Деревня Юзбулак лежала в километре от тракта. Её было отлично видно в голой степи: пёстрая россыпь дрожжебетонных домиков, густая зелень садов, над крышами и деревьями — водонапорная цистерна на треноге, решётчатая башня ветряка, вышка связи. Я потянул повод, сворачивая с разбитого асфальта на выжженную солнцем добела пыль просёлка. Аркан, обмотанный вокруг моего пояса, натянулся.

— Ощень довольный, да? — проворчал позади Махмутка. — Тебя деньги платить, меня башка рубить — ощень хорошо, да?

Вопрос был риторический и ответа не требовал. Башка Махмутки Джумагалиева стоила две тысячи оренбургских медных унций, а Юзбулак входил в систему паевой антикриминальной взаимопомощи, о чём говорил логотип общества «УралКаспийСтопКриминал» в нижнем правом углу придорожного инфостенда. Это значило, что здесь мне заплатят за голову преступника, хотя в данной юрисдикции Махмутка никаких преступлений не совершал. Тот же стенд, отмечавший собой границу суверенной хоумстедной территории Юзбулака, сообщал и другую полезную информацию: население — 480 человек, масть — чёрная, религия — какая-то ветвь протестантизма, курение и публичное обнажение запрещены, ношение оружия обязательно.

Я неторопливым шагом приближался к деревне. Моя Тойота слегка прихрамывала на переднюю правую — подковы точно пора было менять. Махмутка плёлся на привязи, бормоча по-татарски ругательства больше для порядка, без души. Степь сменилась садами и огородами. Яблони и вишни бросали на дорогу приятную тень. Людей не было. Все сидели по домам в такую жару.

Дорога сделала поворот, и между двумя пустующими, заброшенными дощатыми башенками с пулемётными гнёздами я въехал на главную и единственную улицу Юзбулака. Двухэтажные домики с цветущими палисадниками то радовали, то резали глаз вызывающим разноцветьем. Как обычно в чёрных политиях, каждый хозяин украшал дом в полную меру своего вкуса и фантазии. В этом буйстве красок и рельефов, вылепленных доморощенными дрожжескульпторами, даже вывески не сразу бросались глаза. Я миновал зерноток, лавку, шерстобитную мастерскую, краеведческий музей, аптечно-фельдшерский пункт под флагом Уральской гильдии медиков, кузницу, белую церковку с чёрным протестантским крестом на фронтоне и въехал на центральную площадь.

Дети с криками гоняли мяч в пыли. В центре стоял свежевыкрашенный серебрянкой обелиск с чёрной звездой и надписью «Памяти борцов за анархию, павших в боях с бермекистским хищником, 2074–2088». Над зданием администрации — самым задрипанным домиком в деревне, единственным одноэтажным и не раскрашенным — тряпкой висел в безветренном воздухе выцветший флаг Юзбулакской Суверенной Общины. Перед администрацией возвышался огромный тополь. На двери висел графкод с адресом официального контакта в бэкнете. Дверь, конечно, была закрыта.

Я спешился, сфотографировал графкод на магфон и подвёл Тойоту к поилке. Махмутка рухнул в пыль и привалился к стене. Дети бросили мяч и сбежались ко мне. Они таращились на меня и на связанного бандита с одинаковым ужасом и изумлением.

— Дядь, ты охотник за головами, да? — заговорил самый смелый.

— Типа того.

— Сбегать за старостой?

— Дуй.

Сразу двое мальчишек куда-то рванули, а я наполнил флягу, напился, дал напиться Махмутке, привязал Тойоту к коновязи и стал рассёдлывать. Надо было дать кобыле отдохнуть. Время терпело.

Я как раз снял седло, когда подбежал староста, наголо бритый мужик с заплетённой в дреды бородой, в белом полукафтанье, с пистолетом на портупее, магпадом под мышкой и экспресс-тестером в руке. Лицо у него было как у человека, которого сдёрнули с толчка.

— Это он? — выпалил староста. — Джумагалиев? Как вы его поймали?

Я пожал плечами.

— Это скучная история.

Староста смотрел на меня, будто чего-то ждал, а потом спохватился.

