством невесомой воздушности, как тогда говорили. Пушкин позднее воспел свою пассию в романе «Евгений Онегин»:

В 1823–1824 годах Истомина исполняла роль черкешенки и Людмилы в балетах по произведениям Пушкина «Кавказский пленник» и «Руслан и Людмила». Евдокия Ильинична тоже любила Пушкина, но только как поэта. Но Александр не унывал: одновременно с воздыханиями по Истоминой он с осени 1817 года увивался вокруг другой актрисы — знаменитой Е. С. Семёновой.

Екатерина Семёнова ощутимо превосходила Пушкина по возрасту и была уже знаменита. Александр видел актрису в спектаклях и в петербургских театральных кругах. Однажды вместе с ней участвовал в домашнем спектакле у Олениных в пьесе Н. И. Хмельницкого «Воздушные замки».

В январе 1820 года Пушкин работал над статьёй «Мои замечания об русском театре». В ней он писал:

«Говоря об русской трагедии, говоришь о Семёновой и, может быть, только об ней. Одарённая талантом, красотою, чувством живым и верным, она образовалась сама собою. Семёнова никогда не имела подлинника. Бездушная французская актриса Жорж и вечно восторженный поэт Гнедич могли только ей намекнуть о тайнах искусства, которое поняла она откровением души. Игра всегда свободная, всегда ясная, благородство одушевлённых движений, орган чистый, ровный, приятный и часто порывы истинного вдохновения, всё сие принадлежит ей и ни от кого не заимствовано. Она украсила несовершенные творения несчастного Озерова и сотворила роль Антигоны и Моины; она одушевила измеренные строки Лобанова; в её устах понравились нам славянские стихи Катенина, полные силы и огня, но отверженные вкусом и гармонией. В пёстрых переводах, составленных общими силами и которые, по несчастью, стали нынче слишком обыкновенны, слышали мы одну Семёнову, и гений актрисы удержал на сцене все сии плачевные произведения союзных поэтов, от которых каждый отец отрекается поодиночке.

Семёнова не имеет соперницы; пристрастные толки и минутные жертвы, принесённые новости, прекратились. Она осталась единодержавною царицею трагической сцены».

Автограф статьи Александр подарил актрисе. На нём сохранилась надпись Н. И. Гнедича: «Пьеса, написанная А. С. Пушкиным, когда он приволакивался, но бесполезно за Семёновой».

В мае 1820 года Пушкин был переведён как чиновник Коллегии иностранных дел на юг империи. Там он узнал, что Екатерина Семёновна оставила сцену. Откликом на это известие стали следующие строки в его стихотворении «В кругу семей, в пирах счастливых…»:

Семёнова и Истомина мирно сосуществовали в сознании и мироощущении поэта, что он и выразил в следующих строках первой главы своего знаменитого романа:

Молодой поэт, выпускник Царскосельского лицея, был хорошо принят в светских гостиных Петербурга. Особенно ему полюбился дом Е. И. Голицыной, с которой он познакомился у Н. М. Карамзина. В декабре 1817 года Николай Михайлович сообщил П. А. Вяземскому: «Поэт Пушкин у нас в доме смертельно влюбился в Пифию[28] Голицыну и теперь уже проводит у неё вечера». Пётр Андреевич, оставивший в своих записках портретную галерею красавиц его времени, так описывает внешность Голицыной:

«Не знаю, какой она была в первой молодости[29]; но и вторая, и третья её молодость пленяли какою-то свежестью и целомудрием девственности. Чёрные, выразительные глаза, густые тёмные волосы, падающие на плечи извивистыми локонами, южный матовый колорит лица, улыбка добродушная и грациозная; придайте к тому голос, произношение необыкновенно мягкое и благозвучное. Вообще, красота её отзывалась чем-то пластическим, напоминавшим древнее греческое изваяние. В ней было что-то ясное, спокойное, скорее ленивое, бесстрастное».

Богатый дом Голицыной, похожий на музей, находился на Миллионной улице. По вечерам в нём собирались её многочисленные друзья и поклонники, блестящая знать и блестящие поклонники, писатели, художники и просто образованные люди. В суждениях гостей господствовало воинствующее, патриотическое направление с лёгким оттенком конституционного либерализма.

Вечера княгини продолжались до раннего утра, так как некая вещунья нагадала ей смерть ночью во сне, и Евдокия Ивановна уходила на покой только с восходом солнца. Этим «ночная княгиня» очень устраивала Пушкина, лелеявшего в её отношении отнюдь не романтические надежды, которым не суждено было сбыться. Вяземский, хорошо знавший Голицыну, был высокого мнения о её нравственности:

— Устроила она жизнь свою, не очень справляясь с уставом светского благочиния. Но эта независимость, это светское отщепенство держались в строгих границах чистейшей нравственности и существенного благоприличия. Никогда ни малейшая тень подозрения, даже злословия, не оттеняла чистой и светлой свободы её.

30 ноября Александр поднёс Голицыной весьма содержательный по смыслу мадригал[30]:

А. Пушкин

Голицына была серьёзной женщиной: занималась высшей математикой, была автором ряда научных сочинений, одно из которых — «Анализ силы» — имелось в библиотеке Пушкина. Молодого поэта Евдокия Ивановна увлекла не только красотой, но светом гения и просвещённости, имела прогрессивные взгляды на общественное устройство. Неслучайно её воздыхатель послал ей оду «Вольность», одно из самых крамольных своих произведений. К оде было приложено небольшое стихотворение:

Простой воспитанник природы, Так я, бывало, воспевал Мечту прекрасную свободы И ею сладостно дышал. Но вас я вижу, вам внимаю, И что же?.. слабый человек!.. Свободу потеряв навек, Неволю сердцем обожаю (1, 325).

В апогее захватившего его чувства поэт несколько поспешил с выводами о личной свободе. Как показало время, его увлечения были яркими, но короткими. 3 декабря 1819 года А. И. Тургенев писал Вяземскому о Голицыной: «Я люблю её за милую душу и за то, что она умнее за других, нежели за себя… Жаль, что Пушкин уже не влюблён в неё, а то бы он передал её потомству в поэтическом свете, который и для нас был бы очарователен, особливо в некотором отдалении во времени».

В охлаждении Александра к «ночной княгине» сказалось его увлечение шестнадцатилетней Марией Суворовой-Рымникской, внучкой генералиссимуса. Об отношениях поэта с юной красавицей почти ничего не известно, кроме того, что она имела хороший голос и задушевно пела романсы на его стихи. Об этом Пушкин поведал в посвящении «Кн. М. А. Голицыной»:

Давно об ней воспоминанье Ношу в сердечной глубине, Её минутное вниманье Отрадой долго было мне. Твердил я стих обвороженный, Мой стих, унынья звук живой, Так мило ею повторенный, Замеченный её душой. Вновь лире слёз и тайной муки Она с участием вняла — И ныне ей передала Свои пленительные звуки… Довольно! в гордости моей Я мыслить буду с умиленьем: Я славой был обязан ей — А может быть, и вдохновеньем (2, 163).

В биографию Пушкина внучка А. В. Суворова вошла как утаённая северная любовь поэта. Голицыной она стала 9 мая 1820 года, обвенчавшись с князем М. М. Голицыным. Случилось это через четыре дня после того, как поэт выехал из Петербурга в Бессарабию, в так называемую «южную ссылку».

Как-то Каверин познакомил Александра с Софьей Астафьевной. Это была достаточно молодая дородная женщина, хозяйка официального публичного дома. Это непотребное заведение располагалось на Мещанской улице и пользовалось популярностью у петербургских гвардейцев.

Заведение Софьи Астафьевны занимало три этажа; на втором находился большой зал, обставленный довольно приличной мебелью. В простенках между окнами висели копии картин французских художников. На ломберных столиках стояли вазы с фруктами, по углам — горшки и кадки с цветами.

Софья Астафьевна познакомила новичка с правилами её заведения. «Вино и еда подаются за отдельную плату, девушек можно угощать только бокалом шампанского и не более, девушку можно брать в комнату только одну, а если берёшь двоих или более, то платить придётся за каждую, но иметь дело только с одной, другие в таком случае поддерживают беседу. Кроме того, девочек младшего возраста, которые находятся здесь на воспитании, брать запрещается и нельзя развращать беседою, а ежели какая понравится, надо договариваться с воспитательницей и за особую плату в будущем можно будет получить этих чистых девочек для утех»[31].

«Гнёздышко» Софьи Астафьевны и «девочки» Пушкину приглянулись, но постоянно посещать это милое заведение он не мог — не позволяли средства: годовой доход коллежского секретаря составлял 700 рублей, то есть 58 рублей в месяц. Но время от времени Александр наведывался в заведение Софьи Астафьевны, последний раз в начале 1829 года.

Было тогда ему около тридцати лет. В декабре он влюбился в Наталью Гончарову и лелеял мечту о женитьбе на ней. С намеченного курса уже широко известного поэта чуть не сбил П. А. Вяземский, зазвавший поэта в непотребный дом. Об этом стало известно полиции, а от неё государю.

К счастью для Пушкина, человека холостого, никаких мер в отношении его не последовало. Но его напарник по бурной ночи после возвращения в Москву был вызван к генерал-губернатору и получил строгое предупреждение: если он и впредь будет развратничать и вовлекать в это других, то к нему будут приняты строгие меры. То есть власть предержащая в какой-то степени пыталась сдерживать дворянство в приличных рамках христианской морали.

…Модест Корф, сокурсник Пушкина по лицею, так характеризовал его бытие в первые годы самостоятельной жизни: «Вечно без копейки, вечно в долгах, иногда без приличного фрака, с беспрестанными историями, с частыми дуэлями, в тесном знакомстве со всеми трактирщиками, блядями и девками, Пушкин представлял тип самого грязного разврата».

Под грязным развратом Корф подразумевал следующее. Из-за отсутствия средств Пушкину приходилось ограничиваться женщинами попроще: теми, которые занимались проституцией нелегально, без разрешения полиции. За визиты «гостей» они брали существенно меньше. В устных преданиях сохранились имена двух таких жриц любви — Штейнгель и Ольга Массон. Последней её частый посетитель даже посвятил стихи — «Ольга, прелестница Киприды[32]». Не о ней ли писал А. И. Тургенев Вяземскому: «Пушкин по утрам рассказывает Жуковскому, где он всю ночь не спал, делает визиты бл…, мне и княгине Голицыной, а ввечеру иногда играет в банк».

Эта раздвоенность между желаемым и возможным вызвала к жизни следующие строки любвеобильного потомка арапа Петра Великого:

18 декабря 1818 года Тургенев известил Вяземского о серьёзном недомогании их подопечного: «Сверчок прыгает по бульвару и по бл… Но при всём беспутном образе жизни, он кончает четвёртую песню поэмы. Если бы ещё два или три… так и дело было б в шляпе. Первая … болезнь была и первою кормилицей его поэмы».

Первая болезнь Александра, которую Тургенев обозначил точками, относится к началу 1817 года. Вот что пишет о ней А. Александров в своём солидном исследовании жизни Пушкина в период 1811–1820 годов:

«„Хуерык“ — похолодел он от спины до затылка, и мурашки побежали на голове.

Первым делом он кинулся к Петруше Каверину. Тот захохотал, хлопая его по плечам:

— У девушки, у сиротки, загорелося в середке, а у доброго молодца покапало с конца! Ну, с боевым крещением, братец! Когда капает, это ничего, не было бы хуже.

— А что же хуже, Пьер?

— Известно что, сифилис. Но он так быстро не проявляется. Месяца через два жди бобонов. Хотя, впрочем, и сифон теперь лечится большими дозами меркурия. Сам лечился.

— Ты?

— Чего ты смотришь с таким удивлением? Каждый гусар за время походов по нескольку раз переболел всеми этими болезнями нерусского имени. А ты крепись, сие происшествие есть оборотная сторона всего того приятного, что ты имел с женщинами.

Каверин сам отвёз его к доктору Лейтону…»

Пушкин был неутомим в своих амурных похождениях. Ничто не могло остановить его: ни недостаток средств, очень неохотно отпускавшихся скупым отцом, ни добрые советы его старших друзей и покровителей (Жуковского и Карамзина) в отношении опасности «вредной красоты». Хорошо ещё, что сами девицы иногда проявляли «заботу» о пылком партнёре. «Пушкин простудился, — оповещал Тургенев Вяземского летом 1819 года, — дожидаясь у дверей одной бл…, которая не пускала его в дождь к себе, чтобы не заразить его своей болезнью. Какая борьба великодушия, любви и разврата!»

В курсе провала амурных шатаний Пушкина был и Вяземский, который искренно радовался за молодого поэта:

— Старое пристало к новому, и пришлось ему опять за поэму приниматься. Венера пригвоздила его к постели.

Рассеянный образ жизни вчерашнего лицеиста настораживал друзей Александра; П. А. Вяземский очень боялся, что он не закончит поэмы «Руслан и Людмила». Кончил, и 21 апреля 1820 года порадовал Петра Андреевича: «Поэму свою я кончил. Она мне так надоела, что не могу решиться переписать её клочками для тебя» (10, 16).

И что интересно: позднее среди черновых набросков поэмы учёные обнаружили следующее стихотворение:

Покровители молодого поэта (Жуковский, Вяземский, Карамзин, А. Тургенев) переживали за его судьбу, опасались, что слишком вольная его жизнь станет пагубной для большого таланта. Но Пушкин выдюжил, трясина разгульной жизни не засосала его. За три года пребывания в столице он написал около сотни стихотворений и поэму «Руслан и Людмила». Из стихотворений этого периода наиболее значимые «Вольность», «Сказки», «Деревня», «К Чаадаеву», «На Аракчеева». И рождались они отнюдь не за пиршественными столом, а в кругу людей высокой культуры и интеллекта. Примером этого может служить стихотворение «Вольность», написанное в квартире одного из братьев Тургеневых (Николая Ивановича):

И поэт призывал:

Это, так сказать, констатация общего положения в мире, но в заключительных строфах оды Пушкин вспоминает недавнее прошлое своей страны — убийство императора Павла I:

Погиб при молчаливом согласии сына — царствующего Александра I.

…Осенью 1817 года Александр Сергеевич был принят в «Арзамасское общество безвестных людей». Среди этих «безвестных» были В. А. Жуковский, К. Н. Батюшков, П. А. Вяземский, А. И. Тургенев. На собраниях общества говорили об уничтожении рабства в России, спорили о лучшем государственном устройстве, обсуждали уроки европейских революций. Иногда арзамасцы встречались в доме Е. Ф. Муравьёвой. Её старший сын Никита участвовал в Отечественной войне и в заграничных походах, был активным членом всех тайных обществ декабристов и составителем «Зелёной книги» — проекта русской конституции.

В следующем году Пушкин стал членом кружка «Зелёная лампа». Это был литературный филиал «Союза благоденствия». Кружок посещали гвардейские офицеры, литераторы и театралы. Их девизом был культ свободы, включая наслаждение земными радостями жизни, презрение к холопству, поклонение Вакху и уважение личной независимости человека. Александр Сергеевич писал позднее об этом объединении интеллектуалов:

Свобода, равенство, красный фригийский колпак — слова из лексикона Французской революции.

Членами кружка были А. А. Дельвиг, Ф. Н. Глинка, Н. И. Гнедич, Д. Н. Барков, будущие декабристы С. П. Трубецкой, Я. Н. Толстой, А. Д. Улыбышев, А. А. Токарев. На заседаниях кружка читались очерки политического характера, в них пропагандировалась английская конституция. Все собирались за большим круглым столом и надевали фригийские колпаки, которые во Франции носили якобинцы. Об этом внешнем признаке крайнего революционера 22 марта 1828 года Пушкину напомнил лирический поэт В. С. Филимонов, прислав свою поэму «Дурацкий колпак», на что Александр Сергеевич ответил:

В первые послелицейские годы Александр Сергеевич не был так осмотрителен. Из привилегированного учебного заведения он вышел с враждебным самодержавию «лицейским духом».

Пушкина выпроводили из Петербурга за стихотворения, неугодные власти. Поэт легко отделался: благодатный Юг не Сибирь, о которой говорил царь. А между тем у него был и более весомый повод для претворения в реальность своего первоначального намерения: оказывается, двадцатилетний поэт лелеял мысль о покушении на государя, о чём известил Александра I… пять лет спустя после задуманного:

«Мне было 20 лет. Необдуманные отзывы, сатирические стихи… Разнёсся слух, будто я был отвезён в тайную канцелярию и высечен. До меня до последнего дошёл этот слух, который стал общим. Я увидел себя опозоренным перед светом. На меня нашло отчаяние, я метался в стороны, мне было 20 лет.

Я раздумывал: не следует ли мне прибегнуть к самоубийству или умертвить ваше величество. В первом случае я только бы подтвердил разнёсшуюся молву, которая меня бесчестила; во втором — я бы не мстил за себя, потому что прямой обиды не было, а совершил бы только преступление и пожертвовал бы общественному мнению, которое презирал, человеком, внушавшим мне уважение против моей воли».

Это пагубное признание писал не молодой человек, а уже полностью сформировавшийся мужчина, испытавший тяжёлое для него отстранение от культуры большого города (Кишинёв, Михайловское). К счастью для Александра Сергеевича (и, конечно, для русской литературы), своё криминальное намерение он компенсировал лишь вызывающим поведением: «Я решил высказывать столько негодования и наглости в своих речах и своих сочинениях, чтобы наконец власть вынуждена была обращаться со мною, как с преступником»[34] (10, 792).

Таков один из истоков вызывающего поведения молодого поэта в период, предшествовавший его удалению из столицы. Удержаться от крайностей Александру помогли лица, не входившие в круг его молодёжного окружения, люди с большим опытом жизни и зрелым мировоззрением, словом, старшие друзья поэта.

Конец 1819-го и начало 1820 года прошли у Пушкина под знаком скандалов. Сергей Львович в присутствии однокашника сына Ф. Ф. Матюшкина грозил ему пистолетом. В ресторане «Красный кабанчик» с компанией П. В. Нащокина он участвовал в драке с немцами. Затем последовало ещё несколько драк и даже дуэль с ближайшим лицейским товарищем В. К. Кюхельбекером. Е. Карамзина писала П. А. Вяземскому в Варшаву: «Пушкин всякий день имеет дуэли; благодаря Бога они не смертоносны, бойцы всегда остаются невредимы». Поэт проиграл все имевшиеся у него деньги и вынужден был продать тетрадь со своими сочинениями.

П. П. Катенин, майор Павлоградского гусарского полка, вызвал поэта, возмутившись его шуточными стихами. Дуэль не состоялась. Затем сгоряча Пушкин бросил вызов Н. И. Тургеневу, государственному деятелю, одному из руководителей «Союза благоденствия». Николай Иванович остро высказался о политических эпиграммах, в которых поэт высмеивал порядки управления страной и ряд высокопоставленных лиц. Тургенев был убеждён в том, что «негоже кусать руку, которая кормит». Обдумав положение, в котором он оказался (три брата Тургеневы покровительствовали поэту, к тому же Николай Иванович был на десять лет старше его), и подавив гордыню, Александр письменно принёс Тургеневу свои извинения.

Старший из братьев, Александр Иванович, по совету которого Пушкин был определён в Царскосельский лицей, писал о своём протеже: «Теперь его знают только по мелким стихам и крупным шалостям; у него леность и нерадение о собственном образовании, вкус к площадному волокитству и вольнодумство, также площадное, восемнадцатого столетья». И в другом послании — к П. А. Вяземскому: «Сверчок прыгает по бульвару и по блядям».

Более пространен в характеристике поэта первых послелицейских лет его сокурсник барон М. А. Корф: «У него господствовали только две стихии: удовлетворение чувственным страстям и поэзии; и в обеих он ушёл далеко. В нём не было ни внешней, ни внутренней религии, ни высших нравственных чувств… Вечно без копейки, вечно в долгах, иногда даже без порядочного фрака, с беспрестанными историями, с частыми дуэлями, в близком знакомстве со всеми трактирщиками, непотребными домами и прелестницами».

Такие стихотворения, как «Вольность», «Кинжал», «Сказки», распространялись в рукописном виде. «Не было живого человека, который не знал бы его стихов», — говорил И. Пущин.

В конце концов дошли они до царя. Александр, усердно боровшийся с «крамолой» в Европе, не мог допустить её в своём доме. Он потребовал представить ему все «вольности» поэта и сослать его в Сибирь.

19 апреля 1820 года об угрозе ссылки Пушкина уже знал Н. М. Карамзин, дом которого часто посещал Александр. «Над здешним поэтом Пушкиным, — писал он И. И. Дмитриеву, — если не туча, то по крайней мере облако, и громоносное (это между нами): служа под знамёнами либералистов, он написал и распустил стихи на вольность, эпиграммы на властителей и проч. Это узнала полиция. Опасаются следствий. Хотя я уже давно, истощив все способы образумить эту беспутную голову, предал несчастного Року и Немезиде, однако ж из жалости к таланту замолвил слово, взяв с него обещание уняться. Не знаю, что будет».

Знали об опасности, грозившей Пушкину, и члены Вольного общества любителей российской словесности. 22 марта на заседании общества Кюхельбекер читал стихотворение «Поэты», в котором прямо говорил, что певца «Руслана» ждут гонения, что «крик филина и врана» сделал своё дело.

Что касается самого Пушкина, то он поступил весьма благоразумно, обратившись за советом к председателю Вольного общества, коим был полковник Ф. Н. Глинка, участник войны 1812 года и заграничных походов, автор прогремевших «Писем русского офицера». Александр Сергеевич знал, что Глинка трепетно относился к его таланту, любил его, сравнивал молодого поэта с вулканом, из которого «внутренняя жизнь бьёт ключом». На предложение Плетнёва ввести Пушкина в члены Вольного общества любителей российской словесности Фёдор Николаевич заявил: «Овцы стадятся, а лев ходит один».

Год назад («по прочтении двух первых песен „Руслана и Людмилы“») Глинка посвятил автору поэмы стихотворение, в котором говорилось:

Получить в двадцать лет такую оценку от профессионала, от писателя незаурядного и признанного современниками дорогого стоит. И Александр Сергеевич решил идти за советом и помощью именно к нему, к человеку близкому к М. А. Милорадовичу, которому было поручено разобраться с его «делом».

Встретились они у дома Глинки. «Раз утром, — вспоминал Фёдор Николаевич, — выхожу из своей квартиры (на Театральной площади) и вижу Пушкина, идущего мне навстречу. Он был всегда бодр и свеж; но обычная (по крайней мере при встречах со мною) улыбка не играла на его лице, и лёгкий оттенок бледности замечался на щеках.

— Я к вам.

— А я от себя.

И мы пошли вдоль площади. Пушкин заговорил первый:

— Я шёл к вам посоветоваться. Вот видите: слух о моих и не моих (под моим именем) пьесах, разбежавшихся по рукам, дошёл до правительства. Вчера, когда я возвращался поздно домой, мой старый дядька объявил, что приходил в квартиру какой-то неизвестный человек и давал ему пятьдесят рублей, прося дать ему почитать мои сочинения, уверяя, что скоро принесёт их назад. Но мой верный старик не согласился. А я взял да сжёг все мои бумаги.

При этом рассказе я сразу узнал Фогеля с его проделками.

— Теперь, — продолжал Пушкин, немного озабоченный, — меня требуют к Милорадовичу! Я знаю его по публике, но не знаю, как и что будет и с чего с ним взяться?.. Вот я и шёл посоветоваться с вами.

Мы остановились и обсуждали дело со всех сторон. В заключение я сказал ему:

— Идите прямо к Милорадовичу, не смущаясь и без всякого опасения. Он не поэт, но в душе и рыцарских его выходках у него много романтизма и поэзии: его не понимают! Идите и положитесь безусловно на благородство его души: он не употребит во зло вашей доверенности.

Тут, ещё поговорив немного, мы расстались».

Глинка коленопреклонённо почитал Пушкина.

Глинка был чиновником по особым поручениям при петербургском военном генерал-губернаторе М. А. Милорадовиче и хорошо знал своего шефа. Поэтому он посоветовал Александру Сергеевичу собрать свои стихотворения, ходящие по рукам, и смело идти к высокой особе. Пушкин так и сделал. Михаил Андреевич был восхищён поступком поэта и проникся к нему чувством уважения. Через день Милорадович рассказал Фёдору Николаевичу о встрече с царём по делу поэта:

«Я вошёл к государю с своим сокровищем, подал ему тетрадь и сказал:

— Здесь всё, что разбрелось в публике, но вам, государь, лучше этого не читать!

Государь улыбнулся на мою заботливость. Потом я рассказал подробно, как у нас дело было. Государь слушал внимательно и наконец спросил:

— А что ж ты сделал с автором?

— Я… Я объявил ему от имени вашего величества прощение!.. Тут мне показалось, — продолжал Милорадович, — что государь слегка нахмурился. Помолчав немного, государь с живостью сказал: „Не рано ли?“

Потом, ещё подумав, прибавил:

— Ну коли уж так, то мы распорядимся иначе: снарядить Пушкина в дорогу, выдать ему прогоны и с соответствующим чином и с соблюдением возможной благовидности отправить его на службу на юг!»

Через день-два царь встретил в Царскосельском парке директора лицея и «порадовал его»:

— Энгельгардт, Пушкина надо сослать в Сибирь, он наводнил Россию возмутительными стихами, вся молодёжь наизусть их читает. Мне нравится откровенный поступок его с Милорадовичем. Но это не исправляет дело.

Егор Антонович счёл своим долгом защитить вчерашнего воспитанника лицея:

— Воля вашего величества, но вы мне простите, если я позволю себе сказать слово за бывшего моего воспитанника. В нём развивается необыкновенный талант, который требует пощады. Пушкин теперь уже — краса современной нашей литературы, а впереди ещё большие на него надежды. Ссылка может губительно подействовать на пылкий нрав молодого человека. Я думаю, что великодушие ваше, государь, лучше вразумит его.

Кроме Карамзина и Энгельгардта за Пушкина хлопотали В. А. Жуковский, президент Академии художеств А. Н. Оленин, директор департамента духовных дел иностранных исповеданий А. И. Тургенев, командир лейб-гвардии Конного полка генерал-майор А. Ф. Орлов, П. Я. Чаадаев (через командира Отдельного гвардейского корпуса генерала от кавалерии И. В. Васильчикова). Это были люди не только влиятельные, но и весьма авторитетные; их слово многого стоило.

Но всё оказалось тщетно — Александр I был упрям. И пришлось главе Коллегии иностранных дел графу И. А. Каподистрии писать «подорожную» своему не очень-то радивому сотруднику.

Екатеринослав. Канцелярия главного попечителя колонистов Южного края, генерал-лейтенанту И. Н. Инзову:

«Исполненный горестей в продолжении всего детства, молодой Пушкин покинул родительский дом, не испытывая сожаления. Его сердце, лишённое всякой сыновьей привязанности, могло чувствовать одно лишь страстное стремление к независимости. Этот ученик уже в раннем возрасте проявил гениальность необыкновенную. Успехи его в Лицее были быстры, его ум возбуждал удивление, но его характер, по-видимому, ускользнул от внимания наставников.

Он вступил в свет, сильный пламенным воображением, но слабый полным отсутствием тех внутренних чувств, которые служат заменою принципов до тех пор, пока опыт не даст нам истинного воспитания. Нет той крайности, в которую бы не впадал этот несчастный молодой человек, как нет и такого совершенства, которого он не мог бы достигнуть превосходством своих дарований. Несколько стихотворений, а в особенности ода на свободу, обратили на г. Пушкина внимание правительства.

Наряду с величайшими красотами замысла и исполнения это последнее стихотворение обнаруживает опасные начала, почерпнутые в той анархической системе, которую люди неблагонамеренные называют системою прав человека, свободы и независимости народов. Тем не менее гг. Карамзин и Жуковский, узнав об опасности, угрожающей молодому поэту, поспешили преподать ему свои советы, побудили его сознаться в своих заблуждениях и взяли с него торжественное обещание навсегда от них отказаться.

Его покровители полагают, что его раскаяние искренне и что можно сделать из него прекрасного слугу государства или, по крайней мере, писателя первостепенного. Поэтому Государь, удовлетворяя желания его покровителей, откомандировал молодого Пушкина на юг».

В письме не случайно давалась характеристика поэта как человека и гражданина — власть предержащие возлагали на Инзова задачу перевоспитания Пушкина в духе провозглашённого позднее призыва: «Православие, самодержавие, народность!» Поэтому письмо заканчивалось так:

«Благоволите просветить неопытного юношу, внушая ему, что достоинства ума без достоинства сердца являются почти всегда гибельным преимуществом, и что весьма многие примеры показывают, что люди, одарённые прекрасным гением, но не искавшие в религии и нравственности охраны против опасных уклонений, были причиной несчастий, как для самих себя, так и для своих сограждан».

Это своеобразное педагогическое наставление весьма гуманно (для ситуации, сложившейся вокруг Пушкина) и являет собой искреннее желание одного из высоких представителей власти сохранить для России мужающего гения. «Быть по сему» — оставил на письме Каподистрии свой автограф царь.

К счастью для молодого поэта, в гусарской среде были и серьёзные люди. Пётр Яковлевич Чаадаев оказался как раз тем человеком, который вовремя поддержал Александра. «Пушкин, — вспоминал Чаадаев, — гордился моею дружбой; он говорил, что я спас от погибели его и его чувства, что я воспламенял в нём любовь к высокому». Подтверждением этого служат следующие строки поэта из стихотворения «Чаадаеву»:

Офицер лейб-гвардии Гусарского полка Я. И. Сабуров говорил, что влияние Чаадаева на Пушкина было изумительно! «Он заставлял его мыслить». Беседы поэта с Петром Яковлевичем на политические темы нашли отражение в следующих стихотворениях Александра Сергеевича: «Любви, надежды, тихой славы…», «В стране, где я забыл тревоги прежних лет», «К портрету Чаадаева», «К чему холодные сомненья».

Знакомство их произошло в доме Н. М. Карамзина. Николай Михайлович читал гусару и лицеисту отдельные главы «Истории государства Российского», готовившейся к печати. Бывал Александр и на квартире Чаадаева (набережная Мойки, 40), где проходили беседы на политические и литературные темы. Позднее, описывая кабинет Онегина, Пушкин вспоминал обстановку, в которой жил его друг:

Лицеист и боевой офицер говорили об истории, философии и нравственности. По воспоминаниям Д. Н. Свербеева, Чаадаев «обзывал Аракчеева злодеем, высших властей военных и гражданских — взяточниками, дворян — подлыми холопами, духовных — невеждами, всё остальное — коснеющим и пресмыкающимся в рабстве».

Пётр Яковлевич знал А. С. Грибоедова, П. И. Пестеля, С. Г. Волконского, С. И. Муравьёва-Апостола; вообще был близок к ранним декабристским организациям. В беседах с молодым поэтом приобщал его к идеям, которые исповедовал и которые тому не были чужды.

Пушкина поражала эрудиция Чаадаева. Он был хорошо знаком с трудами французских просветителей и новой французской литературой, занимался изучением трудов Локка, Канта, Шеллинга и других философов.

Неожиданно оказавшись в кишинёвском захолустье, Пушкин в надежде на скорое возвращение в столицу писал, обращаясь к Петру Яковлевичу:

П. Я. Чаадаев был на пять лет старше Александра Сергеевича. Как и Пушкин, родился в Москве в старинной дворянской семье. Мать его была дочерью историка М. М. Щербатова. Учился Пётр Яковлевич в Московском университете на словесном отделении.

В чине подпрапорщика Чаадаев сражался при Бородино, был награждён орденом Святой Анны IV степени и железным крестом. Участвовал в заграничных походах русской армии. В конце 1817 года был назначен адъютантом командира Отдельного гвардейского корпуса генерала И. В. Васильчикова, расположением которого неизменно пользовался.

В дни возмущения рядовых Семёновского полка (1820) Чаадаева направили с известием об этом к царю, который находился в Троппау. По-видимому, из сочувствия к восставшим он не спешил. Александр I узнал неприятную новость от Меттерниха, министра иностранных дел Австрии, чем был недоволен. Весьма щепетильный в вопросах чести Пётр Яковлевич подал в отставку.

Пётр Яковлевич был неординарным человеком: вызывал у окружающих удивление оригинальностью мышления, задумчивым взглядом и одеждой. Одевался изысканно, полагая, что забота о внешности говорит о самоуважении личности. Об этой особенности Петра Яковлевича Пушкин упомянул позднее в первой главе «Евгения Онегина»:

Чаадаев внешне производил весьма благоприятное впечатление: бледное лицо, казалось, было высечено из мрамора, серо-голубые печальные глаза светились добротой, но иронически улыбались тонкие губы. Одевался он очень тщательно — «как денди лондонский».

То, что Пётр Яковлевич красив, отмечали тонкие ценители светских салонов. Е. Н. Орлова говорила, что в её время Чаадаев был «самым заметным и самым блистательным из всех молодых людей Петербурга». К тому же он оказался ещё и оригинальным мыслителем.

В 1823 году Чаадаев выехал за границу. Посетил Англию, Францию, Италию, Швейцарию и Германию. Незаурядный ум и блистательное образование дали ему возможность встретиться с замечательными учёными и мыслителями Гумбольдтом, Кювье, Шеллингом. Пребывание в Западной Европе отдалило Петра Яковлевича от деятелей тайных обществ России. События 14 декабря произошли в его отсутствие.

Политическая реакция, наступившая после разгрома движения декабристов, наложила сильный отпечаток на всю жизнь Чаадаева, на его историко-философские взгляды, сделав их глубоко пессимистическими. На многие годы он заключил себя в духовное одиночество. Идеи, разработанные за период духовного томления, Пётр Яковлевич изложил в «Философическом письме», опубликованном в 1836 году в журнале «Телескоп».

В ответ на политическую реакцию самодержавия Чаадаев выступил с суровым обвинением России: её истории и культуры, самого русского народа. По его мнению, русские не дали миру ни одной полезной идеи, ни одной великой мысли. «Мы живём одним настоящим в самых тесных его пределах, без прошедшего и будущего, среди мёртвого застоя», — с горечью писал он. В это время (середина 1830-х годов) Чаадаев был склонен скептически оценивать даже события Отечественной войны 1812 года; восстание декабристов считал громадным несчастьем, отбросившим нас на полвека назад.

С горечью и недоумением читал Пушкин «Философическое письмо» того, кто дал когда-то так много для его юношеского ума. Ответ Александра бывшему наставнику был проникнут болью и гордостью за свой народ. «У нас было своё предназначение, — писал он другу молодости. — Это Россия, это её необъятные пространства поглотили монгольское нашествие. Нашим мученичеством развитие католической Европы было избавлено от всяких помех… Что же касается нашей исторической никчёмности, то я решительно не могу с вами согласиться».

Перечислив ряд выдающихся государственных и политических деятелей России, представителей её культуры и науки, Пушкин так закончил свой ответ Чаадаеву: «Клянусь честью, что ни за что на свете я не хотел бы переменить Отечество или иметь другую историю, кроме истории наших предков, такой, какой нам Бог её дал».

Пушкин и другие читатели философа получили ответ на свои вопросы в его «Апологии сумасшедшего»: «Больше, чем кто-либо из вас, поверьте, я люблю свою страну, желаю ей славы, умею ценить высокие качества своего народа. Я нахожу, что человек может быть полезен своей стране только в том случае, если ясно видит её».

П. Я. Чаадаев

Словом, Пётр Яковлевич Чаадаев был не безответственным критиканом, а страдальцем и печальником земли Русской.

В. А. Жуковский видел Пушкина ещё ребёнком в доме его родителей. В мае 1815 года он посетил молодого поэта в лицее. Александр вручил гостю послание (не сохранилось), которое Василий Андреевич назвал прекрасным и написал П. А. Вяземскому: «Я сделал ещё приятное знакомство с нашим молодым чудотворцем Пушкиным. Он мне обрадовался и крепко прижал руку мою к сердцу. Нам всем надобно соединиться, чтобы помочь вырасти этому будущему гиганту, который всех нас перерастёт».

После выхода Пушкина из лицея Василий Андреевич ввёл его в литературное общество «Арзамас». Александр посещал «субботники» Жуковского — еженедельные поэтические вечера, читал на них свои новые произведения. В жизни Пушкина родоначальник русского романтизма занимал совершенно особое место: это был поэт-учитель, поэт-предшественник и старший друг, вступавшийся за Александра Сергеевича во многих эпизодах его бурной жизни, всячески поддерживавший и остерегавший его:

— Твоя будущая прекрасная слава, которую ты должен, должен, должен взять (теперешняя никуда не годится, она не согласна с твоим достоинством).

— Ты рождён быть великим поэтом, будь же этого достоин. Ты имеешь не дарование, а гений. Ты создан попасть в боги — вперёд.

— Читал «Онегина» и «Разговор», служащий ему предисловием. Несравненно! По данному мне полномочию предлагаю тебе первое место на русском Парнасе. И какое место, если с высокостию гения соединить и высокость цели!

«Сверчок моего сердца», — с любовью и нежностью обращался Василий Андреевич к молодому поэту.

Жуковский сразу понял, что с явлением Пушкина он потерял первое место на поэтическом олимпе, и уже в 1818 году писал: «Чудесный талант! Какие стихи! Он мучит меня своим даром как привидение».

Отзывчивый на внимание и ласку Пушкин восклицал, говоря о своём старшем друге и покровителе:

— Что за прелесть его небесная душа! Он святой, хотя родился романтиком и человеком, да каким ещё!

Да, у Жуковского слово не расходилось с делом. На тридцатом году жизни этот глубоко штатский человек вступил в Московское ополчение и участвовал в Бородинском сражении. «Мы стояли, — вспоминал Василий Андреевич, — в кустах на левом фланге, на который напирал неприятель; ядра невидимо откуда к нам прилетали; всё вокруг нас страшно гремело, огромные клубы дыма поднимались на всём полукружии горизонта, как будто от повсеместного пожара, и наконец ужасною белою тучею охватили половину неба, которое тихо и безоблачно сияло над бьющимися армиями».

Многочасовое пребывание в бездействии было тяжелее участия в бою: люди гибли от шальных ядер, залетавших в тыл армии. Это была смерть без порыва и подвига. Офицер 50-го егерского полка Н. И. Андреев писал позднее: «Московское ополчение стояло в колонне сзади нас на горе; их било ядрами исправно и даром».

После отхода русской армии в Тарутино Жуковский был взят в Главную квартиру[35]. Там он участвовал в подготовке и литературном редактировании приказов и донесений, а в свободные часы работал над поэмой «Певец во стане русских воинов». Уже в ноябре она была напечатана как «летучий листок» в походной типографии армии. Отдавая должное подлинным героям Отечественной войны, Жуковский писал:

Поэма получила большую известность и поставила Жуковского на первое место среди ведущих литераторов России. Прапорщик Николай Коншин (будущий литератор, друг Баратынского), вспоминая о впечатлении, произведённом ею, говорил: «Эта поэма, достойная Георгия I[36] степени, делала со мной лихорадку».

…Жуковского Пушкин знал с детства. Александр посещал его «субботы», встречался с Василием Андреевичем также у Карамзиных, Олениных и А. И. Тургенева. Два визита к поэту-романтику запечатлены в шутливых стихах Александра Сергеевича:

Эта запись была сделана Пушкиным на дверях квартиры Жуковского, которого он не застал дома. «Штабс-капитан» — воинское звание автора «Певца во стане русских воинов», а далее имена поэтов, произведения которых переводил Василий Андреевич.

Следующий аналогичный эпизод связан с приглашением Жуковского генералом Н. Н. Раевским на обед. Передать оное взялся Пушкин, прихвативший с собой младшего сына Николая Николаевича. В записке, оставленной хозяину квартиры, Александр Сергеевич гадал:

В. А. Жуковский. Гравюра с оригинала О. А. Кипренского. 1818

В 1818 году Жуковский издал ограниченным тиражом сборник «Для немногих». Это были его переводы, помещённые вместе с оригиналами. Зная, что переводы Василия Андреевича — это фактически уже его произведения, а не техническая работа, что это итог вдохновения, которое «власы подъемлет на челе», Пушкин писал:

Ты прав, творишь ты для немногих, Не для завистливых судей, Не для сбирателей убогих Чужих суждений и вестей, Но для друзей таланта строгих, Священной истины друзей. Не всякого полюбит счастье, Не все родились для венцов. Блажен, кто знает сладострастье Высоких мыслей и стихов! Кто наслаждение прекрасным В прекрасный получил удел И твой восторг уразумел Восторгом пламенным и ясным.

Отношение молодого поэта к своему учителю и другу было восторженным; он нисколько не сомневался в прочности славы своего замечательного современника:

Его стихов пленительная сладость Пройдёт веков завистливую даль.

Ещё в лицее Пушкин начал работу над поэмой «Руслан и Людмила». 26 марта 1820 года она была завершена. Жуковский, восхищённый мастерством ученика и высоким художественным уровнем поэмы, подарил Александру свой портрет с надписью: «Победителю-ученику от побеждённого учителя в тот высокоторжественный день, в который он окончил поэму „Руслан и Людмила“».

Начало работы Пушкина над поэмой «Руслан и Людмила» совпало с пятой годовщиной Отечественной войны. В ознаменование этого события в парке Царского Села повелением императора Александра I были воздвигнуты парадные ворота «Любезным моим сослуживцам». Сам царь отбыл с гвардией в Москву, где в память событий 1812 года возвели монументальное здание Манежа, а на Воробьёвых горах заложили храм Христа Спасителя.

Опосредованно эти события отразились в поэме «Руслан и Людмила» тем, что её автор много места уделил батальным сценам. Приводим одну из них, наиболее напоминающую то, что слышал Александр отроком:

О поле, поле, кто тебя Усеял мёртвыми костями? Чей борзый конь тебя топтал В последний час кровавой битвы? Кто на тебе со славой пал? Чьи небо слышало молитвы? Зачем же, поле, смолкло ты И поросло травой забвенья?..

Читая этот фрагмент, трудно отрешиться от мысли, что, когда Пушкин работал над ним, в его воображении вставало Бородинское поле, которое до 1839 года находилось в небрежении властей, о чём Александр Сергеевич узнал от офицеров, вернувшихся после юбилейных торжеств, проходивших в Москве.

Так характеризовал Александр Сергеевич П. А. Вяземского, одного из ближайших своих друзей. Пётр Андреевич знал Пушкина ещё ребёнком. Личное их знакомство началось 25 марта 1816 года, во время посещения Н. М. Карамзиным, В. А. Жуковским и другими лицами Царскосельского лицея. Этот день стал началом долголетних дружеских отношений поэтов. Уже «Воспоминания в Царском Селе» поразили Петра Андреевича, и он писал К. Н. Батюшкову: «Какая сила, точность в выражении, какая твёрдая и мастерская кисть в картинах. Дай Бог ему здоровья и учения, и в нём прок и горе нам. Задавит, каналья!» О том же — Жуковскому: «Какая бестия! Надобно нам посадить его в жёлтый дом, не то этот бешеный сорванец нас всех заест, как отцов наших. Знаешь ли, что и Державин испугался бы…»

Пушкин удивительно быстро сошёлся с насмешливым, рационалистичным и несколько чопорным князем. Правда, встречались они нечасто — жили в разных столицах: Вяземский — в старой, Александр Сергеевич — в новой (не считая годов ссылки). Но переписывались активно. 1 сентября 1817 года Пушкин извещал приятеля: «Любезный князь, я очень недавно приехал в Петербург и желал бы как можно скорее его оставить для Москвы, то есть для Вяземского, не знаю, сбудется ли моё желание, покамест с нетерпением ожидаю твоих новых стихов и прошу твоего благословения».

Что примечательно в этом письме? Пушкину едва исполнилось восемнадцать лет, его адресату — двадцать пять. Весьма существенная разница для начала самостоятельной жизни. Знакомы они полтора года и уже перешли на «ты». Для такого скоропалительного сближения имелись, по-видимому, немалые основания.

Пётр Андреевич — сын русского аристократа, представителя рода Рюриковичей, князя А. И. Вяземского, человека высокообразованного и свободомыслящего. Соответствующее воспитание дал он и своему единственному чаду.

Пётр рано остался без родителей. За его дальнейшим образованием и воспитанием следил Н. М. Карамзин. Отрок воспринял от опекуна идеи патриотизма и общественного блага. Без преувеличения можно сказать, что знаменитый историк образовал Вяземского как публициста и мыслителя и воспитал как поэта. Пётр Андреевич рассказывал о годах своей юности:

— С водворением Карамзина в наше семейство письменные наклонности мои долго не пользовались поощрением его. Я был между двумя огнями: отец хотел видеть во мне математика, Карамзин боялся увидеть во мне плохого стихотворца. Он часто пугал меня этой участью. Берегись, говорил он, нет ничего жалче и смешнее худого писачки и рифмоплёта. Первые опыты мои таил я от него, как и другие проказы грешной юности моей.

В 1812 году Вяземский записался в Московское ополчение, участвовал в Бородинском сражении и получил за отличие в нём орден Святого Станислава IV степени, но в армии не остался. Вступив в наследственные права, Пётр Андреевич за считаные годы «прокипятил» в карты большую часть огромного состояния, оставленного отцом. По воспоминаниям Ф. Ф. Вигеля, «он скоро сделался идолом молодёжи, которую роскошно угощивал и с которой делил буйные забавы». Пушкин по этому же поводу писал:

К счастью для молодого поэта, его сближение с Вяземским произошло после того, как тот промотал полученное наследство и хлопотал о поступлении на государственную службу. Два десятилетия Пушкин и его старший друг поддерживали самые тесные контакты — личные и заочные.

По своей натуре Вяземский был насмешлив и рационалистичен. Его стихи привлекают остротой мысли, каламбурами, едкими шутками и игрой слов. Пушкин несравненно многограннее, душевно щедрее, непосредственнее, тоньше и уязвимее. Поэтому многолетняя дружба поэтов основывалась не столько на чувствах, сколько на близости литературных интересов и восприятии явлений культуры. Были общность взглядов, горячие споры, поэтические разногласия и политические расхождения, но не было равнодушия и длительного взаимного охлаждения. Друзья ценили друг друга:

Пушкин ценил в Петре Андреевиче проницательность и глубину ума, умение блестящим, глубоко содержательным разговором «занять душу» собеседника. Поэт отдавал должное и литературно-критической деятельности друга. «Проза князя Вяземского, — писал он, — чрезвычайно жива. Она обладает редкой способностью оригинально выражать мысли — к счастью, он мыслит, что довольно редко между нами».

Александр Сергеевич высоко ценил и поэзию Вяземского, хотя и не скупился на критические замечания, впрочем, неизменно доброжелательные. «…присылай нам своих стихов, — писал он в апреле 1820 года, — они пленительны и оживительны — „Первый снег“ прелесть; „Уныние“ — прелестнее». Из стихотворения «Первый снег» Пушкин взял эпиграф к первой главе «Евгения Онегина»: «И жить торопится, и чувствовать спешит».

Вяземский — мастер дружеских посланий, остроумный памфлетист и сатирик. Вершиной последнего жанра стало стихотворение «Негодование», написанное в 1820 году, но так и не увидевшее света при жизни Петра Андреевича:

Вяземский был автором записки об уничтожении крепостного права. Она послужила основой для создания проекта по освобождению крестьян, его подписала группа дворян и передала царю. Эта инициатива не получила одобрения Александра I, и Пётр Андреевич был отстранён от службы.

С 1820 по 1830 год Вяземский общался с Пушкиным посредством переписки. Сохранилось 74 письма Пушкина к Петру Андреевичу и 46 писем Вяземского поэту. Темы переписки в основном — литература и общественная жизнь. Эти письма по существу энциклопедия жизни и размышлений двух выдающихся представителей русской культуры первой трети XIX столетия.

П. А. Вяземский. Акварель П. Ф. Соколова. 1821

Друзья немало критиковали друг друга, но и получали радость от эпистолярного общения. Так, по поводу статьи Петра Андреевича о поэме «Кавказский пленник» Пушкин писал ему: «Благодарю тебя, милый Вяземский: пусть утешит тебя Бог за то, что ты меня утешил. Ты не можешь себе представить, как приятно читать о себе суждения умного человека». Имя Петра Андреевича поэт увековечил в романе «Евгений Онегин»:

К ней как-то Вяземский подсел И душу ей занять успел.

«К ней» — это о тётушке героини романа, особе скучной и малопривлекательной. Двустишие, как бы случайно оброненное Александром Сергеевичем, пришлось по «сердцу Вяземскому», о чём он говорил позднее: «Эта шутка Пушкина меня порадовала. Помню, что я очень гордился этими двумя стихами».

Натура восторженная, с горячим воображением, быстро воспламеняющаяся, Пётр Андреевич был потрясён событиями 14 декабря, о которых говорил: «Сей бедственный для России день и эпоха кровавая, за ним следующая, были страшным судом для дел, мнений и помышлений настоящих и давно прошедших».

Через полгода в памятной книжке Вяземского появилась запись о расправе над декабристами (13 июля): «Для меня этот день ужаснее 14-го. По совести нахожу, что казни и наказания несоразмерны преступлениям, в коих большая часть состояла в одном умысле. Вижу в некоторых из приговорённых помышление о возможном цареубийстве, но истинно не нахожу ни в одном твёрдого убеждения в решимости на совершение оного».

В осуждении декабристов Пётр Андреевич уловил главное: преступления как такового не было, людей судили не за антигосударственное деяние, а за мысли о таковом. Поэтому приговор и был по существу расправой, которая не могла смирить с ней людей, придерживавшихся демократических взглядов.

Через два года, будучи в Петербурге, Вяземский встретился с Пушкиным. Был праздник — Преполовение. По стенам Петропавловской крепости шествовал крестный ход. Друзья взяли лодку и переправились через Неву.

— Мы пошли бродить по крепости, — вспоминал Пётр Андреевич, — и бродили часа два. Много странного и мрачного, и грозно-поэтического в этой прогулке по крепостным валам и по головам сидящих внизу в казематах.

В память о пяти декабристах поэты подняли с места их казни пять сосновых щепок и унесли их с собой.

Следующие встречи друзей проходили на рубеже 1830–1831 годов, затем стали регулярнее, так как Вяземский перебрался на жительство в Петербург.

…Пётр Андреевич прожил долгую жизнь (умер в семьдесят шесть лет), но её вторая половина стала полной противоположностью первой. А. И. Герцен называл его «раскаявшимся сатириком». Вяземский, казалось, делал всё, чтобы опорочить и осмеять идеалы собственной молодости, и получал от младших современников такие экспромты:

Судьба весь юмор свой явить желала в нём, Забавно совместив ничтожество с чинами, Морщины старика — с младенческим умом И спесь боярскую с холопскими стихами.

В отношении «младенческого ума» автор экспромта перегнул палку. Изменение политических взглядов Вяземского на его умственные способности, конечно, не повлияло, а то, что Пётр Андреевич стал другим, он сознавал сам и не скрывал этого:

Лампадою ночной погасла жизнь моя, Себя, как мёртвого, оплакиваю я. На мне болезни и печали Глубоко врезан тяжкий след; Того, которого вы знали, Того уж Вяземского нет.

В шести рифмованных строках вся жизнь незаурядного поэта, критика и язвительного памфлетиста; словом, multa paugis[37].

…Интересна характеристика, данная Петром Андреевичем Пушкину:

«Сложения он был крепкого и живучего. По всей вероятности, он мог бы прожить ещё столько же, если не более, сколько прожил. Дарование его было также сложения могучего и плодовитого. Он мог бы ещё долго предаваться любимым занятиям. Часто волнуемый мелочами жизни, а ещё более внутренними колебаниями не совсем ещё установившегося равновесия сил, он мог увлекаться или отклоняться от цели.

Но в нём глубоко таилась охранительная и спасительная сила. Ещё в разгаре самой заносчивой и треволненной молодости, в вихре и разливе разнородных страстей, он нередко отрезвлялся и успокаивался на лоне этой спасительной силы. Эта сила была любовь к труду, неодолимая потребность творчески выразить, вытеснить из себя ощущения, образы, чувства».

Повесть Пушкина «Метель» начинается с фразы: «В коне 1811 года, в эпоху нам достопамятную…» Это её окончательная редакция, а изначально было: «В эпоху, столь живо описанную Ф. Н. Глинкой, перед кампаниею…» Упоминание в повести автора «Писем русского офицера» не случайно: весной 1830 года он вернулся из ссылки, и Александр Сергеевич содействовал изданию его поэмы «Карелия». Это стало началом возобновления их старых дружеских отношений.

Фёдор Николаевич Глинка принадлежал к той категории русских людей, деятельность которых поражает своей разносторонностью, глубиной и оригинальностью. Он — и воин, и гражданин, и поэт, и прозаик, и драматург, и мемуарист, и путешественник, и учёный, и археолог, и организатор народных училищ, и вообще человек необычайно добрый и великодушный, неистовый правдолюб. Одни знают и любят его стихотворения «Тройка» («Вот мчится тройка удалая вдоль по дорожке столбовой») и «Узник», ставшие народными песнями. Другим ближе его величественный гимн «Москва» («Город чудный, город древний»). Третьи предпочитают его вдохновенную прозу.

Глинка многолик в проявлениях своей незаурядной натуры. Поэтому знакомство с его литературным наследием непросто. Но жизнь и творчество человека, которого высоко ценили многие из его великих современников (Пушкин, Жуковский, Крылов, Рылеев и другие), несомненно, заслуживают внимания потомков.

В семнадцать лет Глинка окончил 1-й кадетский корпус, а в девятнадцать уже воевал. В сражении при Аустерлице участвовал в штыковой атаке и был отмечен самим Кутузовым. Отечественная война застала Фёдора Николаевича в его имении Сутоки. Оставив пенаты, он устремился в Смоленск и присоединился к отступавшей армии. В эти тревожные дни появилась его «Военная песнь», в которой уже звучал призыв к народной войне:

Поэт-воин прошёл дорогами войны всю страну — от её западных границ до Тарутина и обратно. На Бородинском поле он участвовал в «Битве гигантов», как образно называли это сражение. Затем в составе корпуса генерала Милорадовича бился под Малоярославцем, Вязьмой и Красным, участвовал в заграничном походе русской армии. За ратные подвиги Глинка был награждён орденом Святого Владимира IV степени, орденом Святой Анны II степени, золотой медалью и золотой шпагой с надписью «За храбрость», а также двумя иностранными орденами — прусским и баденским. Кроме того, он получил от прусского короля драгоценный перстень.

Но главным итогом отшумевших грозовых лет стали для Фёдора Николаевича, конечно, не воинские отличия и звания, а тот огромный материал наблюдений и фактов, который позволил ему создать замечательный труд — «Письма русского офицера», вышедшие в Москве в 1815–1816 годах и имевшие шумный успех. Восхищённый В. А. Жуковский послал Фёдору Николаевичу своего «Певца во стане русских воинов» с надписью «Ксенофонту Бородина». К. Н. Батюшков писал из Неаполя И. И. Гнедичу: «Один Глинка писывал в походе. Обними его за меня очень крепко и скажи ему, что его люблю и вечно буду любить».

Но значение «Писем русского офицера» Глинки не исчерпывалось их историзмом. Читателей, несомненно, привлекали раздумья автора о судьбе России, его мечта об освобождении Отечества от гнёта и произвола чиновников. Фёдор Николаевич выносил, например, на общий суд решение таких вопросов:

Выход в свет «Писем русского офицера» совпал по времени с вступлением Глинки в «Союз спасения», первую декабристскую организацию. Вскоре Фёдор Николаевич вместе с М. Ф. Орловым и А. Н. Муравьёвым основал «Союз благоденствия северных рыцарей». Именно тогда в его памятной книжке появились правила, которых он намеревался придерживаться: «Порицать Аракчеева и Долгорукова, военные поселения, рабство и палки, леность вельмож, слепую доверенность к правителям, жестокость и неосмотрительность уголовной палаты, крайнюю небрежность полиции при первоначальных следствиях».

В январе 1820 года на квартире Глинки состоялось совещание руководителей «Союза благоденствия». С докладом о формах правления выступил П. И. Пестель. Все присутствовавшие высказались за республику, только хозяин квартиры склонялся к конституционной монархии. Обнаружился и другой важный пункт расхождения Фёдора Николаевича с будущими героями Сенатской площади: он категорически отрицал все формы насилия, в том числе и вооружённое восстание. Вскоре он совсем отошёл от тайного общества.

На 1820-е годы приходится расцвет поэтического творчества Глинки. Широкое признание писательскими кругами литературных заслуг Фёдора Николаевича выразилось в избрании его председателем Вольного общества любителей российской словесности. Членами общества были Рылеев, братья Бестужевы, Гнедич и другие представители литературного олимпа России.

Глинка был одним из тех, кто помог смягчить участь молодого барда, навлёкшего гнев русского самодержца своими эпиграммами и политическими ноэлями. На южную ссылку поэта Фёдор Николаевич откликнулся посланием «К Пушкину»:

Александр Сергеевич, до глубины души взволнованный поддержкой старшего собрата по перу, ответил ему замечательным стихотворением, в котором сравнил Фёдора Николаевича с Аристидом[38] и дал ему почётный в демократических кругах титул гражданина:

Годы, когда страна была потрясена сначала открытым вооружённым выступлением против самодержавия, а затем жестокой расправой с восставшими, оказались самыми выдающимися в поэтической судьбе Глинки. В 1825 году в № 74 «Северной пчелы» появилось его стихотворение «Сон русского на чужбине», часть которого вскоре стала народной песней и сегодня широко известной под названием «Тройка».

В следующем году появился замечательный «Узник», первый вариант которого сложился у Фёдора Николаевича в каземате Петропавловской крепости.

Да, Глинка разделил участь своих друзей по ранним декабристским организациям. Правда, наказание его было значительно более лёгким, чем у многих из них, но всё же и оно оказалось достаточно суровым. Пять лет Фёдор Николаевич провёл в Петрозаводске, где большая часть его времени уходила на чтение казённых бумаг — нарядов, указов, меморий. Оттуда он был вызволен стараниями Пушкина, Жуковского и Гнедича. За этим последовали пять лет жизни под негласным надзором в Твери и Орле, где положение было не намного лучше. В одном из писем этого времени поэт жаловался на то, что совсем не имеет возможности работать над прозаическими произведениями: «Прозы у меня совсем нет! Проза губернского правления съела весь мой досуг».

Основным итогом прошедшего десятилетия стали две поэмы — «Дева карельских лесов» и «Карелия». Последнюю автор называл произведением лесным, горнокаменным, лесной сиротой. Этим он подчёркивал обособленность поэмы в русской лирике начала 1830-х годов. Фёдор Николаевич боялся, что новые читатели его не поймут, так как уже в это время чувствовал себя человеком, «в котором совсем не отразился настоящий век». Но его опасения оказались напрасными: поэма «Карелия» была хорошо принята как критикой, так и крупнейшими литераторами того времени. Пушкин в заметке, посвящённой поэту, высказал мнение о совершенной особенности его творчества. «Изо всех наших поэтов, — писал Александр Сергеевич, — Глинка, может быть, самый оригинальный».

Не успел Фёдор Николаевич перебраться в Тверь, как возобновились его связи с петербургскими и московскими литераторами. Дельвиг писал ему по этому поводу: «Кто не ездит в Москву из Петербурга и обратно? Кто из добрых людей не посмотрит на вас и не привезёт к нам об вас весточки?»

12 августа у Глинки побывали Пушкин и Вяземский. Поводом для этого визита был архив Ходаковского, который они считали «золотым рудником». В 1826 году его заполучил Н. А. Полевой и за пять лет не опубликовал ни одной бумажки. Это вызывало беспокойство, и гости «умоляли Глинку одной строкой уполномочить их на отнятие у Полевого» (через вдову Ходаковского) «сокровища».

Ф. Н. Глинка

Зная о прошлой близости учёного и Фёдора Николаевича, гости рассчитывали на содействие последнего. И не ошиблись. В 1836 году большая часть архива Ходаковского перешла к историку М. П. Погодину, который тут же начал его публикацию.

Конечно, кроме хлопот о наследии известного этнографа и археолога, были разговоры о литературе, о самом хозяине дома, о его поэме «Карелия» и о его пребывании в ссылке в Олонецкой губернии. Глинка был тронут визитом гения (таковым он считал Пушкина с его лицейских лет) и позднее с благодарностью писал: «Драгоценное посещение Ваше для меня сугубо памятно. Вы утешили меня как почитателя Вашего, давно желавшего Вас видеть и обнять, и в то же время Вы приняли во мне участие, как человек, в котором совсем не отразился настоящий век».

Недоброжелатели, которых у Александра Сергеевича хватало, пытались рассорить его с Глинкой. В ноябре 1831 года Пушкин писал старшему коллеге по перу: «Милостивый государь, Фёдор Николаевич. Мы здесь затеяли в память нашего Дельвига издать последние „Северные цветы“. Изо всех его друзей только Вас да Баратынского не досчитались мы на поэтической тризне, именно тех двух поэтов, с коими, после лицейских его друзей, более всего был он связан. Мне говорят, будто Вы на меня сердиты. Это не резон: сердце сердцем, а дружба дружбой. Хороши те, которые ссорят нас Бог ведает какими сплетнями. С моей стороны, моим искренним, глубоким уважением к Вам и Вашему прекрасному таланту я перед Вами совершенно чист. Надеюсь ещё на Вашу благосклонность и на Ваши стихи. Может быть, увижу Вас скоро, по крайней мере приятно кончить мне письмо моё сим желанием. Весь Ваш без церемонии А. Пушкин».

Фёдор Николаевич, восторженный почитатель великого поэта, поспешил рассеять его сомнения: «Почтенный и любезнейший Александр Сергеевич! Вчера имел честь получить письмо Ваше от 21 ноября. Весело было мне взглянуть на почерк руки Вашей; спасибо сплетникам за доставленное мне удовольствие читать строки Ваши. Но я долго думал и не мог додуматься, из чего бы можно было вывести, что якобы я на вас сердит?!.. Смею уверить, что я Вас любил, люблю и (сколько за будущее ручаться можно) любить не перестану! Многие любят Ваш талант; я любил и люблю в Вас — всего Вас…»

Без преувеличения можно сказать, что Глинка взирал на младшего коллегу по литературе с колен, трепетно относился к нему не только как к гениальному поэту, но и просто как к человеку. Сильнейшим потрясением для него была гибель Пушкина. Но Фёдор Николаевич, человек сильной воли, быстро взял себя в руки. Итогом его переживаний и горьких раздумий стало стихотворение «Воспоминания о пиитической жизни Пушкина», которое он называл беглым очерком бытия поэта. Действительно, стихотворение состоит из девяти строф, в каждой освещается какой-либо эпизод из творческой биографии Пушкина:

Я помню: в детские он лета Уж с музой важною играл. И отрок с думою поэта Науку песен заучал. Ещё мне памятней те лета, Та радость русския земли, Когда к нам юношу-поэта Камены[39] за руку ввели, И он, наш вещий, про Руслана, Про старину заговорил…

6 мая 1820 года Пушкин покинул Петербург. До Царского Села его провожали лицейский друг А. А. Дельвиг и его сожитель по квартире П. Л. Яковлев. Через неделю Александр был в Екатеринославе и представился главному попечителю и председателю Комитета об иностранных поселенцах Южного края России И. Н. Инзову. Иван Никитич очень доброжелательно отнёсся к «ссыльному» и разрешил ему для поправки здоровья (поэт был сильно простужен) совершить прогулку с семьёй генерала Н. Н. Раевского на Кавказские Минеральные Воды.

Время с конца мая до середины сентября Пушкин провёл в семье Николая Николаевича и называл его свободным и беспечным. Дельвигу он писал: «В Юрзуфе жил я сиднем, купался в море и объедался виноградом; я тотчас привык к полуденной природе и наслаждался ею со всем равнодушием и беспечностью неаполитанского лаццарони».

Кавказу Пушкин посвятил следующие строки, написанные в Гурзуфе:

Дикая природа Кавказа ошеломила поэта своей первозданной мощью, а древняя Таврида пленила роскошью природы и буйством красок, простотой жизни её коренных обитателей:

В этом путешествии на фоне благословенной природы было всё: знакомство с историей края, рассказы генерала Н. Н. Раевского о ратных подвигах солдат и офицеров русской армии, беседы на отвлечённые темы и, конечно, любовь:

Стихотворение «Таврида» было написано 16 апреля 1822 года, и ему предпослан эпиграф: «Возврати мне мою юность» (немецкое изречение). То есть это ностальгия по недавнему прошлому, по тому мгновению жизни, которое хочется остановить, ибо оно неповторимо и прекрасно. Но ни красота природы, ни высококультурное окружение, ни очаровательные женщины не могли заслонить главного для поэта-гражданина — родной стороны, коренной России: «…страшный переход по скалам Кикенеиса не оставил ни малейшего следа в моей памяти. Мы переехали горы, и первый предмет, поразивший меня, была берёза, северная берёза! Сердце моё сжалось, я начал уже тосковать о милом полудне, хотя всё ещё находился в Тавриде» (из письма Дельвигу).

…Столь вольготное препровождение первых месяцев «ссылки» было связано с тем, что будущий начальник Александра Сергеевича генерал И. Н. Инзов сразу отнёсся к нему сочувственно и крайне доброжелательно, а другой генерал — Раевский пригласил поэта посетить в составе своей семьи Северный Кавказ и Крым (Тавриду). Так Пушкин получил редчайшую возможность длительного общения с военачальником, о котором Наполеон говорил: «Этот русский генерал сделан из материала, из которого делаются маршалы».

Раевские принадлежали к древнему дворянскому роду, многие представители которого занимали высокие государственные посты во времена Василия III, Иоанна Грозного, Петра I и Екатерины II. Будущий герой войн начала XIX столетия уже в три года был зачислен в лейб-гвардии Преображенский полк, а в шестилетнем возрасте пожалован сержантом. Боевого опыта он начал набираться в Русско-турецкой войне 1787–1791 годов. Тогда Николай Николаевич служил в Екатерининской армии, которой командовал его двоюродный дед генерал-фельдмаршал Г. А. Потёмкин. Григорий Александрович прикомандировал внука к казачьим войскам с повелением «употреблять в службу как простого казака, а потом уже по чину поручика гвардии».

В двадцать три года Раевский получил чин полковника и был назначен командиром Нижегородского драгунского полка, с которым проделал шестнадцатимесячный поход к Дербенту и Шемахе. На этом военная служба Николая Николаевича прервалась (по самодурству Павла I) на целое десятилетие, до апреля 1807-го. Об участии Раевского в схватках этого года М. Ф. Орлов говорил:

— В течение семи дней, сражаясь без отдыха, без продовольствия, без подкреплений, сам раненный в ногу и не обращающий внимания на свою рану, он мужеством своим, твёрдостью и решительностью удивил и русскую, и неприятельскую армии. Во Фридланде он первый вошёл в бой и последний из него вышел. В сие гибельное сражение он несколько раз вёл сам на штыки вверенные ему войска и не прежде отступил, как только тогда, когда не осталось уже ни малейшей надежды на успех.

Затем последовали военные кампании против Швеции и Турции. Раевский отличился при взятии крепости Силистрия, за что был награждён шпагой с бриллиантами.

Прославился Николай Николаевич в сражениях Отечественной войны. О знаменитом деле под Салтановкой он рапортовал Багратиону: «Единая храбрость и усердие российских войск могла избавить меня от истребления противу толико превосходного неприятеля и в толико невыгодном для меня месте. Я сам свидетель, как многие штаб-, обер- и унтер-офицеры, получая по две раны, перевязав оные, возвращались в сражение, как на пир. Не могу довольно не похвалить храбрость и искусство артиллеристов: в сей день все были герои, чему свидетельствует превосходная противу нашей потеря неприятеля».

В сражении за Смоленск 7-й пехотный корпус Раевского сутки удерживал неприятельскую армию. М. Ф. Орлов говорил об этом подвиге русских солдат и их командира: «Горсть храбрых под начальством Героя уничтожила решительное покушение целой армии Наполеона». Сам император, уже находясь на острове Святой Елены, вспоминал:

— Пятнадцатитысячному русскому отряду, случайно находившемуся в Смоленске, выпала честь защищать сей город в продолжение суток, что дало Барклаю де Толли время прибыть на следующий день. Если бы французская армия успела врасплох овладеть Смоленском, то она переправилась бы там через Днепр и атаковала бы в тыл русскую армию, в то время разделённую и шедшую в беспорядке. Сего решительного удара совершить не удалось.

В рапорте Кутузову Раевский писал: «Сие сражение есть важнейшее, какое имел я в течение моей службы, а успехом оного обязан я моим сотрудникам».

Николай Николаевич явно поспешил назвать защиту Смоленска «важнейшим» в своей службе — впереди были Бородино, Малоярославец, бои под Красным и заграничный поход. На Бородинском поле Раевский защищал центральный редут (Курганная высота, получившая название «батареи Раевского»). За успешные действия при его обороне был награждён орденом Александра Невского со следующей характеристикой: «Как храбрый и достойный генерал с отличным мужеством отражал неприятеля, подавая собою пример».

Н. Н. Раевский

А вот что писал М. Ф. Орлов о сражении под Красным: «Под Красным Раевский, встретившись опять с маршалом Неем, выдерживает на правом фланге нашего авангарда последнее отчаянное его нападение и берёт в плен остатки сего неприятельского корпуса, которому как будто было предназначено от судьбы в течение всей кампании бороться с корпусом Раевского до совершенного своего истребления».

При оценке любых военных успехов боевой генерал всегда отдавал должное своим подчинённым и рядовым солдатам, но не только. Вот как оценивал он заслуги простого народа в разгроме захватчиков: «Мужики более, чем войска, победили французов».

В кампании 1813 года Николай Николаевич командовал гренадерским корпусом, путь которого был ознаменован участием в ряде крупных сражений: под Баутценом, Дрезденом, Кульмом и Лейпцигом.

О последнем, получившем название «Битвы народов», М. Ф. Орлов писал: «В сём ужасном сражении было одно роковое мгновение, в котором судьба Европы и всего мира зависела от твёрдости одного человека».

Наполеон, собрав всю свою кавалерию, под прикрытием артиллерии устремился на русский центр, который дрогнул и отступил. Но корпус гренадер под командованием Раевского, построившись в каре, держался непоколебимо и, окружённый со всех сторон, отражал атаки неприятеля. «Сия твёрдость дала нашим время выстроиться и вскоре опрокинуть французскую кавалерию, которая вынуждена была ретироваться под огнём непоколебимых гренадер, расстроилась и обратилась в бегство».

В этом сражении Николай Николаевич был тяжело ранен в грудь. Понимая серьёзность своего положения, он держал себя с удивительным стоицизмом. Видя волнение адъютанта К. Н. Батюшкова, спокойно сказал:

— Чего бояться, господин поэт, у меня нет больше крови, которая дала мне жизнь, она в сражениях пролита за Родину.

Хотя «рана была жестокая», Раевский остался в строю и командовал корпусом до исхода битвы. За стойкость вверенных ему воинских частей и личное мужество Николай Николаевич был произведён в генералы от кавалерии.

В сражении за Париж корпус Раевского овладел его предместьями Роменвиль и Бельвиль. Вытеснив противника, он занял высоты, господствовавшие над дорогами, ведшими в город. Это очень способствовало тому, что неприятель сложил оружие. 18 (30) марта 1814 года Париж капитулировал.

В последующие годы Раевский командовал 4-м пехотным корпусом. Его дом в Киеве служил приютом для офицерской молодёжи корпуса, среди которой было много будущих декабристов. Николай Николаевич был очень популярной личностью, и не только благодаря своим воинским подвигам. Он, по единодушному отзыву всех знавших его, был одарён высокими человеческими достоинствами. Обаяние личности Раевского отмечал хорошо знавший его Денис Давыдов: «Всегда спокойный, приветливый, скромный, чувствующий силу свою и невольно дававший чувствовать оную мужественную, разительною физиономией и взором… Он был всегда тот же со старшими и равными себе, в кругу друзей, знакомых и незнакомых, перед войсками в огне битв и среди их в мирное время».

Большое влияние Раевский оказал на Пушкина. Николай Николаевич любил русский языке и литературу. Современники считали его одним из образованнейших людей. Свои знания он почерпнул из прочитанного. Первой книгой, произведшей на него сильное впечатление, был роман Руссо «Эмиль». Родственниками Раевского были М. В. Ломоносов (по жене) и Д. В. Давыдов, друзьями — К. Н Батюшков, В. А. Жуковский, А. Ф. Воейков. В 1820 году он сблизился с Пушкиным.

В середине мая Александр Сергеевич приехал в Екатеринослав (Днепропетровск), где находилась канцелярия генерала И. Н. Инзова, председателя Попечительного комитета по устройству колонистов Южной России. Купаясь в Днепре, поэт заболел, о чём позднее так писал брату: «Приехав в Екатеринославль, соскучился, поехал кататься по Днепру, выкупался и схватил горячку. Генерал Раевский, который ехал на Кавказ с сыном и двумя дочерьми, нашёл меня в жидовской хате, без лекаря, за кружкою оледенелого лимонада. Сын его предложил мне путешествие к Кавказским водам, лекарь, который с ним ехал, обещал меня в дороге не уморить. Инзов благословил меня на счастливый путь — я лёг в коляску больной; через неделю вылечился» (10, 11).

Лежал Александр Сергеевич в коляске самого Раевского, от которого, по словам П. И. Бартенева, «наслушался рассказов про Екатерину, XVIII век, про наши войны и про 1812 год». Да и сама дорога была интересна.

— Ехал, — вспоминал Пушкин, — в виду неприязненных полей свободных горских народов. Вокруг нас ехали 60 казаков, за нами тащилась заряженная пушка с зажжённым фитилём. Хотя черкесы нынче довольно смирны, но нельзя на них положиться; в надежде большого выкупа они готовы напасть на известного русского генерала. И там, где бедный офицер безопасно скачет на перекладных, там высокопревосходительный легко может попасться на аркан какого-нибудь чеченца.

В Гурзуфе Пушкин пробыл три недели. В середине сентября Раевские, отец и старший сын, выехали на север, Александр Сергеевич — в Кишинёв, откуда писал брату о времени, проведённом с поздней весны до начала осени: «Мой друг, счастливейшие минуты жизни моей провёл я посереди семейства почтенного Раевского» (10, 19).

Встречи с Николаем Николаевичем ещё были: в имении Каменка (ноябрь 1820 года), в Киеве (январь-февраль 1821-го) и в Кишинёве (июнь 1821-го). В 1824 году Раевский вышел в отставку и проживал в своём киевском поместье в селе Болтышка, с удовольствием занимаясь садоводством. Тем не менее был на подозрении у властей предержащих. Александр I писал брату Николаю: «Есть слухи, что пагубный дух вольномыслия или либерализма разлит или, по крайней мере, сильно уже разливается и между войсками; что в обеих армиях, равно как и в отдельных корпусах, есть по различным местам тайные общества или клубы, которые имеют притом секретных миссионеров для распространения своей партии. Ермолов, Раевский, Киселёв, Михаил Орлов, граф Гурьев, Дмитрий Столыпин и многие другие из генералов, полковых командиров».

На подозрении были и сыновья Раевского. 5 марта 1826 года Александр и Николай были доставлены в Петербург, но вскоре освобождены. Хуже обстояло дело с зятьями Николая Николаевича — С. Г. Волконским и М. Ф. Орловым. Первый из них был приговорён к двадцатилетней каторге, второй — до конца жизни находился в опале. В Сибирь был сослан родной брат Раевского В. Л. Давыдов.

Следующим ударом для престарелого ветерана наполеоновских войн стала судьба третьей из его четырёх дочерей — Мария Волконская уехала в Сибирь, чтобы хоть в какой-то степени облегчить участь мужа. Там узнала о смерти сына, оставленного на попечение родителей. По просьбе убитого горем деда Пушкин написал эпитафию на смерть ребёнка:

В сиянье, в радостном покое, У трона вечного творца, С улыбкой он глядит в изгнание земное, Благословляет мать и молит за отца (3, 91).

Сам Николай Николаевич прожил пятьдесят восемь лет. Умирая, он сказал, глядя на портрет Марии: «Это самая удивительная женщина, которую я знал».

У Раевского было четыре дочери и два сына. Пушкин говорил о них: «Все его дочери — прелесть». Но предпочтение отдавал старшей — Екатерине. Конечно, она была красива, что и отразил поэт в следующих строках:

К Александру Сергеевичу Екатерина Николаевна относилась с лёгким пренебрежением. Брату Александру писала: «Пушкин больше не корчит из себя жестокого».

Путешествие по Кавказу было предпринято из-за болезни Екатерины. Александра Сергеевича тревожило это обстоятельство, что он и выразил в стихотворении «Увы, зачем она блистает…»:

Это, конечно, поэтические грёзы Пушкина, ибо жениться он не собирался и на интимную близость с Екатериной не рассчитывал: понимал — она не из тех, с кем до сего дня сводил его случай. Блестящую характеристику Е. Раевской дал её отец.

— Мой друг, — говорил он дочери, озабоченный её будущим, — вы никого не полюбите до того, как будете замужем. Это правда, как вам говорили в моём присутствии в Киеве… Не найти, кто бы вас стоил. Это не лесть, моя дорогая дочь, я не слеп насчёт своих детей, поверьте!.. Я не знаю ни одного молодого человека в Петербурге, которого я мог бы желать мужем для вас, я не знаю никого, кто бы был способен оценить вас…

Пушкин был не в Петербурге, а рядом, и вполне оценил достоинства Екатерины Николаевны, но, как видим, в расчёты Раевского не входил. И поэт, при всём его «бесстыдстве бешенства желаний», понимал, что он не любим.

В это время он работал над поэмой «Бахчисарайский фонтан». Сюжет её был навеян рассказами, услышанными в семье Раевских, и в авторском отступлении поэмы Пушкин выразил чувства, которые всё ещё преследовали его:

В отношении оков ситуация разрешилась в мае 1821 года, когда Александр Сергеевич узнал о том, что Екатерина Николаевна выходит замуж за генерала М. Ф. Орлова. Эта новость, конечно, не обрадовала пылкого поклонника «гордой девы», и он писал А. И. Тургеневу: «Здесь такая каша, что хуже овсяного киселя. Орлов женился; вы спросите, каким образом? Не понимаю. Разве он ошибся плешью…» (10, 28)

В этой короткой информации чувствуется раздражение человека, задетого «выходкой» хорошего знакомого и чуть ли не приятеля поэта. Тургенев понял это и в письме П. А. Вяземскому, упомянув Раевскую, добавил: «по которой вздыхал поэт Пушкин».

Весьма переменчивый в своих чувствах, поэт ещё долго не мог расстаться с воспоминаниями о той, которая несколько неожиданно для него стала Орловой. Проникновенные строки, обращённые к ней, он поместил чуть ли не на первых страницах своего романа в стихах:

Это уже 1823 год, а вот и декабрь 1826-го:

Много воды утекло за пять лет, и в тряской и нудной дороге поэт вдруг вспомнил Её — одно из своих сильнейших увлечений начального периода южной ссылки. Но и это ещё не был конец счастливым и мучительным воспоминаниям. Вернёмся опять к роману «Евгений Онегин» (глава VII, черновая рукопись):

Вот именно волшебная. Перед нами уже не реальная Екатерина Раевская, а нечто эфирное, вдруг возникшее в воображении поэта в дни его прощания с молодостью, в канун брака с Натальей Гончаровой, его «Мадонной» («чистейшей прелести чистейший образец»).

Некоторые пушкинисты считают «конкуренткой» Екатерины её сестру Марию. В справочнике Л. А. Чирейского указываются следующие произведения Пушкина, посвящённые Марии Николаевне: стихотворения «Редеет облаков летучая гряда…», «Таврида», «Ненастный день потух…», «Буря», «Не пой, красавица, при мне…», «На холмах Грузии лежит ночная мгла…», «Посвящение» к поэме «Полтава» и XXXIII строфа первой главы романа «Евгений Онегин». На этом основании некоторые исследователи творчества великого поэта считают Марию Раевскую «утаённой» любовью Пушкина.

Почему «утаённой»? Ответ прост: когда Александр Сергеевич познакомился с Марией, ей было около пятнадцати. Современники находили её некрасивой. Это был ещё ребёнок, с непосредственностью, присущей этому возрасту. Характерен один эпизод из путешествия Раевских, описанный позднее Марией:

— Мне вспоминается, как во время этого путешествия, недалеко от Таганрога, я ехала в карете с Софьей, нашей англичанкой, русской няней и компаньонкой. Завидев море, мы приказали остановиться, вышли из кареты и всей гурьбой бросились любоваться морем. Оно было покрыто волнами, и, не подозревая, что поэт шёл за нами, я стала забавляться тем, что бегала за волной, а когда она настигала меня, я убегала от неё; кончилось тем, что я промочила ноги. Понятно, я никому ничего об этом не сказала и вернулась в карету. Пушкин нашёл, что эта картинка была очень грациозна.

Но взрослея, Мария стала превращаться в стройную девушку, с густыми чёрными кудрями и очами, полными огня. Конечно, поэт оценил это в недавнем ребёнке:

В начале 1825 года родители выдали Марию за генерала С. Г. Волконского, активного участника антиправительственного тайного общества (декабристов). После подавления восстания оного Сергей Григорьевич был приговорён к 20-летней каторге и пожизненному поселению в Сибири. 26 декабря 1926 года, оставив родителям маленького сына, Мария Николаевна последовала за мужем. Все Раевские были категорически против этого жертвенного поступка, но смирились с ним, надеясь на то, что через год Мария вернётся. Генерал Н. Н. Раевский, отец потенциальной мученицы, сжав кулаки над её головой, вскричал:

— Я тебя прокляну, если ты через год не вернёшься!

О безумном, но героическом поступке М. Н. Волконской вскоре узнали во всех слоях русского общества. Пушкин был потрясён самоотверженностью недавней девочки и высоко оценил её верность супружескому долгу. Воспоминания о Марии вызвали к жизни следующие элегические строчки поэта:

Весной 1829 года Пушкин добрался до Арзрума. Кавказ напомнил Александру Сергеевичу давнее путешествие с Раевскими:

Первая редакция этого стихотворения обширнее и более узнаваема адресно: «сердце вновь горит», «чиста моя любовь», «тебя люблю я вновь». Эти признания, связанные с Кавказом, однозначно указывают на Марию Раевскую (Волконскую):

Несколько раньше стихотворения «На холмах Грузии…» Пушкин написал «Посвящение» к поэме «Полтава»:

Мария Волконская не названа в «Посвящении» напрямую, но пушкинисты в своих выводах исходят из содержания стихов: «как некогда его любовь», «твоя печальная пустыня», «одна любовь души моей». То есть любовь дальнего, а не сегодняшнего дня. Что касается упоминания о печальной грусти, то из черновых набросков «Посвящения» следует, что это «Сибири холодная пустыня». Такое открытое указание на адресата могло привести ко многим осложнениям и для Волконской, и для поэта. Поэтому Александр Сергеевич счёл за лучшее заменить опасную строфу на более нейтральную «Твоя печальная пустыня».

Николай был сыном и полным тёзкой генерала Раевского. В 1812 году широкую известность получило сражение под Салтановкой. В нём Николай вместе с отцом и братом вдохновляли солдат. Раевский-старший рассказывал позднее: «…Николай даже под самым сильным огнём только шутил. После окончания сражения я спросил:

— Знаешь ли ты, зачем я водил тебя с собой в дело?

— Знаю, — ответил одиннадцатилетний отрок, — для того, чтобы вместе умереть».

Об этом эпизоде недолгой жизни героя-подростка Пушкин писал в поэме «Кавказский пленник»:

В мае 1814 года Николай был пожалован в подпоручики, а в апреле 1819-го — в ротмистры лейб-гвардии Гусарского полка. Вскоре после получения первого офицерского звания состоялось его знакомство с Пушкиным. Молодых людей прочно соединили сердечная тяга друг к другу и общность литературных интересов; последние были сильно развиты в семье Раевских.

Первое упоминание поэтом имени друга мы находим в шутливой «Записке к Жуковскому» (1819):

В тяжёлое для Пушкина время, предшествовавшее ссылке на юг, когда многие не только отвернулись от него, но и стали распространителями злобной клеветы, искреннее участие Раевского смиряло тревожное настроение поэта, приносило ему душевный покой:

Более того, в этот период Раевский оградил друга от каких-то серьёзных угроз, о чём Александр Сергеевич глухо упоминал в письме к брату из Кишинёва: «Ты знаешь нашу тесную связь и важные услуги, для меня вечно незабвенные».

Николай Николаевич помог Пушкину и в ссылке: в Екатеринославе он нашёл заболевшего поэта и предложил ему путешествие на Кавказские Минеральные Воды. От Таганрога и Ростова им открылись земли донских казаков, овеянные легендами и песнями о Степане Разине. В этих местах начиналось крестьянское восстание, руководимое им. Друзья с увлечением слушали предания и песни о Разине, собирали исторические известия о народном герое. Раевский мечтал написать историю донских казаков. Позднее он собирал всё, что было написано о Разине, но осуществить своё желание не успел.

Пушкин был глубоко благодарен Раевскому за то, что он вывез его из Екатеринослава и одарил новыми яркими впечатлениями, которые соединились в его стихах с воспоминаниями о друге:

Николай Николаевич страстно любил литературу и отличался редкой начитанностью. Вальтера Скотта и Байрона он читал в то время, когда их почти не знали в России.

На обратном пути с Кавказа семья Раевских остановилась в Гурзуфе, где провела три недели. Там с помощью друга Пушкин изучал английский язык и читал в подлиннике Байрона, от которого, по его словам, «с ума сходил». В Гурзуфе у Александра Сергеевича сложилось представление о поэзии Байрона как о «мрачной, богатырской, сильной». Увлечение Байроном было настолько захватывающим, что при работе над романом «Евгений Онегин» не обошлось без того, чтобы поэт не упомянул о нём в каждой из девяти глав романа.

В библиотеке Ришелье (хозяина дома, в котором жили Раевские) Николай нашёл томик А. Шенье и обратил на него внимание Пушкина. Собранные в нём стихи послужили позднее основой для создания Александром Сергеевичем элегии «Андрей Шенье», которую он посвятил другу и внимать которой были призваны погубленный поэт (пал жертвой террора во время Французской революции) и Раевский:

Из Гурзуфа Раевские (отец и сын) совершили поездку по побережью Крыма. Пушкин с восторгом вспоминал о ней:

В Бахчисарае путешественники осмотрели дворец ханов и знаменитый «фонтан слёз». Там Александр Сергеевич впервые услышал легенду о нём. Раевский хотел, чтобы Пушкин написал поэму на основе сюжета легенды; и уже весной следующего года на бумагу легли первые строки «Бахчисарайского фонтана», посвящённого Николаю Николаевичу:

Из Бахчисарая друзья доехали до Симферополя и там расстались. Надолго. Встречи и беседы сменились письмами, от которых, к сожалению, сохранилась лишь малая часть. Так, после ссылки Александра Сергеевича в Михайловское Раевский просил его: «Пишите ко мне по-прежнему, побольше и почаще. Не бойтесь поставить меня в неловкое положение: моя дружба с вами завязалась гораздо раньше несчастной вашей истории; она независима от того, что случилось и что вызвано заблуждениями нашей ранней молодости. Мне очень хочется вас увидеть, и, если ваше положение не переменится, я обещаю приехать к вам раньше года; а если с вами последует перемена, то дайте мне слово навестить меня тоже раньше года».

В письме Раевскому от 19 июля 1825 года Пушкин спрашивал: «Где вы? Из газет я узнал, что вы переменили полк. Желаю, чтоб это развлекло вас.

О себе могу сказать следующее. Покамест я живу в полном одиночестве: единственная соседка, у которой я бывал, уехала в Ригу, и у меня буквально нет другого общества, кроме старушки-няни и моей трагедии; последняя подвигается, и я доволен этим».

И далее Александр Сергеевич поделился с другом своими раздумьями о сущности трагедии как литературного жанра, а закончил довольно длинное письмо следующим пассажем: «Вы спросите меня: а ваша трагедия — трагедия характеров или нравов? Я избрал наиболее лёгкий род, но попытался соединить и то и другое. Я пишу и размышляю. Большая часть сцен требует только рассуждения: когда же я дохожу до сцены, которая требует вдохновения, я жду его или пропускаю эту сцену — такой способ работы для меня совершенно нов. Чувствую, что духовные силы мои достигли полного развития, я могу творить».

В начале 1826 года Раевский был арестован по делу декабристов, но вскоре его освободили с «очистительным аттестатом». В «Алфавите членов бывших злоумышленных тайных обществ» осталась следующая запись: «Пестель, спрошенный противу сего, отвечал отрицательно, объяснив, что он говорил не о сих Раевских, а о майоре Раевском, принадлежавшем к „Союзу благоденствия“. Показания прочих членов также подтвердили неприкосновенность сих Раевских к настоящему делу. Равным образом и они утвердительно отвечали, что ни к какому обществу не принадлежали и не знали о существовании его».

Вскоре после выхода из казематов Петропавловской крепости Николай Николаевич был назначен командиром Нижегородского драгунского полка, которым когда-то командовал его отец. Раевский-старший по этому случаю прислал сыну руководство на соответствие должности:

Н. Раевский-сын

«1. Во всех случаях покажи себя достойным военным человеком, будь всегда готов к бою, презирай опасность, но не подвергай себя оной из щегольства.

2. Будь деятелен, исполнителен, не откладывай до завтра того, что можешь исполнить нынче; старайся всё видеть своими глазами.

3. Избегай фамильярности со старшими, будь ласков, учтив с подчинёнными.

4. Бойся опасной праздности, не будь ленив ни физически, ни морально. Расширяй свой кругозор путём непрерывного самообразования.

5. Будь твёрд, терпелив, нетороплив, а уж обдумав — исполняй решительно».

Осенью 1826 года началась Русско-персидская война. Нижегородский полк отличился во многих сражениях, особенно при Джеван-Булахе, за что Раевский получил орден Святого Георгия IV степени.

В апреле 1828 года — следующая война, с Турцией. Николая Николаевича назначили командиром сводной кавалерийской бригады, которая отличилась при штурме Карса, сильно укреплённой и труднодоступной крепости. Падение Карса определило успех всей кампании. Раевский был удостоен звания генерал-майора.

На Кавказе состоялась долгожданная встреча друзей. 14 июня 1829 года Александр Сергеевич наблюдал бой казаков с отборной турецкой конницей и делибашами — удальцами-головорезами. Итогом его поездки стал очерк «Путешествие в Арзрум», которым он обессмертил своего друга.

Беглые зарисовки начальника сводной кавалерийской бригады очень выразительны. Раевский захвачен войной не только в походах, но и в минуты отдыха, на коротких привалах. Вдумчивость и распорядительность — отличительные черты военачальника Раевского. Человек беспредельной храбрости, он всегда в самых опасных местах сражения, всегда впереди своего Нижегородского полка.

Раевский не скрывал дружеских чувств к декабристам, которые служили на Кавказе. Он постоянно заботился о них, приглашал на свои обеды, часто вёл с ними беседы на иностранных языках. Об этом стало известно в Петербурге. Всё это послужило поводом для обвинения генерала в «предосудительных» сношениях с декабристами и покровительстве им. Царь сделал Раевскому строжайший выговор и приказал посадить его под домашний арест на восемь дней. Раевский был лишён заслуженных наград и отстранён от должности. Два года продержали его при сдаче полка.

Пушкин знал о грозе, разразившейся над головой Раевского, и хотел поддержать его при личной встрече. Он просил Бенкендорфа в марте 1830 года разрешить ему съездить в Полтаву, если Николай Раевский приедет туда. На просьбу последовал царский отказ.

Зимой 1834 года Николай Николаевич находился в Петербурге. Тогда он передал Пушкину книгу М. Ф Орлова «О государственном кредите», а однажды привёл к Александру Сергеевичу приятеля, который очень хотел увидеть поэта. Пушкин с увлечением рассказывал об Отечественной войне 1812 года и о народных восстаниях в России.

Бывали и случайные встречи. Об одной из них Пушкин рассказал в письме жене, посланном из Нижнего Новгорода: «Вечер у Нащокина, да какой вечер! шампанское, лафит, зажжённый пунш с ананасами — всё за твоё здоровье, красота моя. На другой день в книжной лавке встретил я Николая Раевского.

— Собачий сын, — сказал он мне с нежностью, — почему ты не зашёл ко мне?

— Скотина, — отвечал я ему с чувством, — что ты сделал с моей малороссийской рукописью?

После сего поехали мы вместе как ни в чём не бывало, он держал меня за ворот всенародно, чтоб я не выскочил из коляски. Отобедали вместе глаз на глаз (виноват: втроём с бутылкой мадеры). Потом, для разнообразия жизни, провёл опять вечер у Нащокина…»

Служба Раевского не давала друзьям возможности частых встреч. Даже о гибели Пушкина он узнал только в марте 1837 года. «Милостивый государь, — писал Николай Николаевич отцу поэта, — я только что узнал о несчастье, которое вас постигло. У меня нет другого утешения для вас, кроме предложения разделить ваше горе. Пожалуйста, напишите о себе, об Александре, о его семье. Я нахожусь в полной неизвестности о том, что произошло».

Сергей Львович получил это письмо через полтора месяца (!) и сразу ответил: «Только сейчас, милостивый государь, получил я, к своему утешению, письмо ваше от 5 марта. Вот причина столь долгого моего молчания по отношению к другу моего несчастного сына, другу, чьею дружбою он гордился и который имеет право на мою собственную благодарность и мою истинную привязанность».

…После выхода в отставку Раевский занимался хозяйством в своих крымских имениях Тессели и Карасан, увлёкся садоводством и ботаникой, состоял членом ряда естественно-научных содружеств и был основателем Московского общества садоводства. Любовь к ботанике долгие годы связывала Раевского с директором Ботанического сада в Петербурге, членом-корреспондентом Императорской академии наук Ф. Б. Фишером.

Вообще Раевский, человек редкого обаяния, увлекательный собеседник, весёлый и остроумный, отличался широким кругом интересов: страстно увлекался нумизматикой, любил историю и литературу, был горячим поклонником искусств — музыки и живописи. Увлечённость последней способствовала его сближению с молодым Айвазовским.

Николая Николаевича интересовала история взаимоотношений России и Персии. Он задумывал исследование о их торговых и дипломатических связях, собирал материалы по этому вопросу, а также о Степане Разине — хотел воссоздать историю восстания донских казаков.

Раевский был страстным книголюбом, собрал хорошую библиотеку, которая восхищала его сослуживцев. Один из них, Филипсон, рассказывал, что зиму 1840 года он провёл «…особенно приятно — с книгами большой библиотеки господина Раевского. Там были латинские и греческие классики, конечно, во французском переводе и очень много старых и новых сочинений о Кавказе».

Уже смертельно больной Николай Николаевич просил старшего брата купить ему книг рублей на 500, в особенности комедий. Во время болезни и днём и ночью ему читали книги по истории, рассказывали разного рода басни и сказки.

Умер Николай Николаевич Раевский в возрасте сорока двух лет — сказались военные походы, бивуачная жизнь и психологические стрессы. Но творчество А. С. Пушкина продлило жизнь его друга в веках.

* * *

С Раевскими, по словам Пушкина, он был связан «узами дружбы и благодарности». О них он неоднократно упоминает в письмах, им посвятил ряд стихотворений и поэм. В типических обобщениях его героев, таких как Онегин и Татьяна Ларина, многие черты восходят к молодому поколению Раевских. Отдельные представители этой семьи дали поэту жизненный материал для раздумий над судьбами дворянской интеллигенции его времени. Отношения Александра Сергеевича с Раевскими интересны и тем, что позволяют наглядно представить, как конкретные факты бытия претворялись в его творчестве в обобщённые образы.

Семья Раевских, безусловно, оказала заметное влияние на духовное развитие поэта. Все её члены отличались редкой образованностью и начитанностью, знанием иностранных языков. В доме Раевских царила атмосфера передовых идей и глубокого интереса к искусству: музыке, живописи и особенно к литературе, русской и иностранной. В кругу их родных были выдающиеся поэты М. В. Ломоносов и Д. В. Давыдов, в друзьях — К. Н. Батюшков, В. А. Жуковский, А. Ф. Воейков, В. И. Туманский.

Раевские, что было крайне важно для молодого поэта, дали ему почувствовать радость ощущения родственных связей и семейной жизни. Среди них он был (чуть ли не впервые) счастлив, о чём и сообщал брату Льву 24 сентября 1820 года: «Суди, был ли я счастлив: свободная, беспечная жизнь в кругу милого семейства; жизнь, которую я так люблю и которой никогда не наслаждался; счастливое полуденное небо; прелестный край; природа, удовлетворяющая воображение, — горы, сады, море; друг мой, любимая моя надежда — увидеть опять полуденный берег и семейство Раевского».

Пока Пушкин путешествовал с Раевскими, место пребывания председателя Комитета об иностранных поселенцах Южного края России перевели из Екатеринослава в Кишинёв. Так как Александр Сергеевич был прикомандирован к канцелярии этого комитета, то и явился туда 21 сентября 1820 года. Через два дня он поделился своими впечатлениями об увиденном с братом Львом: «Кавказский край, знойная граница Азии, любопытен во всех отношениях. Ермолов наполнил его своим именем и благотворным гением. Дикие черкесы напуганы; древняя дерзость их исчезает. Дороги становятся час от часу безопаснее, многочисленные конвои — излишними. Должно надеяться, что эта завоёванная сторона, до сих пор не приносившая никакой существенной пользы России, скоро сблизит нас с персиянами безопасной торговлей, не будет нам преградой в будущих войнах, и, может быть, сбудется для нас химерический план Наполеона в рассуждении завоевания Индии».

В этом фрагменте длинного письма обращает на себя внимание упоминание, сделанное мимоходом, о плане императора Франции завоевать Индию. Мысль о проникновении в эту экзотическую страну, жемчужину в короне Британской империи, волновала его всю жизнь: Египетский поход 1798–1799 годов, договор с Павлом I о совместной экспедиции в Индию и, наконец, вторжение в Россию в 1812 году с целью нейтрализовать её при проходе Великой армии на восток. Графу Л. Нарбонну Наполеон говорил:

— Чтобы добраться до Англии, нужно зайти в тыл Азии с одной из сторон Европы. Представьте себе, что Москва взята, Россия сломлена, с царём заключён мир или же он пал жертвой дворцового заговора. И скажите мне, разве есть средство закрыть путь отправленной из Тифлиса Великой французской армии и союзным войскам к Гангу, разве недостаточно прикосновения французской шпаги, чтобы во всей Индии обрушились подмостки торгашеского величия?

Конечно, это была беседа тет-а-тет — Наполеон избегал рекламировать свои планы. Тем не менее что-то просачивалось. Кастеллан, будущий маршал Франции, писал 5 октября в дневнике: «Говорят о походе на Индию. У нас столько доверия, что мы рассуждаем не о возможности подобного предприятия, а о числе месяцев, необходимых для похода, о времени, за которое к нам будут доходить письма из Франции».

Да что французы! Об истинных намерениях их императора знали и русские. В канун Бородинской битвы, вспоминал поэт-партизан Д. В. Давыдов, общее мнение было то, что если Наполеон одержит победу и заключит мир с Россией, то пойдёт с русской армией на Индию. Денис Васильевич этого не хотел и говорил князю П. И. Багратиону:

— Если должно непременно погибнуть, то лучше я лягу здесь. В Индии я пропаду со ста тысячами моих соотечественников без имени и на пользу, чуждую моему Отечеству.

Более того, вслед за изгнанием остатков Великой армии из пределов России полковник П. А. Чуйкевич выпустил книгу «Покушение Наполеона на Индию 1812 года». Пётр Андреевич служил в это время управляющим Особенной канцелярией военного министра, одной из функций которой была внешняя разведка, и знал, о чём писал, так сказать, по первоисточникам.

Пушкин, росший под впечатлениями событий Отечественной войны и заграничных походов русской армии, обострённо воспринимал все сведения, связанные с главными действующими лицами минувших лет трагедии и славы. Будучи патриотом своей страны, он считал все поползновения Наполеона овладеть Индией химерой, но полагал это вполне доступным (с покорением Кавказа) для России.

Кишинёв был своеобразным городом. Присоединённый к России по исходу Русско-турецкой войны 1806–1812 годов, он хранил многое из недавнего владычества османов. Живописный азиатский колорит лежал на вещах и людях. Знатные молдавские бояре ещё носили бороды и красивые восточные одежды. Но младшее поколение уже успело обриться и надеть европейские фраки.

Население города составляли молдаване и русские (военные и чиновники). После восстания гетеристов в него хлынули беженцы румынского и греческого происхождения, внёсшие резкие перемены во внутреннюю жизнь города. Современник писал: «Вместо двенадцати тысяч жителей было уже до пятидесяти тысяч на пространстве четырёх квадратных вёрст. Кишинёв был в это время бассейном князей и вельможных бояр из Константинополя и двух княжеств. В каждом доме, имеющем две-три комнаты, жили переселенцы из великолепных палат Ясс и Бухареста.

Новые знакомства на каждом шагу. Окна даже дрянных магазинов обратились в рамы женских головок, чёрные глаза этих живых портретов всегда были обращены на вас, с которой бы стороны вы ни подошли… На каждом шагу загорался разговор о делах греческих, участие было необыкновенное. Новости разносились, как электрическая искра, по всему греческому миру Кишинёва. Чалмы князей и кочули бояр разъезжали в венских колясках из дома в дом с письмами, полученными из-за границы. Можно было выдумать какую угодно нелепость о победах греков и пустить в ход; всему верили, всё служило пищей для толков и преувеличений».

Три года вчерашний лицеист находился в тесном общении с главным попечителем и председателем Комитета об иностранных поселенцах Южного края России И. Н. Инзовым. По отзывом современников, это был добрый и почтенный человек; поэт вспоминал о нём всегда с умилением и «нежным участием».

…Иван Никитич не знал родителей: в пелёнках его принесли в дом князей Трубецких, которые и воспитывали ребёнка (многие считали Инзова сыном Павла I). В семнадцать лет он вступил кадетом в Сумской легкоконный полк. Боевое крещение получил в 1789 году во время войны с турками, затем участвовал в осаде Измаила и Бендер.

В 1794 году Инзов сражался в Польше и был произведён в майоры. Участвовал в Итальянском и Швейцарском походах А. В. Суворова. В сражении при Нови заменил тяжело раненного командира и был назначен командовать полком, с которым совершил переход через Альпы. Тогда же произведён в полковники, награждён орденами Святой Анны II степени и Святого Иоанна Иерусалимского, назначен командиром Апшеронского полка.

Этот полк был сформирован 9 июня 1724 года из частей, находившихся в персидском походе. В боевой летописи полка к концу столетия были: подавление восстания в Дагестане (1725), «Донская экспедиция» и взятие Азова (1736), походы в Крым (1736–1739), участие в войне со Швецией (1741–1743). В Семилетнюю войну полк отличился в сражениях при Гросс-Егерсдорфе, Цорндорфе, Пальциге, Кунерсдорфе и при взятии Берлина. Затем были два похода в Польшу и две войны с Турцией, при этом во второй из них полк сражался под знамёнами А. В. Суворова при Фокшанах, Измаиле и Рымнике.

В кампании 1805 года Инзов командовал уже бригадой, затем был назначен дежурным генералом Подольской армии и тоже заслужил награды — Святой Анны I степени и Святого Владимира III степени. В начале войны 1806–1807 годов против Франции Иван Никитич прикрывал отступление русской армии к Остро-ленке. В последующие годы Инзов вновь участвовал в кампаниях против Турции: сражался в Галиции, осаждал Силистрию, комендантом которой вскоре стал. За успешные действия под Шумлой был награждён золотой шпагой с алмазами «За храбрость».

9 апреля 1812 года Иван Никитич возглавил 9-ю пехотную дивизию, которая сражалась под Кобрином, Городечно, Борисовом и при Березине. Награждён орденом Святого Владимира II степени.

Особенно успешным для Инзова был 1813 год. «В воздаяние отличных подвигов мужества и распорядительности» при осаде и взятии крепости Торн он был пожалован орденом Святого Георгия 3-го класса. С 28 апреля Иван Никитич — шеф Киевского гренадерского полка, с ним в сражении при Баутцене он защищал город Прейтиц (правый фланг русской позиции), который атаковал маршал Ней. В начале июля Инзов был назначен дежурным генералом Польской армии, участвовал с ней в сражениях под Дрезденом и Лейпцигом, в осаде Магдебурга.

И. Н. Инзов

В кампании 1814 года Иван Никитич участвовал в осаде Гамбурга, после его падения был произведён в генерал-лейтенанты. В следующем году короткое время был начальником штаба 2-й армии, затем — командиром 18-й пехотной дивизии.

В начале 1818 года Инзова назначили главным попечителем и председателем Комитета о колонистах Южного края России с пребыванием в Екатеринославе. Туда и прибыл около 20 мая 1820 года А. С. Пушкин. Его принял пожилой пехотный генерал, сухощавый, среднего роста, с крупной шарообразной головой, с большими мечтательно-голубыми глазами и очень располагающим выражением лица.

Прочитав письмо с тонкой психологической характеристикой молодого поэта, Иван Никитич понял, что ему нужен отдых, и разрешил поездку на Кавказские Минеральные Воды. Племянник Хераскова, воспитанник одного из последователей Новикова, друг поэта-радищевца Пнина Инзов не был чужд литературных веяний своего времени и с сочувствием отнёсся к новому сотруднику.

В июне Иван Никитич получил новое назначение — наместника Бессарабии. Местом его пребывания стал Кишинёв. Пушкин прибыл туда через четыре месяца и поселился в доме своего начальника. Дом находился в конце старого Кишинёва на вершине «Инзовой горы». Это было одно из его живописнейших мест. К дому примыкал сад с апельсиновыми и померанцевыми деревьями, не говоря уже о прекрасных виноградниках. Под склоном холма протекала река Бык, образуя небольшое озеро, вдали — горы с белеющими домиками молдаванского села. Стены дома были выкрашены масляными красками и разрисованы разными растениями. Иван Никитич любил птиц. В саду находился птичий двор с множеством канареек и других пернатых.

Молодой поэт и престарелый генерал сразу приглянулись друг другу. Пушкин был ветрен, насмешлив и беспрестанно попадал в рискованные ситуации. Инзов предотвратил немало дуэлей Александра Сергеевича, подвергая его временному аресту или оставляя без сапог. Последняя мера пресечения проступков поэта была известна горожанам, и наиболее отчаянные из них поддразнивали его: «Смотри, куконаш Пушка, будешь сидеть без сапог!»

Сам Иван Никитич жаловался, что ему с этим шалуном столько же хлопот, сколько забот по службе. Более строги были к поэту члены тайных обществ (будущие декабристы). И. И. Горбачевский вспоминал:

— Нам от Верховной Думы было запрещено знакомиться с поэтом А. С. Пушкиным, когда он жил на юге. Прямо было сказано, что он, по своему характеру и малодушию, по своей развратной жизни, сделает донос тотчас правительству о существовании тайного общества. Мне рассказывали Муравьёв-Апостол и Бестужев-Рюмин про Пушкина такие на юге проделки, что уши и теперь краснеют.

Для столь категоричного вывода у руководства Южного общества были немалые основания. Вот свидетельство князя П. И. Долгорукова, кишинёвского знакомого поэта: при отъезде Инзова на охоту Пушкин, «видя себя на просторе, начал с любимого своего текста о правительстве в России. Полетели ругательства на все сословия. Штатские чиновники — подлецы и воры, генералы скоты большею частью, один класс земледельцев почтенный. На дворян русских особенно нападал Пушкин. Их надобно всех повесить, а если б это было, то он с удовольствием затягивал бы петли».

Между тем в Петербурге не забывали о поэте. 13 апреля 1821 года граф И. А. Каподистрия писал Инзову: «Несколько времени тому назад отправлен был к вашему превосходительству молодой Пушкин. Желательно, особливо в нынешних обстоятельствах, узнать искреннее суждение ваше, милостивый государь мой, о сём юноше, повинуется ли он теперь внушению от природы доброго сердца или порывам необузданного и вредного воображения».

Писалось это, по-видимому, по прямому указанию царя, ибо сохранился проект послания, на котором рукою Александра I начертано: «быть по сему». Что касается упоминания о «нынешних обстоятельствах», то речь здесь идёт о выступлении А. К. Ипсиланти, положившего начало борьбе за освобождение Греции от османского ига.

Инзов дал самый благоприятный отзыв о поэте: «Пушкин, живя в одном со мной доме, ведёт себя хорошо и при настоящих смутных обстоятельствах не оказывает никакого участия в сих делах. Я занял его переводом на российский язык составленных по-французски молдавских законов, и тем, равно другими упражнениями по службе, отнимаю способы к праздности. Он, побуждаясь тем духом, коим исполнены все парнасские жители к ревностному подражанию некоторым писателям, в разговорах своих со мною обнаруживает иногда пиитические мысли. Но я уверен, что лета и время образумят его в сём случае».

То, что Иван Никитич назвал пиитическими мыслями, секретные агенты именовали более определённо: «Пушкин ругает публично и даже в кофейных домах не только военное начальство, но даже и правительство». Сам Александр Сергеевич, вспоминая своего кишинёвского покровителя, говорил позднее: «Старичок Инзов сажал меня под арест всякий раз, как мне случалось побить молдавского боярина, но зато добрый мистик в то же время приходил меня навещать и беседовать со мною об гишпанской революции». Знал бы царь, один из душителей европейских революций, о чём говорил с поднадзорным поэтом один из его высших чиновников!

С ноября 1820 года до начала марта 1821-го Пушкин пребывал в Каменке. Там он заболел, и обеспокоенный начальник «ссыльного» послал запрос хозяину усадьбы. Получив успокоительный ответ, благодарил его: «До сего времени я был в опасении о господине Пушкине, боясь, чтобы он, невзирая на жестокость бывших морозов с ветром и метелью, не отправился в путь и где-нибудь при неудобствах степных дорог не получил несчастия. Но, получив почтеннейшее письмо ваше от 15-го сего месяца, я спокоен и надеюсь, что ваше превосходительство не позволит ему предпринять путь, доколе не получит укрепления в силах».

Ощутив это «укрепление», Александр Сергеевич не поспешил возвращаться в Кишинёв, а поехал в Киев. Там он встретился с одним из своих многочисленных знакомых, который с немалым удивлением спросил, как он очутился в этом городе.

— Язык до Киева доведёт, — ответил поэт, намекая на причину своего удаления из столицы.

При неограниченном самолюбии Пушкин был крайне обидчив. Характерен случай, рассказанный Липранди: «Однажды с кем-то из греков в разговоре упомянуто было о каком-то сочинении. Пушкин просил достать его. Тот с удивлением спросил:

— Как! Вы поэт, и не знаете об этой книге?

Пушкину показалось это обидно, и он хотел вызвать возразившего на дуэль».

Инзов как отец родной всячески прикрывал и выгораживал своего подопечного. У Пушкина никогда никаких осложнений со своим благодетелем не было. Современник вспоминал: «Утром я был у Пушкина: он сидел под арестом в своей квартире, у дверей стоял часовой.

— Здравствуй, Тепляков! Спасибо, что посетил арестанта… Поделом мне!.. Что за добрая благородная душа у Ивана Никитича! Каждый день я что-нибудь напрокажу, Иван Никитич отечески пожурит меня, отечески накажет и через день всё забудет. Скотина я, а не человек! Вчера вечером я арестован, а сегодня рано утром он уже прислал узнать о моём здоровье. И доставил мне полученные из Петербурга на моё имя письма. И последние книжки „Благонамеренного“».

Летом 1823 года, соблазнённый благами цивилизации, Пушкин перебрался в Одессу. Это удивило и уязвило Инзова.

— Зачем он меня оставил? — сетовал Иван Никитич. — Ведь он послан был не к генерал-губернатору, а к попечителю колоний; никакого другого повеления об нём с тех пор не было; я бы мог, но не хотел ему препятствовать. Конечно, в Кишинёве иногда бывало ему скучно; но разве я мешал его отлучкам, его путешествиям на Кавказ, в Крым, в Киев, продолжавшимся несколько месяцев, иногда более полугода? Разве отсюда не мог он ездить в Одессу, когда бы захотел, и жить в ней, сколько угодно?

…Между тем карьера «старичка» Инзова продолжалась. С июля 1822 года он — управляющий Новороссийской губернии с оставлением в прежних должностях, через год — новороссийский генерал-губернатор и наместник Бессарабии. В июне 1823 года произведён в генералы от инфантерии (по таблице чинов Российской империи это 2-й класс, 1-й — генерал-фельдмаршал).

Инзов был успешен и на воинском поприще, и на гражданской службе, но потомки знают его в основном в связи с личностью А. С. Пушкина, который увековечил имя Ивана Никитича в своих письмах и в миниатюре «Воображаемый разговор с Александром I». Царь якобы спрашивает у Александра Сергеевича, почему он не ужился с Воронцовым, но был дружен с Инзовым.

— Ваше величество, — отвечает поэт, — генерал Инзов добрый и почтенный старик, он русский в душе; он не предпочитает первого английского шалопая всем известным и неизвестным своим соотечественникам. Он уже не волочится, ему не восемнадцать лет от роду; страсти если и были в нём, то уж давно погасли. Он доверяет благородству чувств, потому что сам имеет чувства благородные, не боится насмешек, потому что выше их, и никогда не подвергнется заслуженной колкости, потому что он со всеми вежлив, не опрометчив, не верит вражеским пасквилям (8, 69).