— Ах, да. Надо сверить. — Он поднёс тестер к Махмуткиным связанным рукам, приложил к пальцу, щёлкнул иглой. Вперился глазами в магпад: — Что ж такое… Почему соединение с базой такое хреновое? О! Есть ответ! Точно он, стопроцентная идентичность! — Староста просветлел лицом. — Зайдёмте, оформим награду.

Вокруг уже начали собираться взрослые зеваки. Я убедился, что Махмутка надёжно привязан, и прошёл следом за старостой в душную, прокалённую солнцем контору.

Над старостиным столом висел заботливо вставленный в рамочку под стекло полис политического страхования «Союза защиты свободы» — сиреневый, самый дешёвый полис без покрытия социомедицинских консультаций. Другую стену украшал глянцевый плакат с лучезарным Иисусом и цитатой «Паси агнцев моих». Третью, невесть зачем и почему (видимо, просто для солидности) — карта главных политий постамериканского пространства, изданная Гильдией регистраторов. Староста распахнул окно. Комнату заполнило стрекотание кузнечиков, но сильно свежее не стало. Староста сел за стол и забарабанил по экрану магпада.

— Хорошо, что сделали локальную реплику базы, — бормотал он, — связь ни к чёрту, прости Господи… Ага. Вот. Джумагалиев Махмут Гайса-улы, 2095 года рождения, гражданин Оренбурга… неважно… дело возбуждено Оренбургским судом… следствие проведено Русско-Казахским детективным агентством… доказанные эпизоды… ограбление, разбой, разбой, ограбление, кража со взломом, тяжкие телесные повреждения, разбой, убийство, неуплата налогов… слушание in absentia… приговор — смертная казнь, приз — две тысячи оренов за арест, пятьсот за исполнение. Ну, вроде всё в порядке! — Староста ещё потыкал в магпад и развернул по столу ко мне. — Подпишите акт, и отправим в Оренбург, когда связь наладится.

Слева под актом, в поле «Ответственный магистрат», стоял отпечаток пальца старосты и имя: «преподобный Константинов Исаак Даниилович». Правое поле «Поимщик» предназначалось мне. Я задумался, и староста вдруг с подозрением спросил:

— И всё-таки, где вы его поймали?

— На Тургае. — Я вбил в поле «Поимщик» «Клим Истомин», приложил палец и вернул магпад.

— А, нереестр, — Константинов понимающе кивнул. — Тогда понятно, зачем тащили досюда. — Он прочитал подпись и глянул на меня теплее. — В честь Потрошилова? Какого года рождения?

— Девяносто первого.

— Как мой брат! Тоже Клим! — Староста улыбнулся совсем по-дружески. — Ну что ж… Чек возьмёте?

Я покачал головой.

— В нереестре — только наличные. И лучше металл.

— Понимаю… Но не уверен, что наберу… — Константинов нагнулся, полез в тумбу стола, загремел ключами. Приятно зазвенели монеты. — Сто… двести… — считал он. — Вот, держите, тысяча семьсот серебром.

Он высыпал на стол горку серебряных унций сотенного номинала с оренбургским полуорлом и косым крестом. Я перебрал монеты. Сильно потёртых не было. Официальный оренбургский курс серебра к меди — сто к одному — действовал и на нереестровых рынках.

— Остальное?

— Могу уральскими тенге. Правда, бумажные…

Я кивнул. Урал-тенге в нереестре брали не так охотно, как орены, но в большинстве мест всё-таки брали, и курс был твёрдый, шестнадцать к одному.

— Сойдёт.

Константинов отсчитал и вручил мне девятнадцать замусоленных бумажек с портретом атамана Жанабекова.

— С вас четыре орена сдачи, — сказал он. — Можно чеком.

Я хмыкнул и полез во внутренний карман пыльника за чековой книжкой.

— Слишком доверяете охотнику за головами, преподобный.

— Да Бог с вами, это копейки. — Староста обернулся к окну, за которым сгрудились любопытные дети, и скомандовал: — Идите-ка бейте в рельс малый сход! Знаете как?

— Знаем-знаем, дядь Исаак! Один, пауза, три!

Дети радостно убежали, а староста, дождавшись, пока я уберу набитый кошелёк, бодро протянул руку:

— В расчёте, Клим?

Мы ударили по рукам.