После отъезда Пушкина из Кишинёва связь его с Инзовым оборвалась, но этот добрейший человек жил в памяти и разговорах Александра Сергеевича. И не случайно друзья поэта переслали Ивану Никитичу письмо П. А. Вяземского с его раздумьями о закате солнца русской поэзии: «Главный вывод всего этого происшествия есть следующий: какое-то роковое предопределение стремило Пушкина к погибели. Разумеется, с большим благоразумием и с меньшим жаром в крови и без страстей Пушкин повёл бы это дело иначе. Но тогда могли бы мы видеть в нём, может быть, великого проповедника, великого администратора, великого математика; но, на беду, провидение дало нам в нём великого поэта. Легко со стороны и беспристрастно или бесстрастно, то есть тупо и деревянно, судить о том, что он должен был чувствовать, страдать, и в силах ли человек вынести то, что жгло, душило его, чем задыхался он, оскорблённый в нежнейших чувствах своих: в чувстве любви к жене и в чувстве ненарушимости имени и чести его, которые, как он сам говорил, принадлежали не ему одному, не одним друзьям и ближним, но России… Более всего не забывайте, что Пушкин нам, всем друзьям своим, как истинным душеприказчикам, завещал священную обязанность оградить имя жены его от клеветы… Адские козни опутали их и остаются ещё под мраком. Время, может быть, раскроет их».

Иван Никитич Инзов на восемь лет пережил Пушкина. На закате своей административной деятельности он успел основать в Измаильском уезде Бессарабской губернии город Болград. Там Иван Никитич и был похоронен 30 мая 1845 года.

Во второй половине 1817 года Пушкин познакомился с М. Ф. Орловым. Это случилось на заседании литературного общества «Арзамас», членами которого они были. Молодой генерал сразу произвёл на Александра сильное впечатление, как своей биографией, так и своими политическими взглядами. На одном из заседаний общества Орлов говорил:

— Представительная система заключает в себе все выгоды других форм правления, существовавших в древних и новых временах, не имея их недостатков и невзгод.

Это действительно был человек неординарный, с весьма прогрессивными (и опасными для царской власти) взглядами.

…Внебрачный сын графа Ф. Г. Орлова, признанный в дворянстве и фамильных правах (но без титула отца), Михаил Фёдорович воспитывался в пансионе аббата Д. Ш. Николя в Петербурге. В тринадцать лет был записан юнкером в Коллегию иностранных дел, в семнадцать — поступил эстандарт-юнкером в Кавалергардский полк.

Михаил Фёдорович участвовал во всех войнах с Наполеоном и быстро продвигался по службе. За отличие при Аустерлице был произведён в корнеты, отличился в сражениях под Гейльсбергом и Фридландом, с 1810 года — адъютант князя П. М. Волконского.

В самом начале Отечественной войны Орлов сопровождал министра полиции А. Д. Балашова в ставку Наполеона.

— Очень рад познакомиться с вами, генерал, — начал беседу Наполеон. — Я знаю, что вы один из искреннейших друзей Александра, поэтому буду с вами откровенен. Я произвёл громадные затраты, сделал большие приготовления, и теперь я втрое сильнее вас. Я знаю, что война Франции с Россией не пустяк ни для Франции, ни для России. Я сделал большие приготовления…

Эта тирада завоевателя без обиняков говорила о том, что он не собирается пускать на ветер затраченные миллионы. Не настраивала на благоприятный исход миссии Балашова и следующая фраза Наполеона, затрагивавшая напрямую монарший авторитет Александра:

— Беннигсен, который, говорят, имеет некоторые военные таланты, каких, впрочем, я за ним не знаю, но которой обагрил свои руки в крови своего государя…

Объявив всё командование русских армий бездарями, Наполеон подвёл итог своим пространным рассуждениям:

— Итак, передайте императору Александру, что война начата, но что я не против мира. Что я хотел чистосердечно объясниться с ним, но что меня не хотели слушать. Приготовившись к войне, я сделал последнюю попытку: потребовал, чтобы Лористон был допущен в Вильну. Его не пожелали видеть…

Словом, русские сами виноваты в случившемся. Бутылка откупорена, остаётся только выпить её содержимое.

Для Орлова итогом миссии Балашова стало пожалование флигель-адъютантом (это почётное звание присваивалось офицерам, заслужившим личное расположение царя).

После сражения у Валутиной горы (7–9 августа) Михаил Фёдорович вновь был послан к Наполеону, чтобы узнать о судьбе П. А. Тучкова, попавшего в плен. М. И. Кутузов доносил царю: «Кавалергардского полка поручик Орлов, посланный парламентёром до прибытия моего к армиям главнокомандующим 1-й Западной армией для узнания о взятом в плен генерал-майоре Тучкове, после девятидневного содержания его у неприятеля донёс мне по возвращении вчерашнего числа довольно подробные сведения о численном составе армии французов».

То есть Михаила Фёдоровича девять дней содержали почти что под арестом, и тем не менее он смог определить силы противника и предсказать его ближайшую цель — помешать соединению 1-й и 2-й Западных армий.

В ходе военных действий Орлов участвовал во всех основных сражениях, отличился при освобождении Вереи. После издания Наполеоном 29-го бюллетеня Великой армии (в нём подводились итоги похода в Россию) Кутузов поручил Михаилу Фёдоровичу написать на него опровержение. Орлов в ироническом тоне подверг критике утверждения Наполеона о климатических условиях как главных причинах гибели Великой армии.

И. Н. Инзов

В кампании 1813 года Михаил Фёдорович действовал в составе летучего отряда, участвовал в Лейпцигском сражении, за отличие при Калише был произведён в полковники. В следующем году находился в подчинении В. В. Орлова-Денисова, который командовал личным конвоем Александра I. В это время произошло некоторое сближение его с царём, который, направляя молодого полковника в стан противника, говорил ему:

— Ступайте, я даю вам право остановить огонь везде, где вы сочтёте это нужным. И для того чтобы предупредить и отвратить все бедствия, облекаю вас властью, не подвергаясь никакой ответственности, прекращать самые решительные атаки, даже обещающие полную победу. Париж, лишённый своих рассеянных защитников и своего великого мужа, не будет в состоянии противиться. Я твёрдо убеждён в этом. Богу, который даровал мне могущество и победу, угодно, чтобы я воспользовался тем и другим только для дарования мира и спокойствия Европе. Если мы можем приобрести этот мир не сражаясь, тем лучше; если же нет, то уступим необходимости, станем сражаться, потому что волей или неволей, с бою или парадным маршем, на развалинах или во дворцах, но Европа должна ныне же ночевать в Париже.

На следующий день в присутствии маршала Мармона был подписан акт о капитуляции столицы Франции:

«Статья 1-я. Французские войска, состоящие под начальством маршалов герцогов Тревизского и Рагузского, очистят город Париж 19 (31) марта в 7 часов утра.

Статья 2-я. Они возьмут с собой всю артиллерию и тяжести, принадлежащие к этим двум корпусам.

Статья 3-я. Военные действия должны начаться вновь не прежде, как спустя два часа по очищении города, т. е. 19 (31) марта в 9 часов утра…»

Сдача Парижа гарантировала сохранение города, но не обязывала маршалов складывать оружие.

…Орлова, прибывшего с радостной вестью, Александр I принял лёжа в постели.

— Ну, что вы привезли нового? — спросил он.

— Вот капитуляция Парижа, — ответил Михаил Фёдорович.

Прочитав документ, царь расчувствовался:

— Поцелуйте меня, поздравляю вас, что вы соединили имя ваше с этим великим происшествием.

В десятом часу этого дня союзные войска торжественно вступили в столицу мира. Их шествие продолжалось четыре часа. Жители города стояли у раскрытых окон, на балконах и улицах города; они махали белыми платками и восторженно приветствовали победителей. Один из очевидцев этого небывалого зрелища (будущий писатель Стендаль) ядовито заметил по этому поводу:

— Парижане выражали особую радость исключительно потому, что их завоевали.

Среди блестящей свиты союзных государей, состоявшей более чем из 30 владетельных особ, прусского короля и русского императора, находился и Орлов. Это зенит его славы, апогей карьеры. Один из современников двадцатишестилетнего генерала говорил:

— У него было в избытке всё: молодость, знатность, богатство, расположение царя, открытый и смелый характер, прекрасная представительная наружность.

По возвращении из-за границы М. Ф. Орлов совместно с графом М. А. Дмитриевым-Мамоновым организовал «Орден русских рыцарей». Общество имело конспиративно-заговорщицкий характер. О целях общества Михаил Фёдорович говорил:

— Я возвратился из чужих краёв и вознамерился сделать тайное общество, составленное из самых честных людей, для сопротивления лихоимству и другим беспорядкам, кои слишком часто обличаются во внутреннем управлении России.

«Орден русских рыцарей» был наиболее ранней из преддекабристских организаций. Вскоре Орлов стал членом и первой организации декабристов — «Союза спасения». Позднее П. И. Пестель, А. П. Юшневский и М. А. Фонвизин приняли его в «Союз благоденствия». Это случилось в Тульчине, где Орлов останавливался, направляясь в штаб 16-й пехотной дивизии, командиром которой был назначен.

В годы господства в армии палочной муштры Орлов установил в 16-й дивизии совершенно новые порядки: отменил телесные наказания для солдат и ввёл систему ланкастерского обучения рядовых грамоте, предал суду ряд офицеров. «…В Охотском пехотном полку, — гласил один из его приказов, — господа майор Вержейский, капитан Гимбут и прапорщик Понаревский жестокостями своими вывели из терпения солдат. Общая жалоба нижних чинов побудила меня сделать подробное исследование, по которому открылись такие неистовства, что всех сих трёх офицеров принуждён представить я к военному суду. Да испытают они в солдатских крестах, какова солдатская должность. Для них и для им подобных не будет во мне ни помилования, ни сострадания».

В секретной инструкции для командного состава дивизии Орлов писал: «Всякий полковой командир должен иметь в полку и власть, и силу, ибо на его единственной ответственности лежат порядок и устройство. Но из сего не следует, что он может быть тираном своих подчинённых, ибо подчинённые такие же люди, как и он, служат не ему, а Отечеству. Обыкновенно у нас думают, что тот и молодец, кто больше бьёт. Оборони меня, Боже, жить с такими молодцами. Я лучше сам откажусь от дивизии, чем иметь перед собою постоянное зрелище столь несчастных солдат и столь подлых начальников. Терзать солдат я не намерен».

По своим политическим взглядам Орлов был сторонником конституционной монархии; он считал, что Европа вступила в период социальных преобразований. Пушкин вспоминал:

— Орлов говорил в 1820 году: революция в Испании, революция в Италии, революция в Португалии, конституция тут, конституция там. Господа государи, вы сделали глупость, свергнув Наполеона.

Осенью 1820 года Пушкин, переведённый на юг, оказался в Кишинёве. Михаил Фёдорович сразу взял его под своё покровительство. В. П. Горчаков, квартирмейстер при штабе 16-й дивизии, как-то оказался свидетелем такой сцены: «Утром 8 ноября мне дали знать, что начальник дивизии возвратился в Кишинёв. Я поспешил явиться к генералу. Генерал благосклонно принял меня, наговорил много лестного, радушного, обнял, расцеловал меня… Вошёл Пушкин, генерал его обнял и начал декламировать: „Когда легковерен и молод я был…“ Пушкин засмеялся и покраснел.

— Как, вы уже знаете? — спросил он.

— Как видишь, — отвечал генерал.

— То есть как слышишь, — заметил Пушкин, смеясь.

Генерал на это замечание улыбнулся приветливо.

— Но шутки в сторону, — продолжал он, — а твоя баллада превосходна, в каждых двух стихах полнота неподражаемая, — заключил он, и при этих словах выражение лица Михаила Фёдоровича приняло глубокомысленность знатока-мецената».

Орлов и Пушкин были знакомы с 1817 года по литературному обществу «Арзамас». Поэтому после приезда Александра Сергеевича в Кишинёв в совместном шутливом письме они известили об этом членов арзамасского братства: «Мы, превосходительный Рейн и жалобный Сверчок, на лужице города Кишинёва, именуемой Быком, сидели и плакали, вспоминая тебя, о „Арзамас“, ибо благородные гуси величественно барахтались пред нашими глазами в мутных водах упомянутой речки. Живо представились им ваши отсутствующие превосходительства, и в полноте сердца своего положили они уведомить о себе членов православного братства, украшающих берега Мойки и Фонтанки…»

Михаил Фёдорович имел определённую склонность к литературе, и это постоянно сказывалось на его отношениях с поэтом. Горчаков вспоминал такой эпизод: «Отправляясь на короткое время с Михаилом Фёдоровичем Орловым в Москву, я должен был расстаться с Пушкиным, но канун отъезда мы провели вместе у генерала. В этот вечер много было говорено о напечатанной уже поэме „Руслан и Людмила“. Генерал сам прочёл несколько строф, делал некоторые замечания и, обратясь к Пушкину, приветливо спросил его, не знает ли он автора этого колоссального произведения. Пушкин вместо ответа улыбнулся той выразительной улыбкой, которой он умел как-то с особою яркостью выражать свои ощущения. При этом разговоре почему-то припомнили „Душеньку“ Богдановича.

Некоторые начали сравнивать и, желая похвалить Пушкина, уверяли с полным самодовольствием в знании дела, что его поэма нисколько не хуже „Душеньки“. „А ты как думаешь?“ — спросил меня Михаил Фёдорович. Я отвечал, что другого ничего не могу сказать, как повторить известный ответ о пушке и единороге…

— То есть пушка сама по себе, а единорог сам по себе, — прибавил, смеясь, генерал.

— Да, конечно, — произнёс я с некоторым смущением.

При этом Пушкин засмеялся и все захохотали. Я ещё более смутился, но вскоре общее одобрение уверило меня, что ответ мой делен».

21 мая 1821 года Орлов женился на Е. Н. Раевской, дочери Николая Николаевича. Молодые жили широко и гостеприимно, Александр Сергеевич часто бывал в их доме. Екатерина Николаевна писала о нём брату Александру: «Он очень часто приходит к нам курить свою трубку и рассуждает или болтает очень приятно».

А конкретно? Екатерина Николаевна дала ответ и на этот вопрос: «У нас беспрестанно идут шумные споры — философские, политические, литературные; мне слышно их из дальней комнаты». Сам Александр Сергеевич писал о себе этого времени:

Забыл я вечный ваш туман, И вольный глас моей цевницы Тревожит сонных молдаван. Всё тот же я — как был и прежде; С поклоном не хожу к невежде, С Орловым спорю, мало пью, Октавию — в слепой надежде — Молебнов лести не пою. И дружбе лёгкие посланья Пою без строгого старанья (2, 35).

Одной из тем, обсуждавшихся в застольях Михаила Фёдоровича, был «Проект вечного мира» аббата Сен-Пьера. Говорили о необходимости сокращения вооружённых сил, о пресечении всяких поползновений на власть победоносных генералов. Конечно, наиболее убедительным примером необходимости последнего была фигура недавно скончавшегося императора Наполеона. Все сходились на мнении, что через 100 лет не будет постоянной армии и что идея вечного мира в настоящее время весьма абсурдна. Все полагались на будущее, на то, что люди станут разумнее. Пушкин эту мысль выразил так:

— Не может быть, чтобы людям со временем не стала ясна жестокость войны, так же как им стали ясны рабство, королевская власть и тому подобное. Они убедятся, что наше предназначение — есть, пить и быть свободными (7, 749).

Дискутировали увлечённо и со знанием обсуждавшихся тем, с пониманием их актуальности и значимости здесь и сейчас. Е. Н. Орлова писала брату Александру: «Мы очень часто видели Пушкина, который приходит спорить с мужем о всевозможных предметах. Его теперешний конёк — вечный мир аббата Сен-Пьера. Он убеждён, что правительства, совершенствуясь, постепенно водворят вечный и всеобщий мир. Я хотела бы видеть, как бы сцепился бы ты с этими спорщиками».

В январе 1821 года на московском съезде «Союза благоденствия» Орлов предложил немедленное вооружённое выступление, ядром которого должна была стать 16-я дивизия, готовая, по его мнению, к революционным действиям. Это предложение не было принято делегатами съезда. Тогда Михаил Фёдорович объявил о своём разрыве с тайным обществом.

С этого момента Орлов отошёл от революционной деятельности, что, однако, не спасло его от преследования властью. За ним уже давно велась слежка. В вину Михаилу Фёдоровичу вменялось то, что он встал на сторону солдат при их выступлении против ротного командира, попустительствовал распространению в дивизии нежелательных для правительства взглядов, пытался поднять образовательный и культурный уровень рядовых. За революционную пропаганду был арестован его подчинённый В. Ф. Раевский, «первый декабрист». Вскоре и сам Орлов получил приказ «состоять по армии» без нового назначения. Это было равносильно отставке и означало конец военной карьеры.

Годы, оставшиеся до восстания на Сенатской площади, Михаил Фёдорович прожил в беспокойстве и смятении. Тревожили неопределённость положения и вопросы следователей, присылаемые из Тирасполя и Кишинёва. Хотя Орлов и отошёл от тайных обществ, их руководство считало его своим и прочило в министры Временного правительства. Арестовали Михаила Фёдоровича в Москве через неделю после выступления декабристов. Его первый допрос проводил сам царь, оставивший об этом следующую запись: «Быв с ним очень знаком, принял я его как старого товарища и сказал ему, посадив с собой, что мне очень больно видеть его у себя без шпаги, что, однако, участие его в заговоре нам вполне известно и вынудило его призвать к допросу, но не с тем, чтобы слепо верить уликам на него, но с душевным желанием, чтоб мог вполне оправдаться».

Хотя Орлов и не был «товарищем» императора, он хорошо знал цену его словам.

— Он слушал с язвительной улыбкой, как бы насмехаясь надо мной, — вынужден был признаться Николай I, — отвечал, что ничего не знает, ибо никакого заговора не знал, не слышал и потому к нему принадлежать не мог. Всё это было сказано с насмешливым тоном и выражением.

На допросах в Следственном комитете и у самого императора Михаил Фёдорович держался с достоинством и почти всё отрицал. В связи с этим в журнале комитета появилась запись о том, что в показаниях Орлова не видно чистосердечности и объяснения его признаны неудовлетворительными. Михаилу Фёдоровичу не удалось скрыть своего сочувствия восставшим, и он бросил в лицо их обвинителям:

— Теперь легко сказать: «Должно было донести», ибо всё известно и преступление совершилось. Но, к несчастью их, обстоятельства созрели прежде их замыслов, и вот отчего они пропали.

Фразу подследственного о неблагоприятном стечении обстоятельств (ясно ведь, что надеялся на обратное, а значит, на победу восстания!) Николай I подчеркнул дважды, над словами «к несчастию» поставил 11 восклицательных знаков, а сбоку (на полях) — ещё один огромного размера… Российского самодержца прямо-таки взбесило это открытое признание подследственного, что он считает поражение восстания несчастием.

Следствие между тем открывало всё новые и новые стороны «преступной» деятельности Михаила Фёдоровича. 11 января 1826 года Николай I сообщал брату Константину в Варшаву: «Якубович только что изобличён: он признался в намерении убить нашего ангела (Александра I), и Орлов знал это».

Показания декабристов говорили о том, что он был чрезвычайно заметной и популярной фигурой в их среде. Поэтому можно понять недоумение великого князя Константина, писавшего царю после окончания процесса над декабристами: «Одно меня удивляет — поведение Орлова и то, что он как-то вышел сухим из воды и остался не преданным суду».

Да, Орлов избежал участи декабристов — помог брат, Алексей Фёдорович, ближайшее лицо к царю. Но Николай I вскоре пожалел о проявленной слабости, молвив как-то сокрушённо:

— Михаила Орлова следовало повесить первым.

Российский самодержец так никогда и не простил помилованного, обрёкши его на политическую и административную бездеятельность. Очень энергичный и деятельный Михаил Фёдорович напрасно пытался добиться какого-либо служебного назначения.

Повсюду стесняемый в своих действиях и порывах Орлов писал А. Н. Раевскому, старшему сыну героя Отечественной войны 1812 года: «Я чувствую довольно силы в самом себе, чтобы служить не для карьеры, а из гражданского долга. Ведь чего я в сущности хочу? Несколько более широкой деятельности, потому что я чувствую в себе больше способностей, чем могу применить в моей обстановке».

Отрешённость от гражданской деятельности привела к ранней гибели (в пятьдесят четыре года) этой незаурядной личности. Михаил Фёдорович скончался 19 (31) марта 1842 года, в день 28-й годовщины капитуляции Парижа, в самый знаменательный день его в общем-то несостоявшейся жизни. Это чутко почувствовал А. И. Герцен, писавший: «Несчастное существование от того только, что случай хотел, чтобы он родился в эту эпоху и в этой стране».

* * *

Кстати, к вопросу об известности Пушкина в начале 1820-х годов.

Из захолустного Кишинёва Александр Сергеевич часто сбегал в Одессу и любил побродить по её окрестностям. Как-то оказался в расположении артиллерийской роты и с интересом стал рассматривать орудия. К нему подошёл молодой офицер и поинтересовался, как он очутился в воинской части, и попросил назвать своё имя.

— Пушкин, — ответил поэт.

— Пушкин! — воскликнул офицер. — Ребята, пали!

Раздался залп. Сбежавшиеся офицеры поинтересовались причиной пальбы.

— В честь знаменитого гостя, — отвечал офицер, — вот, господа, Пушкин!

Несколько смущённого поэта повели к палаткам. Скоро появилось шампанское, и начался пир.

Инициатором необычной встречи поэта оказался Пётр Андреевич Григоров (1804–1851). Пушкинисты проследили его недолгую жизнь: из дворян Елецких, подпоручик конной артиллерии. В тридцать лет неожиданно постригся в монахи под именем отца Порфирия и ушёл в Оптину пустынь. В монастыре Григоров познакомился с Н. В. Гоголем. Писатель говорил о нём:

— Он славный человек и настоящий христианин; душа его такая детская, светлая, прозрачная! Он вовсе не пасмурный монах, бегающий от людей, не любящий беседы. Нет, он, напротив того, любит всех людей, как братьев; он всегда весел, всегда снисходителен.

В Оптиной пустыни бывший офицер провёл почти треть своей жизни. Там и похоронен. Могила его сохранилась до наших дней. На памятнике над ней начертано: «На сём месте погребено тело монаха Порфирия (Петра Александровича Григорова), конной артиллерии поручика, 47 лет от роду».

В формуляре Владимира Федосеевича Раевского есть такой вопрос: «Во время службы своей в походах и у дела против неприятеля где и когда был?» Ответ: «1812 года в российских пределах при отражении вторгнувшегося неприятеля: против французских и союзных с ними войск августа 7-го под селением Барыкино, 26-го — под селом Бородино».

Позднее Раевский писал о втором из названных им дней: «Я составлял единицу в общей численности. Мы, или, вернее сказать, все вступили в бой с охотою и ожесточением против нового Аттилы. О собственных чувствах я скажу только одно: если я слышал вдали гул пушечных выстрелов, тогда я был не свой от нетерпения и так бы и перелетел туда. Полковник это знал, и потому, где нужно было послать отдельно офицера с орудиями, он посылал меня.

Под Бородином я откомандирован был с двумя орудиями на „Горки“. Под Вязьмою также я действовал отдельно, после Вязьмы — четыре орудия. Я получил за Бородино золотую шпагу с надписью „За храбрость“ в чине прапорщика; Аннинскую — за Вязьму; чин подпоручика — за 22 сентября и поручика — за авангардные дела. Тогда награды не давались так щедро, как теперь. Но я искал сражений не для наград только, я чувствовал какое-то влечение к опасностям и ненависть к тирану, который осмелился вступить в наши границы, на нашу родную землю».

Бородинская битва была памятна для Раевского не только почётной наградой, но и стихотворением «Песнь воинов перед сражением».

— спрашивал семнадцатилетний подпоручик и так отвечал на свой вопрос:

Раевский участвовал в заграничном походе русской армии. В Россию вернулся возмужавшим и многое повидавшим мужем, по-новому взглянувшим на её внутреннее устройство, о чём говорил позднее:

— Из-за границы возвратился на родину уже с другими, новыми понятиями. Сотни тысяч русских своею смертью искупили свободу целой Европы. Армия, избалованная победами и славою, вместо обещанных наград и льгот подчинилась неслыханному угнетению. Усиленное взыскание недоимок, увеличившихся войною, строгость цензуры, новые наборы рекрут и проч., и проч. производили глухой ропот и сильно встревожили людей, которые ожидали обновления, улучшений, благоденствия, исцеления от тяжёлых ран своего Отечества.

Пассивно ожидать благодеяний сверху было не в характере молодого офицера, и он вступил в «Союз благоденствия». В это время в чине штабс-капитана служил он в 32-м егерском полку, входившем в состав 16-й пехотной дивизии генерала М. Ф. Орлова. Штаб дивизии располагался в тихом провинциальном Кишинёве, и у Владимира Федосеевича оказалось достаточно времени, чтобы пополнить своё университетское образование. Книги, заграничные наблюдения и революции в Европе начала 1820-х годов привели Раевского к весьма радикальным взглядам, которые он выразил в «Рассуждении о рабстве крестьян»: «Могу ли видеть порабощение народа, моих сограждан, печальные ризы сынов отчизны, всеобщий ропот, боязнь и слёзы слабых, бурное негодование и ожесточение сильных и не сострадать им? О Брут и Вашингтон! Я не унижу себя, я не буду слабым бездушным рабом, или с презрением да произносит имя моё мой ближний!»

Вот с так мыслившим человеком познакомился А. С. Пушкин в Кишинёве. Офицер-патриот, член «Союза благоденствия», и поэт быстро сблизились. Их дружеские отношения обусловливались как тождеством политических взглядов, так и литературными интересами. Памятником литературных диспутов является диалог Раевского «Вечер в Кишинёве». Темой обсуждения было стихотворение Пушкина-лицеиста «Наполеон на Эльбе». В диспуте участвовали «майор» — сам Раевский и «молодой Е.» — В. П. Горчаков, горячий приверженец поэзии Александра Сергеевича. Приводим фрагмент диалога.

«Е. (начинает читать):

Майор: Не бледная ли луна сквозь тучи или туман?

Е.: Это новый оборот! У тебя нет вкуса.

Майор: Не ослушался ли я? Повтори.

Е. (повторяет).

Майор: Ну, любезный, высоко ж взмостился Наполеон! На скале сидеть можно, но над скалою… Слишком странная фигура!

Е.: Ты несносен… (читает)

Майор: Ночью смотреть на другой берег! Шептать свирепо! Ложится в туман пучины волн! Это хаос букв! А грамматики вовсе нет! В настоящем времени и настоящее действие не говорится в прошедшем. „Почило“ тут весьма неудачно!..

Н. С. Алексеев был чиновником для особых поручений при генерале И. Н. Инзове. В Кишинёве находился с 1818 года и ввёл молодого поэта в круг чиновников и военных города. И. П. Липранди писал о нём: «Коллежский секретарь Николай Степанович Алексеев был вполне достоин дружеских к нему отношений Александра Сергеевича. У них были общие знакомые в Петербурге, в Москве и Кишинёве. Русская и французская литература не были ему чужды. Словом, из гражданских чиновников он был один, в лице которого Пушкин мог видеть в Кишинёве подобие образованным столичным людям, которых он привык видеть».

Алексеев участвовал в Отечественной войне, в чине майора вышел в отставку. По свидетельствам современников, Николай Степанович частенько рассказывал Пушкину о различных эпизодах грозы 1812 года. Он тщательно собирал все рукописные произведения поэта и составил из них довольно солидный сборник. Даже объект увлечений одно время у них был один — Марья Егоровна Эйхфельдт («Еврейка»). Успокаивая своего невольного соперника, Александр Сергеевич писал:

Это был период в жизни Пушкина, о котором он говорил:

Мотив разочарования в женщинах, взгляд на любовные страсти глазами многоопытного мужа, которому уже наскучили амурные приключения, звучит и в другом стихотворении, посвящённом Алексееву:

Пушкин был весьма непостоянен в своих чувствах. Период разочарования в жизни и отрицания счастья в любви и дружбе быстро канул в Лету. 12 ноября 1821 года Екатерина Орлова (Раевская) сообщала брату: «Пушкин больше не корчит из себя жестокого. Он часто приходит к нам и рассуждает или болтает очень приятно».

Алексеев был поверенным поэтических замыслов Пушкина. Он составил рукописный сборник сочинений Александра Сергеевича. В нём сохранилось аккуратно переписанное первое историческое сочинение поэта «Заметки по русской истории XVIII века». Там сберегались антиклерикальная поэма «Гавриилиада», антимонархический ноэль «Ура! В Россию скачет кочующий деспот» и письма Пушкина к И. П. Липранди. Всё это — свидетельство безраздельного доверия Александра Сергеевича кишинёвскому другу, который говорил:

— Мы некогда жили вместе, часто одно думали, одно делали и почти — одно любили; иногда ссорились, но расстались друзьями.

С переездом Пушкина в Одессу связь его с Алексеевым ослабла, а на период ссылки в Михайловское вообще прервалась. Первую весточку из Кишинёва Александр Сергеевич получил в ноябре 1826 года. «С какою завистью воображаю я московских моих знакомых, имеющих случай часто тебя видеть, — писал ему Николай Степанович, — с каким удовольствием хотел бы я быть на их месте; как бы желал я позавтракать с тобою в одной из московских рестораций и за стаканом бургонского пройти трёхлетнюю кишинёвскую жизнь, весьма занимательную для нас разными происшествиями. Я имел многих приятелей, но в обществе с тобою я себя лучше чувствовал, и мы, кажется, оба понимали друг друга; несмотря на названия „лукавый соперник“ и „чёрный друг“, я могу сказать, что мы были друзья-соперники и жили приятно! Теперь сцена кишинёвская опустела, и я остался один на месте, чтоб как очевидный свидетель всего былого, мог со временем передать потомству и мысли, и дела наши».

Пушкин был чрезвычайно рад полученному письму и поспешил ответить другу: «Не могу изъяснить тебе моего чувства при получении твоего письма. Твой почерк опрятный и чопорный, кишинёвские звуки, берег Быка, Еврейка, Соловкина, Калипсо. Милый мой, ты возвратил меня Бессарабии! Я опять в своих развалинах — в моей тёмной комнате, перед решётчатым окном, или у тебя, мой милый, в светлой чистой избушке.

Опять рейнвейн, опять Champan, и Пущин, и Варфоломей, и всё… Как ты умён, что написал ко мне первый! Мне бы эта счастливая мысль никогда в голову не пришла, хоть и часто о тебе вспоминаю и жалею, что не могу ни бесить тебя, ни наблюдать твои манёвры вокруг острога. Был я в Москве и думал: авось Бог милостив, увижу где-нибудь чинно сидящего моего чёрного друга или в креслах театральных, или в ресторации за бутылкой. Нет — так и уехал во Псков — так и теперь опять еду в белокаменную. Надежды нет иль очень мало. По крайней мере пиши же мне почаще, а я за новости кишинёвские стану тебя потчевать новостями московскими. Буду тебе сводничать старых твоих любовниц — чай, дьявольски состарились. Напиши кто? Я готов доныне идти по твоим следам, утешаясь мыслию, что орогачу друга. Липранди обнимаю дружески…»

На службе Алексеев не преуспел, так как не хотел заискивать перед начальством и вымогать то, что заработал честным трудом. «Ты, может быть, захочешь узнать, почему я живу здесь так долго, — писал он Александру Сергеевичу, — но я ничего сказать тебе не в состоянии, какая-то тягостная лень душою овладела! Счастье по службе ко мне было постоянно: за все поручения, мною выполненные с усердием, полу-милорд наградил меня благодарностью и несколько раз пожатием руки; чины же и кресты зависели от окружающих, коих нужно было просить, а я сохранил свою гордость и не подвинулся ни на шаг. Теперь его чёрт взял, он отправился в Англию, но я ожидаю способов возвратиться в Москву белокаменную и соединиться с друзьями».

К сожалению, письма, как и сейчас, терялись. Сохранилось только два письма Пушкина к другу молодости. В конце декабря 1830 года Александр Сергеевич корил его: «Мой милый, как несправедливы твои упрёки моей забывчивости и лени! Из писем твоих вижу я, душа моя, что мои до тебя не доходят. Не знаю, кого винить, но я писал к тебе несколько раз или (чтоб не солгать) два раза — стихами и прозою, как бывало в старину.

Ты пишешь, что ты постарел, мой вечно юный; желал бы посмотреть на твою лысину и морщины. Вероятно, и ты не узнал бы меня: я оброс бакенбардами, остригся под гребешок — остепенился, обрюзг. Но это ещё ничего. Я сговорен, душа моя, сговорен и женюсь! И непременно дам тебе знать, что такое женатая жизнь.

Пиши мне, мой милый, о тех местах, где ты скучаешь, но которые сделались уже милы моему воображению, — о берегах Быка, о Кишинёве и красавицах, вероятно, состарившихся, о Еврейке, которую так долго и так упорно таил ты от меня, своего чёрного друга, словом, обо всех близких моему воспоминанию, женщинах и мужчинах, живых и мёртвых».

Алексеев поспешил ответить. В январе 1831 года он писал: «И письмо твоё, любезный Пушкин, и твоё милое воспоминание, всё оживило закатившуюся мою молодость и обратило меня к временам протёкшим, в кои так сладко текла наша жизнь и утекала. Если она не обильна была блеском и пышностию, то разными происшествиями может украсить несколько страниц нашего романа!

Ты переменяешь своё положение! Поздравляю тебя! Не вхожу в расчёты, заставляющие тебя откинуть беспечную холостую жизнь; желаю тебе только неизменных чувств к своим друзьям. Судьба может ещё соединить нас, и, может быть, весьма скоро, тогда я потребую от тебя прежнего расположения и искренности, и за чашей, в края коей вольётся полная бутылка, мы учиним взаимную исповедь во всех наших действиях и помышлениях».

Николай Степанович просил Пушкина прислать ему трагедию «Борис Годунов» и роман «Евгений Онегин», которые имели для него двойную цену, ибо он начал забывать по-русски. Последнее обстоятельство было связано с тем, что он находился в Бухаресте, устроившись под «крыло» П. Д. Киселёва, делавшего успешную карьеру.

В середине 1830-х годов Алексеев начал работу над воспоминаниями о своей жизни, о чём уведомлял старого друга в одном из последних писем: «В скором времени я обещаю тебе сообщить некоторую часть моих записок, то есть эпоху кишинёвской жизни. Они сами по себе ничтожны, но, с присоединением к твоим, могут представить нечто занимательное, потому что волей или неволей, но наши имена не раз должны столкнуться на пути жизни».

Николай Степанович просил у Пушкина экземпляр его «Истории Пугачёвского бунта» с автографом. Александр Сергеевич выполнил просьбу друга: книга такая сохранилась в библиотеке поэта, не дойдя по назначению.

…Старый воин дожил до начала Крымской войны. Стихотворения и другие произведения великого друга, собранные в один толстый том, он передал на хранение брату, и они дошли до нас. Но не только в этом состоял смысл жизни скромного товарища молодых лет поэта.

— Моё самолюбивое желание было, — признавался он, — чтоб через несколько лет сказали: Пушкин был приятель Алексеева, который, не равняясь с ним ни в славе, ни в познаниях, превосходил всех чувствами привязанности к нему.

И. П. Липранди (1790–1880) с семнадцати лет вёл дневник, который вмещал в себя «все впечатления дня до мельчайших и самых разных подробностей, никогда не предназначавшихся к печати». А дневники были прелюбопытнейшие: Иван Петрович участвовал в Русско-шведской войне 1808–1809 годов, в Отечественной войне и заграничных походах русской армии. За воинские отличия удостоился ордена Анны III степени, знака военного ордена Святого Георгия и золотой шпаги «За храбрость».

И в дальнейшем скучать Липранди не приходилось: отчаянный дуэлянт в молодости, серьёзный учёный в зрелые годы и всегда масса интересных знакомств; в 1820 году — с А. С. Пушкиным: «Пушкин приехал в Кишинёв 21 сентября, а 22-го я возвратился из Бендер, где пробыл три дня, и в тот же вечер, в клубе, увидев новое вошедшее лицо с адъютантом Инзова, майором Малевинским, спросил его о нём и получил ответ, что это Пушкин, вчера прибывший в штат генерала. 23-го числа я обедал с ним у М. Ф. Орлова и здесь только узнал, какой это Пушкин. С этого дня началось наше знакомство».

Подполковник и поэт быстро сблизились. Игрок и учёный, бретер и книголюб, радикальный политик и замечательный лингвист, Липранди с первых же встреч заинтересовал Александра Сергеевича. В. П. Горчаков вспоминал:

— Нередко по вечерам мы сходились у Липранди, который своею особенностью не мог не привлекать Пушкина. В приёмах, действиях, рассказах и образе жизни подполковника много было чего-то поэтического, не говоря уже о его способностях, остроте ума и сведениях.

Горчакову вторит другой мемуарист, А. Ф. Вельтман:

— Чаще всего я видел Пушкина у Липранди, человека вполне оригинального по острому уму и жизни. К нему собиралась вся военная молодёжь, в кругу которой бывал Пушкин.

Другими местами встреч офицеров были дома генералов Д. Н. Бологовского и М. Ф. Орлова. Липранди вспоминал: «Случилось, что мы обедали у Дмитрия Николаевича. Тут был его бригады подполковник Дережинский, о производстве которого в тот день получен приказ. После обычного сытного с обилием разных вин из Одессы обеда хозяин приказал подать ещё шампанского, присовокупив, что позабыл выпить за здоровье нового подполковника. Здоровье было выпито, бокалы были дополнены. Вдруг, никак неожиданно, Пушкин, приподнявшись несколько, произнёс:

— Дмитрий Николаевич! Ваше здоровье.

— Это за что? — спросил генерал.

— Сегодня 11 марта, — отвечал полуосоловевший Пушкин…»

Никто сразу не сообразил, что Александр Сергеевич напомнил генералу день убийства императора Павла I, в заговоре против которого был Бологовский. Генерал несколько смешался, но тут же нашёлся и пояснил собравшимся, что сегодня день рождения его племянницы. Разговор замяли, но хозяин, как выразился Липранди, был не в своей тарелке. Пушкин опомнился и на следующий день пришёл с извинениями, браня свой язык.

На одном из обедов у М. Ф. Орлова Александр Сергеевич познакомился с П. И. Пестелем, будущим руководителем Южного общества декабристов, и сразу проникся к нему неприязнью. Сделав вид, что не знает, чей это сын, спросил во всеуслышание:

— Не родня ли сибирскому злодею?

Михаил Фёдорович улыбнулся и погрозил озорнику пальцем.

Липранди Александр Сергеевич говорил, что Пестель ему не нравится, «несмотря на его ум, который он искал выказывать философическими сентенциями».

Темы бесед за генеральскими столами, как правило, в основном вертелись вокруг недавних войн и их героев, что Пушкина чрезвычайно занимало.

В первый год пребывания на юге Пушкина особенно привлекала судьба римского поэта Овидия Назона, сосланного в 8 году н. э. императором Августом в Томы, город, соседствовавший с Бессарабией. «Твой безотрадный плач места сии прославил, и лиры нежный глас ещё не онемел», — заверял поэт нового времени страдальца древности. Своё положение в Кишинёве Пушкин приравнивал к ссылке, и духовно это сближало его с Овидием:

По наблюдениям Липранди, Александр Сергеевич любил сравнивать себя с Овидием и, что интересно, как бы жил, сосуществовал с ним в одном времени:

За генеральскими столами Пушкин не особо распространялся на литературные темы, душу отводил в узком кругу, в который входили А. Ф. Вельтман, А. Ф. Раевский, В. П. Горчаков, Н. С. Алексеев и И. П. Липранди. К последнему питал приятельские чувства за «учёность истинную», сочетавшуюся «с отличными достоинствами военного человека». Александр Сергеевич пользовался его библиотекой, много и часто беседовал с ним. Иван Петрович сообщил сюжеты, на которые поэт написал повести «Дука, молдавское предание XVII века» и «Дафна и Дабижа, молдавское предание 1663 года». Липранди послужил Пушкину прототипом Сильвио в повести «Выстрел». «Ему было около 35 лет, и мы за то почитали его стариком. Опытность давала ему перед нами многие преимущества; к тому же его обыкновенная угрюмость, крутой нрав и злой язык имели сильное влияние на молодые наши умы. Какая-то таинственность окружала его судьбу; он казался русским, а носил иностранное имя. Никто не знал ни его состояния, ни его доходов, и никто не осмеливался о том его спрашивать. У него водились книги, большею частию военные, да романы. Он охотно давал их читать, никогда не требуя их назад; зато никогда не возвращал хозяину книги, им занятой».

После 1824 года поэт и воин больше не встречались, но активно переписывались. К сожалению, эта корреспонденция не сохранилась. Но не раз упоминал Пушкин Ивана Петровича в письмах к другим адресатам. Вот некоторые из них.

Пушкин — Вяземскому, 2 января 1822 года: «Он мне добрый приятель и (верная порука за честь и ум) нелюбим нашим правительством и, в свою очередь, не любит его».

Пушкин — Алексееву, 1 декабря 1826 года: «Липранди обнимаю дружески, жалею, что в разные времена съездили мы на счёт казённый и не столкнулись где-нибудь».

Липранди прожил долгую жизнь и всю её посвятил трудам и воспоминаниям о наполеоновских войнах, хотя участвовал и в Русско-турецкой 1828–1829 годов, и в подавлении Польского восстания (тогда же был произведён в генерал-майоры). Последние войны усилили интерес Липранди к более ранним и, несомненно, более интересным для их участников.

«Не проходило дня без воспоминаний былого, — говорил Иван Петрович о беседах с коллегами. — Мы давали друг другу свои записки…» Дневники, позднейшие наброски и документы стали основой книги «Некоторые замечания, почерпнутые преимущественно из иностранных источников, о действительных причинах гибели наполеоновских полчищ в 1812 году». Причины эти не были тайной за семью печатями, и Липранди без обиняков указывал на них: «Не стихии побеждали и победили врага, но преданность к царю; постоянное мужество и строгая дисциплина занимали первое место в ряду причин, сокрушивших врага России в ту великую эпоху».

Книга вышла в разгар Крымской войны (1853–1856), и в предисловии к ней автор напоминал противникам России о их сравнительно недавнем историческом опыте: «Ныне Западная Европа в безумии, усиливаемом коварством её двигателей, забыв всё, чем она неоднократно обязана была великодушию наших монархов, снова устремилась на могущество России. Напав на все оконечности нашего Отечества с баснословными армадами, она встретила то же мужество и начинает уже относить свои неудачи к подводным камням, мелям и опять к морозу, снегам и грязи».

Затем последовали другие труды по этой теме: «Краткое обозрение Отечественной войны», «Бородинское сражение», «Пятидесятилетие Бородинской битвы, или Кому и в какой степени принадлежит честь этого дня», «Опыт каталога всем отдельным сочинениям по 1872 год об Отечественной войне 1812 года».

Липранди вёл поимённый список оставшихся в живых участников событий 1812–1814 годов, собирал сведения об их неопубликованных дневниках и мемуарах, призывал записывать их рассказы. Сам написал «Воспоминания о войне 1812 года» и «Воспоминания о кампаниях 1813, 1814 и 1815 годов».

Конечно, материалы для всех этих работ накапливались не один день (начиная с дневников); и Липранди (в полном смысле этого слова) был для Пушкина неоценимым кладезем знаний по истории Отечественной войны и заграничных походов русской армии.

…В России в 1722 году было установлено деление государственных служащих на четырнадцать классов (Табель о рангах). Пушкина выпустили из лицея титулярным советником (10-й класс), а в Кишинёве он общался и вольготно себя чувствовал с лицами 4-го и 3-го классов. Звание титулярного советника соответствовало в гвардейской пехоте чину подпрапорщика. То есть, как говаривал грибоедовский полковник Скалозуб, дистанция (от подпрапорщика до генерала) огромного размера. Что же открывало Александру Сергеевичу двери в дома генерал-майора М. Ф. Орлова и генерал-лейтенанта И. Н. Инзова? Талант! Любовь к литературе и понимание того, что в полуссыльном поэте они видели надежду и славу русской словесности, а не заурядного чиновника Коллегии иностранных дел.

В «проклятом» городе Кишинёве Пушкин пребывал два с половиной года: сентябрь-октябрь 1820-го и с ноября этого года по июль 1823-го. За это время не очень-то упорядоченной жизни он создал романтические поэмы «Кавказский пленник», «Братья-разбойники», «Бахчисарайский фонтан» и «Цыганы». Перед самым переводом из Кишинёва в Одессу начал писать своё главное произведение — роман «Евгений Онегин». 28 мая 1823 года ночью (!) на чистый лист бумаги легли первые строфы великого романа:

Из многочисленных стихотворений, написанных Пушкиным в этот период, отметим два — «Наполеон» и «Кинжал»:

Эти тираноборческие строфы получили широкое распространение не только среди будущих декабристов, но и в кругах оппозиционно настроенных к самодержавию.

Два года в центре внимания столичных литераторов была работа Пушкина над поэмой «Руслан и Людмила»:

Н. Батюшков — П. Вяземскому, 9 мая 1818 года: «Забыл о Пушкине молодом: он пишет прелестную поэму и зреет».

Н. Батюшков — П. Вяземскому, 10 сентября 1818 года: «Сверчок что делает? Кончил ли свою поэму? Но да спасут его музы и молитвы наши!»

Н. Батюшков — П. Вяземскому, ноябрь 1818 года: «Сверчок начинает третью песню поэмы своей. Талант чудесный, редкий! вкус, остроумие, изобретение, весёлость. Ариост в девятнадцать лет не мог бы писать лучше. С прискорбием вижу, что он предаётся рассеянию со вредом себе и нам, любителям прекрасных стихов».

И. Дмитриев — А. Тургеневу, 30 июня 1819 года: «Утешьте меня присылкою, если можно, хотя первой песни поэмы Пушкина. Нетерпеливо жду узнать её».

И. Дмитриев — А. Тургеневу, апрель 1820 года: «Наконец удалось мне увидеть два отрывка ожидаемой поэмы. Дядя восхитился, но я думаю, оттого, что памятник этими отрывками ещё не раздавил его».

И. Дмитриев — П. Вяземскому, 18 октября 1820 года: «Что скажете вы о нашем „Руслане“, о котором так много кричали? Мне кажется, это недоносок пригожего отца и прекрасной матери (музы). Я нахожу в нём много блестящей поэзии, лёгкости в рассказе: но жаль, что часто впадает в бюрлеск».

В литературном мире интерес к рождавшейся поэме был высок. Пушкин читал друзьям фрагменты своего детища, подогревая их любопытство и теша авторское самолюбие; мечтал об отдельном издании «Руслана и Людмилы». Этому помешал перевод его в Бессарабию. Пришлось хлопотать о выходе поэмы в свет заочно. Помочь Александру Сергеевичу взялся Н. И. Гнедич, библиотекарь Публичной библиотеки Петербурга и посредственный поэт. В истории литературы Николай Иванович остался как переводчик «Илиады». Пушкину перевод не понравился, и он набросал экспромт:

Но это случилось позже, а в 1820 году Александр Сергеевич был весьма расположен к коллеге, который был старше его на пятнадцать лет. Никаких условий между поэтом и издателем не заключалось. Книжка в 142 страницы вышла в конце июня. Всё издание купил продавец Слёнин. Книжка продавалась по 10 рублей, а на веленевой бумаге — по пятнадцать. Цена была баснословна, тем не менее поэма быстро разошлась и «Московский телеграф» писал: «„Руслан и Людмила“ явилась в 1820 году.

Тогда же она была вся распродана, и давно не было экземпляров её в продаже. Охотники платили по 25 рублей и принуждены были списывать».

Гнедич не считал нужным держать своего доверителя в курсе дел и не спешил обрадовать присылкой авторского экземпляра «Руслана». Через шесть месяцев (!) после выхода её в свет Александр Сергеевич писал своему издателю: «Поэму мою, напечатанную под вашим отеческим надзором и поэтическим покровительством, я не получил — но сердечно благодарю вас за личное ваше попечение» (10, 21–22).

Хорошо попечение — за полгода не удосужился прислать автору его первую опубликованную книжку! Сделал это Гнедич спустя почти год, сопроводив посылку изгнаннику добрым ободряющим письмом. Обрадованный и благодарный поэт отвечал 24 марта 1821 года «забывчивому» издателю: «Вдохновительное письмо ваше, почтенный Николай Иванович, нашло меня в пустынях Молдавии: оно обрадовало и тронуло меня до глубины сердца. Благодарю за воспоминание, за дружбы, за хвалу, за упреки, за формат этого письма — все показывает участие, которое принимает живая душа ваша во всём, что касается до меня. Платье, сшитое по заказу вашему на „Руслана и Людмилу“, прекрасно; и вот уже четыре дни как печатные стихи, виньетка и переплёт детски утешают меня».

По-видимому, отвечая на вопрос Гнедича, Александр Сергеевич писал: «Не скоро увижу я вас, здешние обстоятельства пахнут долгой, долгою разлукой». Дальше распространяться не стал, а приложил к своему письму стихотворение, обращённое к Гнедичу:

Пушкин не умел (и не находил нужным) считать деньги. Содержания низшего чиновника Коллегии иностранных дел молодому повесе не хватало — жил фактически на иждивении генерала И. Н. Инзова, который очень по-доброму относился к изгнаннику. Гнедич же не спешил расплачиваться за продаваемые книги, отделываясь ссылкой на неаккуратность книгопродавца. Александр Сергеевич робко запрашивал его: «Нельзя ли потревожить Слёнина, если он купил остальные экземпляры „Руслана“?». И это в то время, когда за книжку уже платили по 25 рублей!

Не получив ответа Гнедича, обратился за помощью к брату: «Что мой „Руслан“? не продаётся? Не запретила ли его цензура? Дай знать… Если же Слёнин купил его, то где же деньги? А мне в них нужда» (10, 40).

В итоге за своё первое изданное детище поэт получил гроши и сокрушённо говорил:

— Меркантильный успех моей прелестницы Людмилы отбивает охоту к изданиям.

А Гнедич тем временем настойчиво домогался в издатели следующей поэмы Пушкина — «Кавказский пленник». Александр Сергеевич, понявший подлинную цену услужливости старшего друга, некоторое время сопротивлялся его напору, но, не найдя другого издателя, сдался. Результат оказался столь же плачевным.

Новая поэма разошлась очень быстро. По подсчётам С. Гесина, исследовавшего издательскую деятельность самого Пушкина, «Кавказский пленник» принёс Гнедичу 5500 рублей. Автор поэмы получил… 500 рублей. Грабёж средь бела дня!

Впрочем, такова была издательская практика того времени. Александр Сергеевич знал об этом, но понадеялся на приятельские отношения с Гнедичем. Не получилось. И он вынужден был расшаркиваться перед человеком, дважды ограбившим его: «От сердца благодарю вас за ваше дружеское попечение, вы избавили меня от больших хлопот, совершенно обеспечив судьбу „Кавказского пленника“» (10, 37).

Надо ли говорить, что великий поэт больше не полагался на гаранта дружеских услуг и практических дел с ним не имел. Но, как говорится, не было бы счастья, да несчастье помогло. На первом издательском опыте Пушкин прочувствовал абсолютную незащищённость от издателей пишущего человека, и это привело поэта к мысли о необходимости его (человека) защиты — к идее, воплотившейся со временем в закон об авторском праве.

В феврале 1821 года в парижском журнале «Энциклопедическое обозрение» была опубликована корреспонденция С. Д. Полторацкого, в которой он сообщал о поэме Пушкина «Руслан и Людмила»: «Автору её г. Пушкину, бывшему воспитаннику Царскосельского лицея, ныне состоящему при генерал-губернаторе Бессарабии, всего 22 года. Эта поэма составлена из народных сказок времени великого князя Владимира. Она полна первостепенных красот; язык её, то энергический, то грациозный, но всегда изящный и ясный, заставляет возлагать самые большие надежды на молодого автора».

Это первое упоминание великого поэта во Франции. Александр Сергеевич знал о корреспонденции Полторацкого и сделал из неё выписку.

Николай Иванович Гнедич в основном известен как переводчик «Илиады» Гомера. Но он переводил Вольтера и Шиллера, сам был поэтом и театралом. Его первое стихотворение, посвящённое встрече нового века, было написано в четырнадцать лет:

Действительно, времена, на которые выпали годы жизни Гнедича, были эпическими: заканчивался век Екатерины Великой и её «орлов» — Г. А. Потёмкина, П. А. Румянцева, А. В. Суворова, и начался другой — с громогласными наполеоновскими войнами. Какой молодой человек мог быть к ним равнодушен? И по исполнении семнадцати лет Николай пишет отцу:

«Вам известно, что я достигаю полноты телесного возраста, достигаю той точки жизни, того периода, в который должен я благодарностию платить Отечеству. Благодарность ни в чем ином не может заключаться, как в оказании услуг Отечеству, как общей матери, пекущейся равно о своих детях. Желание вступить в военную службу превратилось в сильнейшую страсть. Вы, может быть, скажете, что я не окончил наук. Но что воину нужно? Философия ли? Глубокие ли какие науки? — Нет: дух силы и бодрости».

Семья Гнедичей (отец Иван Петрович, два сына и три дочери) была не из зажиточных. Дать детям образование составляло проблему, а тут младший сын заявляет:

— Признательно скажу вам, что страсть к учению мало-помалу угасает, — и продолжает убеждать отца:

«Вы, может быть, думаете, что я слаб здоровьем. Нет. Я чувствую себя способным лучше управлять оружием, нежели пером… Скажу вам, что я рождён для подъятия оружия. Дух бодрости кипит в груди моей так пламенно, что я с весёлым духом готов последнюю каплю крови пролить за Отечество. Образ героя Суворова живо напечатлен в душе моей, я его боготворю.

Вы скажете, что военная служба сопряжена с величайшими трудностями. Правда, она много требует труда и нередко пожертвования сил; но что может быть славнее и приятнее, если не то, что мы преодолеваем трудности и достигаем того, чего желаем? Внимательными глазами рассматривал я все роды службы. Всякая имеет труды и награждения. Но военная служба, по мнению моему, превосходит все прочие. Славно, очень славно и любезно умереть на ратном поле при открытом небе».

Но тут же Гнедич оговаривается: «Правда, не менее приятно умереть в своём месте рождения».

Родился Николай Иванович в селе Бригадировка Богодуховского уезда (близ знаменитой Полтавы). Детство его прошло среди вольных степей. Отроческие годы братья Гнедичи провели в Харьковском коллегиуме, а юношеские — в Университетском благородном пансионе Москвы.

Служить Николай хотел в гвардии. У отца не было на это средств, да и здоровьем младший сын не отличался, и Иван Петрович отказал ему в благословении на ратную службу. Пришлось ограничиться статской.

С 1811 по 1831 год Гнедич работал библиотекарем в Императорской публичной библиотеке (Петербург). Ему было доверено хранение манускриптов греческого собрания этого хранилища книг и рукописей. Жалованье его составляло тысячу рублей в год (это соответствовало жалованью армейского полковника). Кроме того, он получил служебную квартиру, которая находилась в здании библиотеки. То есть всё было под рукой: жильё, книгохранилище и доброжелательные соседи — Оленины и И. А. Крылов.

Апартаменты Гнедича располагались над квартирой Ивана Андреевича. Варвара Оленина[40] писала: «Крылов и Гнедич, искреннейшие мои друзья и благодетели, занимались премного мною; были замечательны своею дурнотою; оба высокие: первый толстый, обрюзглый, второй сухой, бледный, кривой, с исшитым от оспы лицом; но зато души и умы были превосходные. Гнедича батюшка прозвал ходячая душа».

Хотя Николай Иванович внешне и был весьма дурён, но форс держал. Другой мемуарист вспоминал:

— Свирепая болезнь оставила на его лице глубокие рябины, рубцы и швы. Известно, что ничто так не озлобляет человека, как сознание своего безобразия. Но Гнедич до конца жизни сохранял верное и любящее сердце. Несмотря на своё безобразие, был щёголь: платье на нём всегда было последнего покроя. С утра до ночи во фраке и с белым жабо, он приноровлял цвет своего фрака и всего наряда к той поре дня, в которую там и сям появлялся: коричневый или зелёный фрак утром, синий к обеду, чёрный вечером. Обувь, шляпа, тросточка — всё было безукоризненное. Цветные перчатки всегда носились им в обтяжку. Держал он себя прямо, несколько величаво, и во всех движениях был соразмерен и плавен.

Внешность, незнатность и бедность (по меркам первой трети XIX столетия) обрекли Гнедича на одиночество. «Главный предмет моих желаний — домашнее счастье, — говорил он. — Но увы, я бездомен и безроден».

Николай Иванович вёл довольно замкнутую жизнь исследователя, посвящая всё свободное время переводу «Илиады», великой эпопеи античного мира. Единственным близким ему человеком был К. Н. Батюшков. Их связывали родство интересов, общность взглядов на литературу и жизнь, духовное родство; о чём Константин Николаевич и писал Гнедичу в декабре 1811 года: «Мы други не с тем, чтобы плакать вместе, когда один за тысячу мириаметров от другого, не с тем, чтоб писать обоюдно плачевные элегии или обыкновенщину, но с тем, чтоб меняться чувствами, умами, душами, чтоб проходить вместе чрез бездны жизни».

Сблизился Гнедич и с сыновьями директора Публичной библиотеки Петром и Николаем, служившими в Семёновском полку. 9 марта 1812 года полк выступил к западной границе России, и Николай Иванович с грустью расстался с молодыми друзьями. В проводах сыновей участвовали, конечно, и их родители. Отец вручил им напутственное письмо:

«Любезные дети Николай и Пётр! Мы расстаёмся с вами в первый раз и расстаёмся, может быть, на долгое время! В первый раз вы будете управлять собою без всякого со стороны нашей влияния. Итак, родительским долгом почитаем мы, то есть я и родившая вас, снабдить наставлением, которое будет сколько можно коротко, ибо на правду мало слов нужно.

Если ваши деяния честны, человеколюбивы и не зазорны, то хотя бы и временное вас несчастье постигло, но рано или поздно святая и непоколебимая справедливость Божья победит коварство и ухищрение. Одно спокойствие совести можно уже почитать совершенною себе наградою. Будьте набожны без ханжества, добры без лишней нежности, тверды без упрямства; помогайте ближнему всеми силами вашими, не предаваясь эгоизму, который только заглушает совесть, а не успокаивает её. Будьте храбры, а не наянливы, никуда не напрашивайтесь, но никогда не отказывайтесь, если вас куда посылать будут, хотя бы вы видели перед собою неизбежную смерть, ибо, как говорят простолюдины, „двух смертей не бывает, а одной не миновать“.

Я и сам так служил и служить ещё буду, если нужда того востребует. Будьте учтивы, но отнюдь не подлы, удаляйтесь от обществ, могущих вас завлечь в игру, в пьянство и другие скаредные распутства, неприличныя рассудительному и благовоспитанному человеку. Возлюбите ученье ради самих себя и в утешение наше. Оно нас отвлекает от всех злых пороков, которые порождаются от лени и возрастают в тунеядстве. Будьте бережливы, но не скаредны, и в чужой земле берегите, как говорят, деньгу на чёрный день.

Н. И. Гнедич

В заключенье всего заклинаем вас быть всегда с нами искренними, даже и в сокровеннейших погрешностях ваших. Отец и любящая своих чад мать, как мы вас любим, единственные могут быть нелицемерными путеводителями детям своим. Если же они и слишком иногда строги, тому причина непомерное их желание видеть чад своих на высшей степени славы и благополучия. Затем да будет благословение наше на вас по конец дней ваших и в будущей жизни. Аминь.

P. S. Если вы будете к нам писать по возможности, то ни о каких политических делах не уведомляйте, нам только нужно знать о здоровье вашем, о выборе знакомства, о прилежании вашем к ученью, то есть к наукам и художествам, буде вы на то можете употребить время от службы остающееся».

Старший сын Олениных погиб на Бородинском поле. О состоянии родителей, получивших эту скорбную весть, Гнедич говорил: «Она от слёз, а он от безмолвной грусти истаяли».

Николай Иванович старался не отходить от убитых горем Олениных. Думая о смерти и смысле жизни, он писал Батюшкову: «Только сегодня получив письмо твое от 4 сентября из Владимира, узнал я, что ты жив, ибо, слыша по слухам, что ты вступил будто в ополчение, считал тебя мёртвым и счастливейшим меня. Но видно, что мы оба родились для такого времени, в которое живые завидуют мёртвым, — и как не завидовать смерти Николая Оленина — мёртвые бо сраму не имут».

Через год после гибели Николая Оленина в родовой усадьбе семьи (Приютине) ему был поставлен памятник, эпитафию для которого написал Гнедич:

Здесь некогда наш сын дуб юный возращал: Он жил — и дерево взрастало. В полях Бородина он за Отчизну пал, И дерево увяло! Но не увянет здесь дней наших до конца Куст повилики сей, на камень насаждённый! И с каждою весной взойдёт он, орошённый Слезами матери и грустного отца.

В тревожные дни грозы двенадцатого года неожиданно для самого себя Николай Иванович начал сочинять комедию. В одной из сцен комедии семья запорожских казаков приезжает в Петербург, чтобы поприветствовать супругу М. И. Кутузова, и поёт ей казацкую «виршу» в честь её мужа:

Ой наши козаки рубили ляхов, Рубили и турок, кололи татар; От их запорозьких шаблей и спысив Носился над полем кровавый лишь пар! Но их як Кутузов на Сичу водыв, Так не булы славны ни разу козаки: Ничто булы горы, ничто байраки! Кутузов козакив як птыц окрылыв И ими французов як громом губя, На вики прославыв и их и себя! На вик не погибне всеобщий сий глас: Кутузов Смоленский отечество спас!

Летом 1813 года в Казанском соборе Петербурга были размещены трофейные знамёна — символ поверженного могущества наполеоновской Франции. Бывая на воскресных службах в соборе, Гнедич внимательно рассматривал их и как-то обнаружил на одном из полотнищ надпись «Qu’ est ce que Dieu?» (Что есть Бог?), которая навела его мысли на стихотворение «Французские революционные знамёна»:

Произнеси в сем храме, нечестивый, Что Божество?.. Здесь дан тебе ответ красноречивый: Вот Бог, вот суд Его, вот Веры торжество! Титанов новых легионы Безбожие столпив под знамена́ свои, Войною грянуло на алтари, на троны, На всё святое на земли! Уже торжествовало; И крест и скиптр попрало в прах, И кровию царя на гордых знаменах Хулу на Бога начертало! И клик ужасный: «Бога нет!» — Уже, как ада рёв, смутил весь Божий свет… И где Титанов легионы? Где богоборные, кровавые знамёны? Во храме Вышняго Царя, Как бы дрожащие перед Его святыней, Поникнули у прага алтаря, С уничиженною безбожия гордыней!

Знакомство Пушкина с Николаем Ивановичем состоялось вскоре после выхода его из лицея: они встречались у Олениных, П. А Плетнёва, А. И. Тургенева, на заседаниях общества «Зелёная лампа», в петербургских литературных и театральных кругах. Гнедич познакомил Александра Сергеевича с П. А. Катениным, который стал для него высоко авторитетным знатоком театра.

На рубеже 1819–1820 годов на заседании «Зелёной лампы» Пушкин слушал чтение Николаем Ивановичем фрагментов из «Илиады», над переводом которой Гнедич работал с 1805 года.

Когда над Пушкиным нависла угроза ссылки, Николай Иванович с заплаканными глазами отправился к А. Н. Оленину, президенту Академии художеств, с просьбой заступиться за молодого поэта перед властями предержащими. Гнедич был издателем первых поэм Александра Сергеевича «Руслан и Людмила» и «Кавказский пленник». По их поводу он вёл переписку с Пушкиным, когда тот пребывал на юге. «Ссылка» для поэта стала (в первый год) весьма приятным препровождением времени, о чём он извещает своего издателя 4 декабря 1820 года: «Вот уже восемь месяцев, как я веду странническую жизнь, почтенный Николай Иванович. Был я на Кавказе, в Крыму, в Молдавии и теперь нахожусь в Киевской губернии, в деревне Давыдовых, милых и умных отшельников, братьев генерала Раевского. Время моё протекает между аристократическими обедами и демагогическими спорами. Общество наше, теперь рассеянное, было недавно разнообразная и весёлая смесь умов оригинальных, людей известных в нашей России, любопытных для незнакомого наблюдателя. Женщин мало, много шампанского, много острых слов, много книг, немного стихов».

Как бы между прочим Пушкин писал о том, что поэму «Руслан и Людмила» он ещё не получил, и благодарил своего издателя за его «милое попечение»; сообщал о чтении трагедии Расина «Андромаха» (переведённой Гнедичем), стихи которой оживили в нём воспоминания об адресате. Заканчивается письмо сообщением о написании новой поэмы: «Покамест у меня ещё поэма готова или почти готова. Прощайте, нюхайте гишпанского табаку и чихайте громче, ещё громче» (10, 20–21).

Гишпанский табак — намёк на революцию, вспыхнувшую в Испании. Призыв чихать от оного, то есть как-то реагировать на событие, весьма неприятное для монархического Священного синода, был не обязателен для поднадзорного поэта, но он пренебрёг этим.

29 апреля 1822 года Александр Сергеевич отослал Гнедичу поэму «Кавказский пленник». Сопроводительному письму к рукописи дал эпиграф: «Малая книжка моя, без меня ты отправишься в столицу, куда, увы, твоему господину закрыта дорога. Иди, хоть и неказистая с виду, как то подобает изгнанникам» (10, 763).

Под неказистостью поэмы Пушкин имел в виду не внешний вид рукописи, а недостатки поэмы, которые были для него так явны, что он долго не мог решиться напечатать её. На возможный вопрос будущего издателя, почему он не устранил эти недостатки, отвечал так: «Во-первых, от лени, во-вторых, разумные размышления пришли мне на ум тогда, как обе части моего „Пленника“ были уже кончены, а сызнова начать не имел я духа. Отеческая нежность не ослепляет меня насчёт „Кавказского пленника“, но, признаюсь, люблю его, сам не знаю за что; в нём есть стихи моего сердца».

А потому Александр Сергеевич очень хотел видеть поэму опубликованной, возлагая свои надежды на авторитет Гнедича: «Поэту возвышенному, просвещённому ценителю поэтов, вам предаю моего „Кавказского пленника“ — примите его под своё покровительство. Несколько строк пера вашего вместо предисловия, и успех моей повести будет уже надёжнее: бросьте в ручей одну веточку из ваших лавров, муравей не утонет» (10, 649–650).

Николай Иванович с удовольствием взялся за второе издание поэмы Пушкина, но сделал по ней ряд замечаний. В ответ Александр Сергеевич писал: «От сердца благодарю вас за ваше дружеское попечение, вы избавили меня от больших хлопот, совершенно обеспечив судьбу „Кавказского пленника“. Ваши замечания насчёт его недостатков совершенно справедливы и слишком снисходительны; но дело сделано.

Пожалейте обо мне: живу меж гетов и сарматов; никто не понимает меня. Со мною нет просвещённого Аристарха, пишу как-нибудь, не слыша ни оживительных советов, ни похвал, ни порицаний. Здесь у нас молдованно и тошно» (10, 37–38).

На следующий год (в письме от 13 июня) Пушкин уже дискутировал с Николаем Ивановичем по поводу переиздания своих поэм и удивлялся: «Я что-то в милости у русской публики, говоря ей правду неучтивую, но, быть может, полезную. Я очень знаю меру понятия, вкуса и просвещения этой публики».

Низкий уровень культуры основной массы русского дворянства вызывал у поэта опасение быть непонятым, и своей тревогой он делился с Гнедичем: «Вы, коего гений и труды слишком высоки, что вы делаете, что делает Гомер?» (10, 60).

С Гомером и его поэмой «Илиада» Гнедич как бы сроднился; работа над переводом замечательного памятника мировой литературы стала смыслом его жизни. Батюшков писал ему: «Перечитываю Гомера и завидую тебе, завидую тому, что у тебя есть вечная тема».

Первые пять песен «Илиады» Гнедич перевёл в 1810 году. Печатались они отдельным изданием и с большим интересом были встречены читателями, в чём Николаю Ивановичу помог убедиться случай.

— В один из моих приездов в Ахтырку, — рассказывал он Батюшкову, — остановился на квартире, заночевал. В пятом часу утра за стеною комнаты слышу я тоны декламации. Вообрази мое удивление и радость: в Ахтырке найти человека декламирующего, — стало быть, имеющего о чём-нибудь понятие! Вслушиваюсь в слова: «Как боги, ветр послав, пловцов возвеселяют» — стихи моей «Илиады»! Я был в… ты сам вообразишь, в чём я был.

Эпос для Гнедича стал генеральным сражением, растянувшимся на двадцать лет («Илиада» была опубликована в 1929 году); и Николай Иванович с удовлетворением говорил:

— Перо писателя может быть в его руках оружием более могущественным, более действительным, нежели меч в руке воина.

Пушкин с нетерпением ждал выхода «Илиады» и предсказывал читательский успех эпосу и славу тому, кто одарит им широкую публику. «Это будет первый классический европейский подвиг в нашем Отечестве», — говорил он.

Публикация эпоса стала событием в литературной жизни России. Александр Сергеевич посвятил ему прочувственную заметку: «Наконец вышел в свет так давно и так нетерпеливо ожидаемый перевод Илиады! Когда писатели, избалованные минутными успехами, большею частию устремились на блестящие безделки, когда талант чуждается труда, а мода пренебрегает образцами величавой древности, когда поэзия не есть благоговейное служение, но токмо легкомысленное занятие, с чувством глубоким уважения и благодарности взираем на поэта, посвятившего гордо лучшие годы жизни исключительному труду, бескорыстным вдохновениям и совершению единого, высокого подвига. Русская Илиада перед нами».

Отвечая на эту заметку, Гнедич писал: «Любезный Пушкин, сердце моё полно, а я один: прими его излияние. Не знаю, кем написаны во втором номере „Литературной газеты“ несколько строк об „Илиаде“; но едва ли целое похвальное слово так бы тронуло меня, как эти несколько строк!

Едва ли мне в жизни случится читать что-либо о моём труде, кое было бы сказано так благородно и было бы мне так утешительно и сладко! Это лучше царских перстней».

Случилось. Буквально на следующий день Пушкин писал Николаю Ивановичу:

«Я радуюсь, я счастлив, что несколько строк, робко наброшенных мною в „Газете“, могли тронуть вас до такой степени. Незнание греческого языка мешает мне приступить к полному разбору „Илиады“ вашей. Он не нужен для вашей славы, но был бы нужен для России. Обнимаю вас от сердца» (10, 265).

Критика отмечала не только точность перевода «Илиады», но и его литературные достоинства. Гнедич был незаурядным мастером слова, и Пушкин, подчёркивая это, называл Николая Ивановича поэтом. Язык всех произведений Гнедича отличался афористичностью и сочностью красок:

— Удались, мысль, недостойная разума!

— Эпосом делает жизнь великая цель.

— Истину, как и детей, нельзя рождать без болезни.

— Молитва — есть деяние души.

— В век нравственности пороки покрываются молитвами. В век безверия они нагло выказывают своё чело.

— Строгие, чистые нравы и благочестивая мысль ещё более нужны в союзе с музами, чем гений.

— Никто не отвергает Бога, кроме тех, которым не нужно, чтобы существовал Он.

— Получивший благодеяние будет всегда о нём помнить, если сделавший его о нём забудет.

— Государства доводятся до такого положения, что в них мыслящему человеку ничего не можно сказать без того, чтобы не показаться осуждающим и власти, которые это делают, и народ, который это переносит. В такие времена безнадёжные должно молчать.

— Горе безрассудному, который начнёт говорить, что думает, прежде нежели обеспечил себе хлеб на целую жизнь.

— Лицемерие, притворство, вот верховный закон общественный для того, кто рождён без наследства.

— Нет равенства в природе, нет его на земле и не может быть в обществах человеческих.

Николай Иванович трепетно относился к призванию писателя; его мысли о предназначении и долге того, кто посвятил себя служению русскому слову, актуальны и сегодня.

«Писатель своими мнениями действует на мнение общества, и чем он богаче дарованием, тем последствия неизбежнее. Мнение есть властитель мира. Да будет же перо в руках писателя то, что скипетр в руках царя: твёрд, благороден, величественен! Перо пишет, что начертается на сердцах современников и потомства. Им писатель сражается с невежеством наглым, с пороком могущим и сильных земли призывает из безмолвных гробов на суд потомства. Чтобы владеть с честию пером, должно иметь более мужества, нежели владеть мечом.

Но если писатель благородное оружие своё преклоняет перед врагами своими, если он унижает его, чтобы ласкать могуществу, или если прелестию цветов покрывает разврат и пороки, если вместо огня благотворного он возжигает в душах разрушительный пожар и пищу сердец чувствительных превращает в яд: перо его — скипетр, упавший в прах, или орудие убийства!

Чтобы памяти не обременять сими грозными упрёками, писатель не должен отделять любви к славе своей от любви к благу общему».

Слово у Николая Ивановича не расходилось с делом, с его поведением в общественной жизни, в общении с коллегами. П. А. Вяземский вспоминал:

— Гнедич в общежитии был честный человек, в литературе был он честный литератор. Да и в литературе есть своя честность, свое праводушие. Гнедич в ней держался всегда без страха и без укоризны. Он высоко дорожил своим званием литератора и носил его с благородной независимостью.

Николай Иванович был на пятнадцать лет старше Пушкина, и это во многом определило их отношения. Гнедич преклонялся перед гением Александра Сергеевича, сочувствовал великому поэту в его невзгодах и старался помочь ему. Пушкин отдавал старшему коллеге должное как поэту и переводчику уникального памятника литературы, ценил его целеустремлённость и качества человека открытого, доброго и сострадательного. Но особой близости между ними не было, хотя Гнедич относился к молодому поэту по-отечески. Тем не менее Александр Сергеевич не забывал старшего друга: следил за его творческой деятельностью, поздравлял с праздниками. Впрочем, внимание было взаимным. Приветствуя выход «Сказки о царе Салтане», Николай Иванович писал:

Пушкин, Протей[41] Гибким твоим языком и волшебством твоих песнопений! Уши закрой от похвал и сравнений Добрых друзей! Пой, как поёшь ты, родной соловей! Байрона гений, иль Гёте, Шекспира, Гений их неба, их нравов, их стран, Ты же, постигнувший таинство русского духа и мира, Ты наш Баян! Небом родным вдохновенный, Ты на Руси наш Певец несравненный!

Получить такую оценку от незаурядного поэта, принципиального и высоконравственного человека многого стоило. Размышляя о судьбе Гнедича, о его высоком, самоотверженном служении поэзии, Пушкин писал незадолго до кончины Николая Ивановича:

С Гомером долго ты беседовал один, Тебя мы долго ожидали, И светел ты сошёл с таинственных вершин.

Умер Гнедич 3 февраля 1833 года, прожив сорок девять лет и один день. Пушкин участвовал в его похоронах и подписался на сооружение его памятника.

Весной 1821 года в Кишинёве взахлёб читали и перечитывали статью из «Гамшейрского телеграфа», перепечатанную во многих российских газетах. В ней было сказано, что Бонапарте, с некоторого времени находившийся в опасной болезни, изъявил желание говорить с губернатором острова Святой Елены Гудсоном. Из этого делался вывод, что Наполеон почувствовал скорое приближение смерти.

Англичане, панически боявшиеся, что их грозный враг убежит с острова, который охраняли флотилия боевых кораблей и полк пехоты численностью в 3000 человек, с тайным удовлетворением распространили в Европе известие о серьёзном положении их пленника. Информация с острова достигала берегов Туманного Альбиона через два-три месяца, поэтому, когда обитателей евро-азиатского континента волновали слухи о приближающейся кончине Наполеона, это уже случилось. 5 мая камердинер императора Луи-Жозеф Маршан записал:

«В 5:50 после полудня послышался пушечный выстрел, служивший сигналом отбоя. Солнце, блеснув своим последним лучом, скрылось за горизонтом. Это был также тот же самый момент, когда великий человек, властвовавший своим гением над всем миром, был готов облачиться в свою бессмертную славу. Тревожное состояние доктора Антоммарки достигло предела: рука стала ледяной. Доктор Арнотт подсчитывал секунды между вздохами: сначала 15 секунд, потом 30, затем прошло 60 секунд.

Императора больше не было!»

В России об этом узнали в середине лета. 18 июля Пушкин записал в дневнике: «Известие о смерти Наполеона».

Кончина недавнего повелителя Европы вдохновила Александра Сергеевича на стихотворение «Наполеон». В лицейские годы поэт, как и все вокруг него, считал императора Франции «кровавым тираном» и «антихристом». Но восстановление на престоле Бурбонов, репрессивные деяния Священного союза, революции в Испании, Италии, Португалии и Греции пошатнули престиж европейских монархов, победителей Наполеона. Вникая в суть политических событий, Пушкин всё больше осознавал, что у владык Запада были чисто эгоистические цели в их противостоянии Франции и её главе: сражаясь против Наполеона, они защищали власть автократии, свою шкуру. Наполеон же при всех оговорках был наследником Великой революции, и популярность его росла с каждым днём; покинув бренный мир, он стал легендой, а его жизнь и деятельность — темой для славословия. Но, конечно, не в печати королевской Франции. Поэтому стихотворению «Наполеон» Пушкин предпослал эпиграф: Ingrata patria…[42]

В блестящей художественной форме поэт прослеживает жизненный путь Наполеона, начиная от революции, получившей позднее название «Великая французская»:

Пушкин преклонялся перед этим эпохальным моментом и нигде больше с таким увлечением и силой не говорил о Французской революции, породившей Наполеона:

укорял поэт своего героя, несколько опережая события, ибо в первые годы революции будущий властитель Европы был всего лишь бедным офицериком, перебивавшимся с хлеба на воду. Тут было не до амбиций.

Двадцатилетний Бонапарт встретил революцию с энтузиазмом: Декларация прав обещала продвижение на службе революции исключительно по способностям индивида. А больше ему ничего не требовалось — в себе молодой поручик был уверен. Но довольно скоро его революционный пыл угас, и 20 июня 1792 года со всей очевидностью проявилось презрение дворянина к толпе. В этот день парижане ворвались на территорию дворца Тюильри.

— Пойдём за этими канальями, — предложил Бонапарт товарищу по военному училищу Бурьенну.

Когда перепуганный король Людовик XVI, напяливший на голову фригийский колпак (символ революции), из окна дворца поклонился толпе, Наполеон бросил с презрением:

— Какой трус! Как можно было впустить этих каналий! Надо было смести пушками 500–600 человек, остальные разбежались бы!

В этом пренебрежении простонародья сказались гены старинного (но обнищавшего) дворянского рода; они же подвели Наполеона и в период его уникальных «Ста дней». Что касается презрения человечества, то это пришло позже — со славой и завоеваниями. Об этом следующие строфы стихотворения:

Да, Наполеон усмирил бушевавшую целое десятилетие (1789–1799) революционную бурю, а затем пятнадцать лет успешно отражал все поползновения коалиций европейских держав покорить Францию и возродить в ней власть Бурбонов.

— Поведение всех правительств по отношению к Франции, — говорил император, — доказало мне, что она может полагаться лишь на своё могущество, то есть на силу. Я был вынужден поэтому сделать Францию могущественной и содержать большие армии. Не я искал Австрию, когда, озабоченная судьбой Англии, она вынудила меня покинуть Булонь, чтобы дать сражение под Аустерлицем. Не я хотел угрожать Пруссии, когда она принудила меня пойти и разгромить её под Иеной.

Словом, в создании могучей армии и успешном отражении семи (!) коалиций иноземцев ничего позорного не было: защита Отечества — священный долг любого народа. А все семь коалиций начинали войны с Францией первыми, и Наполеон резонно говорил по этому поводу:

— В чём можно обвинить меня, чему не было бы оправдания? В том, что я всегда слишком любил войну? Так я всегда только защищался.

В упомянутом выше сражении при Аустерлице участвовала и русская армия. Расплачиваться за жестокое поражение пришлось в Тильзите, где Наполеон принудил царя присоединиться к континентальной блокаде Англии, что наносило торговый ущерб России. Александр I признал все завоевания Наполеона и суверенитет Франции над Ионическими островами, которые контролировал российский флот.

Тильзитский мир вызвал недовольство всех слоёв населения России. Характерен в этом плане случай с Н. М. Карамзиным. В одной из своих поездок у станции Яжелбич он обратил внимание на толпу взволнованных крестьян.

— О чём это шумите, ребята? — спросил Карамзин.

— Да как же, батюшка! — отвечал один из более речистых. — Царь наш, видишь, помирился с Наполеоном, а он ведь (сказано было) антихрист!!![43]

— Эх вы, братцы! — возразил Карамзин. — Да разве не прочли в газете, что дело-то было на воде; мир заключён посреди реки: вот царь прежде окрестил его, а там уж помирился!

— Ой ли так?! — закричали крестьяне. — Ну, слава богу!

И, сняв шапки, крестились и весело разошлись по домам.

Слова «Аустерлиц» и «Тильзит» долго резали слух русского человека, о чём мы и читаем в следующих строках стихотворения:

Наполеон

Да, в 1812 году русские вполне рассчитались с Наполеоном и за Тильзит, и за Аустерлиц. Это было для поэта в порядке вещей (русские всегда побеждали), но он не мог понять, как великий воитель, при его незаурядном уме, решился на такой шаг, как поход в Россию. Уникальные данные французского императора отмечали многие, даже коварный и лживый Шарль Морис де Талейран-Перигор, ненавидевший Наполеона и пытавшийся организовать его убийство:

— Его гений был поразителен. Ничто не могло сравниться с его энергией, воображением, разумом, трудоспособностью, творческими способностями.

Мысль Пушкина билась над вопросом: кто обуял (затмил) дивный ум прославленного полководца и государственного деятеля? Причин этому было много, но главная — Индия, как слабое звено в цепи британских завоеваний. Наполеон считал Александра I слабым правителем и трусливым человеком, окружённым сановниками, готовыми предать его при всяком удобном случае, о возможности чего царь сам писал ему: «Земля тут трясётся подо мною. В моей собственной империи моё положение стало нестерпимым».

Очень низкого мнения был воитель в целом и о России: «Варварские народы суеверны и примитивны. Достаточно одного сокрушительного удара в сердце империи — по Москве, матери русских городов, Москве златоглавой, и эта слепая и бесхребетная масса падёт к моим ногам».

Наполеон уже привык к тому, что европейские государства просили мира после первого же серьёзного поражения. Так, полагал он, будет и с русским царём, после чего легионы Великой армии хлынут к долинам Ганга. Представителю нарождавшейся буржуазии, класса стяжателей, и в голову не могло прийти, что русские с остервенением будут жечь свои города и веси. Не сделав исключения даже для старой столицы.

Великодушного пожара Не предузнав, уж ты мечтал, Что мира вновь мы ждём, как дара; Но поздно русских разгадал… Россия, бранная царица, Воспомни древние права! Померкни, солнце Австерлица! Пылай, великая Москва! Настали времена другие, Исчезни, краткий наш позор! Благослови Москву, Россия! Война по гроб — наш договор! (2, 64)

Надменный завоеватель не понял народного характера войны, навязанной им России, и одной из причин своего поражения считал гибель старой столицы. «Не будь московского пожара, — говорил он, — мне бы всё удалось. Я провёл бы там зиму. Я заключил бы мир в Москве или на следующий год пошёл бы на Петербург. Мы думали, что нас ожидает полное благосостояние на зимних квартирах, и всё обещало нам блестящий успех весной. Если бы не этот роковой пожар…»

Второй, главной, причиной гибели Великой армии, по убеждению Наполеона, были русские морозы и связанный с ними голод:

Оцепенелыми руками Схватив железный свой венец, Он бездну видит пред очами, Он гибнет, гибнет наконец. Бежат Европы ополченья; Окровавленные снега Провозгласили их паденье, И тает с ними след врага.

Словосочетанием «железный свой венец» Пушкин напоминал современникам, что Наполеон был не только императором Франции, но и королём Италии, а по существу — полным властелином Западной Европы, которая (после поражения в России) поднялась против его владычества:

И всё, как буря, закипело; Европа свой расторгла плен; Во след тирану полетело, Как гром, проклятие племён. И длань народной Немезиды Подъяту видит великан: И до последней все обиды Отплачены тебе, тиран!

«Длань Немезиды» — рука мщения, которая простёрлась над завоевателем в октябре 1813 года под Лейпцигом, где в трёхдневном сражении он потерпел страшное поражение. В историю это кровавое побоище вошло под названием «Битвы народов», следствием её стали вторжение союзных войск (России, Австрии и Пруссии) на территорию Франции и низложение Наполеона…

Император был сослан на остров Эльба, но менее чем через год бежал оттуда и вновь захватил престол Франции.

Пятнадцатилетняя эпопея великого завоевателя завершилась второй ссылкой, и опять на остров, но на этот раз предельно удалённой от всех очагов цивилизации.

К 1821 году многие из тех, кто интересовался судьбой пленника Европы, знали о его нелёгком положении на острове Святой Елены: тяжёлый, убивающий день за днём климат; примитивные бытовые условия; всяческие притеснения местной власти; отсутствие активной деятельности, которой была наполнена вся его жизнь; тоска по семье и, наконец, болезни, изнуряющие физически.

Вращаясь с лицейских лет в военной среде, Пушкин всё это знал и, как истинно русский человек, сострадал поверженному врагу:

Искуплены его стяжанья И зло воинственных чудес Тоскою душного изгнанья Под сенью чуждую небес… Где, устремив на волны очи, Изгнанник помнил звук мечей, И льдистый ужас полуночи, И небо Франции своей; Где иногда, в своей пустыне Забыв войну, потомство, трон, Один, один о милом сыне В унынье горьком думал он (2, 65).

Двадцатидвухлетний поэт мыслил уже мировыми масштабами и при всём негативе, обрушенном на изгнанника официальной пропагандой (особенно во Франции), понимал значение личности усопшего императора:

Чудесный жребий совершился: Угас великий человек. В неволе мрачной закатился Наполеона грозный век. Исчез властитель осуждённый, Могучий баловень побед…

Характерны эпитеты, которыми Пушкин характеризует героя своего стихотворения: «великан», «великий человек», «баловень побед», обладатель дивного и отважного ума, веривший в свой «чудный удел»; личность, обречённая на бессмертие, но не на прощение:

О ты, чьей памятью кровавой Мир долго, долго будет полн, Приосенён твоею славой, Почий среди пустынных волн… Великолепная могила! Над урной, где твой прах лежит, Народов ненависть почила И луч бессмертия горит.

Поэт, разделив деяния Наполеона: тиран, которого будут помнить по пролитой им крови, и его человеческие качества, призывал к примирению с тенью усопшего:

Да будет омрачён позором Тот малодушный, кто в сей день Безумным возмутит укором Его развенчанную тень!

Более того, стихотворение заканчивается по существу здравицей в честь того, кто оставил вдовами и сиротами не одну сотню тысяч россиян:

Хвала!.. Он русскому народу Высокий жребий указал И миру вечную свободу Из мрака ссылки завещал.

Этими строками Пушкин наводил современников на мысли о том, что дала стране титаническая борьба с Наполеоном. Прежде всего — рост её политического престижа. Российская империя заняла подобающее ей место в мировой политике как великая держава. Потрясения 1812 года способствовали пробуждению национального самосознания русского общества, его нравственному раскрепощению и росту вольномыслия, к чему очень и очень был склонен гениальный поэт. А рост самосознания, в свою очередь, способствовал расцвету русской культуры, давшей миру десятки великих писателей, художников, композиторов и артистов.

Что касается самого Пушкина, то тема Наполеона вывела его лирику на мировые просторы и раскрыла в нём поэта-историка.

В двадцать с небольшим лет мировоззрение Пушкина ещё не устоялось, он ещё не обрёл твёрдого взгляда на суетный мир. В январе-феврале 1821 года, будучи в Киеве, он попал под влияние старшего сына Н. Н. Раевского. Человек блестящего и саркастического ума, Александр Николаевич обладал всёразлагающей иронией, воплощением духа отрицания, неверия и демонизма. По мнению ряда исследователей творчества поэта, под влиянием Раевского Пушкин написал поэму «Гавриилиада».

Эта поэма представляет собой пародию на евангельский рассказ о благовещении, то есть о возвещении Марии устами архангела Гавриила воли Божьей о зачатии и рождении Иисуса Христа от Духа Святого. В интерпретации поэта этот евангельский сюжет выглядит так:

Это как? — спросят некоторые читатели, прытко перешагнувшие от полного неверия к полному почитанию Всевышнего. А вот читайте:

Это картина первая, а вот вторая:

Так, по Пушкину, архангел Гавриил донёс до Марии благую весть о предстоящем визите Всевышнего, который не замедлил явиться в образе птицы:

Рукописные списки «Гавриилиады» расходились в узком кругу интеллигенции, и, что характерно, никто не выдал автора поэмы властям предержащим. То есть «критика» святого писания была воспринята с внутренним одобрением, хотя трудно назвать критикой прямое кощунство: Пушкин поставил под сомнение чистоту Богородицы в вопросе об отцовстве Иисуса Христа (за подобные «шутки» в Средние века жгли на кострах).

В мае 1820 года, когда решался вопрос о судьбе поэта, Н. М. Карамзин взял с Пушкина слово хотя бы пару лет не дразнить власти антигосударственными произведениями. Не прошло и года, как он выдал в свет кощунственную для православных поэму — тяжеловесный добавок к помыслам о покушении на царя. Поистине, «шаловливого» гения берегла не только Россия (в лице её лучших представителей), но и Всевышний тоже.

В начале 1820-х годов этот южный город был ещё молодым, ещё только начавшим развиваться, но всё же гораздо культурнее молдавско-турецкого Кишинёва, и жизнь в нём складывалась с гораздо большим разнообразием. В городе были итальянская опера, хорошие рестораны, казино, сюда исправно доходили западноевропейские газеты и книжные новинки; здесь было много образованных и культурных семейств (в том числе иностранных), а дом новороссийского генерал-губернатора и полномочного наместника Бессарабской губернии М. С. Воронцова был уголком настоящего большого света.

Развёрнутую характеристику одесского общества мы находим у В. И. Туманского, служившего в это время в канцелярии Воронцова: «Успев совершенно познакомиться с высшим и средним кругом здешнего общества, я смею наконец сказать о нём своё мнение. Начать с того, что оно, будучи составлено из каких-то отдельных лоскутков, чрезвычайно пёстро и потому не представляет возможности скучать человеку просвещённому и наблюдательному. Далее, что тон сего общества не хорош в том значении, в каком понимают это слово в столицах. То есть здесь нет некоторых особенных правил для обращения в свете, некоторых условных разговоров и даже условных наслаждений, при имени которых находит уже зевота.

Большая часть нашего общества занята либо службою, либо торговлею и торговыми оборотами. Довольно этого одного обстоятельства, дабы почувствовать, что все они ищут в обществе отдохновения, а не нового труда. Следовательно, каждый поступает по-своему, не принуждая себя к строгому порядку столичных гостиных… Наши деловые господа сообразуются с принятыми обыкновениями во всём, что требуется благопристойностью, только не в старании скучать самому себе и наскучать другим.

Недостаток светского образования гораздо чувствительнее в светских дамах. Замужние наши женщины дичатся людей, скрывая под личиной скромности или свою простоту, или своё невежество. Девушки в обхождении совсем не умеют стать на настоящую точку: одне дики или грубы, другие слишком веселы и слишком рано постигают вещи, которые не заботятся скрывать.

Впрочем, в общей массе всё это составляет вещь оригинальную и приятную. Конечно, девушка вольного обращения гораздо занимательнее дикой провинциальной барышни или безмолвной, жеманно-скромной дамы. Особливо гречанки меня утешают. Недавно ещё покинув землю, где женский пол не имеет общественного существования, они вдруг хотят насладиться всею свободой оного. Некоторые из них очень пригожи и имеют прекрасные способности, но воспитание, воспитание!..»

Пушкин в Одессе был завсегдатаем итальянской оперы и ресторации Оттона. Большую часть своего времени тратил на шумные забавы в холостых компаниях. 4 ноября 1823 года писал Ф. Ф. Вигелю: «У нас холодно, грязно — обедаем славно — я пью, как Лот содомский, и жалею, что не имею с собой ни одной дочки. Недавно выдался нам молодой денёк — я был президентом попойки — все перепились и потом поехали по…».

Но было у поэта и серьёзное чувство, правда, довольно оригинальное — одновременная любовь к двум женщинам, не сходным ни по внешности, ни по характеру, — к Амалии Ризнич и Е. К. Воронцовой, супруге генерал-губернатора. С первой из них Александр Сергеевич познакомился в театре:

Обеим посвятил массу великолепных стихов и память сердца.

При всей внешне неупорядоченной жизни Пушкин не откладывал в долгий ящик главное — творчество. Брат поэта свидетельствовал: «В Одессе Пушкин писал много, читал ещё более. Там он написал три первые главы „Онегина“. Он горячо взялся за него и каждый день им занимался. Пушкин просыпался рано и писал обыкновенно несколько часов, не вставая с постели. Приятели часто заставали его то задумчивого, то помирающего со смеху над строфою своего романа. Одесская осень благотворно действовала на его занятия».

Приобщению поэта к чтению серьёзной литературы и работе с архивными материалами во многом способствовал допуск его к сокровищнице генерал-губернатора Новороссии М. С. Воронцова — к его богатейшей библиотеке. Михаил Семёнович унаследовал книгохранилище от отца и систематически пополнял его. В библиотеке были подлинники летописей, разрядных книг, статейных списков, Псковская судная грамота, рукописные сочинения по истории, многочисленные мемуары, памфлеты Французской революции, переписка А. Р. Воронцова с А. Н. Радищевым, копия замечаний Екатерины II на «Путешествие из Петербурга в Москву» и много других интересных и ценных изданий.

На первых порах Воронцов признавал талант Пушкина и считал, что основательное изучение великих классических поэтов со временем сделает из него замечательного писателя. В письме А. И. Тургеневу Михаил Семёнович сообщал, что хочет содействовать развитию молодого таланта. И действительно, работа в книжной сокровищнице генерал-губернатора Новороссии привила Александру Сергеевичу вкус к историческим источникам, что ему очень пригодилось в дальнейшем.

Михаил Семёнович был сыном С. Р. Воронцова, с 1786 по 1806 год пребывавшего в Лондоне в качестве посланника, а позднее — посла. Поэтому детские и юношеские годы Михаила Семёновича прошли в Великобритании, что сделало его англоманом. В четыре года он был записан капралом в лейб-гвардии Преображенский полк, в девятнадцать — начал действительную военную службу. К этому времени Воронцов имел придворное звание камергера, что давало определённые преимущества по службе, но молодой офицер не воспользовался ими: в чине поручика он состоял волонтёром (добровольцем) на Кавказе и сражался с горцами, участвовал в Русско-персидской войне, а затем — в войнах 1805–1807 годов с Наполеоном. Отличился под Пултуском, был произведён в полковники и получил в командование 1-й батальон Преображенского полка, в котором когда-то числился капралом.

Годы, предшествовавшие Отечественной войне, Воронцов служил в Дунайской армии и тоже отличился. За храбрость, проявленную при штурме Базарджика, был произведён в генерал-майоры, а за взятие Видина удостоен ордена Святого Георгия 3-го класса.

Отличился молодой генерал и на теоретическом поприще обобщения военных действий, написав «Наставление господам офицерам Нарвского пехотного полка в день сражения» (Воронцов был шефом этого полка). «Наставление» по приказу П. И. Багратиона отпечатали в походной типографии и распространяли в полках 2-й Западной армии.

В начале 1812 года была сформирована 2-я сводно-гренадерская дивизия, её командующим назначили Воронцова. Дивизия участвовала во всех важнейших сражениях Отечественной войны. В начале Бородинского сражения она обороняла Семёновские флеши и приняла на себя главный удар неприятеля. Ранним утром французы атаковали флеши в лоб и выбили дивизию Воронцова из укреплений. Около восьми часов Михаил Семёнович возглавил контратаку, но был ранен и унесён с поля боя. Об этом этапе сражения в донесении М. И. Кутузова царю было сказано: «Неприятель, построясь в несколько густых колонн, в сопровождении многочисленной кавалерии с бешенством бросился на наши укрепления. Артиллеристы, с мужественным хладнокровием выждав неприятеля на ближайший картечный выстрел, открыли по нём сильный огонь, равномерно и пехота встретила его самым пылким огнём ружейным, но поражение их колонн не удержало французов, которые стремились к своей цели и не прежде обратились в бегство, как уже граф Воронцов с сводными гренадерскими батальонами ударил на них в штыки; сильный натиск сих батальонов смешал неприятеля, и он, отступая в величайшем беспорядке, был повсюду истребляем храбрыми нашими воинами. При сём нападении граф Воронцов, получив жестокую рану, принуждён был оставить свою дивизию».

Сам Михаил Семёнович об этом эпизоде сражения вспоминал следующее:

— Мы должны были выдержать первую и жестокую атаку пяти-шести французских дивизий. Сопротивление не могло быть продолжительным, оно кончилось, так сказать, с окончанием существования моей дивизии. Находясь лично в центре и видя, что один из редутов на моём левом фланге потерян, я взял батальон 2-й гренадерской дивизии и повёл его в штыки, чтобы вернуть редут обратно. Там я был ранен, а батальон почти уничтожен. Час спустя дивизия не существовала.

За отличие в Бородинском сражении Воронцов был награждён орденом Святого Андрея Первозванного I степени с алмазами. Почти полгода Михаил Семёнович находился на излечении в своём имении Андреевское Владимирской губернии. Там он учредил госпиталь на 300 нижних чинов и 50 офицеров.

По выздоровлении Воронцов был назначен командовать авангардом 3-й Западной армии и удостоен чина генерал-лейтенанта. Участие в «Битве народов» (сражение под Лейпцигом) принесло ему орден Святого Александра Невского. В кампании 1814 года Михаил Семёнович отличился под Краоном и был удостоен ордена Святого Георгия 2-го класса.

Три года Михаил Семёнович возглавлял во Франции русский Оккупационный корпус. За гуманное обращение с жителями был награждён двумя медалями двух округов Мобёжа и, что необычно, из собственных средств уплатил все долги, сделанные офицерами его корпуса.

Воронцов пользовался репутацией гуманного и просвещённого начальника не только среди своих подчинённых. В истории не часто встречаются примеры искренней благодарности местного населения командующему армией, находившейся несколько лет на территории чужого государства. 21 октября 1818 года в мэрии Мобёжа было составлено благодарственное письмо на имя Михаила Семёновича от имени жителей города. В нём говорилось, что благодаря деятельности Воронцова жизнь города протекала в обстановке мира и спокойствия, а сам командующий являлся истинным примером благородного поведения для своих подчинённых. «Мы просим Ваше превосходительство, — говорилось в письме, — принять наши чувства искреннего уважения и признательности за благодеяния, оказанные нашему городу».

После возвращения в Россию Воронцов получил в командование 3-й пехотный корпус и совместно с Н. И. Тургеневым разрабатывал планы создания дворянского общества с целью постепенного освобождения крестьян от крепостной зависимости. Записка о необходимости этого была подана Александру I.

Это вызвало охлаждение царя к Воронцову и сильно задело его, что нашло отражение в частной переписке истинных доброжелателей Михаила Семёновича. «Кому же служить можно, если не служить графу Воронцову? — возмущался Н. Н. Раевский. — Его воспитание, его счастливые способности всегда уважаемы будут достойно, и, конечно, никто затмить его не в состоянии».

С этим был согласен и А. П. Ермолов, писавший в феврале 1819 года дежурному генералу Главного штаба А. А. Закревскому: «Надобно беречь подобных ему людей: у вас нет таковых излишних! Не по дружбе к нему, но по самой справедливости оцените его и, без сомнения, найдёте, что люди с его достоинствами редки. Прибавьте и ту выгоду, что он молод и государство долго может пользоваться его услугами. Во всём свете люди на высокие ступени по большей части восходят поздно, тем лучше, что человек способный может достигнуть их в молодости».

В мае 1823 года Воронцов получил в управление южные территории Российской империи. В качестве новороссийского генерал-губернатора и наместника Бессарабской области он много способствовал заселению и хозяйственному освоению этой территории; много сделал для развития на ней городов. Благодаря его усилиям Одесса вскоре стала крупным портом и одним из главных центров юга России. По инициативе Воронцова по южному побережью Крыма и Бессарабии было высажено более четырёх миллионов виноградных лоз, что в дальнейшем способствовало развитию виноделия. Он поощрял искусство и литературу, что дало современникам повод характеризовать время его правления как золотой век одесской словесности. Один из местных поэтов, воздавая должное правителю края, писал:

М. С. Воронцов

Высокий, худощавый, элегантный, с изящными чертами лица и твёрдым взглядом, он был невозмутим. Говорил со свистящим английским акцентом. «Если бы не русский генеральский мундир и военная форменная шинель, небрежно накинутая на плечи, — писал современник, — вы бы поклялись, что это английский пэр, тип утончённого временем и цивилизациею потомка одного из железных сподвижников Вильгельма Завоевателя; на тонких губах генерала вечно играла ласково-коварная улыбка». Его величали лордом, и он держал себя как вице-король одной из провинций империи. Да по сути таковым и был, окружённый услужливыми льстецами и молодыми карьеристами.

Воронцов покровительствовал евреям и иностранцам, большое внимание уделял развитию внешней торговли через порты Азовского и Чёрного морей. Словом, был весьма деятелен на фоне большинства местных князьков России. И это не оставалось незамеченным верховной властью. В марте 1825 года он был пожалован в генералы от инфантерии и назначен членом Государственного совета с оставлением в прежних должностях. С началом Русско-турецкой войны 1828–1829 годов Михаил Семёнович отбыл на театр военных действий и отличился при взятии Варны.

В декабре 1844 года новое назначение — главнокомандующий Отдельным Кавказским корпусом. В мае следующего года, выполняя приказ царя, Воронцов предпринял штурм Дарго, резиденции вождя горцев Шамиля. Карательная экспедиция не дала желаемых результатов: Шамиль ускользнул, предварительно спалив Дарго; русские потеряли более 3000 человек. Пришлось переходить к планомерному вытеснению горцев с занимаемых ими территорий и создавать опорные пункты.

В апреле 1852 года Михаил Семёнович был возведён в княжеское Российской империи достоинство с титулом светлости. Прослужив ещё два с половиной года, он подал в отставку, которая была принята. За плечами удачливого военачальника и талантливого администратора осталось 53 года беспорочной службы царю и Отечеству, а потому при коронации императора Александра II Воронцов был пожалован в генерал-фельдмаршалы. Это случилось за восемь месяцев до его кончины.

Похоронили Михаила Семёновича в кафедральном Преображенском соборе Одессы. На могильной плите было высечено: «Люди с властью и богатством должны жить так, чтобы другие прощали им эту власть и богатство». В своём многотрудном бытии Воронцов старался руководствоваться этой мыслью. И небезуспешно.

В 1936 году могила героя Отечественной войны была осквернена. Позднее прах Воронцова перезахоронили на кладбище посёлка Слободка-Романовка. Не повезло Михаилу Семёновичу и с памятью потомков: долгие годы его знали в основном по эпиграммам А. С. Пушкина.

Из двух лет кишинёвской «ссылки» фактически поэт находился в этом захолустье не более года. Тем не менее старшие друзья, обеспокоенные судьбой младшего собрата, «пристроили» его к генерал-губернатору Новороссии. А. И. Тургенев писал по этому поводу П. А. Вяземскому: «Я после и сам два раза говорил Воронцову, истолковал ему Пушкина и что нужно для его спасения. Кажется, это пойдёт на лад. Меценат, климат, море, исторические воспоминания — всё есть; за талантом дело не станет, лишь бы не захлебнулся. Впрочем, я одного боюсь: послали тебя в Варшаву, откуда тебя выслали; Батюшкова — в Италию — с ума сошёл; что-то будет с Пушкиным?»

А. И. Тургенев был в это время директором Департамента духовных дел иностранных исповеданий, и Воронцов не мог отказать в его просьбе, обещал пригреть поэта, чтобы «спасти его нравственность и дать его таланту досуг и силу развиться».

И. Н. Инзов, благодетель поэта, неохотно расстался с ним. Одному из своих сотрудников сказал: «А с Воронцовым, право, несдобровать ему».

Первая встреча поэта и воина произошла около 21 июля 1823 года. Михаил Семёнович принял Пушкина очень ласково, и он стал частым посетителем дома генерал-губернатора, пользовался его библиотекой (и весьма активно): переписал секретные записки императрицы Екатерины II — два переплетённых тома, то есть корпел над ними продолжительное время, проявив завидные терпение и усидчивость.

Воспитанный в Англии Воронцов своими привычками и вкусами напоминал больше британского лорда, чем русского генерала, так и воспринимали его современники: «В графе М. С. Воронцове была вся английская складка, и так же он сквозь зубы говорил, так же был сдержан и безукоризнен во внешних приёмах своих, так же горд, холоден и властителен пред своими подчинёнными, как любой из сыновей аристократической Британии. Наружность Воронцова поражала своим истинно барским изяществом. Высокий, сухой, замечательно благородные черты, словно отточенные резцом, взгляд необыкновенно спокойный, тонкие длинные губы с этою вечно игравшею на них ласково-коварною улыбкою. Чем ненавистнее был ему человек, тем приветливее обходился он с ним; чем глубже вырывалась им яма, в которую собирался он пихнуть своего недоброхота, тем дружелюбнее жал он его руку в своей. Тонко рассчитанный и издалека заготовляемый удар падал всегда на голову жертвы в ту минуту, когда она менее всего ожидала такового».

Воронцов привлёк в Одессу множество знатных особ, желавших служить при нём. Он еженедельно принимал гостей в роскошных залах своего дворца и жил так, как и не снилось многим мелким германским князькам. Чиновники, служившие при Воронцове, были люди отборные, все хорошо воспитанные. Помещики приезжали в Одессу, наслышавшись о том, что в городе круглый год праздник. Одесса удивляла многочисленных иностранцев своей деловой и культурной активностью. Пушкин писал брату Льву: «Я опять в Одессе и всё ещё не могу привыкнуть к европейскому образу жизни».

Не смог он привыкнуть и к стилю руководства своего нового начальника. Воронцов был хорошим администратором и за короткое время многое сделал для Одессы. Был строг в отношении подчинённых ему гражданских и военных лиц. Наблюдая за более чем прохладным отношением Пушкина к службе, пытался приобщить его к оной. Раз обратился к Ф. Ф. Вигелю, одному из своих чиновников:

— Вы, кажется, любите Пушкина. Не можете ли вы склонить его заняться чем-нибудь путным под руководством вашим?

— Помилуйте, такие люди умеют быть только что великими поэтами, — ответил Филипп Филиппович.

Отношения между начальником и подчинённым осложнялись ещё и тем, что службу государству он рассматривал как отношения сюзерена с его подчинёнными и открыто домогался выражения личной преданности с их стороны. В отношениях Воронцова с подчинёнными процветала система фаворитизма. По свидетельству того же Вигеля, Михаил Семёнович «с презрительным изумлением смотрел на Пушкина, гордившегося своим 600-летним дворянством и желавшего быть на равной ноге с магнатами».

Воронцов любил лесть. Впрочем, и сам не чурался её. Характерен следующий случай. 1 октября 1823 года он присутствовал на обеде, который состоялся в Тульчине после смотра войск Александром I. Перед выходом к столу царь получил сообщение министра иностранных дел Франции Ф. Шатобриана об аресте Р. Риэго, одного из руководителей революции в Испании. Царь поспешил порадовать этой новостью присутствовавших на обеде.

— Какое счастливое известие, ваше величество! — откликнулся Воронцов.

Все были шокированы репликой новороссийского генерал-губернатора. Будущий декабрист Басаргин говорил:

— Эта выходка так была неуместна, что ответом этим он много потерял тогда в общем мнении. И в самом деле, зная, какая участь ожидала бедного Риэго, жестоко было радоваться этому известию.

О «выступлении» Воронцова узнали в Одессе, и Пушкин не удержался, чтобы не ответить на него:

Одним словом, отношения поэта и крупного администратора империи не сложились, но в конце года к Михаилу Семёновичу приехала жена, и Александр Сергеевич зачастил в его дом.

— Не нахожу слов, — говорил Н. С. Всеволожский, — которыми я мог бы описать прелесть графини Воронцовой, ум, очаровательную приятность в обхождении. Соединяя красоту с непринуждённою вежливостью, графиня пленительна для всех и умеет занять всякого разговором приятным. В её обществе не чувствуешь новости своего положения.

Александр Сергеевич, как известно, красавцем не был, но, по свидетельству его брата: «Женщинам Пушкин нравился; он был с ними необыкновенно увлекателен и внушил не одну страсть на веку своём. Когда он кокетничал с женщиною или когда был действительно ею занят, разговор его становился необыкновенно заманчив. Он становился блестяще красноречив, когда дело шло о чём-либо близком его душе. Тогда-то он являлся поэтом, и гораздо более вдохновенным, чем во всех своих сочинениях».

Что наговорил великий поэт Елизавете Ксаверьевне Воронцовой, никто, конечно, не знает, но известно, что ей он посвятил полтора десятка стихотворений — шедевров любовной лирики:

Шила в мешке не утаишь: о настойчивых ухаживаниях поэта за супругой генерал-губернатора стало известно последнему, и, конечно, он не замедлил принять меры, соответствовавшие его характеру и положению. Уже 28 марта 1824 года Михаил Семёнович писал министру иностранных дел графу К. В. Нессельроде: «Я не могу пожаловаться на Пушкина за что-либо, напротив, казалось, он стал гораздо сдержаннее и умереннее прежнего, но собственный интерес молодого человека, не лишённого дарований, у которого недостатки происходят скорее от ума, нежели от сердца, заставляет меня желать его удаления из Одессы. Главный недостаток Пушкина — честолюбие.

Он прожил здесь сезон морских купаний и имеет уже множество льстецов, хвалящих его произведения; это поддерживает в нём вредное заблуждение и кружит его голову тем, что он замечательный писатель, в то время как он только слабый подражатель писателя, в пользу которого можно сказать очень мало, — лорда Байрона. Это обстоятельство отдаляет его от основательного изучения великих классических поэтов, которые имели бы хорошее влияние на его талант, в чём ему нельзя отказать, и сделали бы из него со временем замечательного писателя. Удаление его отсюда будет лучшая услуга для него. Я не думаю, что служба при генерале Инзове поведёт к чему-нибудь, потому что хотя он и не будет в Одессе, но Кишинёв так близок отсюда, что ничего не помешает его почитателям поехать туда; да и, наконец, в самом Кишинёве он найдёт в молодых боярах и молодых греках скверное общество.

По всем этим причинам я прошу ваше сиятельство довести об этом деле до сведения государя и испросить его решения по оному. Ежели Пушкин будет жить в другой губернии, он найдёт более поощрителей к занятиям и избежит здешнего опасного общества. Повторяю, граф, что я прошу этого только ради него самого; надеюсь, моя просьба не будет истолкована ему во вред, и вполне убеждён, что, только согласившись со мною, ему можно будет дать более средств обработать его рождающийся талант, удалив его в то же время от того, что ему так вредно, от лести и столкновения с заблуждениями и опасными идеями».

Внешне отношение Воронцова к чиновнику 10-го класса Пушкину не изменилось, но поэт, обладавший высочайшей чувствительностью, понял: что-то произошло, и выбрал весьма сомнительный способ защиты — эпиграмму:

Повалить Голиафа — это ещё остатки подростковой психологии, от которой Пушкину удалось избавиться только в Михайловской ссылке. А пока на его потуги следует следующее письмо Воронцова графу Нессельроде: «…Кстати, повторяю мою просьбу: избавьте меня от Пушкина, это, может быть, превосходный малый и хороший поэт, но мне бы не хотелось иметь его дольше ни в Одессе, ни в Кишинёве».

И. П. Липранди, весной и летом 1824 года трижды бывший в Одессе, каждый раз находил Пушкина всё в более и более удручённом состоянии; исчезла весёлость, характерная для периода его пребывания в Кишинёве. Мрачное душевное состояние поэта породило множество устных эпиграмм, которые тем не менее попали на бумагу. Стихи эти касались не только чиновников из канцелярии Воронцова, но и посетителей балов его супруги. Конечно, это вызывало недовольство многих; начались сплетни и интриги, которые ещё больше тревожили Александра Сергеевича, заварившего эту кашу.

В. Ф. Вяземская, относившаяся к Пушкину как к собственному сыну, тем не менее писала супругу: «Ничего хорошего не могу сказать тебе о племяннике Василия Львовича. Это совершенно сумасшедшая голова, с которою никто не может совладать. Он натворил новых проказ. Вся вина — с его стороны…

Я делаю всё, что могу, чтобы успокоить его: браню его от твоего имени, уверяю его, что, разумеется, ты первым признал бы его виноватым, так как только ветреник мог так набедокурить. Он захотел выставить в смешном виде важную для него особу — и сделал это; это стало известно, и, как и следовало ожидать, на него не могли больше смотреть благосклонно. Он меня очень огорчает; никогда не приходилось мне встречать столько легкомыслия и склонности к злословию, как в нём, но вместе с тем я думаю, что у него доброе сердце и много мизантропии»[47].