Когда я вышел, дети как раз начали звонить в рельс, но на площади в тени огромного тополя и так уже собралось немало народу. Все таращились на связанного Махмутку, фотографировали магфонами, но как только я появился, внимание переключилось на меня. Не очень желательное для моей профессии внимание. Я пониже надвинул шляпу и стал отвязывать Тойоту.

— Бывай, Махмутка. — Я счёл нужным всё-таки попрощаться с человеком, которого притащил на казнь. — Секир твоя башка, молись Аллаху.

Махмутка ожил.

— Ты, собака… — начал он, самозаводясь с каждой фразой. — Ты, свинья неверный… Я твой дом труба шатал, я твой мама за два медных орена в рот сувал! Я гражданин синий община Оренбург! — заорал он уже всей толпе. — Демократищеский община, английский право! Адвокат кирэк, пирисяжные кирэк, пиризумпсия невиновности хабеас корпус кирэк инде!

Я не стал слушать, как он надрывается, а взял седло под мышку и повёл Тойоту в сторону кузницы.

Этот дом был даже с некоторым вкусом раскрашен в голубые и синие тона и разрисован почему-то мотивами подводного мира в подражание крито-минойскому стилю. Южный скат крыши покрывали матово-чёрные пластины графеновой фотовольтаики. Над воротами чернела искусно выкованная узорчатая решётка с вплетённой надписью «Эсфирь Касымова. Ковка и сварка» — и вывеска, и демонстрация мастерства. Я толкнул ворота.

Кузница располагалась прямо во дворе, под навесом. Всё было в удивительном порядке, обличающем женскую руку — например, брикеты сушёного биотоплива разложены по цвету упаковки. Никого. С верхнего этажа дома доносилась музыка. Что-то классическое. Кажется, Вивальди. Я дёрнул за шнур звонка.

Скрипки замолкли. На ступенях наружной винтовой лестницы появилась пара стройных загорелых ног в шлёпанцах, а потом и хозяйка во весь рост, черноволосая девушка с полуазиатскими чертами лица, в шортах и майке с эмблемой биатлонной команды «Медсестёр битвы». Мускулатура рук была у неё внушительная. Я приподнял шляпу.

— Добрый день, сестра. Ты тут местный кузнец?

— Ага. А ты тот самый охотник за головами?

Эсфирь Касымова мерила меня заинтересованным взглядом. Довольно распространённым женским взглядом на человека моей профессии.

— Типа того.

— Подковать? — Она не сразу перевела глаза на мою кобылу.

— Да. — Я положил на землю седло. — Сколько?

— Сотка. Но давай после схода. — Она кивнула в сторону площади, где уже замолк набат, и слышался гул толпы.

— Это вроде как малый сход, для старшин. Или ты старшина?

— Нет, слава Иисусу. Просто хочется поглазеть, как будут решать с этим уродом.

Я хмыкнул.

— Нравится смотреть, как убивают? — Во взгляде Касымовой появилась неприязнь, и я ушёл с темы: — Ладно, проехали. Мне надо побыстрее. Пропусти сход.

— Тогда десятка за срочность. — Кузнечиха накинула фартук и быстрым движением затянула волосы в хвост. — Она у тебя смирная? — спросила, беря клещи и подставку для пясти.

— Вроде не кусается.

Эсфирь потрепала Тойоту по морде, та приветливо фыркнула. Девушка ещё раз бросила на меня заинтересованный взгляд и наклонилась уложить лошадиную ногу на подставку. Наклонилась так, что это граничило с нарушением запрета публичного обнажения, и она это знала.

— Куда так торопишься? — спросила она, вытягивая клещами гвозди. — Не понравилось у нас в Юзбулаке?

— Экспозиция краеведческого музея, — сказал я, — довольно скудная.

Сказано было наугад, но кузнечиха не стала спорить.

— Зато люди хорошие. — Она метко швырнула снятую подкову в ящик для лома, взяла нож для обрезки копыт и принялась за чистку. — Ещё не надумал где-нибудь осесть?

— Меня устраивает моя работа.

— Ты С-позитив, что ли?

Обычно люди произносят это слово с отвращением, но её тон скорее поддразнивал: «Пытаешься изобразить из себя опасного парня?» Касымова флиртовала. Но я сам пока не знал, чего мне хочется — вывести этот флирт на финишную прямую или поставить точку.