П. А. Вяземский, обеспокоенный тревожными сообщениями жены, пытался остеречь друга. В конце мая он писал ему: «Сделай милость, будь осторожен на язык и на перо. Не играй своим будущим. Теперешняя ссылка твоя лучше всякого места. Что тебе в Петербурге? Дай мне отделаться от дел своих, но не так, чтобы можно было всё бросить на несколько лет и ехать в чужие края, я охотно поселился бы у вас. Верные люди сказывали мне, что уже на Одессу смотрят, как на champ d’asyle[48], а в этом поле, верно, никакая ягодка более тебя не обращает внимания. В случае какой-нибудь непогоды Воронцов не отстоит тебя и не защитит, если правда, что и он подозреваем в подозрительности. Да к тому же, признаюсь откровенно: я не твёрдо уповаю на рыцарство Воронцова. Он человек приятный, благонамеренный, но не пойдёт донкишотствовать против власти ни за лицо, ни за мнение, какие бы они ни были, если власть поставит его в необходимость объявить себя за них или за неё. Ты довольно сыграл пажеских шуток с правительством; довольно подразнил его, и полно».

Но как раз в это время случилось то, что окончательно вывело Пушкина из равновесия: он получил следующее предписание Воронцова: «Состоящему в штате моём, Коллегии иностранных дел, коллежскому секретарю Пушкину. Поручаю вам отправиться в уезды Херсонский, Елизаветградский и Александрийский и по прибытии в города Херсон, Елизаветград и Александрию явиться в тамошние общие уездные присутствия и потребовать от них сведения: в каких местах саранча возродилась, в каком количестве, какие учинены распоряжения к истреблению оной и какие средства к тому употребляются. После сего имеете осмотреть важнейшие места, где саранча наиболее возродилась, и обозреть, с каким успехом действуют употреблённые к истреблению оной средства, и достаточны ли распоряжения, учинённые для этого уездными присутствиями. О всём, что по сему вами найдено будет, рекомендую донести мне».

Приказ привёл поэта в бешенство: исполнять какие бы то ни было обязанности, положенные чиновнику 10-го класса, он не собирался. Правителю канцелярии Михаила Семёновича А. И. Казначееву говорил: «Семь лет я службою не занимался, не написал ни одной бумаги, не был в сношении ни с одним начальником. Мне скажут, что я, получая 700 рублей, обязан служить. Вы знаете, что только в Москве или в Петербурге можно вести книжный торг, ибо там находятся журналисты, цензоры и книгопродавцы; я поминутно должен отказываться от самых выгодных предложений единственно по той причине, что нахожусь за 2000 вёрст от столиц. Правительству угодно вознаграждать некоторым образом мои утраты, я принимаю эти 700 рублей не так, как жалованье чиновника, но как паёк ссылочного невольника» (10, 87–88).

Конечно, Казначеев мог бы спросить Александра Сергеевича, почему он не работал до перевода на юг и за какие «заслуги» попал туда. Но воздержался. Ибо очень хорошо относился к Пушкину как к поэту и человеку, желал ему добра.

Командировка совпала по времени (22–28 мая) с днём рождения Пушкина, его двадцатипятилетием, которое он намеревался хорошо отметить с друзьями. Прожив четверть века, Александр Сергеевич ещё не остепенился и не распрощался с юностью; о чём Воронцов, внимательно наблюдавший за ним, писал своему приятелю дипломату А. А. Фонтону:

«Каждый из нас должен уплатить свою дань молодости, но Пушкин уже слишком удлинил свою молодость. Попал он в общество кутил: женщины, карты, вино… Если бы и удалось уберечь его от местных соблазнов, то вряд ли удастся сделать то же по отношению прибывающих путешественников, число которых всё увеличивается и среди которых у него много друзей и знакомых.

Все эти лица считают долгом чествовать его и чрезмерно превозносят его талант. Пушкина я тут не виню: такое отношение вскружило бы голову человеку и постарше. А талант у него, конечно, есть. Каюсь, но я только недавно прочёл его знаменитый „Руслан“, о котором столько говорили.

Приступил я к чтению с предвзятой мыслью, что похвалы преувеличены. Конечно, это не Расин, но молодо, свежо и занятно. Что-то совсем особое. Кроме того, надо отдать справедливость Пушкину, он владеет русским языком в совершенстве.

Положительно звучен и красив наш язык. Кто знает, может быть, и мы начнём вскоре переписываться по-русски».

Хорошее тёплое письмо, а главное, частное, то есть высокому государственному чиновнику не было необходимости лгать. А что же Пушкин? Александр Сергеевич прибегнул к испытанному оружию — эпиграммам. Об одной из них пушкинисты узнали из письма Воронцова тому же адресату:

«Мой милый Фонтон, вы никогда не угадаете, что там было. Стихи, рапорт в стихах! Пушкин писал: „Саранча летела, летела и села. Сидела, сидела — всё съела и вновь улетела…“ И вот я решил на другой день утром вызвать Пушкина, распечь или, вернее, пристыдить его и посадить под арест. Но ничего из этого не вышло.

Вечером начал я читать другие отчёты по саранче. На этот раз серьёзные, подробные и длинные-предлинные. Тут и планы, и таблицы, и вычисления. Осилил я один страниц в 30 и задумался: какой вывод? Сидела, сидела — всё съела и вновь улетела — другого вывода сделать я не мог.

Мне стало смешно, и гнев мой на Пушкина утих. По крайней мере, он пощадил моё время. Действительно, наши средства борьбы с этим бичом ещё слишком первобытны. Понял ли он это, или просто совпадение? Три дня я не мог избавиться от этой глупости. Начнёшь заниматься, а в ушах всё время: „летела, летела, всё съела, вновь улетела“.

Из всего мною сказанного ясно, что место Пушкина не в Одессе и что всякий другой город, исключая, конечно, Кишинёв, окажется более для него подходящим. Вот и прошу я вас, мой дорогой Фонтон, ещё раз проявить во всём блеске ваши дипломатические способности и указать мне, во-первых, кому написать, и во-вторых, как написать, чтобы не повредить Пушкину…»

У Воронцова были причины отделаться от Пушкина: не работал, вращался в кругу лиц, бывших на подозрении у правительства, досаждал своему прямому начальнику эпиграммами и волокитством за его женой. Но усугублять положение человека, отринутого властью, он не собирался — это противоречило принципам заслуженного воина (будущего генерал-фельдмаршала). Михаила Семёновича вполне устраивал отзыв поэта из Одессы в возможно более лёгкой форме.

Но Александр Сергеевич поспешил сам определить свою судьбу: после возвращения из командировки он подал в отставку. Одному из своих покровителей (А. И. Тургеневу) он писал: «Вы уж узнали, думаю, о просьбе моей в отставку; с нетерпеньем ожидаю решения своей участи и с надеждой поглядываю на ваш север. Не странно ли, что я поладил с Инзовым, а не мог ужиться с Воронцовым? Дело в том, что он начал вдруг обходиться со мною с непристойным неуважением, я мог дождаться больших неприятностей и своей просьбой предупредил его желания. Воронцов — вандал, придворный хам и мелкий эгоист. Он видел во мне коллежского секретаря, а я, признаюсь, думаю о себе что-то другое».

Об этом «чём-то другом» и весьма важном для поэта более откровенно он писал издателю журнала «Полярная звезда» А. А. Бестужеву: «У нас писатели взяты из высшего класса общества. Аристократическая гордость сливается у них с авторским самолюбием. Мы не хотим быть покровительствуемы равными. Вот чего подлец Воронцов не понимает. Он воображает, что русский поэт явится в его передней с посвящением или с одою, а тот является с требованием на уважение, как 600-летний дворянин, — дьявольская разница!»

После такого признания можно было ожидать, что Пушкин как-то дистанцируется от начальника. Нет, он продолжал посещать дом Михаила Семёновича, что никоим образом не было обязательным для чиновников канцелярии генерал-губернаторов. «Перед каждым обедом, к которому собиралось несколько человек, хозяйка обходила гостей и говорила каждому что-нибудь любезное. Однажды она прошла мимо Пушкина, не говоря ни слова, и тут же обратилась к кому-то с вопросом:

— Что нынче дают в театре?

Не успел спрошенный раскрыть рот для ответа, как подскочил Пушкин и, положа руку на сердце (что он делывал особливо, когда отпускал остроты), с улыбкой сказал:

— La sposa fedele, contessa. („Верная супруга“, — графиня).

Та отвернулась и воскликнула:

— Quelle impertinence! (Какая наглость!)»

Александр Сергеевич явно переусердствовал в своём порыве угодить любимой.

К середине июня Воронцов получил высочайшее повеление об увольнении Пушкина от службы, но что-то медлил с исполнением царской воли. Оказывается, к этому времени полиция перехватила письмо Александра Сергеевича, которое изменило решение царя, о чём граф Нессельроде сообщил Михаилу Семёновичу 11 июля: «Его Величество вполне согласился с вашим предложением об удалении его из Одессы, после рассмотрения тех основательных доводов, на которых вы основываете ваши предложения, и подкреплённых в это время другими сведениями, полученными Его Величеством об этом молодом человеке. Всё доказывает, к несчастью, что он слишком проникся вредными началами, так пагубно выразившимися при первом выступлении его на общественное поприще. Вы убедитесь в этом из приложенного при сём письма. Его Величество поручил мне переслать его вам; об нём узнала московская полиция, потому что оно ходило из рук в руки и получило всеобщую известность.

Вследствие этого Его Величество в видах законного наказания приказал мне исключить его из списков чиновников Министерства иностранных дел за дурное поведение; впрочем, Его Величество не соглашается оставить его совершенно без надзора на том основании, что, пользуясь своим независимым положением, он будет, без сомнения, всё более и более распространять те вредные идеи, которых он держится, и вынудит начальство употребить против него самые строгие меры. Чтобы отдалить по возможности такие последствия, император думает, что в этом случае нельзя ограничиться только его отставкой, но находит необходимым удалить его в имение родителей, в Псковскую губернию, под надзор местного начальства. Ваше сиятельство не замедлит сообщить Пушкину это решение, которое он должен выполнить в точности, и отправить его без отлагательства в Псков, снабдив прогонными деньгами».

Вместо отставки Александр Сергеевич получил ссылку (теперь уже формально). Этого он не ожидал и первое время был в растерянности. Современник вспоминал:

— Когда решена была его высылка из Одессы, Пушкин впопыхах прибежал к княгине Вяземской с дачи Воронцовых, весь растерянный, без шляпы и перчаток, так что за ними посылали человека от княгини Вяземской. Наказание поразило всех своею строгостью. Пушкин сделался сам не свой.

Причин для растерянности хватало, но главная (на тот момент) заключалась в том, что из его жизни уходила Она — Елизавета Ксаверьевна Воронцова:

1 августа 1824 года Александр Сергеевич навсегда покинул Одессу, а накануне одесский градоначальник доносил Воронцову: «Пушкин завтрашний день отправляется отсюда в город Псков по данному от меня маршруту. На прогоны к месту назначения, по числу вёрст 1621, на три лошади, выдано ему денег 389 руб. 4 коп.».

О «вольностях» Пушкина в отношении графини Елизаветы Ксаверьевной Воронцовой, первой дамы Новороссии, говорить, по-видимому, рискованно — слишком большая дистанция была в социальном положении между ей и Пушкиным, да и «близость» их оказалась весьма короткой. Самое раннее свидетельство о чувстве, потрясшем поэта, относится к 20 мая 1824 года — зарисовка профиля Воронцовой в рабочей тетради Александра Сергеевича. А 1 августа он навсегда оставил Одессу.

Итак, 73 дня воздыханий и страсти. Из них семь дней Пушкин был в командировке, а Воронцова полторы недели в Крыму; чему посвящено стихотворение «Кораблю»:

Сблизиться чиновнику 10-го класса с женой генерал-губернатора было весьма сложно. Помогла княгиня В. Ф. Вяземская: 10 июня она гуляла с Воронцовой по берегу моря, а Александр Сергеевич сопровождал их. Помогла Вера Фёдоровна графине и осмыслить масштабы поэтического дарования Пушкина. А он, воспаривший от великого счастья в небеса, не замедлил оповестить Елизавету Ксаверьевну о своих чувствах:

«Не из дерзости пишу вам, но я имел слабость признаться вам в смешной страсти и хочу объясниться откровенно. Не притворяйтесь, это было бы недостойно вас — кокетство было бы жестокостью, легкомысленной и, главное, совершенно бесполезной, — вашему гневу я также поверил бы не более — чем могу я вас оскорбить; я вас люблю с таким порывом нежности, с такой скромностью — даже ваша гордость не может быть задета.

Будь у меня какие-либо надежды, я не стал бы ждать кануна вашего отъезда, чтобы открыть свои чувства. Припишите моё признание лишь восторженному состоянию, с которым я не мог более совладать, которое дошло до изнеможения. Я не прошу ни о чём, я сам не знаю, чего хочу, — тем не менее, я вас…».

Д. Хейтер. Портрет Е. К. Воронцовой. 1832

Воронцова была холодной и расчётливой женщиной, никаких чувств по отношению к поэту она не испытывала, но обижать «несчастного» молодого человека[49] не хотела. Поэтому в один из последних дней пребывания Александра Сергеевича в Одессе она встретилась с ним у моря и подарила на память о себе перстень-талисман, который Пушкин позднее прославил в одном из своих лирических шедевров:

Храни меня, мой талисман, Храни меня во дни гоненья, Во дни раскаянья, волненья: Ты в день печали был мне дан. Когда подымет океан Вокруг меня валы ревучи, Когда грозою грянут тучи — Храни меня, мой талисман. В уединенье чуждых стран, На лоне скучного покоя, В тревоге пламенного боя Храни меня, мой талисман. Священный сладостный обман, Души волшебное светило… Оно сокрылось, изменило… Храни меня, мой талисман… Пускай же ввек сердечных ран Не растравит воспоминанье. Прощай, надежда; спи, желанье; Храни меня, мой талисман (2, 257).

Словом, как говорят в народе, не обломилось Александру Сергеевичу. Об этом говорила и В. Ф. Вяземская:

— Я была единственной поверенной его огорчений… Он был в отчаянии от того, что покидает Одессу, в особенности из-за некоего чувства, которое разрослось в нём за последние дни. Это очень целомудренно, да и серьёзно лишь с его стороны…

Интимной близости с женой генерал-губернатора не случилось, но чувство поэта к Елизавете Ксаверьевне было очень сильно, и он ещё долго лелеял память о нём в своей непревзойдённой лирике: «Всё кончено, меж нами связи нет…», «Приют любви, он вечно полн», «Храни меня, мой талисман», «Пускай увенчанный любовью красоты», «Сожжённое письмо», «Всё в жертву памяти твоей», «В пещере тайной в день гоненья». Кроме этих стихотворений в рукописях поэта исследователи его творчества насчитали более тридцати зарисовок Воронцовой аж по 1829 год.

Пушкин всю жизнь хранил кольцо, подаренное ему Елизаветой Ксаверьевной. О его происхождении существуют две версии. По одной — это подарок одного из караимских ханов графу М. С. Воронцову; по другой — хан одарил кольцами (их было два) отца Воронцовой, польского магната Ксаверия Браницкого.

Впервые описание кольца появилось в каталоге пушкинской выставки 1880 года в Москве: «Крупное золотое кольцо витой формы с большим камнем красного цвета с восточной надписью: Симха, сын почтенного рабби Иосифа, да будет благословенна его память». Камень имел восьмиугольную форму Пушкин очень гордился подарком и называл его «мой талисман». Александр Сергеевич верил, что кольцо обладает магическими свойствами: дарит красноречие, привлекает удачу, укрепляет память и защищает от козней врагов. Первый биограф поэта П. В. Анненков говорил, что Пушкин «соединял даже талант свой с участию перстня».

Увы, перстень не уберёг поэта от пули Дантеса. Перед кончиной Александр Сергеевич отдал свой талисман В. А. Жуковскому. В одном из своих писем 1837 года Василий Андреевич сообщал: «Перстень мой есть так называемый талисман: подпись арабская, что значит, не знаю. Это Пушкина перстень, им воспетый и снятый мною с мёртвой его руки».

От Жуковского перстень перешёл к И. С. Тургеневу. Иван Сергеевич завещал его Полине Виардо:

— Я очень горжусь обладанием пушкинского перстня и придаю ему, так же как и Пушкин, большое значение. После моей смерти я бы желал, чтобы этот перстень был передан графу Льву Николаевичу Толстому, чтобы когда настанет час, то граф передал бы его достойнейшему последователю пушкинских традиций между новейшими писателями.

Не случилось. В 1887 году Виардо передала перстень в дар Пушкинскому музею Александровского лицея, бывшего Царскосельского. Там кольцо хранилось до 23 марта 1917 года, когда было похищено вместе с другим ценностями. Талисман Пушкина безвозвратно пропал, но его изображение можно увидеть и сегодня на прижизненном портрете «нашего всего» работы В. А. Тропинина (1827 год).

Так Пушкин говорил о А. Н. Раевском. Он был на четыре года старше поэта. В пятнадцать лет его зачислили на военную службу подпрапорщиком в Симбирский гренадерский полк. В конце войны с Турцией (1811) Александр находился в армии с отцом. В Отечественную войну отличился в сражении под Салтыковкой и был произведён в подпоручики.

— Мой сын Александр храбрец, — говорил по этому поводу генерал Н. Н. Раевский, — получил чин и орден Святого Владимира. Я надеюсь, что он продвинется и получит золотую шпагу.

Золотую шпагу Александр получил за храбрость, проявленную в трёхдневном сражении под Красным. В двадцать два года он был полковником, служил в Петербурге, тогда-то и познакомился с Пушкиным, но сблизились они только летом 1820-го на Кавказских Минеральных Водах:

Затем была совместная поездка в Крым, встречи в Каменке и в Киеве, тесное общение в Одессе и горькое разочарование в друге в Михайловском. А с какой надеждой начиналось «утро» их отношений!

Александр Раевский отличался яркой индивидуальностью. Человек блестящего и саркастического ума, он обладал всеразлагающей иронией. Современники называли его циником, воплощением духа отрицания, неверия, демонизма и прозвали Мель-мотом — разочарованным человеконенавистником. Разность натур Пушкина и его нового приятеля вызывала их интерес друг к другу. Молодой поэт, увлечённый необычным и возвышенным, романтикой жизни, столкнулся со скептиком, охладелым человеком. Язвительное отрицание, душевный холод и равнодушие к жизни в сочетании с образованностью и большим умом привлекли Александра Сергеевича в тёзке. Он искал его общества и вскоре почти полностью подпал под его влияние.

писал Александр Сергеевич в черновиках «Евгения Онегина».

В 1820 году Пушкин создал поэму «Кавказский пленник». Начал он её в августе в Гурзуфе, закончил 23 февраля следующего года в Каменке, имении Давыдовых. То есть поэма писалась в начальный период сближения с Александром Раевским, и «моделью» её героя в значительной мере стал новый друг с его страстным характером при внешней холодности:

Отражая в характере пленника равнодушие к жизни и к её наслаждениям, преждевременную старость души — эти отличительные черты молодёжи начала XIX столетия, — Пушкин имел перед собой типичного её представителя в лице Александра Раевского. В нём эти черты выступали с особой резкостью и были особенно близки поэту, испытавшему уже немало разочарований. Укреплению последних содействовал новый друг:

Пушкин называл тёзку учителем в делах нравственных. Чему же Раевский научил своего адепта?

По-видимому, не без влияния Раевского была написана поэма «Гавриилиада». Воздействие его на Пушкина было самым отрицательным, и Александр Сергеевич довольно быстро начал понимать это:

Современники узнавали в «Демоне» Раевского, видели в пушкинском герое черты его облика и душевного склада. Это признавали и близкие родственники Раевского, люди, хорошо его знавшие. А. Л. Давыдов, дядя А. Раевского, знал «Демона» наизусть и не раз с самодовольным видом декламировал стихотворение своим знакомым, «восхищаясь тем, что племянник увековечен стихами Пушкина». М. Н. Волконская говорила, «что образ пушкинского „Демона“ создавался не без влияния её брата на поэта, другом которого он был». Она вспоминала, что в Сибири её муж звал Александра Николаевича «демоном», «говоря, что Пушкин тоже называл его так, зная его очень хорошо».

Более пространно на эту тему писал адъютант Н. Н. Раевского-младшего М. В. Юзефович: «А. Н. Раевский, первообраз „Демона“, имел на Пушкина влияние, доходившее до смешного. Например, Пушкин мне сам рассказывал, что с Александром Николаевичем он не мог спорить иначе, как впотьмах, потушив свечи, и что он подходил, как смеясь выражался, из подлости к ручке его девки. Точь-в-точь то же самое рассказывал мне потом Раевский, смеясь над фасинацией[50], какую напустил он на Пушкина, впрочем, фасинацию испытывал и я. Раевский действительно имел в себе что-то такое, что придавливало душу других».

Оригинальности личности Александра Николаевича соответствовал его внешний вид. «Одна наружность Александра Раевского, — вспоминал П. И. Капнист, — была такова, что невольно, с первого взгляда, легко могла привлечь внимание каждого, кто даже не был с ним лично знаком: высокий, худой, даже костлявый, с большой круглой и коротко остриженной головой, с лицом тёмно-жёлтого цвета, с множеством морщин и складок, — он всегда (я думаю, даже когда спал) сохранял саркастическое выражение, чему, быть может, немало способствовал его очень широкий с тонкими губами рот. Он, по обычаю двадцатых годов, всегда был гладко выбрит, и хотя носил очки, но они ничего не отнимали у его глаз, которые были очень характеристичны. Маленькие, изжёлта-карие, они всегда блестели наблюдательно живым и смелым взглядом, с оттенком насмешливости, и напоминали глаза Вольтера. Раевский унаследовал у отца своего резкую морщину между бровями, которая никогда не исчезала.

Вообще он был скорее безобразен, но это было безобразие типичное, породистое, много лучше казённой и приторной красоты иных бесцветных эндимионов. Раевский одевался обыкновенно несколько небрежно и даже в молодости своей не был щёголем, что, однако, не мешало ему иметь всегда заметное положение в высшем обществе».

Александр Раевский был умён и хорошо образован, а главное — старше и житейски опытнее Пушкина, а в молодости это много значит. Эгоист до кончиков ногтей, Александр никого не любил и не уважал, идеалов у него не было, поэтому ещё не утвердившийся в своих нравственных ориентирах поэт стал для него объектом мистификации, о которой писал Ф. Ф. Вигель, бывший в очень хороших отношениях с сотоварищами по Коллегии иностранных дел: «Известность Пушкина во всей России, хвалы, которые гремели ему во всех журналах, превосходство ума, которое внутренне Раевский должен был признавать в нём над собою, всё это тревожило, мучило его. Он стихов его никогда не читал, не упоминал ему даже о них: поэзия была ему дело вовсе чуждое, равномерно и нежные чувства, в которых видел он одно смешное сумасбродство. Однако же он умел воспалять их в других; и вздохи, сладкие мучения, восторженность Пушкина, коих один он был свидетелем, служили ему беспрестанной забавой. Вкравшись в его дружбу, он заставил его видеть в себе поверенного и усерднейшего помощника, одним словом, самым искусным образом дурачил его». Постепенно постигая противоречивость характера Раевского, Александр Сергеевич писал ему: «Я вижу ваше тщеславие и ваше слабое место под напускным цинизмом».

Кстати, в Одессе Раевский сыграл весьма неблаговидную роль в судьбе поэта, во многом поспособствовав его удалению из этого цивилизованного центра в Михайловское, туда и пришло ласкательное письмо Александра Николаевича с уверениями в любви и дружбе. Но Пушкин уже понял цену слов Раевского и не ответил ему.

Александр Фёдорович Ланжерон большую часть жизни провёл на русской службе. О превратностях судьбы этого эмигранта Ф. Ф. Вигель писал: «Революционною бурею выброшенный из своего отечества, он беззаботно и весело прожил свой век в чужой стране и дослужился у нас до высокого чина и голубой ленты». Да, был такой период в жизни Ланжерона, но в основном он воевал, с 1779 по 1829 год — 50 лет!

Александр Фёдорович происходил из аристократического рода. Во Франции он носил титулы: граф де Ланжерон, маркиз де ла Косс, барон де Конни, де ла Ферте и де Сасси. Воинскую службу начал сублейтенантом полка графа Дама. В 1782–1788 годах воевал в Северной Америке. Этот период его жизни завершился присвоением ему чина полковника.

Возвращение на родину совпало с началом революции. Спасаясь от начавшихся беспорядков, Ланжерон покинул Францию. В мае 1790 года он был принят на русскую службу полковником 1-го Сибирского гренадерского полка. Участвовал в Русско-шведской и Русско-турецкой войнах рубежа 1780–1790-х годов; в обеих отличился, особенно при штурме Измаила. По распоряжению императрицы Екатерины II поступил волонтёром в австрийскую армию и воевал против революционной Франции. В 1796 году принял российское подданство.

Ланжерон пользовался особым расположением императора Павла I, поэтому чины и звания следовали одно за другим: генерал-майор, генерал-лейтенант, граф Российской империи. При Александре I удачливому беженцу сначала не повезло. При Аустерлице Ланжерон командовал колонной из шести пехотных полков, и ему было поручено провести охват французской армии, что он сделал крайне неудачно: колонна была разгромлена при атаке Праценских высот.

Много лет спустя, оценивая эту неудачу, Ланжерон писал: «Французские колонны, остановленные бригадой графа Каменского, развернулись в 300 шагах от неё под картечным огнём и построились на два фаса: один — против этой бригады, а другой — против австрийцев; последние стреляли снизу вверх и с малою действительностью. Французы находились значительно выше них и немного выше русских; как только последние развернулись, французы открыли огонь. Чтобы воодушевить наших солдат, я решил идти вперёд. Команда была исполнена, как на учении. Французы отступили. Первый батальон Фанагорийского полка подошёл так близко к французам, что взял два орудия, брошенных ими. Но французские генералы и офицеры вернули своих солдат и поддержали их второй линией, которую мы только тогда увидали, и наши батальоны, в свою очередь, отступили и заняли свою прежнюю позицию. Лёгкость, с которой наши шесть батальонов, построенные в одну линию, оттеснили французов, доказывает мне, что, если бы мы имели некоторые войска из тех, которые бесполезно стояли в полутора верстах, мы отбросили бы французов до Пунтовица и отбили бы Праценские высоты».

Словом, никакого разгрома не было: всего-то только, что отступили. Царь с такой концепцией Ланжерона был не согласен и приказал ему «добровольно» уйти в отставку, но уже через четыре месяца вновь призвал в армию. С этого времени Ланжерон воевал на юге: разбил авангард турецкой армии у крепости Журжа, руководил блокадой Силистрии, принудил к капитуляции гарнизон Рущука; в 1811 году временно исполнял обязанности главнокомандующего Молдавской армией. Затем был ближайшим сотрудником М. И. Кутузова, удостоен чина генерала от инфантерии (пехоты).

Во время Отечественной войны 1812 года Александр Фёдорович командовал корпусом в армии адмирала П. В. Чичагова, участвовал в сражениях при Брест-Литовске и Березине, в освобождении Вильно.

В кампании 1813 года Ланжерон проявил себя при взятии Торна (награждён орденом Святого Георгия 2-го класса) и в сражении при Кёнигсварте. В последнем он командовал левым флангом союзных войск, отбил у неприятеля пять орудий, взял в плен четырёх генералов и 1200 нижних чинов. В Лейпцигском сражении части его корпуса ворвались в город и преследовали противника до Лютценских ворот. За это сражение Ланжерон удостоился ордена Святого Александра Невского с алмазами.

Это была вторая высшая (после ордена Андрея Первозванного) награда Российской империи. Девиз ордена: «За труды и Отечество». Лента ордена — красная муаровая, носилась через левое плечо. За 1812–1814 годы им были награждены только 48 человек.

В декабре и январе Александр Фёдорович руководил осадой Майнца. В кампании 1814 года он командовал левым флангом Силезской армии при Краоне, Лаоне и Фер-Шампенауз. 18 (30) марта взял высоты Монмартра, после чего защита Парижа стала бессмысленной. На этих высотах Ланжерон получил из рук Александра I орден Святого Андрея Первозванного.

Это был первый и высший орден Российской империи. Девиз ордена — «За веру и верность», лента ордена — голубая муаровая. За 1812–1814 годы им были награждены только восемь человек: М. Б. Барклай де Толли, П. Х. Витгенштейн, А. Ф. Ланжерон, Д. И. Лобанов-Ростовский, М. А. Милорадович, Ф. В. Остен-Сакен, М. И. Платов и А. П. Тормасов. Неплохая компания! Так что сарказм Вигеля по поводу голубой ленты и Ланжерона — это рядовое зубоскальство завистника.

После победы над Наполеоном Александр Фёдорович командовал Оккупационными войсками в Эльзас-Лотарингии; а в ноябре 1815 года был назначен военным губернатором Херсона, градоначальником Одессы, управляющим гражданской частью Херсонской, Таврической и Екатеринославской губерний, да ещё главноначальствующим над бугскими и черноморскими казаками. В этом обилии должностей имперские чиновники часто путались. Поэтому с мая 1820 года Ланжерона стали именовать новороссийским генерал-губернатором.

На этом посту Александр Фёдорович несколько расслабился, передоверил ведение всех дел помощникам, а сам занялся литературным трудом: работал над мемуарами, писал стихи и пьесы. Творческие потуги погружали его в себя, уводили в мир создаваемых образов. Это и подвело генерал-губернатора.

В 1823 году Одессу посетил Александр I. Остановился в доме Ланжерона и отдыхал после обеда в его спальне, которую хозяин по привычке закрыл на ключ, а когда открыл, то удивился:

— Государь, что вы делаете в моей комнате?

— Как что я делаю, сударь? — разгневался царь. — У вас очень плохая память; я крайне недоволен беспорядком, который нашёл здесь, и назначу другого генерал-губернатора.

7 мая 1823 года Александр Фёдорович «по болезни» был уволен в отставку. Это дало ему возможность с головой погрузиться в творчество. Поэтому когда в Одессе появился молодой, но уже широко известный поэт, он не замедлил связаться с ним, узнать его мнение о своих стихах. Они были откровенно слабыми, но Пушкин воздержался от их прямого порицания, так как его занимали рассказы Ланжерона о войнах, в которых он участвовал, и о людях, которых знал.

Недовольный своей отставкой, Ланжерон показывал Александру Сергеевичу письма царя, о котором говорил:

— Он обращался со мною как со своим другом, всё мне поверял, зато и я был ему предан. Но теперь, право, я готов развязать мой собственный шарф.

По рассказам очевидцев, Павел I был задушен шарфом одного из покушавшихся. И они не таились, а благоденствовали всё царствование Александра I, который панически боялся участи отца и говорил Ланжерону:

— Я вам пишу мало и редко, потому что я под топором.

Об этом же царь обмолвился 11 мая 1811 года французскому послу Арману Коленкуру:

— Скажите императору Наполеону, что земля тут трясётся подо мною. Что в моей собственной империи мое положение стало нестерпимым.

О преступлении, совершённом в ночь с 11 на 12 марта 1801 года, Ланжерон знал от графов Петра Палена и Леонтия Беннигсена, участвовавших в заговоре, и оправдывал его:

— Нужны преступления, чтобы избавиться от незаконности, от безумия или от тирании, когда они опираются на деспотизм.

Александр Фёдорович был прекрасным рассказчиком, а главное, опирался в своих воспоминаниях на дневники, которые вёл с 1790 года. На их основе он написал ряд статей, которые были опубликованы в «Военном журнале» (1817, книги 3, 4 и 7), издававшимся Главным штабом, и написал обширные мемуары. Последними очень интересовался Пушкин, но Ланжерон отказался от их публикации в России, понимая, что воспоминания будут выхолощены цензурой. После его смерти мемуары были переправлены в Парижский архив и стали доступны исследователям только после 1881 года. В последнее десятилетие XIX века в печати появились обширные выдержки из них.

…Высочайшее расположение к себе Александр Фёдорович вернул, войдя в состав Верховного суда по делу о восстании декабристов. В 1828 году он сопровождал нового государя на русско-турецкий фронт. В это время он уже командовал войсками в Великой и Малой Валахии. Однако вскоре главнокомандование ими было передано «младшему по старшинству» генералу И. И. Дибичу. Обиженный этим Ланжерон подал в отставку, третью на его полувековом воинском поприще.

Последние два года своей жизни Александр Фёдорович пребывал в Петербурге. Там он встречался с Пушкиным в салоне дочери М. И. Кутузова Е. М. Хитрово. По словам П. И. Бартенева, он «мучил Пушкина чтением своих стихов и трагедий». К новому, 1830 году Ланжерон получил от Александра Сергеевича его визитную карточку, а на следующий год его унесла холера, год гулявшая в европейской части Российской империи.

9 августа Пушкин был уже в родовом гнезде Ганнибалов селе Михайловском Псковской губернии. Встреча с родителями, сестрой и братом была радостной. Это очень смягчало суть случившегося (ссылка) и хорошо отразилось на состоянии поэта. Правда, первое время тосковал по Одессе. На полученную оттуда весточку ответил литературным шедевром — «Сожжённое письмо»:

В Михайловском поэт разобрался в двуличном поведении недавнего друга А. Н. Раевского. Отчуждение между ними возникло не вдруг, и это чувствуется по письму Александра Николаевича: «Вы были неправы, милый друг, не дав мне вашего адреса и воображая, что я не сумею разыскать вас на краю света, в Псковской губернии; вы сберегли бы для меня время, потраченное на поиски, и скорее получили бы моё письмо. Я испытываю действительную потребность написать к вам; нельзя провести безнаказанно столько времени вместе, не исчисляя всех причин, заставляющих меня питать к вам истинную дружбу, одной привычки достаточно, чтобы установить между нами прочную связь.

Теперь, когда мы находимся так далеко друг от друга, я не хочу более вносить никаких оговорок в выражение чувств, которые питаю к вам. Знайте же, что, не говоря уже о вашем великом и прекрасном таланте, я давно испытываю к вам братскую дружбу, от которой меня не заставят отречься никакие житейские обстоятельства. Если после этого первого письма вы мне не ответите и не дадите мне вашего адреса, я буду продолжать писать и надоедать вам, пока не заставлю вас ответить».

А. Н. Раевский

В письме ощущаются какая-то неловкость, затаённое сознание своей неправоты, желание загладить её и восстановить пошатнувшиеся дружеские отношения. Но Пушкин не пошёл на это — до конца жизни он не написал ни строчки тому, кто довольно долго был героем его воображения. Вечным приговором ему стало стихотворение «Коварность»:

Когда твой друг на глас твоих речей Ответствует язвительным молчаньем; Когда свою он от руки твоей, Как от змеи, отдёрнет с содроганьем; Как, на тебя взор острый пригвоздя, Качает он с презреньем головою, — Не говори: «Неблагодарен он; Он слаб и зол, он дружбы не достоин; Вся жизнь его какой-то тяжкий сон»… Ужель ты прав? Ужели ты спокоен? Ах, если так, он в прах готов упасть, Чтоб вымолить у друга примиренье. Но если ты святую дружбы власть Употреблял на злобное гоненье, Но если ты затейливо язвил Пугливое его воображенье И гордую забаву находил В его тоске, рыданьях, униженье, Но если сам презренной клеветы Ты про него невидимым был эхом, Но если цепь ему накинул ты И сонного врагу предал со смехом И он прочёл в немой душе твоей Всё тайное своим печальным взором, Тогда ступай, не трать пустых речей — Ты осуждён последним приговором.

Наступившая осень бодрила. Во второй главе «Евгения Онегина», над которой Пушкин тогда работал, он поэтизировал Михайловское.

Деревня, где скучал Евгений, Была прелестный уголок; Там друг невинных наслаждений Благословить бы небо мог. Господский дом уединённый, Горой от ветров ограждённый, Стоял над речкою: вдали Пред ним пестрели и цвели Луга и нивы золотые, Мелькали сёла здесь и там, Стада бродили по лугам, И сени расширял густые Огромный, запущенный сад, Приют задумчивых дриад (2, 1).

10 октября Александр Сергеевич писал Вяземскому: «Сегодня кончил я поэму „Цыганы“. Посылаю тебе маленькое поминаньице за упокой души раба Божия Байрона» (стихотворение «К морю»).

Пушкин начал готовить к изданию первый сборник своих стихотворений и по сему поводу вспомнил, что немалая часть их находится у одного из его знакомых. «Милый Всеволожский, — обращался к нему поэт в том же октябре, — ты помнишь Пушкина, проведшего с тобою столько весёлых часов? Помнишь ли, что я тебе полупродал, полупроиграл рукопись моих стихотворений? Всеволожский, милый, продай мне назад мою рукопись — за ту же цену 1000 (я знаю, что ты со мной спорить не станешь; даром же взять не захочу)».

Но к концу месяца идиллия кончилась. Жуковскому Александр Сергеевич сообщал: «Приехав сюда, был я всеми встречен как нельзя лучше, но скоро всё переменилось: отец, испуганный моей ссылкой, беспрестанно твердил, что и его ожидает та же участь. Пещуров[51], назначенный за мною смотреть, имел бесстыдство предложить отцу моему должность распечатывать мою переписку, короче, быть моим шпионом».

Узнав это, Александр Сергеевич попытался объясниться с родителями: «Голова моя закипела. Иду к отцу, нахожу его с матерью и высказываю всё, что имел на сердце целых три месяца. Кончаю тем, что говорю ему в последний раз. Отец мой, воспользуясь отсутствием свидетелей, выбегает и всему дому объявляет, что я его бил, хотел бить, замахнулся, мог прибить…

Перед тобою не оправдываюсь. Но чего же он хочет для меня с уголовным своим обвинением? Рудников сибирских и лишения чести? Спаси меня хоть крепостию, хоть Соловецким монастырём» (10, 105).

Ссора кончилась тем, что родители уехали в Москву, оставив старшего сына в провинциальной глуши и одиночестве. Потекли месяцы и годы, тягостные своим однообразием. Пребывание в Михайловском, конечно, не радовало. 25 января 1825 года Пушкин писал Вяземскому: «Покамест я один-одинёшенек. Живу недорослем, валяюсь на лежанке и слушаю старые сказки да песни. Стихи не лезут».

В отношении стихов Александр Сергеевич скромничал. На рубеже 1824–1825 годов были написаны стихотворения «К морю», «Коварность», «Сожжённое письмо», «Андрей Шенье» и десятка два других. В октябре 1824 года Пушкин начал работу над четвёртой главой романа «Евгений Онегин», в ноябре сел за трагедию «Борис Годунов», 13–14 декабря написал стихотворную повесть «Граф Нулин». Теме нашей работы было посвящено первое из названных здесь стихотворений:

Прощай, свободная стихия! В последний раз передо мной Ты катишь волны голубые И блещешь гордою красой. Как друга ропот заунывный, Как зов его в прощальный час, Твой грустный шум, твой шум призывный Услышал я в последний раз… (2, 198)

Мощь морской стихии ассоциировалась в сознании поэта с титаническими фигурами его времени:

О чём жалеть? Куда бы ныне Я путь беспечный устремил? Один предмет в твоей пустыне Мою бы душу поразил. Одна скала, гробница славы… Там погружались в хладный сон Воспоминанья величавы: Там угасал Наполеон. Там он почил среди мучений. И вслед за ним, как бури шум, Другой от нас умчался гений, Другой властитель наших дум…

Этот «другой» — английский поэт Байрон. Удивительно и весьма значимо соединение Пушкиным имён поэта и воина под эпитетами «гений» и «властитель наших дум». То есть он не разделял (по крайней мере в данном случае) деяния великих на «хорошие» и «плохие», а принимал Наполеона без оговорок о добре и зле, соотносил его деятельность с разгулом стихии, правомерной в любом своём качестве.

Стихотворение «К морю» было напечатано в октябре 1825 года с большим пропуском, сохранившимся в рукописи:

Печальный остров заточенья Без злобы путник посетит, Святое слово примиренья За нас на камне начертит. Он искупил меча стяжанья И зло погибельных чудес Тоской, томлением изгнанья Под сенью душной тех небес. Там, устремив на волны очи, Воспоминал он прежних дней Пожар и ужас полуночи, Кровавый прах и стук мечей. Там иногда в своей пустыне, Забыв войну, потомство, трон, Один, один о юном сыне С улыбкой горькой думал он (2, 398).

Этот фрагмент стихотворения аналогичен 13-й и 14-й строфам другого — «Наполеон», и Пушкин отказался от их повторения. А вот конец оды «К морю» он опустил уже по другим соображениям — цензурным (автоцензура существовала всегда):

Мир опустел… Теперь куда же Меня б ты вынес, океан? Судьба земли повсюду та же: Где капля блага, там на страже Уж просвещенье иль тиран.

В своём сельском уединении не забывал Пушкин об антагонисте Наполеона — царе Александре I, к которому у него были претензии личного плана. Около 31 октября 1824 года Александр Сергеевич писал псковскому гражданскому губернатору Б. А. Адеркасу: «Милостивый государь Борис Антонович! Государь император высочайше соизволил меня послать в поместье моих родителей, думая тем облегчить их горесть и участь сына. Неважные обвинения правительства сильно подействовали на сердце моего отца и раздражили мнительность, простительную старости и нежной любви его к прочим детям. Решился для его спокойствия и своего собственного просить Его Императорское Величество, да соизволит меня перевести в одну из своих крепостей. Ожидаю сей последней милости от ходатайства Вашего превосходительства» (10, 104).

За внешней благопристойностью письма чувствуются сарказм и ирония по отношению к «благодетелю», от милостей которого хочется спрятаться в застенок. К счастью для поэта, это письмо (как и то, в котором он признавался в намерении убить царя[52]) осталось не отосланным. Личность царя продолжала привлекать внимание Пушкина. На рубеже 1824–1825 годов он работал над биографическим очерком «Воображаемый разговор с Александром I»:

«Когда б я был царь, то позвал бы Александра Пушкина и сказал ему:

— Александр Сергеевич, вы прекрасно сочиняете стихи.

Александр Пушкин поклонился бы мне с некоторым скромным замешательством, а я бы продолжал…»

Предполагаемая беседа с прославленным государем имела бы, по мнению поэта, один исход: «Но тут бы Пушкин разгорячился и наговорил мне много лишнего, я бы рассердился и сослал его в Сибирь, где бы он написал поэму „Ермак“ или „Кочум“» (8, 69 и 71).

Но пока до Сибири дело не дошло, поэт забавлялся юморесками, в которых Александр I выглядит туповатым острословом и пошляком:

Брови царь нахмуря, Говорил: «Вчера Повалила буря Памятник Петра». Тот перепугался: «Я не знал!.. Ужель?» Царь расхохотался: «Первый, брат, апрель!» Говорил он с горем Фрейлинам дворца: «Вешают за морем За два яйца! То есть разумею, — Вдруг примолвил он, — Вешают за шею, Но жесток закон» (2, 316).

В эпиграмме «На Александра I» Пушкин буквально в восьми строчках обрисовал весь его жизненный путь:

Воспитанный под барабаном, Наш царь лихим был капитаном: Под Австерлицем он бежал, В двенадцатом году дрожал, Зато был фрунтовой профессор! Но фрунт герою надоел — Теперь коллежский он асессор По части иностранных дел!

Под Аустерлицем 2 декабря 1805 года Наполеон разгромил две армии — русскую и австрийскую. Что касается «фронтового профессора» — это о шагистике, которой изнуряли армию. Были и другие минусы введения прусской системы в боевой подготовке солдат русской армии.

…Словом, государственный изгнанник работал, трудился весьма продуктивно, да ещё дерзил в адрес монарха. Не пасовал Александр Сергеевич и в бытовом плане.

«Пушкин, пора остепениться!» Пушкин любил суету большого города: праздничные застолья, беседы с умными людьми, поклонение любителей литературы и, конечно, красивые женщины. Михайловское угнетало своей оторванностью от цивилизованного мира. Но Александр Сергеевич держался и строго соблюдал заведённый в деревне распорядок дня.

Каждое утро поэта начиналось с проведывания няни — не заболела ли? Кучер Парфёнов вспоминал: «Он её всё мама звал. А она ему, бывало, нараспев:

— Батюшка, ты за что меня всё мамой зовешь, какая я тебе мать?

— Разумеется, ты мне мать: не то мать, что родила, а то, что своим молоком вскормила.

И уже чуть старуха занеможет, что ли, он уж всё за ней».

Михайловское. Вид усадьбы

После визита к Арине Родионовне Пушкин занимался собой: купание в любую погоду. Зимой ему приготовляли ванну: «Утром встанет, пойдёт в баню, прошибёт кулаком лёд в ванне, сядет, окатится, да и назад».

За водными процедурами следовали прогулки, на лошади или пешком: «Потом на лошадь, и гонят по лугу: лошадь взмылит и пойдёт к себе.

Палка у него завсегда железная в руках, девять фунтов[53] весу; уйдёт в поле, палку кверху бросает, ловит её на лету, словно тамбурмажор. А не то дома с утра из пистолетов жарит, в пырей, за баней, да раз сто эдак и выпалит в утро-то».

Раз в год у Пушкина бывало развлечение на людях. Парфёнов рассказывал:

— Ярмарка тут в монастыре бывает в девятую пятницу перед Петровками. Ну, народу много собирается, и он туда хаживал, как есть, бывало, как дома: рубаха красная, не брит, не стрижен, чудно так, палка железная в руках. Придёт в народ, тут гулянье, а он сядет наземь, соберёт к себе нищих, слепцов, они ему песни поют, стихи сказывают.

С местной властью (находясь под её надзором) Пушкин вёл себя вызывающе: «Вот было раз, ещё спервоначалу, приехал туда капитан-исправник на ярмарку: ходит, смотрит, что за человек чудной в красной рубахе с нищими сидит? Посылает старосту спросить: кто, мол, такой? А Александр-то Сергеевич тоже на него смотрит, зло так, да и говорит эдак скоро (грубо так он всегда говорил):

— Скажи капитану-исправнику, что он меня не боится, и я его не боюсь, а если надо ему меня знать, так я — Пушкин.

Капитан ничто взяло, с тем и уехал, а Александр Сергеевич бросил слепцам беленькую да тоже домой пошёл»

…До двух часов Пушкин работал. Затем обедал и шёл (или ехал) к ближайшим соседям в Тригорское. Это было имение П. А. Осиповой, недавней вдовы, матери четырёх дочерей и двух сыновей. Младшая из девушек, Марина Ивановна, оставила воспоминания о визитах поэта:

— Бывало, все сёстры мои, да и я, тогда ещё подросточек, выйдем к нему навстречу. Раз, как теперь помню, тащится он на лошадёнке крестьянской, ноги у него чуть не по земле волочатся — я и ну над ним смеяться и трунить. Он потом за мной погнался, всё своими ногтями грозил: ногти ж у него такие длинные, он их очень берёг. Приходил, бывало, и пешком; подберётся к дому иногда совсем незаметно; если летом, окна бывали раскрыты, он шасть и влезет в окно. Мы ему говорим: «Пушкин, что вы шалите так, пора остепениться», — а он смеётся только.

Быт семьи Осиповых Александр Сергеевич отразил в романе «Евгений Онегин»:

У них на масленице жирной Водились русские блины; Два раза в год они говели; Любили круглые качели, Подблюдны песни, хоровод; В день Троицын, когда народ, Зевая, слушает молебен, Умильно на пучок зари[54] Они роняли слёзки три… (2, 52)

Анна, старшая из сестёр, дивно играла на фортепьяно; её можно было заслушаться. Как-то она аккомпанировала А. П. Керн. Пушкин писал по этому поводу П. А. Плетнёву: «Скажи слепцу Козлову, что здесь есть одна прелесть, которая поёт его „Венецианскую ночь“. Как жаль, что он её не увидит! Дай бог ему её слышать!»

Надзор в Михайловском за ссыльным поэтом осуществлял А. Н. Пещуров. Алексей Никитич был предводителем дворянства Опочецкого уезда, а главное (для Пушкина), дядей А. М. Горчакова, лицейского товарища Александра Сергеевича. Поэтому «слежка» Пещурова не тяготила поэта. Один раз он даже ездил в его имение в селе Лимоново, находившееся в 68 верстах от Михайловского.

Это случилось в августе 1825 года. Поводом для поездки стала встреча с Горчаковым, который гостил у дяди. В этот период жизни лицейских друзей они стояли на несовместимых политических позициях. Тем не менее будущий министр иностранных дел говорил своему ровеснику:

— Несмотря на противоположность наших убеждений, я не могу не испытывать к Пушкину большой симпатии.

По-видимому, Алексей Никитич пытался удержать племянника от свидания с поднадзорным поэтом, но тот настоял на своём, и встреча бывших лицеистов состоялась. Пушкин читал приятелю отрывок из трагедии «Борис Годунов», вспоминали старых друзей и, конечно же, лицей.

С конца 1825 года по конец 1836 года Пушкин написал пять стихотворений под одним названием — «19 октября». Это дата основания Александровского Царскосельского лицея. Лицеисты первого выпуска каждый год отмечали её. Стихотворения поэта, связанные с воспоминанием о 19 октября, — это лирические отсчёты о прожитом, его переживания о настоящем и раздумья о будущем.

…Истекал шестой год отчуждения поэта от столичной цивилизации, её культуры и образа жизни. И, конечно, поэта угнетало положение отщепенца, изгнанника:

Через несколько месяцев после окончания лицея умер от «гнилой нервической горячки» К. Г. Ржевский. Через год во Флоренции скончался от туберкулёза Н. А. Корсаков, композитор-любитель. На стихи Пушкина Николай Александрович написал романсы «О, Делия драгая», «Вчера мне Маша приказала», «К живописцу». В пятнадцатую лицейскую годовщину поэт вспомнил о нём:

В последний год ссылки Пушкина его посетили И. И. Пущин и А. А. Дельвиг. Пущин был одним из самых близких друзей поэта. Пушкин посвятил ему стихотворение «Мой первый друг, мой друг бесценный» и ещё пять.

Неожиданные встречи с друзьями стали для изгнанника большими событиями:

Воспоминания о встрече с Дельвигом пробудили у поэта мысли о творчестве и святости его:

В заочном общении с однокашниками Пушкин предлагал выпить в честь их союза и их наставников по лицею, выделив в своей здравице адъюнкт-профессора нравственных и политических наук А. П. Куницына:

Стихотворение «19 октября» было написано за месяц-два до годовщины, к празднованию её дошло до лицея, и профессор русской и латинской словесности Н. Ф. Кошанский имел возможность прочитать его новому набору учащихся. По воспоминаниям современника, Николай Фёдорович читал «с особым чувством, прибавляя к каждой строфе свои пояснения».

Поэт не жаловал Александра I, отлучившего его от друзей и очагов культуры. Но за шесть лет пересмотрел своё отношение к царю. Не горели верноподданностью монарху и многие лицеисты первого выпуска. Зная это, Пушкин несколько озадачил друзей своим последним (не первым, как следовало бы) тостом:

Часть детства, отрочество и пролог юности Пушкин провёл в стенах лицея, заменившего ему отчий дом. Не зная родительской ласки, подросток довольствовался вниманием и заботой преподавателей и обслуживающего персонала закрытого учебного заведения. Лицей стал для молодого поэта первоначальной школой жизни, и Александр Сергеевич часто вспоминал его с сыновьей теплотой и душевным волнением, отводя ему исключительное место в своей системе ценностей:

В стихотворении, посвящённом четырнадцатой годовщине лицея, Пушкин провидчески писал:

Как в воду глядел — 9 октября 1826 года получил долгожданную свободу.

И. И. Пущин, «первый друг» Пушкина, собираясь в Псков, чтобы навестить сестру, решил заглянуть и в Михайловское. Сообщил об этом А. И. Тургеневу, по совету которого будущий поэт был определён в лицей.

— Как! Разве не знаете, что он под двойным надзором — и полицейским и духовным? — удивился Александр Иванович.

— Всё это знаю; но знаю также, что нельзя не навестить друга после пятилетней разлуки в теперешнем его положении.

— Не советовал бы; впрочем, делайте, как знаете, — прибавил Тургенев.

Визит в Михайловское состоялся 11 января 1825 года. Лошади как бешеные вломились в приоткрытые ворота усадьбы, пролетели мимо крыльца дома и завязли в снегу. Было восемь часов утра.

— Я оглядываюсь, — вспоминал Пущин, — вижу на крыльце Пушкина, босиком, в одной рубашке, с поднятыми вверх руками. Выскакиваю из саней, беру его в охапку и тащу в комнату. На дворе страшный холод. Смотрим друг на друга, целуемся, молчим. Он забыл, что надобно прикрыть наготу, я не думал об заиндевевшей шубе и шапке.

Комната Александра Сергеевича была первой по коридору сразу при входе в дом. В небольшом помещении, квадратном в плане: кровать с пологом, письменный стол и шкаф с книгами. «Во всём поэтический беспорядок, везде разбросаны исписанные листы бумаги, всюду валялись обкусанные, обожжённые кусочки перьев (он всегда, с самого Лицея писал оглодками, которые едва можно было держать в пальцах). Вход к нему прямо из коридора; против его двери — дверь в комнату няни.

Я между тем приглядывался, где бы умыться и хоть сколько-нибудь оправиться. Дверь во внутренние комнаты была заперта — дом не топлен. Кой-как всё это тут же уладили, копошась среди отрывистых вопросов: что? как? где? Вопросы большею частью не ожидали ответов. Наконец помаленьку прибрались. Подали нам кофе; мы уселись с трубками. Беседа пошла привольнее».

Вспомнили всех однокашников по лицею, прошлись по годам разлуки. Пущин спросил приятеля, за что его выслали в Михайловское. Александр Сергеевич не смог дать на это однозначного ответа: «Пушкин сам не знал настоящим образом причины своего удаления в деревню». Александр Сергеевич рассказал Пущину о дошедшем до него слухе: будто царь испугался, найдя его фамилию в записке коменданта о прибывших в столицу. На эту сплетню Иван Иванович заявил другу, что он совершенно напрасно мечтает о политическом своём значении.

Что вряд ли кто-нибудь на него смотрит с этой точки зрения, что вообще читающая наша публика благодарит его за всякий литературный подарок, что стихи его приобрели народность во всей России и, наконец, что близкие друзья помнят и любят его, желая искренно, чтоб скорее кончилось его изгнание.

Пушкин поинтересовался, как Иван Иванович из артиллеристов перешёл в судьи. На это Пущин сказал, что так поступают многие, занимая места, на которых могут принести большую пользу Отечеству. Александр Сергеевич вскочил со стула и воскликнул:

— Верно, всё это в связи с майором Раевским, которого пятый год держат в Тираспольской крепости и ничего не могут выпытать!

Новое поприще друга поэт связывал с принадлежностью его к тайному обществу, поэтому с некоторой угрозой сказал ему:

— Впрочем, я не заставляю тебя, любезный Пущин, говорить. Может быть, ты и прав, что мне не доверяешь. Верно, я этого доверия не стою — по многим моим глупостям.

Пущин привёз в подарок другу комедию А. С. Грибоедова «Горе от ума»: за обедом Александр Сергеевич её с удовольствием читал. Настроение друзьям несколько подпортил явившийся некстати монах, который, прослышав (!) о приезде Пущина, якобы решил, что это родственник его приятеля. К счастью, он не загостился. На сетования друга на то, что он накликал своей фамилией неожиданного гостя, Пушкин сказал:

— Перестань, любезный друг! Ведь он и без того бывает у меня, я поручен его наблюдению.

Александр Сергеевич прочитал Пущину кое-что из своих новых произведений и продиктовал для журнала «Полярная звезда» начало поэмы «Цыганы»:

А. С. Пушкин в Михайловском

Время между тем давно перевалило за полночь. «Ямщик уже запряг лошадей, колоколец брякал на часах, ударило три. Мы ещё чокнулись стаканами, но грустно пилось: как будто чувствовалось, что в последний раз вместе пьём и пьём на вечную разлуку! Молча я набросил на плечи шубу и убежал в сени. Пушкин остановился на крыльце со свечой в руке. Кони рванули под гору. Послышалось:

— Прощай, друг!

Двери скрипнули за мною».

* * *

14 декабря 1826 года (в первую годовщину восстания декабристов) Пушкин написал стихотворение, посвящённое Ивану Ивановичу Пущину:

Мой первый друг, мой друг бесценный! И я судьбу благословил, Когда мой двор уединённый, Печальным снегом занесённый, Твой колокольчик огласил (2, 341).

Пущин, осуждённый на вечную каторгу в Сибирь, получил его 5 января 1828 года, когда его привезли в Читу. Это была последняя (заочная) встреча с поэтом, о которой он позднее писал: «Что делалось с Пушкиным в годы моего странствования по разным мытарствам, я решительно не знаю. Знаю только и глубоко чувствую, что Пушкин первый встретил меня в Сибири задушевным словом. В самый день моего приезда в Читу призывает меня к частоколу А. Г. Муравьёва и отдаёт листок бумаги, на котором неизвестною рукой написано было: „Мой первый друг, мой друг бесценный…“ Отрадно отозвался во мне голос Пушкина! Преисполненный глубокой, живительной благодарности, я не мог обнять его, как он меня обнимал, когда я первый посетил его в изгнанье. Увы, я не мог даже пожать руку той женщине, которая так радостно спешила утешить меня воспоминанием друга, но она поняла моё чувство без всякого внешнего проявления, нужного, может быть, другим людям и при других обстоятельствах. А Пушкину, верно, тогда не раз икнулось».

Да, Александр Сергеевич не забыл первого друга даже на смертном одре. По свидетельству К. К. Данзаса, последними словами Пушкина были: «Как жаль, что нет теперь здесь ни Пущина, ни Малиновского, мне бы легче было умирать».

Пущин до конца своих дней не мог примириться с гибелью своего великого сопутника молодости. Отдавая дань его памяти, за год до смерти написал «Записки о Пушкине». Это один из наиболее важных и достоверных источников для воссоздания биографии и духовного облика молодого поэта.

Кстати. На допросе Пущина царь спросил, сообщал ли он своему родственнику Пушкину о готовящемся восстании. Подследственный твёрдо и категорично отверг это предположение:

— Я не родственник нашего великого национального поэта Пушкина, а товарищ его по Царскосельскому лицею. Общеизвестно, Пушкин, автор «Руслана и Людмилы», был всегда противник тайных обществ и заговоров, говоря о первых, что они крысоловки, а о последних, что они похожи на те скороспелые плоды, которые выращиваются в теплицах и которые губят дерево, поглощая его соки.

Свидетельство Пущина (и других) о непричастности Александра Сергеевича к заговору, несомненно, было принято Николаем I во внимание при решении вопроса о вызволении поэта из Михайловской ссылки. Сам он её, к сожалению, не избежал.

* * *

При знакомстве с апартаментами друга Пущин обратил особое внимание на одну из девушек, собравшихся в комнате Арины Родионовны:

— Я также заметил между ними одну фигуру, резко отличавшуюся от других, не сообщая, однако, Пушкину моих заключений. Я невольно смотрел на него с каким-то новым чувством, порождённым исключительным положением: оно высоко ставило его в моих глазах, и я боялся оскорбить его каким-нибудь неуместным замечанием. Впрочем, он тотчас прозрел шаловливую мою мысль, улыбнулся значительно. Мне ничего больше не нужно было; я, в свою очередь, моргнул ему, и всё было понятно без всяких слов.

Это была Ольга Калашникова — очередное увлечение поэта, которое, как и другие, он считал любовью, возвысив в своём воображении крепостную девушку до блистательной Эды, героини поэмы Е. Баратынского. По мнению некоторых исследователей, отношения с Ольгой ассоциировались у Пушкина с самыми высокими образцами мировой поэзии:

Отзвуками тайных встреч с Ольгой наполнены строфы вольного перевода поэта из Ариостова «Orlando Furioso»:

В период «крестьянского романа» поэта он закончил четвёртую главу «Евгения Онегина». В ней есть описание осени:

Л. М. Аринштейн полагал, что упомянутая пушкинская дева — Ольга Калашникова. Современники поэта об этом не знали, но их возмутило то, что обитательницу избушки поэт посмел так назвать. Отстаивая своё право на поэтизирование крестьянской девушки, Александр Сергеевич сделал следующее примечание к поэме: «В журналах удивлялись, как можно было назвать девою простую крестьянку, между тем как благородные барышни, немного ниже, названы девчонками».

…В мае 1826 года «крестьянский роман» кончился тем, что Пушкин отослал Ольгу в Москву, вручив письмо к П. А. Вяземскому: «Милый мой Вяземский… письмо это тебе вручит очень милая и добрая девушка, которую один из твоих друзей неосторожно обрюхатил. Полагаюсь на твоё человеколюбие и дружбу. Приюти её в Москве и дай ей денег, сколько ей понадобится, а потом отправь в Болдино».

Сожительство бар и их чад с крепостными было в России явлением заурядным. У Пушкина это случилось впервые и по любви (во всяком случае, по сильному увлечению); поэтому он чувствовал себя виноватым и оправдывался перед приятелем: «Ты видишь, что тут есть, о чём написать целое послание… но потомству не нужно знать о наших человеколюбивых подвигах» (9, 205).

Пётр Андреевич, как человек рациональный и более опытный в житейских передрягах, посоветовал Пушкину устроить Ольгу в Болдине, куда в качестве управляющего направлялся её отец. «Какой же способ оставить дочь здесь, и для какой пользы? — спрашивал Вяземский Александра Сергеевича. — Без ведома отца её сделать этого нельзя, а с ведома его лучше же ей быть при семействе своём. Мой совет: написать тебе полу-любовное, полу-раскаятельное, полу-помещичье письмо блудному твоему тестю, во всём ему признаться, поручить ему судьбу дочери и грядущего творения, но поручить на его ответственность, напомнив, что некогда, волею Божиею, ты будешь его барином и тогда сочтёшься с ним в хорошем или худом исполнении твоего поручения. Другого средства не вижу, как уладить это по совести, благоразумно и на всеобщей выгоде».

Пушкин последовал совету друга. В июне Ольга родила мальчика, которого назвали Павлом. Через два месяца ребёнок умер. Александр Сергеевич не сразу узнал об этом, а в Болдино попал только осенью 1830 года. Там он и написал самое грустное своё стихотворение:

Когда Пушкин бывал в Болдине, он приходил на могилу сына. И каждое из этих посещений становилось источником горьких раздумий:

Но вернёмся к матери ребёнка. Почувствовав, что барин переживает вину перед ней, Ольга начала «качать свои права». Для начала попросила вольную для себя, затем для брата, а там и для всей семьи:

— Вы можете упросить матушку[56], нашу всю семью к себе, и тогда сделаете свою великую милость, за что вас и Бог наградит…

Получив вольную, Ольга через три месяца вышла замуж за дворянина и тем самым приобрела статус дворянки. Вскоре супруг Ольги П. С. Ключарев запросил у Александра Сергеевича 2000 рублей на выкуп заложенного имения. Вскоре Ключарев разорился и Ольга развелась с ним.

Дворянство она сохранила, успела купить несколько крепостных и собрать некоторую сумму денег, на которую сумела приобрести дом в уездном городишке Лукоянове. То есть из крепостной крестьянки выбилась в небогатую провинциальную помещицу и, судя по её деловой хватке, едва ли вспоминала об истоке своей девичьей «карьеры».

В Михайловском у Пушкина был ещё один роман — со старшей дочерью хозяйки Тригорского Анной Николаевной Вульф. Одновременно Александр Сергеевич уделял внимание и сестре Анны — Евпраксии. Делал это от скуки, кляня своё вынужденное пребывание вне цивилизованного мира.

Конечно, провинциальные девушки, не вкусившие светской жизни, были прямолинейны, грубоваты, навязчивы и жеманны. Словом, после столичных дам не смотрелись, и на вопрос: «Как вы выглядите?» могли спокойно ответить: «Привыкнуть можно». Привык и печальный поэт, будто только что сошедший со страниц модного романа. Девушки сразу влюбились в Пушкина, Анна — по-настоящему. Это была милая девушка, начитанная, но замкнутая и легко ранимая — чтение сделало её мечтательно-сентиментальной. Александр Сергеевич потешался над слезливой чувствительностью Анны и изводил её своими колкостями:

Анна по-древнееврейски — благодать. Обыгрывая смысл этого имени, Пушкин утверждал, что Анна Николаевна Вульф не соответствует ему. Конечно, девушка, надо полагать, расстроилась. Через какое-то время Александр Сергеевич попытался смягчить свой «приговор»:

Осенью 1824 года Пушкин приступил к работе над четвёртой главой романа «Евгений Онегин». В этой главе он изобразил свою жизнь в Михайловском.

Конечно, при таком настроении, при таком отношении к женщинам Александр Сергеевич не собирался себя связывать узами брака:

Мать Анны с тревогой наблюдала за дочерью, понимая, что серьёзных намерений в её отношении у Пушкина нет. Но тут поэт вступил в интимные отношения с крепостной Ольгой Калашниковой, а в июле 1825 года его обуяла внезапно вспыхнувшая страсть к А. Керн, приехавшей в гости к тётушке. Тут уж Прасковья Александровна позаботилась о себе и взяла двух Анн в Ригу (хозяйка Тригорского, как и её дочь, была неравнодушна к Александру Сергеевичу).

И тут случилось чудо: не успели «беглянки» обосноваться на новом месте, как Анна Николаевна получила весточку от поэта от 21 июля: «Пишу вам, мрачно напившись; вы видите, я держу своё слово.

Итак, вы уже в Риге? одерживаете ли победы? скоро ли выйдете замуж? застали ли уланов? Сообщите мне обо всём этом подробнейшим образом, так как вы знаете, что, несмотря на мои злые шутки, я близко принимаю к сердцу всё, что вас касается. Я хотел побранить вас, да не хватает духу сделать это на таком почтительном расстоянии. Что же до нравоучений и советов, то вы их получите. Слушайте хорошенько:

1) Ради бога, будьте легкомысленны только с вашими друзьями (мужеского рода), они воспользуются этим лишь для себя, между тем как подруги станут вредить вам, ибо — крепко запомните это — все они столь же ветрены и болтливы, как вы сами.

2) Носите короткие платья, потому что у вас хорошенькие ножки, и не взбивайте волосы на височках, хотя бы это и было модно, так как у вас, к несчастью, круглое лицо.

3) С некоторых пор вы стали очень осведомлённой, однако не выказывайте этого, и если какой-нибудь улан скажет вам (…..), не смейтесь, не жеманьтесь, не обнаруживайте, что польщены этим; высморкайтесь, отвернитесь и заговорите о чём-нибудь другом.

4) Не забудьте о последнем издании Байрона».

Неудача с А. Керн взбудоражила Пушкина — к отказам женщин он не привык. Возбуждённая страсть требовала удовлетворения, и Александр Сергеевич решил отыграться на Вульф, беззащитной девушке с сердцем, открытым поэту. Вот что писал по этому поводу П. К. Губер, автор исследования «Дон-Жуанский список А. Пушкина»: «С январём и февралём 1826 года связан один из самых нехороших поступков, который мы знаем за Пушкиным. В эти месяцы завязался его роман с Анной Николаевной Вульф, и, при всём желании, нельзя не признать, что его роль при этом была совершенно предосудительна».

С присущим ему «бесстыдным бешенством желаний» Пушкин стал домогаться Анны. Но не тут-то было: гордая и своенравная девушка, обиженная прежним невниманием поэта и всплеском его страсти к А. Керн, как говорится, держала оборону. Александр Сергеевич, уязвлённый до глубины души, с немалым раздражением писал:

Это, конечно, лирика, рассчитанная на неопытность девушки. Пушкин в это время жил с Ольгой Калашниковой и, по наблюдению И. И. Пущина, был вполне удовлетворён этим:

— Вошли в нянину комнату, где собрались уже швеи. Я тотчас заметил между ними одну фигуру, резко отличавшуюся от других. Не сообщая, однако, Пушкину моих замечаний, я невольно смотрел на него с каким-то новым чувством…

Домогательство поэта быстро уловила Прасковья Александровна и от греха подальше увезла дочь в село Малинники Тверской губернии, что сыграло на руку Александру Сергеевичу. В начале марта Анна Николаевна со слезами на глазах писала любимому:

«Я долго колебалась, писать ли вам. Но так как размышления никогда мне не помогают, я кончила тем, что уступила желанию вам написать. Но как начать и что я вам скажу? Я боюсь дать воли моему перу. Боже, почему я не уехала раньше, почему — но нет, мои сожаления ни к чему не послужат — они будут, может быть, лишь торжеством для вашего тщеславия; весьма возможно, что вы уже не помните последних дней, которые мы провели вместе.

Знаете ли вы, что я плачу, когда пишу к вам? Меня это компрометирует, я чувствую, но это сильнее меня; я не могу с собою сладить. Должна ли проклинать или благословлять Провидение, пославшее вас на моём пути в Тригорском?

Не думайте, однако, что у меня здесь никого нет, напротив, я нашла очаровательного кузена, который меня страстно любит и не желает ничего лучшего, как доказать это по вашему примеру, если бы я захотела. Это не улан, как, может быть, вы готовы предположить, но гвардейский офицер, очаровательный молодой человек, который ни с кем мне не изменяет; слышите ли? Он не может примириться с мыслью, что я провела столько времени с вами — таким страшным развратником. Но увы! я ничего не чувствую при его приближении: его присутствие не вызывает во мне никаких чувств. Я всё время ожидаю письма от вас. Какой радостью это было бы для меня! Однако я не смею просить вас об этом».

Добившись своего, Пушкин вернулся в Михайловское, а Анна мучилась над вопросом: не изменит ли он теперь к ней своё отношение? «Почему я не рассталась с вами теперь с таким же равнодушием, как тогда? Я говорю о вас как можно меньше, но я печальна и плачу, и, однако, это очень глупо, ибо я уверена, что, поскольку дело касается вас, вы думаете уже обо мне с величайшим равнодушием и, может быть, говорите про меня ужасные вещи, между тем как я!..

Прощайте, я вам делаю гримасу».

Анна несколько дней не отправляла письмо и 8 марта сделала к нему добавление:

«Прошло уже несколько времени с тех пор, как я написала к вам это письмо; я не могла решиться отослать его к вам. Боже! постановлено, что я остаюсь здесь. Вчера у меня была очень оживлённая сцена с матерью по поводу моего отъезда. Она сказала перед всеми моими родными, что решительно оставляет меня здесь, что я должна остаться и что она не может взять меня с собой, ибо, уезжая, всё устроила так, чтобы оставить меня здесь. Если бы вы знали, как я опечалена. Я, право, думаю, что она хочет одна покорить вас и оставляет меня здесь из ревности. Надеюсь, однако, что это продлится только до лета: тётя поедет тогда в Псков, и мы вернёмся вместе с Нэтти[58].

Евпраксия пишет мне, будто вы ей сказали, что забавлялись в Пскове — уж не со мною ли? что вы за человек тогда, и какой дурой была я! Боже, если я получу письмо от вас, как я буду довольна; не обманывайте меня, во имя неба, скажите, что вы меня совсем не любите, тогда, быть может, я буду спокойнее. Я взбешена на мать. Что за женщина, в самом деле! В конце концов, в этом вы тоже виноваты.

Прощайте; что вы скажете, прочтя это письмо; если вы напишете мне, отправьте письмо через Тренера; это будет надёжнее. Я не знаю, как адресовать это письмо, я боюсь, что в Тригорском оно попадёт в руки мамы».

Анна сожалела о случившемся и в то же время колебалась, что это: проклятие или благословение свыше? Наивную и простодушную девушку буквально пришибло сообщение сестры о том, что после отъезда из Малинников Пушкин «забавлялся в Пскове». «Уж не со мной ли?» — спрашивала она себя, трепеща от возможных разговоров и сплетен[59]. Словом, к терзаниям Анны о неопределённости отношения к ней поэта прибавился страх за разглашение её мучительный тайны.

Между тем Пушкин не считал нужным поддержать девушку, и, не дождавшись ответа на своё письмо, Анна отправила ему второе:

«Если вы получили моё письмо, во имя неба, разорвите его! Мне стыдно за своё безумие, никогда не посмею я поднять глаз на вас, если вас снова увижу. Мама уезжает завтра, а я остаюсь здесь до лета; по крайней мере, я так надеюсь. Если вы не боитесь компрометировать меня перед моей сестрой (а вы это делаете, судя по её письму), то очень прошу вас не ронять меня в глазах мамы. Сегодня она подсмеивалась над нашим прощанием во Пскове, находя его чересчур нежным.

— Он, — говорит она, — думал, что я ничего не замечаю.

Впрочем, вам нужно только казаться таким, как вы есть, чтобы разубедить её и доказать, что вы даже не замечаете моего отсутствия. Какая волшебная сила пленила меня! Как вы умеете разыгрывать чувства! Я согласна с моими кузинами, что вы крайне опасный человек, но я постараюсь стать благоразумной.

Ради бога, разорвите моё письмо…»

Анна вся в сомнениях. Она осуждает поведение Пушкина (хвастовство перед Евпраксией), но не в силах освободиться от своего наваждения — любви к поэту.

…В середине апреля Александр Сергеевич ответил Анне (это письмо не сохранилось), и обрадованная девушка писала ему:

«Боже! какое чувство испытала я, читая ваше письмо, и как была бы я счастлива, если бы письмо сестры не примешало горечи в мою радость. Я была бы довольна вашим письмом, если бы не помнила, что вы писали такие же письма, и даже более нежные, в моем присутствии А. К., а также Нэтти. Я не ревнива, верьте мне, если б я была ревнива, моя гордость скоро бы восторжествовала над чувством; и, однако, я не могу не сказать вам, как сильно меня оскорбляет ваше поведение. Как?

Получив моё письмо, вы восклицаете: ах, Господи, что за письмо! словно от женщины! и бросаете его, чтобы читать глупости Нэтти; вам не хватало только сказать, что вы находите его слишком нежным. Нужно ли говорить, как это меня оскорбляет; сверх того, сказать, что письмо от меня, значило сильно меня компрометировать. Сестра была очень этим обижена и, опасаясь огорчить меня, рассказывает обо всём Нэтти. Эта последняя, которая не знала даже, что я к вам писала, изливается в упрёках на недостаток дружбы и доверия к ней; вот что наделали вы сами, вы, который обвиняет меня в опрометчивости! Ах, Пушкин, вы не стоите любви, и я была бы счастливее, если бы раньше оставила Тригорское и если бы последнее время, которое я провела там с вами, могло изгладиться из моей памяти. Как вы не поняли, почему я не хотела получать от вас писем вроде тех, которые вы писали в Ригу. Этот слог, который задевал тогда только моё тщеславие, растерзал бы теперь моё сердце.

Тогдашний Пушкин не был для меня тем, к которому я пишу теперь. Разве вы не чувствуете этого различия? Это было бы очень унизительно для меня; я боюсь, что вы меня не любите так, как должны были бы любить; вы раздираете и раните сердце, цены которому не знаете; как бы я была счастлива, если бы обладала той холодностью, которую вы предполагаете во мне! Никогда в жизни я не переживала такого ужасного времени, как нынче; никогда я не чувствовала душевных страданий, подобных тем, которые я теперь испытала, тем более что я должна скрывать все муки в моём сердце. Как я проклинала мою поездку сюда! Признаюсь, что последнее время, после писем Евпраксии, я хотела сделать всё возможное, чтобы попытаться забыть вас, так как я очень на вас сердилась».

А в новом письме опять рискнула распалить любимого напоминанием о своих поклонниках:

«Относительно кузена; моя холодность оттолкнула его, и, кроме того, явился другой соискатель, с которым он не смеет мериться силами и которому вынужден уступить место: это Анреп, который провёл здесь последние дни. Нужно признаться, что он очень красив и очень оригинален; я имела честь и счастье покорить его. О, что до него, то он вас даже превосходит, чему я никогда бы не могла поверить, — он идёт к цели гигантскими шагами; судите сами: я думаю, что он превосходит вас даже в наглости. Мы много говорили о вас; он, к моему большому удивлению, повторил несколько ваших фраз, например, что я слишком умна, чтобы иметь предрассудки. Чуть ли не в первый день он хватает меня за руку и говорит, что имеет полное право поцеловать её, так как я ему очень нравлюсь. Заметьте, сударь, прошу вас, что он не ухаживал и не ухаживает здесь ни за кем другим и не повторяет мне фраз, сказанных другой женщине; напротив, он ни о ком не заботится и следует за мной повсюду; уезжая, он сказал, что от меня зависит заставить его вернуться. Однако не бойтесь: я ничего не чувствую по отношению к нему, он не произвёл на меня никакого эффекта, тогда как одно воспоминание о вас меня волнует.

Я очень боюсь, что вы совсем не любите меня; вы чувствуете лишь преходящие желания, которые столько других испытывают не хуже вас».

И заключает свою исповедь вопросом:

«Знаете ли вы, я всё время боюсь, что вы найдёте моё письмо слишком нежным, и не говорю вам всего, что чувствую. — Вы говорите, что ваше письмо пошло, потому что вы меня любите: какая нелепость! Особенно для поэта; что, как не чувство, делает нас красноречивыми.

А теперь прощайте. Если вы чувствуете то же, что и я, то я довольна. Боже, думала ли когда-нибудь, что напишу подобную фразу мужчине? Нет, я её вычёркиваю. Ещё раз прощайте, я вам делаю гримасу, так как вы это любите. Когда мы увидимся? Я не буду жить до этой минуты».

Итак, Пушкин уверял Анну, что любит её, но тем, как держался с ней, давал девушке повод усомниться в этом, вызывая душевные терзания и муки. Анна не испытывала недостатка в поклонниках, которые, кстати, были и внимательнее, и привязчивее по отношению к ней, поэтому её уязвлял стандартный стиль ухаживания Александра Сергеевича, о чём она судила по письмам поэта к А. Керн.

Анна страдала от своих сомнений и от того, что должна была скрывать свои душевные переживания и жила ожиданиями писем поэта, которого продолжала любить вопреки всем своим сомнениям.

Письмо от 2 июня Вульф начала с упрёка: «Я наконец получила ваше письмо вчера. Почему вы не писали мне так долго? Разве вы не могли этого сделать из Пскова? Как слабы оправдания, которые вы мне всегда приводите».

Действительно, Александр Сергеевич несколько позадержался с ответом «любимой», но на это были серьёзные основания, которые в своём письме он привести не мог: занимался устройством беременной Ольги Калашниковой — отослал её из Михайловского в Болдино, подальше от людских глаз и сплетен. Но вернёмся к стенаниям нашей страдалицы:

«Все, что вы пишeте об Анрепе, мне в высшей степени не нравится и оскорбляет меня двояким образом; предположение, что он сделал что-то больше, кроме поцелуя руки, оскорбительно для меня с вашей стороны, а слова это всё равно обижают меня в другом смысле. Я надеюсь. вы достаточно умны, чтобы почувствовать, что этим вы выказываете своё равнодушие ко всему, происшедшему между мною и им. Это не особенно мило. Я заметила, что он превосходит вас в смысле наглости не по его поведению со мной, но по его манере держаться со всеми и по его разговору в обществе…

Всё время я была очень больна и теперь ещё испытываю недомогание. Как я удивилась, получив однажды большой пакет от вашей сестры; она мне пишет совместно с А. К.; они в восторге одна от другой. Лев пишет мне тысячу нежностей в том же письме, и, к моему удивлению, я нашла там также несколько строк от Дельвига, которые доставили мне много удовольствия. Мне, однако, кажется, что вы чуть-чуть ревнуете ко Льву.

Я нахожу, что А. К. очаровательна, несмотря на её большой живот; это выражение вашей сестры. Вы знаете, что она осталась в Петербурге, чтобы родить, и затем предполагает приехать сюда. Пожалуйста, пишите ко мне почаще: ваши письма моё единственное утешение, вы знаете, я очень печальна. Как я желаю и как я боюсь возвращения в Тригорское! Но я предпочитаю ссориться с вами, чем оставаться здесь: здешние места очень несносны, и нужно признаться, что среди уланов Анреп лучше всех, и весь полк немного стоит, а здешний воздух совсем мне не полезен, так как я всё время больна. Боже, когда я вас увижу!»

Пушкину явно не хотелось встречаться с Анной Вульф на глазах её матери и родственников семьи. Помог случай: в ночь с 3 на 4 сентября за поэтом приехал чиновник губернатора и повёз его в Псков. Оттуда поэта с фельдъегерем отправили в Москву. В Михайловском и Тригорском все были в тревоге. Слух о случившемся дошёл и до Анны, которая в это время находилась в Петербурге. Поражённая и испуганная, она взялась за перо:

«Что сказать вам и как начать это письмо, — спрашивала Анна своего адресата. — И, однако, я испытываю потребность, не позволяющую мне слушать доводов разума. Я стала совсем другим человеком, узнав вчера новость о том, что вас забрали. Бог небесный! что же это будет? Ах, если б я могла спасти вас, рискуя собственной жизнью, с каким наслаждением я пожертвовала бы ею и просила бы у неба, как единственной милости, случая видеть вас за одно мгновение перед смертью. — Вы не можете себе представить, какую тревогу я переживаю; неизвестность для меня ужасна; никогда я не испытывала таких нравственных страданий. Я должна уехать через два дня, ничего не узнав достоверного относительно вас. Нет, я никогда не испытывала ничего столь ужасного за всю мою жизнь, и не знаю, как не потеряла рассудка. А я-то рассчитывала увидеть вас вновь в течение ближайших дней! Судите, каким неожиданным ударом должна была быть для меня новость о вашем отъезде в Москву.

Доберётся ли до вас это письмо и где оно вас найдёт? Вот вопросы, на которые никто не может ответить. Вы сочтёте, быть может, что я очень худо сделала, написав к вам, и я тоже так полагаю, и, однако, не могу лишить себя единственного утешения, которое мне осталось. Я пишу к вам через посредство Вяземского; он не знает, от кого это письмо; он обещал сжечь его, если не сможет передать вам. Доставит ли оно вам удовольствие? Вы, пожалуй, очень изменились за последние месяцы: оно может даже показаться вам неуместным. Признаюсь, что эта мысль для меня ужасна, но в эту минуту я могу думать только об опасностях, которые вам угрожают, и оставляю в стороне все другие соображения. Если возможно, во имя неба, ответьте хоть одним словом.

Боже, с какою радостью узнала бы я, что вы прощены, если б даже нам не пришлось более никогда свидеться, хотя это условие ужасно для меня, как смерть. Вы не скажете на сей раз, что моё письмо остроумно; в нём нет здравого смысла, и, однако, я посылаю его к вам. В самом деле, что за несчастье любить каторжника! Прощайте. Какое счастье, если всё кончится хорошо; иначе я не знаю, что со мною станется.

Увы! Но я слишком откровенно говорю с вами о моих чувствах. Прощайте! Сохраните хоть немного привязанности ко мне. Моя привязанность к вам этого стоит. Боже, если бы увидеть вас довольным и счастливым!».

Неделю спустя Анна узнала, что Пушкин свободен и ласково принят царём. Эта радость была отравлена пониманием того, что любимый человек потерян для неё навсегда. Внешние узы, удерживавшие поэта в соседстве Тригорского, порваны, а на узы внутренние, душевные, она не посягала. Жизнь девушки с любящим трепетным сердцем и идеальной жены (в перспективе) была сломана великим поэтом походя, между прочим, хотя он и понимал её глубинную сущность, донесённую до нас в романе «Евгений Онегин»:

После освобождения из ссылки Пушкин наслаждался вольностью и восторженным почитанием поклонников. Тригорское отошло для него в далёкое прошлое. Анна страдала и надеялась, хотя и понимала, что это конец. Истосковавшись и испереживавшись, 16 сентября села за последнее послание любимому:

«Во мне достаточно мало эгоизма, — писала она, — чтобы радоваться вашему освобождению и с живостью поздравлять вас, хотя вздох вырывается у меня невольно, когда я пишу это, и хотя я много дала бы, чтоб вы были в Михайловском. Все порывы великодушия не могут заглушить мучительное чувство, которое я испытываю, думая, что не найду вас более в Тригорском, куда призывает меня в настоящую минуту моя несчастная звезда; чего не дала бы я, чтобы никогда не уезжать оттуда и не возвращаться теперь. Я вам послала длинное письмо с князем Вяземским; я хотела бы, чтобы вы его не получили: я была тогда в отчаянии, зная, что вас взяли, и была готова сделать любую неосторожность.

Скажите, прошу вас, почему вы перестали мне писать: что это — равнодушие или забывчивость? Какой вы гадкий! Вы не стоите, чтобы вас любили; мне много надо свести с вами счётов, но скорбь при мысли, что я вас больше не увижу, заставляет меня обо всём позабыть… А. Керн вам велит сказать, что она бескорыстно радуется вашему благополучию и любит искренно и без зависти (sic). Прощайте, мои минувшие радости… Никогда в жизни никто не заставит меня испытать чувства и волнения, которые я испытала около вас. Моё письмо доказывает, какое доверие я питаю к вам. Я надеюсь, что вы меня не скомпрометируете и разорвёте письмо, написав ответ».

Ответа не написал, письмо не уничтожил, а имя Анны Вульф (без фамилии, к его чести) внёс в так называемый Донжуанский список, над расшифровкой которого пушкинисты бьются уже почти два столетия.

Александр I вошёл в историю как победитель Наполеона, всемирно признанного гения войны и кумира молодёжи XIX столетия. Не избежал преклонения перед этой личностью и Пушкин, а вот государя своего отечества не любил. И этому, конечно, были причины: общее отношение к самодержавной власти, шестилетнее пребывание в ссылках и тайная любовь поэта к императрице Елизавете Алексеевне, супруге царя.

Александр I прочно вошёл в жизнь Александра Пушкина. Сначала событиями 1812–1814 годов (Отечественная война и заграничный поход русской армии), позднее его преследованиями. Первый раз поэт видел своего державного тёзку во время посещения им Москвы (1811) и так вспоминал об этом:

— Я стоял с народом на высоком крыльце Николы[60] на Мясницкой. Народ, наполнявший все улицы, по которым должен он был проезжать, ожидал его нетерпеливо. Наконец показалась толпа генералов, едущих верхами. Государь был между ими. Подъехав к церкви, он один перекрестился, и по сему знаменью народ узнал своего государя.

19 октября 1811 года Александр зрел государя на торжественном акте открытия Царскосельского лицея, всех воспитанников которого представляли государю. И. И. Пущин, товарищ Пушкина, писал позднее: «После речей стали нас вызывать по списку; каждый выходя перед стол кланялся императору, который очень благосклонно вглядывался в нас и отвечал терпеливо на неловкие наши поклоны».

Через восемь месяцев после открытия лицея началась война, получившая название Отечественной. Гвардия уходила из Петербурга через Царское Село, отборные полки русской армии шли прямо под остеклённой галереей лицея, и его воспитанники не отходили от окон, пока последний солдат не исчезал за поворотом дороги. Воины так воодушевляли подростков, что они забрасывали под лавки учебники французского языка.

С замиранием сердца следили лицеисты за развитием событий, ведь почти у каждого в действующих армиях был кто-нибудь из родственников. С нетерпением и непосредственностью отрочества, с его преувеличенными представлениями о своих возможностях, они рвались вслед уходившим. В журналах, газетах и других печатных органах прославлялись подвиги военачальников и простых ратников. Надо ли говорить, как это действовало на тринадцатилетних подростков.

Лицеисты пережили отход русской армии от западной границы России до Москвы, потерю столицы. Но затем были торжество и радость по поводу сокрушения великой армии Наполеона:

20 декабря (1 января по новому стилю) русская армия перешла Неман; начался заграничный поход, в котором победоносные войска почти сразу потеряли главнокомандующего. М. И. Кутузов скончался 16 апреля 1813 года в силезском городе Бунцлау. После бальзамирования тело Михаила Илларионовича было доставлено в Петербург и 13 июня торжественно захоронено в Казанском соборе, который к этому времени в сознании народа стал памятником Отечественной войны (25 декабря 1812 года в соборе было размещено 27 трофейных знамён, в 1814 году их было уже 115 и 94 ключа от городов и крепостей).

Похороны спасителя России широко освещались в печати и едва ли оставили равнодушными лицеистов, которых подготавливали к государственной деятельности.

С 4 по 7 (16–19) октября 1813 года продолжалось сражение под Лейпцигом. Противники потеряли 120 тысяч человек, но победа осталась за союзниками (русскими, пруссаками и австрийцами). Небывалое побоище получило название «Битвы народов» и всколыхнуло всю Европу, владычество Наполеона над которой кончилось.

Кампания 1814 года началась на территории Франции и оказалась на удивление короткой. В самом её начале царь обратился со специальным воззванием к войскам. Напомнив о всём зле, принесённом России Великой армией, он заклинал соотечественников не уподобляться противнику, ибо «Богу не может быть угодно бесчеловечие и зверство». «Забудем дела их, — взывал Александр, — понесём к ним не месть и злобу, но дружелюбие и простёртую для примирения руку. Слава россиянина — низвергать ополчённого врага и по исторжении из рук его оружия благодетельствовать ему и мирным его собратьям. Сему учит нас свято почитаемая в душах наших православная вера. Она божественными устами вещает нам: „Любите враги ваша и ненавидящим вас творите добро“. Воины! Я несомненно уверен, что вы кротким поведением своим в земле неприятельской столько же победите её великодушием своим, сколько оружием».

19 (31) марта царь во главе союзных войск вступил в Париж. Н. И. Тургенев, участник и очевидец этого события, вспоминал: «Странную картину являл в то время сей большой город. Врагов, вступивших в него с оружием в руках, большая часть населения столицы приветствовала как освободителей. В то время император Александр проявил благородные и прекрасные черты характера. Напрасно было бы искать в истории другой пример такого великодушия и благородство со стороны победителя. Российский монарх возбуждал энтузиазм парижан, других государей практически не замечали. Даже когда видели их всех вместе, всё равно кричали: „Да здравствует император Александр!“»

В далёкой России юный поэт не без удивления восклицал:

В. Боровиковский. Император Александр I. 1801

В Париже росс! — где факел мщенья? Поникни, Галлия, главой. Но что я вижу? Росс с улыбкой примиренья Грядёт с оливою златой. Ещё военный гром грохочет в отдаленье, Москва в унынии, как степь в полнощной мгле, А он — несёт врагу не гибель, но спасенье И благотворный мир земле (1, 88).

Вслед за капитуляцией столицы Франции последовали отречение Наполеона от престола и ссылка его на остров Эльба. На последний факт Пушкин откликнулся следующими строками в поэме «Бова»:

Вы слыхали, люди добрые, О царе, что двадцать целых лет Не снимал с себя оружия, Не слезал с коня ретивого, Всюду пролетал с победою, Мир крещёный потопил в крови, Не щадил и некрещёного, И в ничтожество низверженный Александром, грозным ангелом, Жизнь проводит в унижении И, забытый всеми, кличется Ныне Эльбы императором… (1, 70)

Пока гениальный отрок упражнялся в стихосложении, столица готовилась к встрече победителей. По проекту А. Кваренги у Нарвской заставы были построены великолепные Триумфальные ворота. 12 июня 1814 года через них прошли воины Санкт-Петербургского ополчения. Газета «Северная почта» предупреждала читателей: «Мы не станем описывать здесь ни восхитительной радости родственников, увидевших драгоценных сердцам их юношей, которых почитали уже погибшими на поле брани; ни спокойной судьбам Всевышнего покорности матерей, коих чада не возвратились оттуда и кои утешали себя тем, что Промысел Божий сподобил их славной смерти за веру и Отечество; ни восторгов детей, кидавшихся на шею отцам своим, возвратившимся от военных подвигов, с отличиями на груди, коими дети не могли налюбоваться; мы, не описывая всего того, знаем, что русские, читая сие, сами себе всё то представить могут, ибо умеют всё то чувствовать».

30 июля в город вошли лейб-гвардии полки Преображенский, Семёновский, Измайловский, Егерский, Гвардейский морской экипаж и две роты гвардейской артиллерии.

Газета «Русский инвалид» писала: «Нынешний день принадлежит к числу прекраснейших: победоносные воины императорской гвардии возвращались домой, покрытые лаврами». 6 сентября в столицу вошли гвардейцы Павловского и Финляндского полков, 18 октября — кавалергарды и конная гвардия, 25 октября — лейб-гвардии Казачий полк. Петербуржцы с восторгом и искренней радостью встречали овеянных славой победителей.

Пушкин писал позднее: «Война была кончена. Полки наши возвращались из-за границы. Народ бежал им навстречу. Музыка играла завоёванные песни: „Vive Henri-Quatre“[61], тирольские вальсы и арии из „Жоконды“[62]. Офицеры, ушедшие в поход почти отроками, возвращались, возмужав на бранном воздухе, обвешанные крестами. Солдаты весело разговаривали между собой, вмешивая поминутно в речь немецкие и французские слова. Время незабвенное! Время славы и восторга! Как сильно билось русское сердце при слове „Отечество“! Как сладки были слёзы свидания! С каким единомыслием мы соединяли чувства народной гордости и любви к государю!»

8 января 1815 года Александр читал на экзамене стихотворение «Воспоминания в Царском Селе», посвящённое только что отгремевшим военным событиям. В нём трижды упоминался царь:

Достойный внук Екатерины! Почто небесных аонид[63], Как наших дней певец, славянской бард дружины, Мой дух восторгом не горит? (1, 455)

Внука Екатерины II, то есть царя, славословил весь Запад: северный Агамемнон, царь царей, император Европы, спаситель Вселенной, ангел мира, а пятнадцатилетний поэт почему-то восторга по отношению к государю уже не испытывал, и этот фрагмент благоразумно убрал из стихотворения. Через пять лет внёс ещё две поправки, касающиеся Александра. 11-я строфа стихотворения заканчивалась призывом жертвенности: «За веру, за царя», в новой редакции стало «За Русь, за святость алтаря». В предпоследней строфе также опущено упоминание царя. Было: «Но что я зрею? Герой с улыбкой примиренья…» Стало: «Но что я вижу? Росс с улыбкой примиренья…» (1, 476).

За пять лет отношение Пушкина к царю изменилось кардинально. Уже в пятнадцать лет, в апогей славы Александра, личность его не вызывала восторга у юного поэта, не вдохновляла его, как барда славянской дружины[64].

В начале весны 1815 года Наполеон преподнёс всей Европе сюрприз. Оставив Эльбу, охранявшуюся англичанами, он с тысячью гвардейцев высадился на южном берегу Франции. Без единого выстрела с чьей бы то ни было стороны дошёл до Парижа и 8 (20) марта вновь занял престол Франции.

Возвращение императора простой народ встречал с ликованием. Наполеон снова воссел на трон Франции, когда монархи Европы растаскивали её по клочкам (Венский конгресс). Узнав о возвращении узурпатора, они прекратили все споры и двинули против Франции миллионную (!) армаду штыков. Участь завоевателя была решена — 18 июня он потерпел поражение под Ватерлоо и был сослан на остров Святой Елены.

Русские войска в этом сражении не участвовали, но Александр I второй раз побывал в Париже и вновь возвращался в Россию триумфатором. В Петербурге готовились к торжественной встрече царя. По этому случаю высокое начальство заказало Пушкину стихотворение. 28 ноября Александр препроводил директору департамента Министерства народного просвещения И. И. Мартынову «Оду Александру» («На возвращение государя императора из Парижа в 1815 году»):

Этой целью была столица Франции, и Александр I дважды торжественно въезжал в неё. Этим история не в малой степени обязана его супруге Елизавете Алексеевне. Кутузов был против заграничного похода. Мнение фельдмаршала разделяла значительная часть русского общества, и царь колебался. Но императрица настаивала на преследовании Наполеона «до Парижу».

Прославляя Александра, Пушкин дал в стихотворении развёрнутую картину боевых действий — от вторжения Великой армии в Россию до падения Наполеона:

Наполеон. 1814

Основной упор в стихотворении сделан на заграничном походе, когда Александр действительно проявил свои лучшие качества: целеустремлённость, решительность, упорство и веру в возможность победы над лучшим полководцем его (и не только) времени. Это принесло царю заслуженное признание всех монархов Европы и её народов:

И ветхую главу Европа преклонила, Царя-спасителя колена окружила Освобождённою от рабских уз рукой, И власть мятежная исчезла пред тобой!

Здесь, по-видимому, надо оговориться в отношении выражения поэта «власть мятежная». Европейские государи считали Наполеона исчадием Великой французской революции, так сказать, её наследником и правопреемником, ввергшим мир в череду кровопролитных войн. А потому он «поставил себя вне гражданских и социальных отношений. В качестве врага и нарушителя спокойствия в мире он подлежит общественному возмездию», гласила декларация, принятая 13 марта участниками Венского конгресса.

Союзники полагали, что «узурпатор» королевского престола Франции не пользуется поддержкой народа, и сильно ошиблись. Наполеон вторично отрёкся от власти 10 (22) июня 1815 года, а сопротивление союзным войскам продолжалось ещё три месяца. Только 14 (26) сентября генералу К. Гакке сдалась цитадель Седана, а мир с Францией был подписан и того позже — 8 (20) ноября. То есть последняя война с павшей империей закончилась отнюдь не с падением её главы.

Но вернёмся к лицу, которому посвящено стихотворение. Петербуржцы с умилением и восторгом встречают царя, «везде сияет торжество», а Александр «в ликующей толпе» — «России божество». Поэт взывает к нему:

Ты наш, о русский царь! Оставь же шлем стальной, И грозный меч войны, и щит — ограду нашу; Излей пред Янусом[65] священну мира чашу, И, брани сокрушив могущею рукой, Вселенну осени желанной тишиной!..

Победы, дважды венчавшиеся вхождением в Париж, конечно, воодушевляли, но сердца не грели. Простые смертные предпочитали мир и тишину. Их взгляд на войну Пушкин выразил в заключительных строках стихотворения:

И придут времена спокойствия златые, Покроет шлемы ржа, и стрелы каленые, В колчанах скрытые, забудут свой полет; Счастливый селянин, не зная бурных бед, По нивам повлечёт плуг, миром изощрённый; Суда летучие, торговлей окриленны, Кормами рассекут свободный океан, И юные сыны воинственных славян Спокойной праздности с досадой предадутся… (1, 155)

Следует отметить явный диссонанс в отношении юного автора к государю.

В стихотворении «Воспоминания в Царском Селе» внук Екатерины II не грел дух поэта восторгом. Стихотворение «Александру» — сплошь комплиментарно. Почему? Во-первых, тому были объективные причины — победы русского оружия, к которым царь имел непосредственное отношение. И во-вторых, стихотворение «Александру» было заказным и предназначалось для прославления царя. Пушкин писал упоминавшемуся выше И. И. Мартынову:

«Милостивый государь, Иван Иванович!

Вашему превосходительству угодно было, чтобы я написал пьесу на приезд государя императора; исполняю ваше повеление. Ежели чувства любви и благодарности к великому монарху нашему, начертанные мною, будут не совсем недостойны высокого предмета моего, сколь счастлив буду я, ежели его сиятельство граф Алексей Кириллович благоволит поднести государю императору слабое произведенье неопытного стихотворца!» (10, 7)

В стихотворении царь — «наш» (это повторяется дважды), он «добрый», он «отец», «спаситель», «храбрый», «величествен» и «бессмертен». Неплохой набор эпитетов. Правда, несколько сомнителен по отношению к живому человеку последний, но цепляет другой — «спаситель». Это определение всё же более правомерно по отношению к сыну Всевышнего. Кстати, ещё 14 августа 1814 года Александр I постановил проводить в день Рождества Христова ежегодное празднество «Рождество Спасителя нашего Иисуса Христа и воспоминание избавления Церкви и державы российской от нашествия галлов, и с ними двадесяти язык».

9 июня 1817 года Пушкин окончил Царскосельский лицей одним из последних учеников (28-м из 29) и с весьма нелестной характеристикой директора Е. А. Энгельгардта: «Высшая и конечная цель Пушкина — блестеть, и именно поэзией; но едва ли найдёт она у него прочное основание, потому что он боится всякого серьёзного учения, и его ум, не имея ни проницательности, ни глубины, совершенно поверхностный, французский ум.

Это ещё самое лучшее, что можно сказать о Пушкине. Его сердце холодно и пусто; в нём нет ни любви, ни религии; может быть, оно так пусто, как никогда ещё не бывало юношеское сердце. Нежные и юношеские чувствованья унижены в нём воображеньем, осквернённым всеми эротическими произведеньями французской литературы, которые он при поступлении в Лицей знал почти наизусть, как достойное приобретение первоначального воспитанья».

Александр был определён статским секретарём десятого класса в Коллегию иностранных дел с окладом 700 рублей в год. Не густо, но работой его не обременяли, и он зажил светской жизнью: визиты, балы, пирушки с многочисленными приятелями, первые дуэли и скоропалительные увлечения женщинами. Но при таком рассеянном образе жизни поэт всё же не забывал о творчестве — продолжал работу над поэмой «Руслан и Людмила», начатой ещё в лицее. Удержаться от крайностей молодости помогали старшие друзья и покровители: историк Н. М. Карамзин, поэт В. А. Жуковский и гусарский офицер П. Я. Чаадаев.

Сослуживец Петра Яковлевича офицер лейб-гвардии Гусарского полка Я. И. Сабуров говорил, что влияние Чаадаева на Пушкина было изумительно: «Он заставлял его мыслить». Вчерашний лицеист и боевой офицер говорили о политике, истории, философии и нравственности. По воспоминаниям Д. Н. Свербиева, Чаадаев «обзывал Аракчеева злодеем, высших властей военных и гражданских — взяточниками, дворян — подлыми холопами, духовных — невеждами, всё остальное — коснеющим и пресмыкающимся в рабстве».

Пётр Яковлевич знал А. С. Грибоедова, П. И. Пестеля, С. Г. Волконского, С. И. Муравьёва-Апостола, был близок к ранним декабристским организациям. В беседах с молодым поэтом приобщал его к идеям, которые исповедовал сам и которые не были чужды Александру. Пушкин поражался эрудицией Чаадаева, он был хорошо знаком с трудами французских просветителей и новой французской литературы, изучал труды Локка, Канта, Шеллинга и других философов. В стихотворении «Чаадаеву» Пушкин говорил о нём: «Твой жар воспламенял к высокому любовь».

Не без влияния Чаадаева уже к концу 1817 года Пушкин пришёл к весьма радикальному взгляду на существовавшую власть:

И это о первом (официальном) защитнике Отечества, которому поэт совсем недавно пел дифирамбы, называл «храбрым», «величественным», «бессмертным» и даже божеством России. Что же произошло? Что так резко изменило мнение поэта о царской власти в целом и об Александре I в частности? Пушкин узнал то, что в высшем российском обществе знали с весны 1801 года. Именно тогда с явного попустительства цесаревича был умерщвлён его отец император Павел I:

Через три года после устранения с престола (и из жизни) Павла I имя одного из его убийц было оповещено всей Европе. Произошло это так.

21 марта 1804 года по приказу Наполеона был расстрелян герцог Энгиенский, выкраденный французской жандармерией с чужой территории. Александр I заявил по этому поводу протест. Ответ ему был дан следующий: герцог Энгиенский арестован за участие в заговоре на жизнь первого консула Франции[66]. А далее приводилось такое обоснование действий французских властей. Если бы, например, император Александр узнал, что убийцы его отца находятся хоть и на чужой территории, но вполне досягаемы, разве он не воспользовался бы возможностью отомстить им?

Нота Наполеона — документ официальный; она молниеносно распространилась по всем дворам Европы. Это была оплеуха, о которой академик Е. В. Тарле писал: «Более ясно назвать публично Александра Павловича отцеубийцей было невозможно. Вся Европа знала, что Павла заговорщики задушили после сговора с Александром и что юный царь не посмел после своего воцарения и пальцем тронуть их: ни Палена, ни Беннигсена, ни Зубова, ни Талызина, и вообще никого из них, хотя они преспокойно сидели не на „чужой территории“, а в городе Петербурге и бывали в Зимнем дворце».

Беспринципность и аморальность Александра коробили его блестящего соперника, человека тоже далеко не идеального. В Тильзите (1807) императоры обменивались высшими орденами своих держав. Царь опрометчиво попросил орден Почётного легиона для генерала Л. Л. Беннигсена. Не называя причины, Наполеон категорически отказал. Александр понял свой промах и промолчал. Это была ещё одна пощёчина, нанесённая самодержцу. Наполеон же говорил позднее:

— Было противно, что сын просит награду для убийцы своего отца[67].

То, что являлось тайной за семью печатями в России, на Западе знали хорошо. Интересна подробность убийства Павла, о которой тогда же упомянул Наполеон:

— Генерал Беннигсен был тем, кто нанёс последний удар: он наступил на труп.

Весьма осведомлённый редактор журнала «Сын Отечества» Н. И. Греч писал: «Смерть Павла отравила всю жизнь Александра: тень отца преследовала его повсюду. Малейший намёк на неё выводил его из себя. Наполеон поплатился ему троном и жизнию».

…Об обстоятельствах убийства императора Павла I Пушкин узнал то ли от Чаадаева, то ли от братьев Тургеневых, живших напротив Михайловского замка, в котором было совершено это злодеяние. Услышанное перевернуло многие представления вчерашнего лицеиста, с благоговением взиравшего на царя во время выпускного акта 9 июня 1817 года.

Поэт принадлежал к старинному дворянскому роду, по семейным традициям был привержен династии Романовых и воспитан в духе почтения к монархической власти и трону[68]. Императора почитали как священную особу, а оказалось, что на российском престоле восседает соучастник убийства своего отца, лишённого жизни как обычный смертный. Было от чего прийти в смятение крайне чувствительному мечтателю и идеалисту:

Это — моральная и политическая оценка случившегося. В сознании Пушкина произошла десакрализация образа Александра. Шок, вызванный открытием молодого поэта, оставил в его сознании зарубку на всю жизнь. Через шестнадцать лет Александр Сергеевич писал в дневнике: «8 марта. Жуковский поймал недавно на бале у Фикельмон цареубийцу Скарятина и заставил его рассказывать 11-ое марта. Они сели. В эту минуту входит государь с графом Бенкендорфом и застаёт наставника своего сына, дружелюбно беседующего с убийцей его отца! Скарятин снял с себя шарф, прекративший жизнь Павла I».

Развенчание личности Александра I стало нравственной основой возникновения пушкинских эпиграмм и сатирических строк, направленных как против царя, так и против верховной власти в целом. А таковой с 1815 года в стране обладал граф А. А. Аракчеев:

15 (27) марта 1818 года царь был на открытии сейма Варшавского герцогства. В тронной речи он объявил о своём намерении ограничить абсолютистскую власть в России.

— Обычаи, уже существующие в вашей стране, — заявил он полякам, — дают мне возможность немедленно ввести Конституцию, которую я вам даровал. Таким образом, вы снабдили меня средством дать моей стране то, что я давно для неё готовлю и что пойдёт ей во благо, как только вызреет это важное дело.

Передовая молодёжь России восприняла намерение Александра I с надеждой и изумлением. Многие вообразили, что царь не замедлит исполнить своё обещание. Более опытные и зрелые мужи посмеивались; Н. М. Карамзин писал 29 апреля И. И. Дмитриеву: «Варшавские новости сильно действуют на умы. Варшавские речи сильно отозвались в молодых сердцах. Спят и видят Конституцию. Судят, рядят, начинают и писать. Иное уже вышло, иное готовится. И смешно, и жалко».

Не поверил благим намерениям императора и Пушкин, высмеяв их в ноэле[69] «Сказки»:

Как говорится, поэт сразу берёт быка за рога: хорош царь, от известия о возвращении которого плачет ребёнок, которому предназначено стать Христом. Мать успокаивает его, а монарх тем временем вещает:

Обещание о людских (то есть гуманных, человечных) правах Пушкин рассматривал как сказки царя-батюшки, которым мог поверить только ребёнок:

И напрасно… напрасно не поверил. На исходе 1810-х годов Александр I ещё поощрял либеральные проекты: о введении конституционного правления, об отмене крепостного права. Конституцию для Польши разрабатывал Н. Н. Новосильцев, друг-единомышленник царя с молодых лет, отданных реформаторским мечтаниям. Историк Н. Я. Эйдельман писал о ней: «Подводной идеей была Конституция Новосильцева уже не для Польши, а для всей России, тогда же написанная и глубоко, „до востребования“, запрятанная».

Что касается крепостного права, то в идеале царь был не против его отмены. «Русские крестьяне, — писал он, — большей частью принадлежат помещикам. Считаю излишним доказывать унижение и бедствие такого состояния». Зная это, проекты об освобождении крестьян подготовили М. М. Сперанский, Н. С. Мордвинов, М. Ф. Орлов и М. А. Дмитриев-Мамонов. По заданию самодержца проекты по освобождению крестьян разработали «преданный без лести» Аракчеев и один из руководителей «Союза благоденствия» Н. И. Тургенев. Поэтому Александр очень снисходительно отнёсся к стихотворению Пушкина «Деревня».

С мая 1820 по июль 1824 года Пушкин отбывал так называемую «южную ссылку» (Кишинёв, Одесса). В последнем из этих городов он написал стихотворение «Недвижный страж»:

«Недвижный страж» и «владыка севера» — это русский император, только что вернувшийся с очередного конгресса Священного союза, который простёр кипучую деятельность от своей летней резиденции (Царского Села) до бурных вод Атлантического океана. Александр I, сыгравший руководящую роль в Союзе, доволен: «Се благо». Что именно? Читайте:

В одну строфу стихотворения вмещена треть века истории Западной Европы — от Французской революции с террором якобинцев до революционных движений начала 1820-х годов в Греции, Неаполитанском королевстве и Испании. И в этот исторический период «самовластие лишь север укрывал», то есть Россия. И «се благо»! Пушкин с иронией вставил в текст второй строфы это библейское выражение: «И увидел Бог всё, что Он создал, и вот, хорошо весьма… Се благо, думал Он, и взор его носился»[71] (Бытие I: 31).

Размышления «владыки севера» полны мстительного торжества:

Для самодержца народ — безумная толпа, из среды которой временами выделяются говоруны, которые не способны на реальное действие, требующее мужества и жертвенности. А потому их (народов) удел целовать «жезл России», то есть благоговейно склониться под поправшую их силу («железную стопу»). Но неожиданно столь бодрящие размышления «недвижимого стража» Европы встревожил неведомо откуда повеявший дух, и «владыку севера» объял мгновенный хлад; «раздался бой полночи», и перед ним предстал незваный гость:

В посланнике провидения легко узнаётся император Наполеон, пришедший к власти после вакханалии революции и ввергший Европу в череду кровопролитных войн, завершившихся отречением от престола и ссылкой на остров Святой Елены. Человек чрезвычайно деятельный, он был обречён на медленное умирание, будучи отлучён от своих многогранных обязанностей по умиротворению и управлению покорёнными государствами, что весьма отрицательно сказалось на его физическом состоянии:

То есть перед торжествующим «владыкой севера» предстал отнюдь не мученик злорадствующих монархов Европы:

Стихотворение «Недвижный страж» осталось незаконченным, но и из того, что мы имеем, можно сделать некоторые выводы. Обоих императоров (и здравствовавшего, и усопшего) Пушкин представил на вершине их могущества. Но первый из них — фактический душитель революционных движений в Европе, а второй — воин с чудным взором, «живой, неуловимый», «грозящий», такой, каким был в дни своих высших торжеств — при Аустерлице и в Тильзите.

В сражении при Аустерлице Наполеон наголову разгромил союзную русско-австрийскую армию. Русские потеряли 21 тысячу человек убитыми и пленными, 199 орудий, французы — до 12 тысяч человек. Среди пленных оказались восемь русских генералов. Александр I бежал с поля битвы. С ним были врач, берейтор[72], конюший и два лейб-гусара. Когда царь остался с одним гусаром, он слез с лошади, сел под дерево и разрыдался — это было первое с Нарвы генеральное сражение, проигранное русскими, и, конечно, реакция в стране на случившееся оказалась самая негативная.

Великий поэт явно отдавал предпочтение Наполеону, для него он герой «во цвете здравия и мужества и мощи». Александр же — лживый, подлый и коварный неудачник, волей случая вознесённый на самый верх монархического олимпа Европы. Он душитель свободы народов, которые для него всего лишь «безумная толпа». А для Пушкина понятие «свобода» было священно, поэтому такое обострённое неприятие им императора Александра I, главного организатора и руководителя Священного союза, подавившего народные движения начала 1820-х годов.

Пожалуй, нигде и никогда осуждение Александра за его негативную роль в подавлении либерального движения в Европе не звучало у Пушкина столь определённо, как в стихотворении «Недвижный страж». На фоне демонстративного и наглого попрания царём воли народов даже Наполеон, оставивший после себя гекатомбы трупов, оказался для Пушкина фигурой более предпочтительной, чем правитель собственной страны. Для поэта Наполеон — венчанный воин, строитель мировой империи на основе великих идей Французской революции.

Личность царя продолжала привлекать внимание Пушкина. На рубеже 1824–1825 годов он работал над биографическим очерком «Воображаемый разговор с Александром I»: «Когда б я был царь, то позвал бы Александра Пушкина и сказал ему:

— Александр Сергеевич, вы прекрасно сочиняете стихи.

Александр Пушкин поклонился бы мне с некоторым скромным замешательством, а я бы продолжал…» (8, 71).

Предполагаемая беседа с прославленным государем имела бы, по мнению поэта, один исход: «Но тут бы Пушкин разгорячился и наговорил мне много лишнего, я бы рассердился и сослал его в Сибирь, где бы он написал поэму „Ермак“ или „Кочум“».

Но пока до Сибири дело не дошло, поэт забавлялся юморесками, в которых Александр I выглядит туповатым острословом и пошляком:

В эпиграмме «На Александра I» Пушкин буквально в восьми строчках обрисовал весь жизненный путь царя:

Об Аустерлице мы уже говорили. Что касается «фрунтового профессора» — это о шагистике, которой изнуряли армию. Были и другие минусы внедрения прусской системы в боевой подготовке солдат и офицеров. Вот фрагмент разговора Пушкина с великим князем Михаилом Павловичем по этому поводу. Беседа проходила в саду Аничкова дворца 16 декабря 1834 года[73].