— А тебя заводят С-позитивы? — Всё-таки я решил поставить точку. — Остынь, сестрёнка. Я бетризованный. Я охочусь на людей только ради денег.

Эсфирь презрительно фыркнула и перешла к обработке другой лошадиной ноги, уже не стараясь соблазнительно наклоняться. Я вышел. Ей оставалось работы на полчаса или больше. Вполне можно было поглазеть и на сход.

Преподобный Константинов стоял на крыльце администрации, а перед ним в тени тополя кругом девять мужчин и женщин — старшины обществ, на которые делилась Юзбулакская община. Вокруг поодаль толпились рядовые граждане, вполголоса переговаривались, но сходу старшин не мешали. Махмутка сидел всё там же, но теперь с тряпкой во рту. Кляп ему соорудили неумело, я бы лучше справился, но теперь это была уже не моя забота.

— … Две тысячи за арест и пятьсот за исполнение приговора, — объяснял староста. — Две тысячи поимщику я выплатил, Оренбург нам возместит эти деньги, когда всё закончится. Тут вопросов быть не может. Остаётся исполнение…

— У нас по Уставу смертной казни нет! — заявил рыжий старшина в безразмерных штанах и камуфляжной безрукавке на голое тело.

— Для своих нет, — не очень уверенно возразила другая, пожилая женщина в строгом сером платье.

— Ни для кого нет, — отрезал рыжий. — Надо этого поганца везти в Оренбург. Пусть синие сами казнят, если у них так можно.

— Тогда плакали наши пятьсот оренов, — заметил третий, молодой и долговязый. — И двух тысяч не получим, пока оренбургские его не казнят. И везти за наш счёт. А если он сбежит по дороге? Тогда и две тысячи наши плакали.

— Согласен! — яростно взвился вдруг четвёртый старшина, седоусый старик, зачем-то вооружившийся до зубов: с помповым ружьём за спиной, в разгрузке с оттопыренными от обойм карманами. Другие, следуя Уставу, тоже были вооружены, но в основном символическими ножами на поясе. — Согласен с братом Иезекиилем! И деньги тут ни при чём. Это ж бандит! Мы при батьке Вавеле с такими ублюдками не церемонились. Мой голос — казнь! Сам его шлёпну хоть сейчас!

В ответ поднялся хор негодующих голосов. Я ещё постоял, послушал, убедился, что голоса старшин разделились примерно пополам, не без сочувствия поглядел на Махмутку и вернулся в кузницу.

Эсфирь Касымова успела не только перековать мою Тойоту, но и заседлать. Я проверил упряжь, кое-где ослабил, полюбовался на новенькие сверкающие подковы, провёл кобылу по двору — больше не хромала — и полез за кошельком. Предупредил:

— У меня только урал-тенге.

— Годится. — Эсфирь отерла пот со лба и быстро сочла в уме: — С тебя семь.

Немного меньше, но я не стал крохоборствовать — пусть будут два орена чаевых.

— В расчёте. Бывай, сестрёнка. — Я сунул ногу в стремя.

— Храни тебя Иисус, бетризованный.

Я так и не понял, было ли в её голосе сожаление. Я сел в седло и поехал прочь со двора.

Сход всё шумел. Старшины уже проголосовали большинством за казнь, но теперь спорили ещё жарче, кто будет казнить. Дедушка — вавелевский ветеран — все звали его Семёнычем — надрывался, что лично пристрелит гадину, но его урезонивали: Устав есть Устав, Семёныч сам под ним подписался, и раз в Уставе сказано, что смертная казнь не применяется — значит, все добровольно взяли на себя пожизненное обязательство никого не казнить, в том числе и Семёныч. Другие старшины кричали, что это чёртов (прости Господи) юризм, формализм и предательство принципов 11/8, и раз Семёныч хочет пристрелить приговорённого к смерти бандита, то имеет полное право… а третьи — что коль скоро вопрос такой спорный, нужно вынести его на общий сход… а четвёртые — что четверть граждан со стадами в степи на кошарах, а связь плохая, и какой уж тут к бесу (прости Господи) общий сход… Я понял, что пришло самое время вмешаться.