— Что ты один здесь философствуешь? — полюбопытствовал князь. — Пойдём вместе.

Разговорились о плешивых, Пушкин заметил:

— Вы не в родню, в вашем семействе мужчины молодые оплешивливают.

Михаил Павлович понял намёк и дал своё пояснение:

— Государь Александр и Константин Павлович оттого рано оплешивели, что при отце моём носили пудру и зачёсывали волосы; на морозе сало леденело, и волосы лезли (8, 58).

Плешь — это всё, что осталось у Александра от воинской науки папаши. Не лучше получилось у царя и с попыткой верховодить в международных отношениях, убедительным примером чего является отказ (под давлением коллег по Священному союзу) от помощи восставшей Греции. Поэтому Пушкин величал царя асессором «по части иностранных дел», то есть чиновником 8-го класса по Табели о рангах, что в армии соответствовало тому же капитану.

Словом, при всём внешнем блеске правления Александра I («Он взял Париж, он основал лицей») великий поэт внутренне так и не принял его как историческую личность, сопроводив иронией даже на тот свет. «Говорят, ты написал стихи на смерть Александра, — укорял он Жуковского в январе 1826 года, — предмет богатый. Но в течение 10 лет его царствования лира твоя молчала. Это лучший упрёк ему. Никто более тебя не имел права сказать: глас лиры — глас народа» (10, 199).

Одному из своих стихотворений Пушкин предпослал эпиграф, который раскрывает его смысл, — «Что есть истина?» Для поэта было истиной, что великий человек без сердца, без простых человеческих чувств и нравственности не может почитаться героем, какие бы свершения ни венчали их. Антигероем для поэта был Александр I. Уже на заре своей юности Пушкин интуитивно почувствовал к нему недоверие и, работая над стихотворением «Воспоминания в Царском Селе», признавался, что личность царя не вдохновляет его.

А когда юный выпускник лицея узнал о неприглядной роли Александра I в судьбе собственного отца, он совершенно пал в его глазах, что отразилось на его творчестве: «Вольность», «Двум Александрам Павловичам», «Сказки» («Ура! В Россию скачет кочующий деспот»), «Кинжал», «Недвижный страж», отдельные строфы в романе «Евгений Онегин». Более того, поэт помышлял об убийстве царя, в чём признавался ему в письме от 22 сентября 1825 года, к счастью, не отправленном адресату (10, 791).

И вот при таком настрое к покойному государю Александр Сергеевич стал свидетелем культа его личности, возведения убийцы отца в ранг Благословенного, царя царей и русского Агамемнона. Славословие почившего, приписывание ему всех заслуг по итогам Отечественной войны и заграничных походов возмущали поэта. Это было лицемерием власти и напоминало ханжество самого Александра I. Итогом раздумий поэта стало стихотворение «К бюсту завоевателя» (1829):

При жизни Пушкина стихотворение не печаталось — слишком узнаваем был портрет «завоевателя». Кстати, о названии. Оно говорит о том, что поэт не очень-то был убеждён в необходимости заграничных походов русской армии и освобождения народов Европы от наполеоновского засилья (будучи вхож в семью М. И. Кутузова, по-видимому, знал его точку зрения по этому вопросу). Русская кровь была ему дороже славы, за которую наше Отечество расплачивается по сей день.

…Кроме стихотворения, посвящённого изображению Александра I в мраморе, Пушкин написал и заметку об этом произведении искусства: «Торвальдсен, делая бюст известного человека, удивлялся странному разделению лица — верх нахмуренный, грозный, низ — выражающий всегдашнюю улыбку. Это не нравилось Торвальдсену» (7, 513).

Это было противоестественно, что и отразил в своём стихотворении великий поэт.

Осень 1830 года Пушкин провёл в Болдине, родовом имении родителей, находившемся в Нижегородской губернии. Там он работал над десятой главой «Евгения Онегина». В ней нравоописательный роман переходит в политическую хронику современности. События в нём развёртывались от наполеоновских войн до европейских революций и подготовки восстания декабристов. В десятой главе упоминались собрания вольных петербургских кружков, говорилось о революционном движении на юге России (Тульчин и Каменка) и очень сочувственно упоминались имена П. И. Пестеля и С. И. Муравьёва-Апостола. Начиналась глава с памфлетной характеристики Александра I:

Александр правил с марта 1801-го по ноябрь 1825 года. Слабым он не был, лукавым и плешивым — да. Наполеон называл его византийцем, как воплощение хитрости и беспринципности. Пушкина, разочаровавшегося в императоре, когда он узнал о его неблаговидной роли в заговоре против отца, всё раздражало в царе. Что касается славы Александра I, которую Пушкин считал незаслуженной, то она связана с заграничными походами 1813–1814 годов, завершившимися взятием Парижа. В этих кампаниях русская армия сыграла ключевую роль, а верховная власть в ней принадлежала царю. После окончания наполеоновских войн российский монарх играл ведущую роль в Священном союзе, целями которого были сохранение спокойствия в Европе и защита европейских государств от народных волнений. Александр преуспел в этом, но за десятилетие до славы были страшные поражения под Аустерлицем и Тильзитский мир. Под Аустерлицем царь, пытаясь проявить свои полководческие «способности», командовал Кутузовым. В итоге — полный разгром русской и австрийской армий. В Тильзите царь заключил мир и союз с Наполеоном, признав себя побеждённым:

Встреча на Немане

Его мы очень смирным знали, Когда не наши повара Орла двуглавого щипали У Бонапартова шатра (5, 209).

В шатре проходила первая встреча русского и французского императоров. Он был поставлен на плоту посредине пограничной реки Неман. Затем последовали переговоры, празднества и обмен визитами. Царь писал любимой сестре Екатерине: «Я провожу целые дни с Бонапартом, целые часы наедине с ним! Бонапарт считает, что я дурачок. Ну что ж, смеётся тот, кто смеётся последним».

Российская знать встретила мир и союз с Францией недовольным брюзжанием, но Александр I был вполне удовлетворён: «Господь нас спас. Вместо жертв мы выходим из борьбы даже с некоторым блеском». С ним согласен современный исследователь О. В. Соколов: «Договор о союзе был столь же туманным, как и кратким. Молодой царь[74] явно обыграл своего партнёра в дипломатической игре. Он не хотел брать на себя никаких обязательств, их в договоре о союзе фактически и не было»:

Гроза двенадцатого года Настала. Кто тут нам помог? Остервенение народа, Барклай, зима иль русский Бог? (5, 209)

Вопросы эти волновали не только россиян, но и французов. Ветераны Великой армии полагали, что их победил мороз. Этой же точки зрения придерживалось большинство французских мемуаристов; истоки её восходят к 29-му бюллетеню, изданному Наполеоном 3 декабря (22 ноября) в Молодечно: «По 6-е число ноября погода была прекрасная и движение армии происходило с наилучшим успехом. Морозы начались 7-го числа. С сего времени не происходило ни одной ночи, в которую бы мы не лишились нескольких сот лошадей, которые падали на биваках.

Армия, бывшая 6-го числа в самом лучшем состоянии, 14-го уже совсем переменилась; она лишилась конницы, артиллерии и обозов. Без конницы нельзя было нам ни на четверть мили делать рекогносцирования, а без артиллерии не могли отважиться ни на какое сражение и (вынуждены были) выжидать на себя неприятеля».

Победители, конечно, отдавая должное так вовремя наступившим холодам, фатального значения им не придавали, хотя и сами понесли большие потери от непогоды.

В отношении М. Б. Барклая де Толли мнения русских безоговорочно склонялись на сторону М. И. Кутузова. Отдавая дань памяти последнему, Пушкин считал, что не следует занижать и достоинства первого, проявившего необычайную твёрдость в начальный период Отечественной войны: «О вождь несчастливый! Суров был жребий твой».

Что касается народной войны с захватчиками, то Пушкин нашёл ей ёмкое определение — остервенение. Да, жители тысяч сёл и деревень, оставшиеся без крова, не церемонились с врагом. Вот характерное свидетельство участника войны 1812 года: «Шестьдесят голых мужчин, лежащих шеями на спиленном дереве. Прыгающие вокруг них с песнями русские мужчины и женщины ударом толстых прутьев разбивают одну за другой головы» (Р. Вильсон)[75].

В отношении вопроса о том, кто помог русским победить «непобедимого» Наполеона, существовала официальная точка зрения — Бог. Александр I, не стяжавший лавров в «грозу двенадцатого года», никому не хотел отдавать славу победителя. Характерна его «исповедь» английскому эмиссару перед награждением Михаила Илларионовича высшим военным орденом Российской империи.

— Генерал, — говорил царь, — я призвал вас к себе, дабы сделать вам весьма тягостное признание. Впрочем, полагаюсь на вашу честь и благоразумие. Как бы я ни хотел избежать этого, мне было бы непереносимо оказаться несостоятельным в ваших глазах. Мне известно, что маршал не исполнил ничего из того, что должен был сделать. Он избегал, насколько сие оказывалось в его силах, любых действий против неприятеля. Все его успехи были вынуждены внешнею силою. Он разыгрывает свои прежние турецкие фокусы, но московское дворянство стоит за него и желает, дабы он вёл нацию к славному завершению сей войны. Посему я должен наградить этого человека орденом Святого Георгия, хотя тем самым нарушу его статут, ибо это есть высочайшая награда в империи. Однако я не прошу вас присутствовать при сём — сие было бы для меня слишком большим уничижением. Но, к сожалению, выбора нет — надобно подчиниться вынужденной необходимости.

Не хотел первый крепостник России признать и исключительную роль народа, поднявшегося на борьбу с захватчиками.

Итак, ни армия, ни её полководцы, ни народ! Так кто же привёл северную империю к победе? Конечно, если не царь, то Бог.

Участники войны 1812 года награждались медалью, на одной стороне которой было изображено всевидящее око, а на другой — выбито: «Не нам, не нам, а имени Твоему». Полная определённость. Поэтому сомнения поэта («кто тут помог?») с точки зрения верховной власти были непатриотичны, а с точки зрения Русской православной церкви — кощунственны.

Но Бог помог — стал ропот ниже, И скоро силою вещей Мы очутилися в Париже, А русский царь главой царей (5, 209).

Ну не совсем скоро — через год, два месяца и три недели. За это время русская армия участвовала в ряде больших сражений, самое кровопролитное из которых произошло под Лейпцигом — «Битва народов». В «Известиях Главной квартиры русской армии» сообщалось об её итогах: «С начала мира никогда столько войск на одном месте не сражалось. Не прибавляя ничего, можно сказать, что в сём деле находилось до 500 тысяч человек и более 2000 орудий. Превосходство сил было с нашей стороны.

На утро 7-го числа неприятель показывался только в предместиях. Атака возобновилась со всех сторон, и менее, нежели в два часа, город был взят. Четыре армии наши — Блюхера, наследного принца шведского, Беннигсена и главная, Богемская, сошлись головами на площади Лейпцигской. Мгновение сие было единственное. Никогда подобного торжества не существовало, и подобного зрелища более одного раза в жизни видеть невозможно. Удивительно, сколько неприятель потерял багажу, повозок и артиллерии. Орудий взято до 300, и находят ещё зарытые. Число пленных вместе с ранеными, которых неприятель оставил, простирается до 37 тысяч. Список генералов, прилагаемый при сём, не полон потому, что некоторые раненые находятся в домах».

…В Париже русские очутились не «силою вещей», то есть случайных обстоятельств, а переступив через трупы доброй сотни тысяч сынов России. Не случайно акт о капитуляции столицы Франции было поручено подготовить русской стороне. Подписал его полковник (!) М. Ф. Орлов, только через две недели ставший генерал-майором. Это было единственное унижение, которое Александр I допустил по отношению к Франции[76], это был предел его торжества. «Александр Павлович, — пишет современный историк Н. А. Троицкий, — переживал в то утро свой звёздный час, апогей величия, славы и счастья. Теперь всё было отомщено: позор и слёзы Аустерлица, страшный урок Фридланда, унижения Тильзита и Эрфурта, пожар Москвы, горести Лютцена, Баутцена, Дрездена, Шампобера, Краона, Реймса…»

Именно в Париже русский царь стал «главой царей», создав на следующий год Священный союз монархов, направленный против народов Европы. А его многолетний противник?

Сей муж судьбы, сей странник бранный, Пред кем унизились цари, Сей всадник, папою венчанный, Исчезнувший как тень зари…

Наполеон короновался 2 декабря (21 ноября) 1804 года. Для церемонии коронации в Париж прибыл из Рима папа Пий VII.

Он благословил шпагу Наполеона, императорскую державу, скипетр, жезл правосудия, кольца супругов. В кульминационный момент коронационного ритуала Наполеон выхватил из рук «святого отца» корону и сам надел её на свою голову. Затем, не обращая внимания на папу, увенчал короной и голову Жозефины. Нарушением векового ритуала блистательный воитель показал, что корона — не дар небесный, а награда за его реальные успехи на государственном поприще.

«Унизились цари». Монархическая Европа кипела гневом. Её правители восприняли коронацию «разбойника» с дикого острова как личное оскорбление, ибо Наполеон встал вровень с ними, августейшими государями, помазанниками Божиими. Против Франции была сколочена очередная коалиция, которой при Аустерлице был преподан наглядный урок.

«Исчезнувший как тень». Победители сослали Наполеона сначала на остров Эльба, а через полтора года — на остров Святой Елены, о чём в сожжённой главе сохранилась только одна строчка: «Измучен казнию покоя».

Удалив пленника на тысячи вёрст от всякой цивилизации, победители не смогли вытравить память о нём. Это крайне беспокоило их. Англичане превратили далёкий остров в крепость, ощетинившуюся пушками с каждого удобного выступа. Место заточения Наполеона (Лонгвуд) охраняли около 3000 солдат. Вокруг острова постоянно курсировала флотилия из одиннадцати военных судов.

Это при жизни свергнутого императора. Но и после его кончины, боясь самозванцев и двойников, англичане девятнадцать (!) лет держали у могилы усопшего караул из двенадцати солдат. И что симптоматично, великий поэт связал смерть Наполеона с началом народных волнений в Европе:

Тряслися грозно Пиренеи, Волкан Неаполя пылал…

Эти и следующие строки десятой главы посвящены национально-освободительным движениям начала 1820-х годов: восстаниям в Испании, Неаполитанском королевстве, Португалии, Пьемонте и Греции. Народы Европы неописуемо радовались победе над Наполеоном при Ватерлоо, надеясь на свободную жизнь после получения независимости от Франции. Но победители заковали весь континент в цепи феодализма, инквизиции и мракобесия. Словом, битву при Ватерлоо выиграли монархи, а проиграло, по словам Г. Гейне, всё человечество.

Позднее подобную мысль высказал А. И. Герцен: «Я не могу равнодушно пройти мимо гравюры, представляющей встречу Веллингтона с Блюхером в минуту победы при Ватерлоо. Я долго смотрю на неё всякий раз, и всякий раз в груди делается холодно и страшно. Ирландец на английской службе, человек без отечества, и пруссак, у которого отечество в казармах, приветствуют радостно друг друга. И как им не радоваться, они только что своротили историю с большой дороги по ступицу в грязь, в такую грязь, из которой её в полвека не вытащат».

Русский писатель Д. С. Мережковский выразился ещё резче: «Победа над ним Веллингтона и Блюхера есть поражение человеческого смысла бессмыслицей. Ватерлоо решило судьбы мира, и если это решение окончательно — значит, мир достоин не Наполеона-человека, а человеческого навоза».

…Десятая глава «Евгения Онегина» получилась с резко антиправительственным смыслом (упоминание европейских революций и декабристов, критика Александра I и возвеличивание Наполеона). Это заставило Пушкина уничтожить её — не хотел рисковать накануне женитьбы. Но он дорожил своим детищем и для себя сохранил шифрованную запись этой «хроники». В течение восьмидесяти лет она оставалась под спудом. Только в 1910 году редактор Пушкина П. А. Морозов открыл ключ к шифру и восстановил текст главы, сожжённой 19 октября 1830 года, в предъюбилейную лицейскую годовщину.

Примирила поэта с Александром только кончина императора, последовавшая 19 ноября 1825 года:

Полней, полней! и, сердцем возгоря, Опять до дна, до капли выпивайте! Но за кого? о други, угадайте… Ура, наш царь! так! выпьем за царя. Он человек! им властвует мгновенье. Он раб молвы, сомнений и страстей; Простим ему неправое гоненье: Он взял Париж, он основал Лицей… (А. Пушкин. Бахчисарайский фонтан)

Императрица Екатерина II очень любила своего старшего внука Александра. Её тайной надеждой было передать российский престол именно ему, а не сыну Павлу, поэтому Александр воспитывался при дворе бабушки, а не отца.

Когда внуку исполнилось шесть лет, Екатерина подыскала ему невесту; когда её любимому минуло четырнадцать (1791), императрица начала действовать. В Баденское княжество, находившееся на западе Германии, был направлен граф Румянцев, чтобы оценить достоинство двенадцатилетней принцессы Элизы. Выполнив поручение императрицы, Румянцев докладывал ей:

«Я совершил поездку в Карлсруэ.

Элиза более развита, чем свойственно её возрасту. Она не абсолютно прекрасна, но очень красива. Производит впечатление мягкостью, кротостью и вежливостью. Особенно в ней чувствуется грация, когда она разговаривает, что очень её украшает, и сей природный дар приносит некий шарм её движениям. Вообще одобрение склоняется в её пользу, а не сестёр. Хвалят характер и говорят, что свежесть её лица служит гарантом хорошего здоровья».

В октябре следующего года Элиза и её сестра Фридерика прибыли в Петербург. 1 декабря Екатерина II сообщала графу Румянцеву: «Мы продолжаем быть весьма довольны нашими двумя принцессами Баденскими. Кажется, что старшая одержит верх, она пришлась весьма по вкусу господину Александру. Сначала он был так же неприступен, как принцесса была сдержанна; но теперь они начинают привыкать друг к другу и любят быть вместе».

Уже 12 ноября Элиза написала матери в Карлсруэ о женихе: «Он нежно любит меня, я его тоже, и в этом моё счастье». Ей ещё нет четырнадцати лет. На чём основано уверение в любви этого ребёнка? Конечно, на внушении взрослого окружения. «Свидетельство тому желание моих родителей, посылавших меня сюда, которому я послушна».

23 сентября 1793 года состоялось бракосочетание великого князя Александра Павловича и баденской принцессы Элизы. Императрица заявила во всеуслышание:

Александр I и Елизавета Алексеевна

— Два ангела!

Придворные дружно поддержали её:

— Самая красивая царственная пара в Европе!

Особенно восторгались Элизой. Графиня Головина так описывала её внешность: «Черты лица её тонки и правильны, греческий профиль, большие голубые глаза, правильное овальное очертание лица и волосы прелестнейшего белокурого цвета, при этом стройный стан, врождённая грация и чисто воздушная походка делают её подобною нимфе».

Протасова, воспитателя Александра, привлекли в Элизе её подвижность и душевные качества: «Черты лица её очень хороши и соразмерны её летам. Физиономия пресчастливая. Она имеет величественную приятность; все её движения и привычки имеют нечто особо привлекательное.

В ней виден разум, скромность и пристойность во всём её поведении. Доброта души её написана в глазах, равно и честность. Все движения показывают великую осторожность и благонравие. Она настолько умна, что нашлась со всеми, ибо всех женщин, которые ей представлялись, умела обласкать или, лучше сказать, всех, обоего пола людей, её видевших, к себе привлекла».

— Девочка рождена стать императрицей! — с восторгом заявила Екатерина Нелюдова, фаворитка Павла.

Сначала Александр тоже упивался восторгом от своего брака, но через два года жена ему наскучила, и он переключился на «обслуживание» всех красавиц, блиставших при царском дворе. Непонятая супругом и практически покинутая им, Элиза, с душой романтической и гордой, ушла в себя. Она скрывала свои истинные чувства под непроницаемой бесстрастной оболочкой и как бы гордилась тем, что живёт как чужая при дворе супруга и остаётся в тени. Презирая интриги, Элиза избегала высказывать своё мнение по вопросам, волновавшим придворных, делая вид, что ничем не интересуется, и позволяла управлять собой.

А она была талантлива: хорошо пела, играла на арфе, рисовала, любила литературу, овладела секретами шестидесяти четырёх чёрно-белых клеток, тяжело пережила равнодушие мужа и смерть двух детей-малюток, отчуждение тёщи — императрицы Марии Фёдоровны, хотя сама с марта 1801 года была императрицей Елизаветой Алексеевной.

Глухие слухи о неладах в царской семье и о незавидном положении в ней молодой царицы доходили до простых смертных и вызывали в широкой русской душе сочувствие к самой красивой государыне Европы.

19 октября 1811 года Елизавета Алексеевна присутствовала на открытии Царскосельского лицея. Учащихся представляли царю и царице. Лариса Васильева так изобразила это: «E. R.[77], услышав фамилию „Пушкин“, внимательно смотрит на мальчика. И всё возвращается взглядом. Никому не заметное особое внимание жены императора к светловолосому хрупкому кудрявцу не укрылось от него. Телепатический дар подсказывал: она не зря тебя заметила. Он услышал её, как поэт свою музу[78], ещё не понимая, какая муза его посетила».

В этот торжественный день эмоциональный мир подростка был предельно напряжён и открыт для неожиданных впечатлений; а супруга царя как бы олицетворяла собой всё самое высокое, что происходило тогда. По свидетельству И. Пущина, Елизавета Алексеевна произвела сильное впечатление на всех лицеистов.

Через год в «Первой программе Записок» Александр отмечал: «Государыня в Царском Селе». Видеть Елизавету Алексеевну подросток мог только в её личном саду, который для лицеистов был чужим, и появление в нём посторонних не приветствовалось. То есть в четырнадцать лет юный поэт был уже увлечён прекрасной царицей, словесный портрет которой набросала французская художница Виже-Лебрен: «У неё были тонкие, правильные черты и прекрасный овал лица… бледность при этом отлично гармонировала с ангельски кротким выражением глаз. Одета она была в белую тунику. Прелестная девушка так восхитительно смотрелась в глубине комнаты, что я воскликнула: „Психея!“[79] Память об этом очаровательном видении я сохранила навсегда».

Последняя фраза воспоминаний художницы прямо соотносится с переживаниями Пушкина-лицеиста, изгнанника и зрелого мужа. Вспоминая о зарождении своего чувства к императрице, он писал в 1830 году:

Первым стихотворением, связанным с Елизаветой Алексеевной, были «Стансы», написанные Пушкиным на французском языке не позже 1814 года. Вот их перевод в прозе Леонида Аринштейна, автора книги «Пушкин. Непричёсанная биография»:

«Видали ль вы нежную розу, любезную дочь ясного дня, когда весной, едва расцветши, она являет образ любви? Такою глазам нашим, ещё прекраснее, ныне явилась Евдокия… Но увы! ветры и бури, лютые дети Зимы, скоро заревут над нашими головами… И нет более цветов, и нет более розы! Любезная дочь любви, завянув, падает, едва расцветшая…

Евдокия! любите! Время не терпит; пользуйтесь вашими счастливыми днями!..»

Но в «Стансах» говорится о Евдокии, а не о Елизавете Алексеевне! — воскликнут многие. Да, но, по признанию самого поэта, он втайне пел Елизавету, да и не мог он открыто назвать имя желанной, которую призывал «любить!». Кого? Да уж не царя-батюшку: соперников, как показала дальнейшая жизнь поэта, он на дух не переносил, не останавливаясь ни перед их положением, ни перед их возрастом.

К этому же году относится стихотворение «Пирующие студенты»:

В конце 1815 года в журнале «Российский музеум» № 12 было напечатано стихотворение Пушкина «Измены». Лирический герой стихотворения — юноша, который всеми силами борется в своей душе с безнадёжной любовью к некой Елене (читайте: к Елизавете):

Юноша пытается заглушить свою безнадёжную любовь лёгким флиртом, но это не помогает:

Конечно, как утверждает Л. Аринштейн, стихотворение «Измены» может быть отнесено к Елизавете Алексеевне, но при этом не надо забывать, что к лицейским годам жизни гениального поэта относится его любовь к Наталье Кочубей, Екатерине Бакуниной, к другой Наташе — горничной фрейлины императрицы княгини Волконской. О чувствах, которые юноша испытывал к Бакуниной, есть дневниковая запись (от 29 ноября 1815 года) самого поэта:

«Я счастлив был!.. нет, я вчера не был счастлив; поутру я мучился ожиданьем, с неописанным волненьем стоя под окошком, смотрел на снежную дорогу — её не видно было! Наконец я потерял надежду, вдруг нечаянно встречаюсь с нею на лестнице, — сладкая минута!..»

Так любил всё-таки лицеист Пушкин супругу царя Александра I? Л. Аринштейн, изучивший эту страницу в биографии поэта, так отвечал на этот вопрос: «Его эмоциональный диапазон был чрезвычайно широк. Он мог волочиться за женщиной только потому, что ощущал её доступность. Он мог влюбиться нежно и сердечно, как, например, в лицейские годы в Наталью Кочубей и Екатерину Бакунину. Его обуревали желания и страсти („бешенство желаний“, „любовный пыл“ — выражения самого Пушкина), как, например, к Амалии Ризнич. Но он мог глубоко и беззаветно любить, отлично сознавая, что никогда не будет обладать той, кого он обожествлял в своём сердце. Одно не исключало другого».

С окончанием обучения Пушкин потерял возможность хоть издали полюбоваться императрицей во время прогулок её в своём садике близ Кагульского обелиска. Вспоминая эти счастливые минуты, он написал (30 марта 1819 года) «Элегию»:

Далее Пушкин писал, что на создание элегии его подвигли вовсе не патриотические чувства, и оборвал стихотворение многоточием. Значит, воспоминания, «воспламенившие» сердце поэта, имели глубоко личный характер, и читатель догадывается, о ком напоминал автору элегии холодный мрамор памятника, который он был готов заключить в свои объятия[80].

Ещё в лицее Пушкин начал поэму «Руслан и Людмила» и работал над ней два последующих года, придав своей героине внешнее сходство с императрицей Елизаветой Алексеевной.

Первой обратила на это внимание Л. Кроваль[81]. Она фиксировала своё внимание на явное сходство известного портрета ещё юной Елизаветы Алексеевны (гравюра Турнера с портрета Монье), где императрица изображена возле зеркала перед вазой с цветами, и описания пушкинской Людмилы:

Кроваль писала: «Елизавета Алексеевна изображена со склонённой головой на гибкой шее в ожерелье. Этот женский портрет один из красивейших в пушкинской графике. Этот образ похож на Психею, на прообраз той виньетки, которую желал Пушкин к первому изданию своих стихов».

Почти одновременно с элегией Пушкин написал стихотворение «К К. Я. Плюсковой», впервые оно было напечатано в журнале «Соревнователь просвещения и благотворения» № 10 за 1819 под названием «Ответ на вызов написать стихи в честь её императорского величества государыни императрицы Елизаветы Алексеевны».

То есть молодой поэт был замечен «величавой женой» и через её фрейлину получил заказ. Александр Сергеевич исполнил высочайшее желание, но с присущим ему тогда неприятием деспотизма с первых же строк стихотворения заявил об этом:

И только после этого предуведомления возможных читателей его творения Пушкин перешёл к возвеличиванию императрицы как женщины и доброго пастыря своего народа:

Ну, что касается народа, от его имени молодому поэту говорить было ещё рановато. А вот его голос Елизавета Алексеевна услышала. Через Н. М. Карамзина императрица передала подарок (по-видимому, кольцо), а через полгода спасла его от ссылки в Сибирь за оду «Вольность». «Биографы туманно говорят о друзьях поэта, якобы ходатайствовавших перед царём о его участи, — полагал Л. Аринштейн. — В действительности, ходатайствовал один Карамзин, но и он обратился не к Царю, а к Царице. Судя по результату, заступничество Императрицы было очень энергичным. Заставить Императора укротить свой гнев настолько, чтобы вместо ссылки в Сибирь или на Соловки отправить Пушкина в порядке перевода по службе в цветущую Бессарабию могла только она. Ни один из тех, кого в связи с этим называют, — Гнедич, Чаадаев, Тургенев — просто не могли этого сделать: они не имели доступа к Царю, да никогда не решились бы завести разговор на столь щекотливую тему».

Заступничество императрицы вызвало в душе поэта высшую степень признательности к даме его сердца, кстати, несколько подзабытой за интимными «подвигами» первых послелицейских лет. В ночь с 18 на 19 августа 1820 года Пушкин создал один из шедевров любовной лирики, обращённый к Елизавете Алексеевне:

Елизавета Алексеевна. Художник Жан-Лоран Монье

Душа кипит и замирает; Мечта знакомая вокруг меня летает; Я вспомнил прежних лет безумную любовь, И всё, чем я страдал, и всё, что сердцу мило, Желаний и надежд томительный обман… Шуми, шуми, послушное ветрило, Волнуйся подо мной, угрюмый океан. Лети, корабль, неси меня к пределам дальным По грозной прихоти обманчивых морей, Но только не к брегам печальным Туманной родины моей, Страны, где пламенем страстей Впервые чувства разгорались, Где музы нежные мне тайно улыбались, Где рано в бурях отцвела Моя потерянная младость, Где легкокрылая мне изменила радость И сердце хладное страданью предала. («Погасло дневное светило», 2, 7).

Стихотворение было написано в плавании Пушкина с семьёй Н. Н. Раевского из Феодосии в Гурзуф. Опубликовано в 46-м номере газеты «Сын отечества» без подписи с пометой «Чёрное море, 1820, сентябрь».

Богатый сексуальный опыт, приобретённый поэтом за первые семь лет самостоятельной жизни, подвиг его на перемещение мечты о близости с государыней в область плотских помыслов, ибо только так прочитывается его стихотворение «Прозерпина»[83] (26.08.1824):

Пред богинею колена Робко юноша склонил. И богиням льстит измена: Прозерпине смертный мил. Ада гордая царица Взором юношу зовёт, Обняла — и колесница Уж к аиду их несёт… Там утехам нет конца. Прозерпина в упоенье, Без порфиры и венца, Повинуется желаньям, Предает его лобзаньям Сокровенные красы, В сладострастной неге тонет И молчит, и томно стонет… (2, 179–180)

Стихотворение «Прозерпина» было напечатано в альманахе «Северные цветы» на 1825 год и подано читателям как вольный перевод 27-й картины из «Превращений Венеры» Парни. 28 декабря этого же года вышел первый сборник поэта «Стихотворения Александра Пушкина». Его титульный лист украшало изображение Психеи, склонившейся над цветком. Рисунок выбрал лично поэт, и в этом не было случайности: при подготовке сборника к печати он писал брату Льву и П. А. Плетнёву, взявшему на себя все хлопоты по изданию сборника: «Виньетку бы не худо; даже можно; даже нужно — даже ради Христа, сделайте именно Психею, которая задумалась над цветком». Выбором виньетки поэт давал понять узкому кругу лиц, называвших Елизавету Алексеевну Психеей, что именно ей посвящён сборник «Стихотворения Александра Пушкина».

Интерес императрицы к изгнаннику поддерживал покровитель поэта Н. М. Карамзин. 21 февраля 1825 года в продажу поступила первая глава поэмы «Евгений Онегин», выпущенная отдельным изданием. Через день Николай Михайлович отослал её высочайший особе. Елизавета Алексеевна поблагодарила историка за присылку «новой поэмы Пушкина», чтение которой доставило ей удовольствие.

В это время появились слухи, что императрица тяжело больна. Александр I повёз её на лечение в Таганрог, где внезапно скончался 19 ноября. Отправив труп супруга в Петербург, вдова последовала за ним, но до столицы не доехала — 4 мая 1826 года умерла в маленьком городке Белёве. Пушкин откликнулся на кончину императрицы стихотворением о её любимых цветах:

Лишь розы увядают, Амврозией[84] дыша, В Элизий[85] улетает Их лёгкая душа. И там, где волны сонны Забвение несут, Их тени благовонны Над Летою[86] цветут (2, 304).

Стихотворение «Лишь розы увядают» не стало прощанием поэта с мечтой о недоступной женщине; ещё около пяти лет память о почившей императрице волновала Александра Сергеевича. В начале мая 1829 года по дороге на Кавказ он сделал крюк в двести вёрст и заехал в Орёл, где посетил опального героя Отечественной войны генерала А. П. Ермолова. Это общеизвестный факт, но мало кто знает, что после встречи с Алексеем Петровичем поэт устремился в Белёв и провёл там три дня!

15 мая в Георгиевске Пушкин начал дневник, в котором набросал черновик стихотворения «Всё тихо, на Кавказ идёт ночная мгла». В нём немало откровений, которые были изъяты из белового текста:

Как было некогда, я вновь тебя люблю… Я твой по-прежнему, тебя люблю я вновь. И без надежд, и без желаний, Как пламень жертвенный, чиста моя любовь. И нежность девственных мечтаний… (3, 462)

Эти строки навеяны впечатлениями от посещения места вечного успокоения «величавой жены».

Через год, 6 апреля 1830-го, Александр Сергеевич наконец-то получил согласие Н. Гончаровой на брак. Осень жених прекрасной Натали провёл в Болдине. Одиночество располагало к воспоминаниям. В стихотворении «Паж, или пятнадцатый год» поэт воссоздал свои юношеские грёзы победителя дамских сердец:

Она строга, властолюбива, Я сам дивлюсь её уму — И ужас как она ревнива; Зато со всеми горделива И мне доступна одному. Вечор она мне величаво Клялась, что если буду вновь Глядеть налево и направо, То даст она мне яду; — право — Вот какова её любовь! Она готова хоть в пустыню Бежать со мной, презрев молву. Хотите знать мою богиню, Мою севильскую графиню?.. Нет! ни за что не назову! (3, 187–188)

Назвал, конечно. Но вовремя опомнился: как прореагирует на эти строки будущая супруга:

Давно я только сплю и вижу, Чтоб за неё подраться мне, Вели она — весь мир обижу, Пройду от Стрельни до Парижу, Рубясь пешком иль на коне.

То есть в первоначальном тексте были не Испания и не графиня, а предместье Петербурга (Стрельня) и владычица столицы — супруга царя, подтолкнувшая его в начале 1813 года к походу русской армии в Европу («до Парижу»). И в высших сферах это знали, так как многие генералы, начиная с М. И. Кутузова, полагали достаточным вытеснить остатки полчищ Наполеона за пределы России. Словом, из-за легко узнаваемой личности императрицы Елизаветы Алексеевны абзац пришлось убрать из текста стихотворения «Паж».

Для Пушкина смерть императрицы уравняла любовь земную и небесную. Вспоминая об одной из них, он мысленно обращался к другой. В этом смысле воспоминания о Елизавете Алексеевне присутствуют во всех его поэтических обращениях к «милой тени». Особенно это характерно для стихотворения «Прощание»:

В последний раз твой образ милый Дерзаю мысленно ласкать, Будить мечту сердечной силой И с негой робкой и унылой Твою любовь воспоминать (3, 186).

Этим стихотворением Александр Сергеевич прощался с молодостью и как бы давал обет не возвращаться больше в своём сердце к тем, кого он любил прежде. На пороге новой жизни поэта стояла Мадонна — «чистейшей прелести чистейшей образец».

Вопрос с женитьбой Пушкина разрешился только через одиннадцать месяцев после его сватовства — 6 мая 1830 года состоялась помолвка. В реальность случившегося не сразу поверили даже друзья поэта. П. А. Вяземский писал ему: «Я сейчас с обеда Сергея Львовича, и твои письма, которые я там прочёл, убедили меня, что жена меня не мистифицирует и что ты точно жених.

Гряди, жених, в мои объятья!

А более всего убедила меня в истине женитьбы твоей вторая, экстренная бутылка шампанского, которую отец твой разлил нам при получении твоего последнего письма. Я тут ясно увидел, что дело не на шутку. Я мог не верить письмам твоим, слезам его, но не мог не поверить его шампанскому.

Поздравляю тебя от всей души. Тебе, первому нашему романтическому поэту, и следовало жениться на первой романтической красавице нынешнего поколения».

Но за свою сто тринадцатую любовь (по подсчётам самого поэта) Пушкину пришлось побороться. Хотя Наташе Гончаровой было уже восемнадцать лет и претендентов на романтическую красавицу не находилось, падать к его ногам она не спешила. Её отношение к себе Александр Сергеевич характеризовал как «спокойное безразличие её сердца».

Будучи человеком мыслящим, Пушкин не мог не думать о том, что принесёт ему брак с первой красавицей старой столицы, и свои терзания по этому поводу излил в одном из писем будущей тёще:

«Только привычка и длительная близость могли бы помочь мне заслужить расположение вашей дочери; я могу надеяться возбудить со временем её привязанность, но ничем не могу ей понравиться… Будучи всегда окружена восхищением, поклонением, соблазнами, надолго ли сохранит она это спокойствие? Ей станут говорить, что лишь несчастная судьба помешала ей заключить другой, более равный, более блестящий, более достойный её союз; — может быть, эти мнения и будут искренни, но уж ей они безусловно покажутся таковыми.

Не возникнут ли у неё сожаления? Не будет ли она тогда смотреть на меня как на помеху, как на коварного похитителя? Не почувствует ли она ко мне отвращения? Бог мне свидетель, что я готов умереть за неё; но умереть для того, чтобы оставить её блестящей вдовой…» (10, 812).

Наталью Ивановну мало волновали сомнения будущего зятя, её задачей было выдать замуж дочь-бесприданницу. Но в одном вопросе она заняла твёрдую позицию, потребовав от Пушкина свидетельство властей о его политической благонадёжности. Пришлось обращаться к Бенкендорфу. Тот посоветовался с царём, и нужный документ (в виде письма начальника III отделения канцелярии Его Величества) Александр Сергеевич получил. Помолвку он отметил стихотворением «Мадонна», обращённым к невесте:

Но будущая тёща поэта продолжала строить козни. В конце августа Пушкин сообщал В. Ф. Вяземской: «Я уезжаю, рассорившись с госпожой Гончаровой. Она устроила мне самую нелепую сцену, какую только можно себе представить. Она мне наговорила вещей, которых я по чести не мог стерпеть. Не знаю ещё, расстроилась ли моя женитьба, но повод для этого налицо, и я оставил дверь открытой настежь» (10, 823).

В этот же день Александр Сергеевич уведомил невесту о том, что оставляет ей свободу выбора — он или мать:

«Я уезжаю в Нижний, не зная, что меня ждёт в будущем. Если ваша матушка решила расторгнуть нашу помолвку, а вы решили повиноваться ей, — я подпишусь под всеми предлогами, какие ей угодно будет выставить, даже если они будут так же основательны, как сцена, устроенная ею мне вчера, и как оскорбления, которыми ей угодно меня осыпать.

Быть может, она права, а не прав был я, на мгновение поверив, что счастье создано для меня. Во всяком случае, вы совершенно свободны; что же касается меня, то заверяю вас честным словом, что буду принадлежать только вам, или никогда не женюсь» (10, 823).

При всей видимой покорности судьбе это был ультиматум: решайте, я готов на всё. Мать Наташи поняла, что её младшенькая может засидеться в девках, и резко изменила манеру общения с возможным зятем. 9 сентября (уже из Болдина) Пушкин в восторге писал невесте, известившей его о твёрдости своего решения и перемене настроения матери: «Моя дорогая, моя милая Наталья Николаевна, я у ваших ног, чтобы поблагодарить вас и просить прощения за причинённое вам беспокойство. Ваше письмо прелестно, оно вполне меня успокоило» (10, 824).

…В конце сентября полил дождь, и Александр Сергеевич с огорчением констатировал: «Теперь не прекратится до санного пути». 11 октября сообщил невесте: «Въезд в Москву запрещён[105], и вот я заперт в Болдине. Ни соседей, ни книг. Погода ужасная, я провожу время в том, что мараю бумагу и злюсь» (10, 826).

Ну не только это. Восстановив душевное равновесие, Александр Сергеевич предался мечтам и воспоминаниям. 5 октября он решил подвести итоги своим отношениям с «Е. W.»[106] — «Прощанье»:

Затем последовали стихотворения «В начале жизни школу помню я…», «Заклинание» и «Отрывок», XII и XIV строфы восьмой главы романа «Евгений Онегин». Словом, по выражению Л. Н. Васильевой, автора книги «Жена и муза», «Е. R.[107] царствует в Болдинской осени Пушкина».

И вдруг в это мёртвое царство врывается живая душа — Ольга Калашникова. За печальными воспоминаниями об ушедшем в небытие идеале Пушкин вспомнил о простой русской женщине и ещё раз «облагодетельствовал» её. О чём мы узнаём из статьи Владимира Петрова «Бастарды — племя отверженных»[108]: «Накануне женитьбы на Наталье Гончаровой Пушкин приезжал в Болдино, встречался с Ольгой. Через девять месяцев она родила сына, судьба которого покрыта тайной».

Чудовищный диссонанс: переписка с невестой, воспоминания о покойной императрице. И вдруг рядом: воспоминания об утаённой любви и о романе с простой крестьянкой! Непостижимы извороты мысли и памяти.

…7 октября появилось стихотворение «Паж»: Это воспоминание (в романтической форме) о зарождении любви поэта к императрице Елизавете Алексеевне:

Пятнадцать лет мне скоро минет; Дождусь ли радостного дня? Как он вперёд меня подвинет! Но и теперь никто не кинет С презреньем взгляда на меня. Уж я не мальчик — уж над губой Могу свой ус я защипнуть; Я важен, как старик беззубый; Вы слышите мой голос грубый, Попробуй кто меня толкнуть. Я нравлюсь дамам, ибо скромен, И между ими есть одна… И гордый взор её так томен, И цвет ланит её так тёмен, Что жизни мне милей она…

Таким поэт воображал себя накануне своего пятнадцатилетия, таким вспоминал себя в тридцать лет. Что же касается имени его возлюбленной, то оно чётко обозначено в одной из черновых строф стихотворения:

Давно я только сплю и вижу, Чтоб за неё подраться мне. Вели она — весь мир обижу, Пройду от Стрельны до Парижу, Один, пешком иль на коне (3, 467).

Идти «до Парижу» наказывала царю Александру I его супруга Елизавета Алексеевна. О ней и вспоминал поэт в ненастный осенний день 1830 года. Так накануне решения своей судьбы (бракосочетания с Натальей Гончаровой) Пушкин прощался с молодостью и с теми женщинами, которые оставили наиболее режущий след в его сердце. «О память сердца, ты сильней рассудка памяти печальной», — справедливо полагал один из современников великого поэта.

Елизавета Алексеевна

Н. Н. Гончарова (Пушкина)

Находясь в Болдине, то есть вдали от лицейских друзей, Пушкин весьма своеобразно отметил очередную годовщину основания их alma mater. В этот день он сделал следующую пометку: «19 октября сожжена X песнь» (5, 604). Десятая глава романа «Евгений Онегин», произведения[109], которое читали взахлёб и которое утвердило за поэтом недосягаемое место в общественном мнении.

К счастью для русской литературы, перед преданием рукописи огню Александр Сергеевич зашифровал её текст. Над его восстановлением пушкинисты бились целое столетие и фрагментарно восстановили его. Что же заставило поэта подвергнуть своё любимое детище столь радикальный экзекуции?

Ответ на этот вопрос однозначен — содержание X песни и боязнь за свою судьбу. Пушкин собирался жениться и уже не мог полностью распоряжаться своей судьбой. Да и царю он дал обещание не вольничать. Поэтому рискнул в надежде на то, что потомки разберутся. Так и случилось, хотя и не совсем гладко. В Академическом издании сочинений А. С. Пушкина по этому поводу сделано следующее примечание: «Не везде текст шифра и черновиков читается с уверенностью. Некоторые сокращения не совсем понятны. Черновик восстанавливается с большим трудом. Поэтому предлагаемое чтение отрывков Х главы следует считать предположительным и приблизительным» (5, 605).

Десятая песнь романа «Евгений Онегин» посвящена основным событиям истории России и Европы первой четверти XIX столетия, которая весьма неоднозначно воспринималась поэтом и коронованными особами его времени. По хронологии первым в главе упоминается император Павел I:

На этом текст обрывается; но из приведённых строк ясно, что Пушкин хотел дать в этом фрагменте сцену расправы заговорщиков с царём.

В сожжёной главе говорилось о царствовании Александра I и о его борьбе с революционным движением не только в России, но и в Европе. Победа над Наполеоном чрезвычайно повысило авторитет Александра, ставшего главой Священного союза, целью которого было подавление революционных движений. Членов этой реакционной организации царь уверял:

А в это время:

В Испании (Пиренеи) поднял восстание полковник Риего, в Италии действовали карбонарии. Александр Ипсиланти, потерявший руку в сражении под Дрезденом (1813), начал войну за освобождение Греции от 300-летнего владычества турок. На конгрессах Священного союза в Лайбахе и Вероне были выработаны общие меры борьбы с революционным движением:

Здесь пушкинский текст обрывается, но из дальнейшего повествования становится ясно, что речь идёт о зарождении первых кружков декабристов:

Но довольно быстро «забавы» и «шалости» переросли в создание серьёзных тайных организаций, ставивших своей целю ниспровержение самодержавия, упразднение крепостного права и преобразование страны на демократических началах:

В приведённой выше строфе названы члены декабристских организаций: «Союза спасения», «Союза благоденствия» и Северного общества. Никита Муравьёв состоял во всех трёх и был одним из виднейших их деятелей. Осуждён к 20 годам каторги.

Илья Долгоруков был членом Коренной управы «Союза благоденствия», занимал в нём пост блюстителя, но после ликвидации «Союза» участия в тайных обществах не принимал. Пушкин бывал на вечеринках и у Муравьёва, и у Долгорукова; читал там свои стихотворения.

Подполковник Михаил Сергеевич Лунин был адъютантом великого князя Константина Павловича, членом Северного и Южного обществ декабристов. Перед отъездом Лунина из Петербурга в Варшаву (начало 1820 года) Пушкин взял себе на память прядь его волос. На сходках членов тайного общества Михаил Сергеевич предлагал убить царя Александра I, за что позднее получил 20 лет каторги. Пушкин говорил о нём:

— Михаил Лунин — человек поистине замечательный.

Каторга не сломила декабриста: в Сибири Лунин написал первую работу по истории революционного движения в России — «Взгляд на русское тайное общество с 1816 по 1826 год».

И. Д. Якушкин рано отошёл от тайных обществ, но на следствии по делу декабристов выяснялась его готовность к убийству царя. При обсуждении этого вопроса Александр Муравьёв предложил бросить жребий, чтобы определить исполнителя этой акции. Неожиданно для всех Якушкин запротестовал:

— На это я ему отвечал, что я решился без всякого жребия принести себя в жертву и никому не уступлю этой чести.

Якушкина приговорили к смертной казни, заменённой двадцатилетней каторгой.

Н. И. Тургенев был одним из политических учителей Пушкина. Под его влиянием поэт написал стихотворения «Деревня» и оду «Вольность». Николай Иванович являлся одним из руководителей «Союза благоденствия» и был видным членом Северного общества. Во время восстания декабристов он находился за границей и избежал наказания.

Упомянув некоторых из членов Северного общества, Пушкин перешёл к Южному, которое так характеризовалось следственной комиссией: «Действия сего тайного общества уже не ограничивались умножением членов. Они с каждым днём принимали характер решительного заговора против власти законной. И скоро на совещаниях стали обнаруживаться в часто повторяемых предложениях злодействие, страшные умыслы.

В Тульчинской Думе первенствовал полковник Пестель. Его сочленом в оной и всегда согласным был Юшневский» (5, 608).

Пушкин упоминает П. И. Пестеля, А. С. Волконского («холоднокровный генерал») и С. И. Муравьёва-Апостола, который

Сергей Иванович — подполковник Черниговского полка. После ареста Пестеля он поднял полк на восстание. По приговору суда был повешен. Та же участь постигла и П. И. Пестеля, командира Вятского полка. Пушкин встречался с Павлом Ивановичем в Кишинёве. 9 апреля 1821 года поэт писал в дневнике: «Утро провёл с Пестелем: умный человек во всём смысле этого слова.

— Сердцем я материалист, — говорит он, — но мой разум этому противится.

Мы с ним имели разговор метафизический, политический, нравственный и проч. Он один из самых оригинальных умов, которых я знаю». (8, 17).

Холоднокровным генералом Пушкин называл С. Г. Волконского, которого отличали трезвый ум, рассудительность и рационализм. Сергей Григорьевич был одним из руководителей Южного общества, Пушкина знал с 1820 года. Внук Волконского писал о взаимоотношениях деда с поэтом: «Сергею Григорьевичу было поручено завербовать Пушкина в члены Тайного общества. Но он, увидев великий талант, предвидя славное его будущее и не желая подвергать его случайностям политической кары, воздержался от исполнения возложенного на него поручения».

Волконский был осуждён на двадцатилетнюю каторгу, которую отбывал на Николаевском винокуренном заводе, в Благодатном руднике, в Читинском остроге и на Петровском заводе. Затем последовало поселение в Уральске и Иркутске. Но эти тяжелейшие испытания не сломили Сергея Григорьевича. На исходе своей жизни он говорил:

— Избранный мною путь привёл меня в Верховный уголовный суд, в Сибирь, в каторжную работу и к тридцатилетней жизни в ссылке, и тем не менее ни от одного слова и сейчас не откажусь.

К сожалению, Пушкин не закончил X песни романа «Евгений Онегин». Да и из того, что написал, не всё удалось восстановить. Тем не менее общая направленность сожжённой главы ясна, и она не могла быть одобрена политическим режимом России 1830-х годов, ибо:

— Пушкин резко отрицательно отзывался о самодержавии и самодержцах;

— отвергал исторические заслуги Александра I, возведённого Николаем I в сан Благословенного;

— упоминал о революциях начала 1820-х годов в Европе;

— в художественной форме воспроизвёл историю движения декабристов с упоминанием о некоторых из них, что в николаевской России было строго запрещено.

Словом, руководствуясь чувствами, поэт выплеснул на страницы рукописи те истины, за которые сам мог угодить в Сибирь. И только мысль о возможном браке с прекраснейшей Натали удержала его от очередной опрометчивости. Поистине: хочешь знать истину, ищи женщину.

Французский император Наполеон, конечно, не был другом великого русского поэта, но интересовал его всю жизнь. Его деяния Пушкин оценивал на разных этапах жизни, сравнивая с успехами и неудачами Александра I. Эти государи дали поэту десяток тем для создания замечательных художественных произведений. Генерал-майор И. Т. Рожнецкий прослужил почти всю первую половину XIX столетия, был автором «Походных записок артиллериста», то есть войну знал. О главном противнике России говорил:

— Наполеон был гением войны и политики, гению подражали, а врага ненавидели.

Именно в первом качестве воспринимал Пушкин поверженного исполина после его кончины; и не случайно одно из его стихотворений, посвящённых Наполеону, называется «Герой». Оно было написано в Болдине, где поэт осенью 1830 года пережидал карантин, введённый в связи с эпидемией холеры. В начале ноября 1830 года Александр Сергеевич извещал издателя «Московского вестника» М. П. Погодина: «Посылаю вам из моего Пафмоса[110] Апокалипсическую песнь. Напечатайте, где хотите, хоть в „Ведомостях“ — но прошу вас и требую именем нашей дружбы не объявлять никому моего имени. Если московская цензура не пропустит её, то перешлите Дельвигу, но также без моего имени и не моей рукой переписанную» (10, 314–315).

Стихотворение «Герой» написано в форме диалога поэта и его друга. Последний задаёт вопрос о славе и её наиболее ярком воплощении в представителе рода человеческого:

Для поэта ответ самоочевиден, и он не колеблясь говорит:

Друг не удивлён выбором поэта, но уточняет: в каком эпизоде своей необычной карьеры больше всего привлекает его Наполеон?

Вопросы друга поэта охватывают почти все годы военной и политической карьеры Наполеона, начиная со знаменитой итальянской кампании 1795–1796 годов. Тогда небольшая республиканская армия, состоявшая из полуголодных оборванцев, наголову разгромила отборные войска Священной Римской империи, как называлась Австрия с присоединёнными к ней территориями. В этой войне молодой генерал не раз рисковал своей жизнью, бросаясь во главе войск прямо на неприятельские орудия. Эпизод со знаменем произошёл в сражении при Арколе. После Италии Наполеон воевал в Египте и совершил поход в Сирию. В первом серьёзном сражении, вдохновляя свою небольшую армию, Наполеон говорил:

— Солдаты, сорок веков смотрят на вас сегодня с высоты этих пирамид!

В ноябре 1799 года победоносный генерал стал первым консулом Французской республики, а через пять лет — императором. К этим событиям относится упоминание Пушкина о жезле диктатора. На это надо заметить, что формально вопрос о провозглашении империи решался по результатам плебисцита (всенародного голосования).

Конечно, не случайно Москва упомянута в стихотворении именно в день вступления в неё Великой армии. Неприятель входил в старую столицу России с музыкой и барабанным боем. Полковые оркестры играли марши, часто звучала «Марсельеза», которая призывала:

Безусловно, многие солдаты и офицеры знали слова революционного гимна, звавшего когда-то французов на защиту республики. А кого они пришли защищать в Москву? Кто угрожает им? Их семьям? Кто несёт им рабство? Несмотря на торжественность момента, настроение в рядах победителей было напряжённым. Граф Сегюр вспоминал:

— Ни один москвич не показывался, ни одной струйки дыма не поднималось из труб домов, ни малейшего шума не доносилось из этого обширного и многолюдного города. Казалось, как будто 300 тысяч жителей точно по волшебству были поражены немой неподвижностью. Это было молчание пустыни!

Тревожное состояние покорителей Европы передаёт офицер Цезарь де Ложье: «Молча, в порядке, проходим мы по длинным пустынным улицам; глухим эхом отдаётся барабанный бой от стен пустых домов. Мы тщетно стараемся казаться спокойными, но на душе у нас неспокойно: нам кажется, что должно случиться что-то необыкновенное. Москва представляется нам огромным трупом; это царство молчания, сказочный город, где все здания воздвигнуты как бы чарами нас одних. Мы нигде не видим ни одного русского и ни одного французского солдата. Страх наш вырастает с каждым шагом: он доходит до высшей точки, когда мы видим вдали, над центром города, густой столб дыма».

…На картину жизни завоевателя, нарисованную другом, поэт ответил полным отрицанием:

То есть ни воинская слава Наполеона, ни его восхождение от безвестного лейтенанта до полноправного члена семьи одного из старейших монархических родов Европы (Габсбургов), ни трагический конец столь феноменальной карьеры особенно поэта не вдохновляли. Так что же возбуждало у него особый интерес, кого он назвал героем?

Этот эпизод случился, когда армия Наполеона возвращалась из Сирии в Египет. Пушкин узнал о нём из «Мемуаров» Бурьена, выходивших в 1829–1830 годах. Описание страшной болезни, поразившей французов, живо напомнило Александру Сергеевичу о собственных наблюдениях, сделанных во время путешествия в Арзрум:

— Мысль о присутствии чумы очень неприятна с непривычки. Желая изгладить это впечатление, я пошёл гулять по базару. Остановясь перед лавкою оружейного мастера, я стал рассматривать какой-то кинжал, как вдруг ударили меня по плечу. Я оглянулся: за мной стоял ужасный нищий. Он был бледен как смерть; из красных загноённых глаз его текли слёзы. Мысль о чуме опять мелькнула в моём воображении. Я оттолкнул нищего с чувством отвращения неизъяснимого и воротился домой очень недовольный своею прогулкою (6, 699).

Поэтому на следующий день Александр Сергеевич повторил свой променад:

— Я отправился с лекарем в лагерь, где находились зачумлённые. Я не сошёл с лошади и взял предосторожность встать по ветру. Из палатки вывели нам больного; он был чрезвычайно бледен и шатался как пьяный. Другой больной лежал без памяти. Осмотрев чумного и обещав несчастному скорое выздоровление, я обратил внимание на двух турков, которые выводили его под руки, раздевали, щупали, как будто чума была не что иное, как насморк. Признаюсь, я устыдился моей европейской робости в присутствии такого равнодушия (6, 699).

Словом, Пушкин воочию соприкоснулся с чумой и мог оценить мужество человека, дерзнувшего находиться среди поражённых этой болезнью. Свои ощущения он передал через стихотворного поэта:

Прагматичный друг пытается охладить восторженность приятеля:

Друг напоминает поэту, что, описывая бедствия, принесённые страшной болезнью, Бурьен опровергает распространённое мнение об общении командующего армией с чумными. Поэт не отрицает этого, но и не приемлет прозаизма и бесчувственности толпы:

Таковым и представляли монархи Европы своим народам великого полководца и государственного деятеля, что не очень соответствовало действительности: «тиран» не хотел власти ради власти и отказался от неё, когда почувствовал, что Франции грозит гражданская война. На острове Святой Елены он говорил доктору О’Мира: «Я должен был погрузить в кровь мои руки вплоть до этого места». И показывал на подмышки.

После изгнания Наполеона борьба между его сторонниками и приверженцами короля Людовика XVIII продолжалась ещё несколько месяцев, принимая в некоторых департаментах ожесточённый характер. Американский историк В. Слоон писал: «Надо принять во внимание, что даже в летописях революционных неистовств не отыщется ничего, способного сравняться со злодейской свирепостью роялистского белого террора, разразившегося в Провансе и Южной Франции. Этот мерзостный террор быстро распространился, хотя и в более слабой степени, и по другим местностям Франции».

В стране происходило то, от чего Наполеон хотел её уберечь, — малая гражданская война. Но в связи с тем, что Франция была обезглавлена, реакция победила (и, конечно, не без поддержки Бурбонов монархами Европы). Страна смирилась с иностранной оккупацией и не потонула в крови своих граждан.

Наполеон с сыном. Художник Прюдон

Вторичное отречение Наполеона от престола, когда он ещё мог противостоять нашествию, но предпочёл этому умиротворение страны и спасение нации, пожалуй, самое значительное деяние в жизни великого воина и человека. Именно человека угадал в нём великий русский поэт. Гений понял гения.

Целый год, с мая 1829-го по май 1830-го, будущая тёща третировала поэта. Наталья Николаевна рассказывала позднее П. В. Анненкову, первому биографу Александра Сергеевича, что «свадьба их беспрестанно была на волоске от ссор жениха с тёщей, у которой от сумасшествия мужа и неприятностей семейных характер испортился». Пушкин ей не уступал и, когда она говорила ему, что он должен помнить, что вступает в её семейство, отвечал:

— Это дело вашей дочери, я на ней хочу жениться, а не на вас.

Наталья Ивановна диктовала даже дочери колкости жениху, но та всегда писала в виде P. S., после нежных писем, и Пушкин понимал, откуда идут строки.

В конце концов 6 мая состоялась помолвка. В автобиографическом наброске, сделанном через неделю, Пушкин подвёл итог своим терзаниям:

«Участь моя решена. Я женюсь…

Та, которую любил я целые два года, которую везде первую отыскивали глаза мои, с которой встреча казалась мне блаженством — боже мой — она… почти моя.

Я женюсь, т. е. я жертвую независимостию, моею беспечной, прихотливой независимостию, моими роскошными привычками, странствиями без цели, уединением, непостоянством.

Я готов удвоить жизнь и без того неполную. Я никогда не хлопотал о счастии, я мог обойтиться без него. Теперь мне нужно на двоих, а где мне взять его?»

Свадьбу сыграли через восемь месяцев. Накануне её Пушкин снял пятикомнатную квартиру на Арбате, дом 53. Договор о найме гласил: «Нанял я, Пушкин, собственный г-на Хитрово дом, каменный двухэтажный с антресолями и к оному принадлежащими людскими службами, кухнею, прачешной, конюшней, каретным сараем, под домом подвал, и там же запасной амбар, в доме с мебелью по прилагаемой описи».

17 февраля, накануне свадьбы, Александр Сергеевич устроил мальчишник, на который пригласил друзей. Собрались П. А. Вяземский, Е. А. Баратынский, П. В. Нащокин, Н. М. Языков, Д. В. Давыдов, А. А. Елагин и Л. С. Пушкин, брат поэта. Не было Ф. И. Толстого, кума. То есть сближение с ним весной 1829 года действительно было странным, вынужденным.

На следующий день в церкви Большое Вознесение на Большой Никитской, 36 проходил обряд венчания. 27 февраля молодые устроили у себя «славный бал» и званый ужин. Современник писал: «И он, и она прекрасно угощали гостей своих. Она прелестна, и они как два голубка. Дай бог, чтобы всегда так продолжалось». Сильное впечатление на гостей произвела Наталья Николаевна. К. М. Еропкина, двоюродная сестра П. В. Нащокина, оставила потомкам её словесный портрет:

«Наташа была прекрасна. Воспитание в деревне, на чистом воздухе оставило ей в наследство цветущее здоровье. Сильная, ловкая, она была необыкновенно пропорционально сложена, отчего и каждое движение её было преисполнено грации. Глаза добрые, весёлые, с подзадоривающим огоньком из-под бархатных ресниц. Но покров стыдливой скромности всегда вовремя останавливал слишком резкие порывы. Но главную прелесть Натали составляли отсутствие всякого жеманства и естественность.

Необыкновенно выразительные глаза, очаровательная улыбка и притягивающая простота в обращении, помимо её воли, покоряли ей всех. Не её вина, что всё в ней самой и манера держать себя было проникнуто глубокой порядочностью. Всё было comme il faut — без всякой фальши».

В пёстрой череде вечеров, балов, в которых участвовали молодые, были проводы Масленицы и «санные катания» 1 марта, блины у Пашковых, знакомых поэта. Пушкин намеревался пожить в старой столице недолго. О планах писал издателю своих сочинений П. А. Плетнёву: «Душа моя, вот тебе план жизни моей: полгода проживу в Москве. Я не люблю московской жизни. Здесь живи не как хочешь — как тётки хотят. Тёща моя та же тётка. То ли дело в Петербурге! заживу себе мещанином припеваючи, независимо…»

Но не выдержав нескончаемых попрёков Натальи Ивановны, Пушкин покинул Москву 15 мая. В тот же день в Петербург последовало донесение полицмейстера: «Секретно. Живущий в Пречистенской части отставной чиновник 10-го класса Александр Сергеевич Пушкин вчерашнего числа получил из части свидетельство на визу из Москвы в Санкт-Петербург вместе с женою своею; а как он состоит под секретным надзором, то я долгом поставляю представить о сём вашему высокоблагородию».

В Петербурге супруги не задержались; как и планировал Пушкин, уехали в Царское Село, где сняли дачу — дом Китаева на Колпинской улице. В Царском же жили В. А. Жуковский и фрейлина императрицы А. О. Смирнова, которая оставила воспоминания о посещениях поэта:

— Пушкин писал свои сказки, с увлечением. Так как я ничего не делала, то и заходила в дом Китаева. Наталья Николаевна сидела обыкновенно за книгою внизу. Пушкина кабинет был наверху, и он тотчас нас зазывал к себе.

Кабинет поэта был в порядке. На большом круглом столе, перед диваном, находились бумаги и тетради, часто несшитые, простая чернильница и перья; на столике графин с водой, лёд и банка с кружовниковым вареньем, его любимым. Волосы его обыкновенно ещё были мокры после утренней ванны и вились на висках; книги лежали на полу и на всех полках.

В этой простой комнате, без гардин, была невыносимая жара, но он это любил, сидел в сюртуке, без галстука. Тут он писал, ходил по комнате, пил воду, болтал с нами, выходил на балкон и привирал всякую чепуху насчёт своей соседки графини Ламберт. Иногда читал нам отрывки своих сказок и очень серьёзно спрашивал нашего мнения. Он восхищался заглавием одной: «Поп — толоконный лоб и служитель его Балда».

— Это так дома можно, — говорил он, — а ведь цензура не пропустит!

Наговорившись, я спрашиваю:

— Что же мы теперь будем делать?

— А вот что! Не возьмёте ли вы меня прокатиться на придворных дрогах?

— Поедемте.

Бывало, и поедем. Я сяду с его женой, а он на перекладинке, впереди нас, и всякий раз, бывало, поёт во время таких прогулок:

Александру Осиповну всё восхищало в поэте: «Никого не знала я умнее Пушкина. Ни Жуковский, ни князь Вяземский спорить с ним не могли — бывало, забьёт их совершенно. Вяземский, которому очень не хотелось, чтоб Пушкин был его умнее, надуется и уж молчит, а Жуковский смеётся:

— Ты, брат Пушкин, чёрт тебя знает, какой ты — ведь вот и чувствую, что вздор говоришь, а переспорить тебя не умею, так ты нас обоих в дураки и записываешь».

Наталья Николаевна ревновала супруга к Смирновой-Россет, и на этой почве случались досадные инциденты: «Раз, когда Пушкин читал моей матери стихотворение, которое она должна была в тот же вечер передать Государю, жена Пушкина воскликнула:

— Господи, до чего ты мне надоел со своими стихами, Пушкин!

Он сделал вид, что не понял, и отвечал:

— Извини, этих ты не знаешь: я не читал их при тебе!

— Эти ли, другие ли — всё равно. Ты вообще мне надоел своими стихами.

Несколько смущённый, поэт сказал моей матери, которая кусала себе губы от вмешательства:

— Натали ещё совсем ребёнок. У неё невозможная откровенность малых ребят.

Он передал стихи моей матери, не дочитав их, и переменил разговор».

Аналогичный случай приводит в своих воспоминаниях и Арапова, дочь Натальи Николаевны от второго брака:

«Когда вдохновение снисходило на поэта, он запирался в свою комнату, и ни под каким предлогом жена не дерзала переступить порог, тщетно ожидая его в часы завтрака и обеда, чтобы как-нибудь не нарушить прилив творчества. После усидчивой работы он выходил усталый, проголодавшийся, но окрылённый духом, и дома ему не сиделось.

С робкой мольбой просила его Наталья Николаевна остаться с ней, дать ей первой выслушать новое творение. Хватая шляпу, он с своим беззаботным, звонким смехом объявлял по вечерам:

— А теперь пора к Александре Осиповне на суд! Что-то она скажет? Угожу ли я ей своим сегодняшним трудом?

— Отчего ты не хочешь мне прочесть? Разве я понять не могу? Разве тебе не дорого моё мнение? — И её нежный, вдумчивый взгляд с замиранием ждал ответа.

Но, выслушивая эту просьбу как взбалмошный каприз милого ребенка, он с улыбкой отвечал:

— Нет, Наташа! Ты не обижайся, но это дело не твоего ума, да и вообще не женского смысла.

— А разве Смирнова не женщина, да вдобавок красивая? — с живостью протестовала она.

— Для других — не спорю. Для меня — друг, товарищ, опытный оценщик, которому женский инстинкт пригоден, чтобы отыскать ошибку, ускользнувшую от моего внимания, или указать что-нибудь ведущее к новому горизонту. А ты, Наташа, не тужи и не думай ревновать! Ты мне куда милей со своей неопытностью и незнанием. Избави Бог от учёных женщин, а коли оне ещё и за сочинительство ухватятся, — тогда уж прямо нет спасения».

Режим дня на даче был довольно монотонным. До двух часов Пушкин работал, потом спускался к обеду достаточно безыскусному: зелёный суп с крутыми яйцами, рубленые котлеты со шпинатом или щавелем и любимое варенье из крыжовника на десерт.

Часов в пять-шесть, когда спадала жара, супруги выходили на прогулку, являя собой несомненную достопримечательность Царского Села. В это время многие выходили смотреть на Пушкина и его жену. Она бывала в белом платье, в круглой шляпе, а на плечах — свитая по-тогдашнему красная шаль.

Как-то случилась встреча с царём. А. О. Смирнова рассказывала: «В завязавшемся разговоре Николай Павлович сказал Пушкину:

— Мне бы хотелось, чтобы король нидерландский отдал мне домик Петра Великого в Саардаме.

— Государь, в таком случае попрошу Ваше Величество назначить меня в дворники, — ответил Александр Пушкин.

Царь рассмеялся и сказал:

— Я согласен, а покамест назначаю тебя историком Петра Великого и даю позволение работать в тайных архивах».

Почти тогда же Пушкин получил от царя подарок — первый том «Полного собрания законов Российской империи». 55 томов этого капитального издания выходили несколько лет и предназначались в основном для служебного пользования и научных исследований. Александр Сергеевич был тронут вниманием императора и написал ему (как всегда, через Бенкендорфа): «С чувством глубочайшего благоговения принял я книгу, всемилостивейше пожалованную мне его императорским величеством. Драгоценный знак царского ко мне благоволения возбудит во мне силы для совершения предпринимаемого мною труда, и который будет ознаменован если не талантом, то по крайней мере усердием и добросовестностию» (10, 408).

П. А. Плетнёву Александр Сергеевич 22 июля сообщил об административном обустройстве: «Царь взял меня в службу, но не в канцелярскую, или придворную, или военную — нет, он дал мне жалование, открыл мне архивы, с тем, чтоб я рылся там и ничего не делал. Это очень мило с его стороны, не правда ли? Он сказал:

— Раз он женат, надо заправить его кастрюлю. Ей-богу, он очень со мною мил» (10, 369).

Осенью молодожёны вернулись в Петербург, где Наталья Николаевна произвела фурор. Жена австрийского посла Д. Ф. Фикельмон писала: «Госпожа Пушкина, жена поэта, явилась в свете. Она очень красива, и во всём её облике есть что-то поэтическое — её стан великолепен, черты лица правильны, рот изящен и взгляд, хотя и неопределённый, красив; в её лице есть что-то кроткое и утончённое.

Поэтическая красота госпожи Пушкиной проникает до самого моего сердца. Есть что-то воздушное и трогательное во всём её облике — эта женщина не будет счастлива, я в том уверена! Она носит на челе печать страдания. Сейчас ей всё улыбается, она совершенно счастлива, и жизнь открывается перед ней блестящая и радостная, а между тем голова её склоняется, и весь её облик как будто говорит: „Я страдаю“. Но и какую же трудную предстоит ей нести судьбу — быть женою поэта, и такого поэта, как Пушкин!»

Начинался светский период жизни поэта.

Благостное описание бытия Пушкина в Царском Селе, по-видимому, будет несколько односторонне, если не упомянуть о том, что это был второй год холеры, хозяйничавшей в центральных губерниях России и в Петербурге.

26 июня Александр Сергеевич писал П. В. Нащокину по этому поводу: «Очень благодарен за твоё письмо, мой друг. Я уже писал тебе, что в Петербурге холера, и как она здесь новая гостья, то гораздо более в чести, нежели у вас, равнодушных москвичей. На днях на Сенной был бунт в пользу её; собралось православного народу тысяч шесть, отперли больницы, кой-кого (сказывают) убили; государь сам явился на месте бунта и усмирил его. Дело обошлось без пушек[111], дай Бог, чтоб и без кнута. Тяжёлые времена, Павел Воинович!» (10, 357).

Взаимной поддержкой друзей стала их переписка: «Скажи Нащокину, — наказывал А. С. Пушкин композитору А. Н. Верстовскому, — чтоб он непременно был жив, во-первых, потому что он мне должен; 2) потому, что я надеюсь быть ему должен; 3) что если он умрёт, не с кем мне будет в Москве молвить слова живого, т. е. умного и дружеского» (10, 320).

Эта внешне шутливая форма просьбы выражает сердечную и нежную привязанность поэта к одному из самых близких и преданных ему друзей. С Павлом Воиновичем Пушкин познакомился ещё в лицейские годы. Затем жизнь разлучила их. После возвращения из ссылки старая связь восстановилась. По свидетельству супруги Нащокина, дружба между поэтом и её мужем была настолько тесна, что в молодости, будучи оба холостыми, они жили в Москве несколько лет на одной квартире и во всех важных вопросах жизни всегда советовались друг с другом.

О духовной близости друзей свидетельствует их переписка. Почти сразу после отъезда молодожёнов из Москвы в Петербург Павел Воинович сетовал Пушкину: «Ты не можешь себе представить, какое худое влияние произвёл твой отъезд отсюда на меня, — я совершенно оробел, — расстройство нерв я более чувствую, чем когда-нибудь, всего боюсь — ни за что ни про што — не нахожу средств уединиться — одному же скучно.

Чувствую в себе какого-то, в роде вампира, некого ждать, не к кому идти, — одним словом — очень худо, — читаю — в пот бросает, музыкой я не доволен, — что со мной будет — право не знаю. Не стану говорить о привязанности моей к тебе — что же касается до привычки видеть и заниматься тобою, она без меры. Всё это ты и знал и предполагать мог, оно не нужно было, но само как-то написалось.

Сделай милость, ошибок не поправляй — их много — и меня это будет конфузить. Натальи Николаевне — мое почтение. Прощай, Александр Сергеевич, — прошу тебя сказать своим слогом Натальи Николаевне, сколь много я ей желаю всякого счастия и удовольствия».

9 июня 1831 года. Нащокин — Пушкину: «Как жаль, что я к тебе пишу — наговорил бы я тебе много забавного, — между прочих был приезжий из провинции, который сказывал что твои стихи не в моде — а читают нового поэта, и кого бы ты думал, опять задача, — его зовут — Евгений Онегин. — Хорошо.

Анекдотов — разных приключений в Москве, в клобе, — очень много, но предоставляю тебе узнавать через других. Мое почтение Натальи Николаевне. Очень много говорят о Ваших прогулках по Летнему саду — я сам заочно утешаюсь — и живо представляю себе Вас гуляющих — и нечего сказать: очень, очень хорошо.

Прощай. Ты не можешь вообразить, как много я Вам предан. Я сам покуда Вы были, не воображал».

20 июня 1831 года. Пушкин — Нащокину: «Очень, очень благодарю тебя за письмо от 9 июня. Здесь холера, т. е. в Петербурге, а Сарское Село оцеплено — так, как при королевских дворах, бывало, за шалости принца секли его пажа. Жду дороговизны, и скупость наследственная и благоприобретённая во мне тревожится.

Ты-то что сам? и скоро ли деньги будут? как будут, приеду, не смотря ни на какие холеры и тому подобное. А тебя уж я отчаиваюсь видеть. Прости, отвечай» (10, 336–357).

Павел Воинович радовался, что Пушкин находится в Царском Селе, так как считал, что туда холеру не пустят. А вот за себя беспокоился. Поэтому 15 июля послал ему письмо-завещание:

«Кстати, Александр Сергеевич, так как ныне смерть поступает и решает жизнь человеческую уже не гражданским порядком, а Военным судом — т. е. скоро и просто, в таком случае буде она до меня доберётся, то прошу покорно по всем векселям моим взыскать деньги; капитал храни где хочешь — а проценты половину на воспитание сына, если не умрёт, ибо твоей крестницы уже нет, — а другую на содержание матери.

Я ещё не думаю — а всё-таки лучше сказать прежде — и это только в таком случае, когда я сам не успею распорядится, обременять же тебя я не хочу никакой обязанностью — но зная твое доброе сердце — ты бы сам их не оставил, — не думай чтобы я был в мерлихлюндии, со всем нет, я очень покоен…»

П. В. Нащокин

21 июля 1831 года. Пушкин — Нащокину: «Бедная моя крестница! вперёд не буду крестить у тебя, любезный Павел Воинович; у меня не легка рука. Воля твоя будет выполнена в точности, если вздумаешь ты отправиться вслед за Юсуповым. Но это дело несбыточное; по крайней мере, я никак не могу вообразить тебя покойником. Я всё к тебе сбираюсь, да боюсь карантинов во времени проезда. Вместо трёхдневной езды, того и гляди, что высидишь три недели в карантине; шутка!

У вас, кажется, всё тихо, о холере не слыхать, бунтов нет, лекарей и полковников не убивают. Недаром царь ставил Москву в пример Петербургу. В Царском Селе также всё тихо; но около такая каша, что боже упаси.

Нынче осенью займусь литературой, а зимой зароюсь в архивы, куда вход дозволен мне царём. Царь со мною очень милостив и любезен. Того и гляди попаду во временщики.

Прощай, душа: не ленись и будь здоров» (10, 367).

Имя поэта было на слуху у обывателей обеих столиц, о чём и сообщал ему Нащокин 2 сентября: «Ну, Александр Сергеевич, измучился на твой счёт; не писал к тебе так долго, боясь удостовериться о смерти твоей. Вот что две недели говорили в Москве, что ты умер — жена осталась беременна, и так далее — но я не вслушивался в подробности, не хотелось мне услыхать что-нибудь правдоподобного, одним словом я очень беспокоился, — но ты жив, узнал я от клобного[112] повара, к которому писал твой, что всё благополучно, и потому решаюсь писать. Но и теперь прошу мне ответить, как можно скорее. Прощай, Александр Сергеевич, будь жив и здоров».

Образ жизни Нащокина оставлял желать лучшего. Он много играл в карты и нередко проигрывал, «в случае же большого выигрыша жил по широкой русско-барской натуре, и где только требовалась — делал добро, помогал бедным и давал взаймы просящим — никогда не требуя отдачи и довольствуясь только добровольным возвращением. У него чуть не ежедневно собиралось разнообразное общество: франты, цыгане, литераторы, актёры, купцы, подрядчики» (актер Н. И. Куликов).

О безалаберном образе жизни приятеля писал и Пушкин: «Здесь мне скучно. Нащокин занят делами, а дом его такая бестолочь и ералаш, что голова кругом идёт. С утра до вечера у него разные народы, игроки, отставные гусары, студенты, стряпчие, цыгане, шпионы, особенно заимодавцы. Всем вольный вход; всем до него нужда; всякий кричит, курит трубку, обедает, поёт, пляшет. Угла нет свободного» (10, 397).

После женитьбы Павел Воинович осел основательно в приходе Старого Пимена в доме госпожи Ивановой (Воротниковский переулок, 12). В середине 1830-х годов здание это выглядело несколько иначе, чем сейчас: над центральной частью первого этажа, выстроенного из кирпича, был расположен деревянный мезонин в три окна. Дом занимал большую площадь и был достаточно поместительным. Для хозяйственных нужд использовался полуподвал. Пушкин, бывая у Нащокиных, занимал комнату в верхнем этаже рядом с кабинетом хозяина. П. И. Бартенев, записывая рассказы Павла Воиновича и его супруги, отмечал:

— Нащокин и жена его с восторгом вспоминали о том удовольствии, какое они испытывали в сообществе и в беседах Пушкина. Он был душа, оживитель всякого разговора. Они вспоминают, как любил он домоседничать, проводил целые часы на диване между ними; как они учили его играть в вист и как просиживали за вистом по целым дням. Любя тихую домашнюю жизнь, Пушкин неохотно принимал приглашения, неохотно ездил на так называемые литературные вечера.

Поэт ценил в Нащокине дар рассказчика. Многое значили для него нащокинские похвалы, советы и подсказки. Это Павел Воинович поведал Александру Сергеевичу историю, которая легла в основу «Домика в Коломне», и рассказал о судьбе белорусского дворянина Островского, разорённого соседом и ставшего разбойником (прототипом Дубровского). Самого Нащокина Пушкин намеревался изобразить в романе «Русский Пелам». Находясь в Москве, поэт почти в каждом письме жене упоминал о своём друге.

4 мая 1836 года. «Я остановился у Нащокина. Квартира у него щегольская, жена очень мила. Он счастлив и потолстел. Мы, разумеется, друг другу очень обрадовались и целый вчерашний день проболтали бог знает о чём».

6 мая 1836 года. «Вот уж три дня как я в Москве, и всё ещё ничего не сделал: архива не видал, с книгопродавцами не сторговался, всех визитов не отдал. Что прикажешь делать? Нащокин встаёт поздно, я с ним забалтываюсь — глядь, обедать пора, а там ужинать, а там спать — и день прошёл. Нащокин здесь одна моя отрада. Но он спит до полудня, а вечером едет в клаб, где играет до света».

Прожигатель жизни, неисправимый картёжник, спустивший не одно состояние, мот, швырявший деньги направо и налево, Нащокин тем не менее был чрезвычайно начитанным человеком, хорошо знал западную и русскую литературу, постоянно общался с артистами, художниками и композиторами, любил всё изящное и отличался тонким вкусом. П. И. Бартенев, встречавшийся с Павлом Воиновичем, говорил:

— Нащокин с умилением, чуть не со слезами вспоминает о дружбе, которую он имел с Пушкиным. Он уверен, что такой близости Пушкин не имел более ни с кем, уверен также, что ни тогда, ни теперь не понимают и не понимали, до какой степени была высока душа у Пушкина. Говорит, что Пушкин любил и ещё более уважал его, следовал его советам, как советам человека больше него опытного в житейском деле. Горько пеняет он на себя, что, будучи так близок к великому человеку, он не помнил каждого слова его.

Трепетно относилась к памяти поэта и жена Нащокина Вера Александровна. Их знакомство состоялось в 1834 году. Александр Сергеевич сразу покорил молодую женщину своей простотой и доступностью: «Пушкин был невысок ростом, шатен, с сильно вьющимися волосами, с голубыми глазами необыкновенной привлекательности. Я видела много его портретов, но с грустью должна сознаться, что ни один из них не передал и сотой доли духовной красоты его облика — особенно его удивительных глаз. Это были особые, поэтические задушевные глаза, в которых отражалась вся бездна дум и ощущений, переживаемых душою великого поэта. Других таких глаз я во всю мою долгую жизнь ни у кого не видала.

Говорил он скоро, острил всегда удачно, был необыкновенно подвижен, весел, смеялся заразительно и громко, показывая два ряда ровных зубов, с которыми белизной могли равняться только перлы. На пальцах он отращивал предлинные ногти».

Для обеих сторон дружба не была обставлена стеснительными условностями — каждый проводил день на свой манер. Павел Воинович вечером пропадал в Английском клубе, поэт предпочитал обществу домашний уют.

«Мы оставались вдвоём, — вспоминала Вера Александровна, — и тотчас же между нами завязалась одушевлённая беседа. Можно было подумать, что мы — старые друзья, когда на самом деле мы виделись всего во второй раз в жизни. Впрочем, говорил больше Пушкин, а я только слушала. Он рассказывал о дружбе с Павлом Воиновичем, об их молодых проказах, припоминал смешные эпизоды. Более привлекательного человека и более милого и интересного собеседника я никогда не встречала. В беседе с ним я не заметила, как пролетело время до пяти часов утра, когда муж мой вернулся из клуба.

— Ты соскучился небось с моей женой? — спросил Павел Воинович, входя.

— Уезжай, пожалуйста, каждый вечер в клуб! — ответил всегда любезный и находчивый поэт.

— Вижу, вижу. Ты уж ей насплетничал на меня?! — сказал Павел Воинович.

— Было немножко… — ответил Пушкин, смеясь.

— Да, я теперь все твои тайны узнала от Александра Сергеевича, — сказала я».

Друзья были суеверны. Зная предсказание гадалки Кирхгоф Пушкину (смерть от белой головы), Павел Воинович в последнюю встречу с поэтом подарил ему кольцо, которое должно было защитить Александра Сергеевича от насильственной смерти. Столь же предупредителен в отношение Нащокина был и Пушкин. Рассказывая его жене о кончине своей матери и любуюсь песчаным сухим грунтом могилы, вдруг вспомнил о Войниче[113]:

— Если он умрёт, непременно его надо похоронить тут (в Святогорском монастыре); земля прекрасная, ни червей, ни сырости, ни глины, как покойно ему будет здесь лежать.

Друзья не раз говорили, что хотели бы покоиться рядом (Пушкин даже купил себе место в Святых Горах). Не пришлось.

Кстати. Нащокин предчувствовал гибель поэта. Его супруга вспоминала:

«Вечером в этот день у меня внизу сидели гости. Павел Воинович был у себя наверху, в кабинете. Вдруг он входит ко мне в гостиную, и я вижу, на нём, что называется, лица нет. Это меня встревожило, и я обратилась к нему с вопросом: что случилось?

— Каково это! — ответил мой муж. — Я сейчас слышал голос Пушкина. Я слегка задремал на диване у себя в кабинете и вдруг явственно слышу шаги и голос: „Нащокин дома?“ Я вскочил и бросился к нему навстречу. Но передо мной никого не оказалось. Я вышел в переднюю и спрашиваю камердинера: „Модест, меня Пушкин спрашивал?“ Тот, удивлённый, отвечает, что, кроме его, никого не было в передней и никто не приходил. Я уж опросил всю прислугу. Все отвечают, что не видели Пушкина.

— Это не к добру, — заключил Павел Воинович. — С Пушкиным приключилось что-нибудь дурное!»

«Вечера» у дворян первой трети XIX столетия начинались поздно, а заканчивались нередко к утру следующего дня. А. С. Пушкин скончался в 2 часа 45 минут 29 января (10 февраля) 1837 года. По-видимому, близко к этому времени Павел Воинович и почувствовал, что случилось беда — Россия лишилась своего гениального сына. «Потеря невозвратимая, невознаградимая», как говорилось в «Современнике», посвящённом памяти поэта.

За лето, проведённое в Царском Селе, Пушкин написал три великолепных стихотворения: «Перед гробницею святой», «Клеветникам России» и «Бородинская годовщина». П. Я. Чаадаев выразился по поводу этих стихов коротко, но ёмко: «Вот вы и национальный поэт, Александр Сергеевич».

Эти стихотворения связаны с восстанием поляков 17 (29) ноября 1830 года, основательно потрясшим Россию. Впервые после 14 декабря Николай I оказался в критическом положении. Блестящие победы над Персией (1828) и Турцией (1829) прочно укрепили положение России на международной арене. Пушкин откликнулся на это следующими строками, прославляющими военные успехи наследников Бородина:

М. И. Кутузов

Опять увенчаны мы славой, Опять кичливый враг сражён, Решён в Арзруме спор кровавый, В Эдырне[114] мир провозглашён. И дале двинулась Россия, И юг державно облегла, И пол-Эвксина вовлекла В свои объятия тугие (3, 148).

Польское восстание быстро переросло в национальную освободительную войну, перечёркивало эти победы и грозило новыми бедами, так как нашло поддержку в католических странах Европы. В Палате депутатов Франции раздавались голоса о необходимости военного вмешательства. Великобритания выжидала критического момента, так как была обеспокоена экспансией России в регионах её колониальных интересов (Балканы, Персия, Афганистан). Восстание поляков нашло поддержку и внутри России — разночинная интеллигенция, часть дворян и окололитературная среда.

Да, на первом этапе восстания русская армия терпела поражения. Именно в эту тяжёлую пору Пушкин обратился к тени фельдмаршала М. И. Кутузова:

Перед гробницею святой Стою с поникшею главой… Всё спит кругом; одни лампады Во мраке храма золотят Столпов гранитные громады И их знамён нависший ряд. Под ними спит сей властелин, Сей идол северных дружин, Маститый страж страны державной, Смиритель всех её врагов. Сей остальной из стаи славной Екатерининских орлов.

Останки полководца были погребены 19 июня 1813 года в склепе, устроенном в приделе Святого Антония Феодосийского Казанского собора Петербурга. К этому времени в соборе было собрано 115 трофейных знамён и штандартов, под сенью которых покоился Кутузов, один из славной плеяды полководцев и государственных деятелей конца XVIII столетия, времени императрицы Екатерины II.

О создании стихотворения «Перед гробницею святой» Пушкин говорил Е. М. Хитрово, дочери Михаила Илларионовича:

— Стихи эти были написаны в такую минуту, когда позволительно было пасть духом — слава Богу, это время миновало. Мы опять заняли положение, которое не должны были терять. Это, правда, не то положение, каким мы были обязаны руке князя, вашего батюшки, но всё же оно достаточно хорошо (10, 844).

Миновавшее время — это весна 1831 года. Именно тогда поэт обращался к тени полководца, вспоминая его славные деяния:

В твоём гробу восторг живёт! Он русский глас нам издаёт; Он нам твердит о той године, Когда народной веры глас Воззвал к святой твоей седине: «Иди, спасай!» Ты встал — и спас.

Заканчивается стихотворение призывом к почившему помочь стране и сейчас в треволнениях мятежной Польши:

Внемли ж и днесь наш верный глас, Встань и спасай царя и нас, О старец грозный! На мгновенье Явись у двери гробовой, Явись, вдохни восторг и рвенье Полкам, оставленным тобой! Явись и дланию своей Нам укажи в толпе вождей, Кто твой наследник, твой избранный! Но храм — в молчанье погружён, И тих твоей могилы бранной Невозмутимый, вечный сон (3, 220–221).

Последние две строфы, по-видимому, не понравились самодержавному цензору поэта: Николай I был достаточно уверен в себе, чтобы не полагаться на помощь кого бы то ни было, и совсем не нуждался в советчиках по назначению главнокомандующего армией (пусть даже и в виртуальной форме). Поэтому-то патриотическое стихотворение было опубликовано только в 1836 году, но без двух последних строф. И не отдельно, а в «Объяснении» к другому стихотворению — «Полководец». В этом «Объяснении» Пушкин писал: «Слава Кутузова неразрывно соединена со славою России, с памятью о величайшем событии новейшей истории. Его титло: спаситель России; его памятник: скала Святой Елены! Имя его не только священно для нас, но не должны ли мы ещё радоваться, мы, русские, что оно звучит русским звуком?» (7, 483–484).

…В ходе восстания Польша фактически отделилась от России. Притязания бывшей Речи Посполитой на отторгнутые от неё украинские, белорусские и литовские земли, детронизация династии Романовых глубоко уязвили национальные чувства широких кругов русского общества, и дворянства прежде всего, а призывы со стороны Франции к вооружённому вмешательству в русско-польский конфликт, который, казалось, мог перерасти во всеобщий поход западных держав против России, ещё более эти чувства обострили. Угроза новой войны, поднимавшейся на волне революций, с необычайной силой всколыхнула воспоминания о нашествии «двунадесяти языцев», стойко державшиеся в общественном сознании.

Пушкин, внимательно следивший за политическими событиями, был встревожен. Это заметил даже цензор Е. Е. Комаровский, спросивший поэта о причине его волнения.

— Разве вы не понимаете, что теперь время чуть ли не столь же грозное, как в 1812 году? — удивился Александр Сергеевич аполитичности чиновника.

Сближение польских событий с 1812 годом подогревалось первыми неудачами русской армии. Отечественная война рисовалась легендарной, эпической порой русской истории, полной «дивных, почти мифических потрясений», временем независимых характеров, подъёма духовных сил народа и нравственного раскрепощения общества.

Но в 1830 году, в отличие от 1812-го, объявились «гуманисты», переживавшие не за гибнувших русских солдат, а за исторического врага России. Это были узкий слой демократически настроенной интеллигенции, студенчество и салонные доброхоты. Так графиня Д. Ф. Фикельмон, внучка М. И. Кутузова, писала П. А. Вяземскому: «Вот мы мрачнее, печальнее, меланхоличнее, чем когда-либо! Мы поражены событиями в Польше! Вы некоторое время жили в Варшаве и привезли оттуда достаточно воспоминаний, чтобы быть глубоко опечаленным этой прискорбной историей. Здесь[115], как вы легко себе это представите, нет речи ни о чём другом! Во всех умах полностью отсутствуют все иные мысли».

Пётр Андреевич отвечал Дарье Фёдоровне из Остафьева в том же тоне: «Вы правы, полагая, что варшавские события глубоко опечаливают моё сердце. Я нахожу в этой кровавой драме столько знакомых и дружеских имён среди жертв и главных участников, которые не замедлят стать жертвами, что чтение газеты заставляет трепетать моё сердце так, как если бы я присутствовал при ужасном спектакле».

Конечно, для Европы во всём были виноваты русские. В Палате депутатов Франции Лафайет, Моген и другие призывали к вооружённому вмешательству в русско-польской конфликт. Пушкин был крайне обеспокоен этим, но 26 августа (7 сентября) Варшава была взята, что вызвало ещё более негативную реакцию защитников Польши. Николай I писал по этому поводу Паскевичу: «В Париже бесились несколько дней сряду и нас ругали до крайности».

Французские газеты (Пушкин брал их в салоне Д. Фикельмон) опубликовали ряд статей, полных злобы, слёз и жажды мщения: «О благородное сердце Варшавы! Она погибла ради нас! Погибла с оружием в руках, колени не склонив! О пусть наш лоб осенят стыд и позор! Хотите видеть приход русских? Они придут!»

Ответом на речи, звучавшие в Палате депутатов Франции, и неистовство зарубежной прессы стало стихотворение Пушкина «Клеветникам России». Уже в сентябре оно было напечатано в брошюре «На взятие Варшавы». В первой строфе стихотворения поэт обращался к парламентариям и законодателям Европы:

О чём шумите вы, народные витии? Зачем анафемой грозите вы России? Что возмутило вас? волнения Литвы? Оставьте: это спор славян между собою, Домашний, старый спор, уж взвешенный судьбою, Вопрос, которого не разрешите вы (3, 222).

Далее в стихотворении говорится о застарелой вражде двух народов и ставится вопрос о судьбе славянства:

Уже давно между собою Враждуют эти племена; Не раз клонилась под грозою То их, то наша сторона. Кто устоит в неравном споре: Кичливый лях иль верный росс? Славянские ль ручьи сольются в русском море? Оно ль иссякнет? Вот вопрос.

И Пушкин не советовал Европе лезть в его разрешение:

Оставьте нас: вы не читали Сии кровавые скрижали; Вам непонятна, вам чужда Сия семейная вражда; Для вас безмолвны Кремль и Прага[116]; Бессмысленно прельщает вас Борьбы отчаянной отвага — И ненавидите вы нас… (3, 222)

За что же? Чем Россия провинилась перед Европой? И поэт напоминал ретивым ораторам оной о совсем недавних событиях:

За что ж, ответствуйте: за то ли, Что на развалинах пылающей Москвы Мы не признали наглой воли Того, под кем дрожали вы? За то ль, что в бездну повалили Мы тяготеющий над царствами кумир И нашей кровью искупили Европы вольность, честь и мир?

Недвусмысленным (и совсем недипломатичным) предупреждением звучат последние строфы стихотворения, обращённые ко всем недоброжелателям России:

Вы грозны на словах — попробуйте на деле! Иль старый богатырь, покойный на постели, Не в силах завинтить свой измаильский штык? Иль русского царя уже бессильно слово? Иль нам с Европой спорить ново? Иль русский от побед отвык? Иль мало нас? Или от Перми до Тавриды, От финских хладных скал до пламенной Колхиды, От потрясённого Кремля До стен недвижного Китая, Стальной щетиною сверкая, Не встанет Русская земля? Так высылайте ж к нам, витии, Своих озлобленных сынов: Есть место им в полях России, Среди нечуждых им гробов (3, 223).

Многие представители высшего общества не приняли стихотворение «Клеветникам России», и среди них — убеждённый западник и полонофил Вяземский. 22 сентября, защищая любимую им Европу и европейцев, он писал: «Пушкин в стихах „Клеветникам России“ кажет европейцам шиш из кармана. Он знает, что они не прочтут стихов его, следовательно, и отвечать не будут на „вопросы“, на которые отвечать было бы очень легко даже самому Пушкину. За что возрождающейся Европе любить нас? Вносим ли мы хоть грош в казну общего просвещения? Мы тормоз в движениях народов к постепенному усовершенствованию нравственному и политическому. Мы вне возрождающейся Европы, а между тем тяготеем к ней. Народные витии, если бы удалось им как-нибудь проведать о стихах Пушкина и о возвышенности таланта его, могли бы отвечать ему коротко и ясно: мы ненавидим или, лучше сказать, презираем вас, потому что в России поэту, как вы, не стыдно писать и печатать стихи, подобные вашим».

И так мыслил один из ближайших друзей Пушкина, уже почти официальное лицо — с 1832 года вице-директор Департамента внешней торговли! 7 октября Пётр Андреевич спрашивал Хитрово: «Что делается в Петербурге после взятия Варшавы?» И просил: «Именем Бога (если он есть) и человечности (если она есть), умоляю вас, распространяйте чувства прощения и сострадания. Мир жертвам! Будем снова европейцами, чтобы искупить стихи совсем не европейского свойства. Как огорчили меня эти стихи! Власть, государственный порядок часто должны исполнять печальные, кровавые обязанности, но у поэта, слава Богу, нет обязанности их воспевать. Всё это должно быть сказано между нами, но я не в силах, говоря с вами, сдерживать свою скорбь и негодование» (71а, 231).

Позиция, занятая Вяземским (Рюриковичем в 25-м поколении!) в отношении России, поражает. Откуда у русского дворянина такая ненависть к своей стране? Или это лишь отражение сиюминутного настроения? Нет, вот письмо 1828 года, когда никаких конфликтов с Польшей не было, не было и причин для неудовольствия, не говоря уже о более сильных чувствах: «Русский патриотизм может заключаться в одной ненависти к России. Россию можно любить, как б…, которую любишь со всеми её недостатками, проказами, но нельзя любить, как жену, потому что в любви к жене должна быть примесь уважения, а настоящую Россию уважать нельзя» (Вяземский — Н. И. Тургеневу в Лондон).

Польский вопрос разделил русское общество на русофилов и русофобов. Писатель Н. А. Мельгунов укорял С. П. Шевырёва, одного из создателей журналов «Московский вестник» и «Московский наблюдатель»: «Мне досадно, что ты хвалишь Пушкина за последние его вирши („Клеветникам России“ и „Бородинская годовщина“). Он мне так огадился как человек, что я потерял к нему уважение даже как к поэту. Теперешний же Пушкин есть человек, остановившийся на половине своего поприща, который, вместо того чтобы смотреть прямо в лицо Аполлона, оглядывается по сторонам и ищет других божеств для принесения им в жертву своего дара. Упал, упал Пушкин. О честолюбие и златолюбие!»

В стихотворениях, разочаровавших Мельгунова, так ярко звучала национальная гордость, что они возмутили многих радетелей западных свобод. Ну как же! Поляки боролись за демократический статус, а Пушкин смешал их с грязью. Европа негодует на варварство русского царя, а Пушкин рассыпается перед ним мелким бисером. Критики исключали возможность сочетания любви к России и неудовлетворения политическим режимом в ней. Поэта обвиняли в попрании им своих демократических взглядов и в фактическом отказе от них.

Сочувствующих «несчастным» полякам хватало, критиков Пушкина — тоже. Поэтому Александра Сергеевича очень обрадовала реакция на его стихотворение П. Я. Чаадаева, который писал ему: «Вот наконец вы национальный поэт. Вы наконец нашли своё призвание. Особенно изумительны стихи к врагам России, я вам это говорю. В них мыслей больше, чем было сказано и создано у нас в целый век. Все здесь одного со мною мнения, вы, конечно, не сомневаетесь в этом, пусть говорят, что хотят, а мы пойдём вперёд».

И пошли. Чаадаев занялся «Философическими письмами», а Александр Сергеевич — ответом радетелям Польши (в лице одного из их представителей):

Ты просвещением свой разум осветил, Ты правды чистый свет увидел, И нежно чуждые народы возлюбил, И мудро свой возненавидел. Когда безмолвная Варшава поднялась, И Польша буйством опьянела, И смертная борьба началась, При клике «Польска не згинела!», Ты руки потирал от наших неудач, С лукавым смехом слушал вести, Когда полки бежали вскачь И гибло знамя нашей чести…

Тогда ненавистники России ликовали и с вожделением ожидали вооружённого вмешательство любимой ими Европы. Но ситуация довольно быстро изменилась в пользу России. И что же? Как отнёсся к этому завзятый отечественный либерал?

Поникнул ты головой и горько возрыдал, Как жид о Иерусалиме (3, 391).

К сожалению, стихотворение это не было закончено и не печаталось, его автограф не сохранился, и известно оно по весьма несовершенной копии.

…Восстание поляков и июльская (1830) революция во Франции способствовали оживлению интереса к событиям 1812–1815 годов. Угроза новой европейской войны всколыхнула воспоминания о нашествии Наполеона. В 1830-х годах в России вышли труды А. И. Михайловского-Данилевского, посвящённые Отечественной войне 1812 года. Не осталась в стороне и художественная литература.

Кстати. Стихотворение Пушкина «Клеветникам России» актуально и в наши дни. В апреле 2016 года в «Литературной газете» даже появилась рубрика под таким названием, и открылась она следующей информацией Геннадия Красникова: «Не так давно два „правдоруба“ русской литературы Виктор Шендерович и Игорь Иртеньев в передаче на „Свободе“ умилялись талантами друг друга, наперегонки спеша блеснуть собственным остроумием. Главным предметом их язвительных стрел и хохм была, конечно же, Россия, с которой ребятам не подфартило: народ рылом не вышел, власть занята какими-то „духовными скрепами“ и восстановлением опорно-двигательного аппарата страны, поднимая оглоушенную с колен после нанесённой тяжёлой демократической травмы 90-х; писатели не те, не их поля и масштаба ягода. Вот, скажем, Пушкин. Взял да, не спросившись Иртеньева и Шендеровича, написал стихотворение „Клеветникам России“. Уж их-то либеральное Третье отделение ни за что не допустило бы подобный патриотический разворот поэта. Антипатриотический, антироссийский, русофобский, это — пожалуйста, это — сколько угодно.

И тут оба юмориста принялись утомительно перемалывать избитую побасёнку про патриотизм как „последнее прибежище негодяя“, упирая на то, что себя они, в отличие от Пушкина, негодяями не считают. Пушкин, по их высокому приговору, после таких стихов кончился как поэт. Одним словом, „погиб поэт“!.. Так два грошовых современных дантесика вновь хладнокровно „навели“ удар на русскую литературу, при этом ведая, что творят, понимая, на что „руку поднимают“».

Только бы на литературу! Читайте:

Дм. Быков, журналист: «Россия — бросовая страна с безнадёжным населением».

Ксения Собчак, телеведущая: «Россия стала страной генетического отребья. Я бы вообще запретила эту страну».

Нина Хрущёва, правнучка Н. С. Хрущёва: «Первая задача — уменьшить размер страны».

Валерий Панюшкин, литератор: «Всем на свете стало бы легче, если бы русская нация прекратилась».

Юрий Нестеренко, поэт: «Нашим врагом является не только кремлёвский режим. Нашим врагом и врагом всего свободного мира, всей западной цивилизации, всех принципов, которые нам дороги, является Россия как таковая. Россия есть зло, причём мирового масштаба. Зло должно быть уничтожено».

Борис Стомахин, публицист: «Эта страна пережила себя, её существование не нужно больше никому — ни оккупированным ею народам, ни её собственному народу, и, более того, представляет собой смертельную угрозу для человечества. Убивать, убивать, убивать! Россию можно только уничтожить. И её надо уничтожить. Русских надо убивать и только убивать».

Это какая-то патология! Что это за «граждане» России и сколько таких «граждан»? На эти вопросы отвечает Андрей Фефелов в статье «Нерусь, куда несёшься ты?!» («Завтра», 16/38, с. 4): «Раскрою вам одну страшную тайну: 0,7 % населения России страстно желают, чтобы „эта страна“ — развалилась, погибла, канула в Лету, трансформировалась в свою противоположность, рассыпалась на множество осколков, сдалась в плен, вывернулась наизнанку, покаялась и заплатила всем, кому надо, максимальные контрибуции.

0,7 — это не смешно, это очень-очень много. Явный перебор. Это миллион человек, многие из которых проживают в Москве и Питере. Это целый слой, активный, образованный, аффилированный с властью, интегрированный в СМИ, занимающий сильные позиции в образовании и культуре, сидящий на информационных и финансовых потоках. Это семьи, поколениями воспитанные в определённом ключе, имеющие свои предания, живущие отдельными от большинства мечтами и смыслами».

Добавим от себя: эти 0,7 % населения, отнюдь не обойдённые судьбой, не только клевещут на страну, которая им всё дала, а ненавидят её. И легко представить, что они сделают с Россией, если дорвутся до власти. Впрочем, они и не скрывают этого: упразднят (вместе с населением) как политическую единицу, «позорящую» западную цивилизацию.

В крепостнической России пушкинского времени немалая часть дворянства тоже не благоговела к основной массе россиян, тоже поглядывала на Запад, но до такого маразма не доходила. Что это, «прогресс» цивилизации? «Расцвет» демократии? Или недееспособность власть предержащих?

Это стихотворение было написано через девять дней после «Клеветникам России» и связано с ним тематически, но начинается издалека:

Вопросы о Европе и предводителе агрессии здесь, конечно, риторические: в России каждый подросток знал о нашествии «двунадесяти языцев», а молва о великом полководце, возглавлявшем его, давно облетела весь мир. Поэтому поэт спрашивал парламентских говорунов, угрожавших России в связи с событиями в Польше:

В сочетании «штык и снег» Пушкин не случайно поставил на первое место существительное «штык». Гениальный поэт не первый год интересовался событиями Отечественной войны 1812 года и почти десять лет вращался в среде военных. То есть знал о перипетиях 1812 года не понаслышке, неоднократно внимал рассказам тех, кто громил корпуса Великой армии, читал воспоминания графа Сегюра, взывавшего к соратникам по оружию:

— Товарищи! Помните ли вы это злосчастное место, на котором остановилось завоевание мира, где двадцать лет побед рассыпались в прах, где началось крушение нашего счастья?

Это не о переправе через Березину, а о сражении за Малоярославец 12 (24) октября, когда ни морозов, ни снега не было и в помине, а были славный суворовский штык, отвага русских солдат и искусство военачальников. Вот когда в середине русской осени 1812 года была сломлена мощь Великой армии, вынужденной начать отступление, перешедшее в беспорядочное бегство и рассеивание воинских контингентов по городам и весям России.

…Напомнив западным воителям о судьбе их предшественников, Пушкин с немалой язвительностью приглашал их повторить подзабытые «подвиги» старшего поколения:

Стихотворение «Бородинская годовщина» Пушкин написал 5 сентября, Варшава пала 26 августа, а это значило, что Польша выпала из игры как возможный союзник новых тевтонов. При этом решающий удар восставшим был нанесён в священный для русских день:

До 26 августа 1831 года Варшава дважды сдавалась русским. Первый раз (1794) — после того как армия А. В. Суворова овладела её предместьем на правом берегу Вислы — Прагой. Русский офицер Ф. Н. Глинка, увидевший его почти через два десятилетия, писал: «Мы поехали посмотреть на Прагу, которая за 20 пред сим лет не уступала в красоте, великолепии и даже в обширности и богатстве самой Варшаве. Переезжаешь Вислу, едешь чрез Прагу — и не видишь её! Тут только одни пространные поля, засеянные хлебом, разрушенные окопы и бедные дома. Где же Прага? Её нет: она высилась, как кедр ливанский; прошёл мимо герой — и странник не находит места, где она была! Суворов, победив отдалённость и все неслыханные препятствия, принёс, так сказать, в горсти небольшое число уматерелых в победах воинов под самые стены Варшавы и стёр Прагу с лица земли».

Второй раз польская столица покорялась силе русского оружия 27 января (8 февраля) 1813 года. Сдачу города принимал генерал от инфантерии М. А. Милорадович. Вручение ключей от города было назначено в Мокатове в два часа после полудня. Небольшая свита генерала собралась в садовом домике. Перед его крыльцом стоял эскадрон Ахтырского полка. Свидетель церемонии Ф. Н. Глинка вспоминал:

«Ровно в два часа передовой посланный возвестил скорое прибытие депутатов. Любопытство подвинуло всех к окнам. Сперва показались вершники из Польской народной гвардии, и вдруг богатая карета, восьмью английскими лошадьми запряжённая, сопровождаемая отрядом сей же гвардии, загремела и остановилась у крыльца. Эскадрон отдал честь. Вслед за первою подъехала такая же другая. Эскадрон повторил приветствие. Префект Варшавы, мэр, подпрефект, два члена духовенства, бургомистр и ещё пять или шесть человек в нарядных шитых мундирах, с разноцветными перевязями через плечо собрались на крыльце.

Двери настежь — и гости вступили в комнату. Между ними находился тот самый старик, который вручал ключи Суворову. Толпа отшатнулась. Генерал Милорадович выступил вперёд. „Столица герцогства Варшавскаго в знак миролюбивого приветствия победоносному русскому воинству посылает сие“, — сказал префект, поднося хлеб и соль. „Вот и залог её покорности знаменитому оружию всеавгустейшего императора Александра I“, — прибавил мэр, подал знак — и старец вручил генералу золотые ключи. Все поклонились очень низко. У некоторых блеснули слёзы на глазах…

Генерал Милорадович отвечал со свойственными ему благородством и красноречием. Он говорил, между прочим, что для государя, который подъемлет меч только для расторжения оков, воюет для мира и покорять народы желает одною благостию, ключи сии будут тем более драгоценны, что они не обагрены кровью. „Ваши храмы, законы и самые обычаи, — продолжал он, — останутся неприкосновенны, жизнь, собственность и дома граждан — не подвержены никакой опасности. Пища кроткой души императора — благотворение“».

И вот третье покорение Варшавы за какие-то тридцать семь лет! Было от чего волноваться лучшим умам России. Пушкин не желал зла полякам и, предваряя события, писал:

Гнев поэта был направлен не на простых людей, а на тех краснобаев, кто делал политику и разжигал низменные страсти. Поэтому он с позиции победителя напоминал парламентским говорунам о их недавних наветах и с иронией спрашивал, в каких границах они хотели бы видеть Россию:

Великому поэту и в страшном сне не могло предвидеться, что его не столь уж отдалённые потомки допустят увод от России не только Литвы, Украины, но и других национальных образований; что её западная граница отодвинется не только во времена Андрусовского мира с Польшей (1667), но ещё ниже по шкале исторической жизни — в эпоху Ивана Грозного, а его далёкий собрат по профессии с надрывом сердца будет стенать:

Да, канули в Лету годы, когда поэт с гордостью за свою страну мог спрашивать её ненавистников:

Следующая строфа посвящена генерал-фельдмаршалу И. Ф. Паскевичу, который подавил восстание, а при взятии Варшавы был контужен:

За усмирение восставших поляков Паскевич был удостоен титула светлейшего князя с прибавлением приставки «Варшавский» и назначением наместником Царства Польского. В войсках И. Ф. Паскевича служил полковник А. А. Суворов, внук генералиссимуса. Иван Фёдорович направил его в Петербург с известием о падении Варшавы, а Пушкин в последней строфе своего стихотворения воздал должное деду Александра Аркадьевича, благословляющему генерал-фельдмаршала:

Сплошная символика: Бородино, Варшава, Суворов и его внук! Мог ли предполагать гениальный поэт, что сочувствие русских либералов падшим через два столетия выльется в ненависть к своей стране, ко всему русскому и к русским?

В 1831 году был юбилей открытия лицея. На товарищеской встрече в Петербурге присутствовали: Илличевский, Корнилов, Стевен, Комовский, Данзас и Яковлев. Пушкин на праздновании 20-й годовщины не был, но стихотворение к ней написал — «Чем чаще празднует лицей». В первой строфе упомянул о главных событиях истекших дней:

А что бывшие лицеисты? Как для них прошли эти годы?

За полтора десятилетия после окончания лицея скончались: Раевский, Корсаков, Костинский, Саврасов, Исаков, Дельвиг. Последний был другом Пушкина, и, конечно, его кончину Александр Сергеевич переживал особенно остро, она наводила на печальные размышления. Но закончил поэт стихотворение «Чем чаще празднует лицей» всё же на оптимистической ноте:

Пушкин не был с друзьями 19 октября, но летом он посещал лицей. Об этом визите Александра Сергеевича рассказывал лицеист того времени и будущий академик Яков Карлович Грот:

— Никогда не забуду восторга, с каким мы его приняли. Как всегда водилось, когда приезжал кто-нибудь из наших «дедов»[118], мы его окружали всем курсом и гурьбой провожали по всему Лицею. Обращение его с нами было совершенно простое, как со старыми знакомыми; на каждый вопрос он отвечал приветливо, с участием расспрашивал о нашем быте, показывал нам свою бывшую комнату и передавал подробности о памятных местах. После мы не раз встречали его гуляющим в Царскосельском саду, то с женой, то с Жуковским.

О лицейских годовщинах не забывали и узники сибирской каторги. В 1831 году И. И. Пущин томился в тюрьме Петровского завода Иркутской губернии. Не имея возможности писать сам, он делал это через А. В. Розен, жену декабриста. 5 февраля Анна Васильевна сообщила бывшему директору лицея Е. А. Энгельгардту:

«Грустно ему было читать в письме вашем о последнем 19 октября. Прискорбно ему, что этот день уже так мало соединяет людей около старого директора. Передайте дружеский поклон Ивана Ивановича всем верным Союзу дружбы; охладевшим попеняйте. Для него собственно этот день связан с незабвенными воспоминаниями. Он его чтит ежегодно памятью о всех старых товарищах, старается, сколько возможно, живее представить себе быт и круг действия каждого из них.

Вы согласитесь, что это довольно трудно после столь продолжительной и, вероятно, вечной разлуки. Воображение дополняет недостаток существенности. При этом случае Иван Иванович просит напомнить вам его просьбу, о которой, по поручению его, писала уже к вам: он желал бы иметь от вас несколько слов о каждом из его лицейских товарищей. Вы, верно, не откажете исполнить когда-нибудь его желание, — это принесет ему истинное удовольствие».

Лицеисты пушкинского выпуска с 1824 года на все свои встречи приглашали Е. А. Энгельгардта, который к тому времени вышел в отставку. То есть Егор Антонович был в курсе жизни «дедов». Кроме того, Энгельгардта и Пущина связывала тайна, которая для бывшего директора лицея пахла Сибирью: перед своим арестом 16 декабря 1825 года Пущин передал ему наиболее ценные документы из архива руководителей Северного общества декабристов, и Егор Антонович сберёг их. Сохранились также многочисленные письма Энгельгардта к лицеистам первого выпуска с отзывами о Пушкине и его литературных занятиях.