— За двести оренов, — сказал я с высоты седла. — Но только монетами.

Все затихли и обернулись к мне. Не до всех дошло сразу. Староста поспешил разъяснить:

— Брат Клим Истомин готов сам исполнить приговор за двести монет. Я считаю, это лучший выход. Он не наш гражданин, под уставом не подписывался. Голосуем! — и взметнул руку.

Со вздохами облегчения старшины проголосовали за. Один дед Семёныч не поднял руки и сверлил меня взглядом, полным негодования.

— Я бы даром эту гниду кончил… Эх, вы…

— Ты бы нас всех, Семёныч, перессорил со своим «даром», — пожурил его рыжий.

— Да, братья и сёстры, охотник нас выручил из неприятного положения, — сказал староста, и я подумал, что они согласились бы и на триста. — Вот только монет в кассе не осталось. Придётся скинуться…

И вот я снова медленным шагом ехал по пыльному просёлку, а за мной плёлся на аркане Махмутка. Только теперь мы шествовали в обратном направлении, а за нами брели старшины и несколько зевак. Кузнечихи не было. Видно, не так уж ей нравилось смотреть, как убивают.

Я ехал прочь из деревни. По Уставу я не мог казнить Махмутку на её территории. Хотя если быть точным, Устав ничем меня не связывал, ведь я-то его не подписывал, и ничто не мешало мне пристрелить разбойника у самой администрации. Но юзбулакцам не нравилась эта идея, а платили-то они. Итак, меня попросили вывести Махмутку за границу Юзбулака. Думаю, он и сам был не против прожить несколько лишних минут.

Мы выехали за инфостенд на нейтральную территорию. Я осадил Тойоту. Старшины и зеваки полезли за магфонами: видео нужно было заснять для Оренбурга как подтверждение. Я наклонился к Махмутке и вытащил мокрую тряпку у него изо рта.

— Последнее слово скажешь?

Разбойник поднял на меня жалостный взгляд.

— Брат, развяжи руки. Помолиться Аллаху в последний раз хощу, молитву дуа сказать.

— А руки тебе зачем?

— Надо руки перед лицо делать.

Что ж, отказать в таком было невозможно.

Я стал развязывать ему руки. Мы встретились глазами. Я покосился на юзбулакцев. Все снимали магфонами, даже дед Семёныч, хотя уж от него-то можно было ожидать большей бдительности.

Я освободил Махмуткины руки и выпрямился в седле. Все движения были отработаны, слажены, отрепетированы. Махмутка ухватился за луку седла, взлетел на круп, схватился за мои плечи, а я пришпорил Тойоту. Она тоже была обучена брать с места в карьер. Мы полетели по просёлку раньше, чем юзбулакцы вообще сообразили, что происходит.

Мы успели ускакать метров на сто, когда засвистели первые выстрелы. Бесполезно. Почти у всех были в лучшем случае револьверы и пистолеты. Реальную опасность представлял только старый козёл Семёныч с его ружьём, но нас маскировали поднятые клубы пыли.

Мы проскакали с полкилометра по тракту, потом съехали в степь и двинулись шагом сквозь высокую полынь, чтобы потеряться окончательно. Отъехав подальше, я остановил усталую, взмыленную кобылу и осмотрелся. Солнце клонилось к вечеру, небо было всё так же ослепительно чисто, и лишь над западным горизонтом наливалась мглой полоса будущей грозы.

Махмутка захихикал.

— Что, брат, успеешь сегодня ещё в четвёртой деревне меня продать? — Теперь, когда не надо было ломать комедию, он говорил нормальным русским языком.

— Сегодня вряд ли, — ответил я, пристально вглядываясь в западный горизонт. — А вот завтра… Завтра тоже вряд ли.

— Это почему?

— Видишь ли… Почему в Юзбулаке не знали, что я уже продавал тебя в Антиповке и Чернознаменном? Потому что нет ветра. Вышки связи питаются от ветряков. Когда ветра нет — тогда от солнца или аккумуляторов. И сервера переходят в режим умной экономии. То есть передают звонки и сообщения только с высшим приоритетом. Вызов скорой помощи — да, извещение о пожаре — да, об убийстве — да. О мошенничестве — нет.

Небо на западе темнело на глазах, тучи близились и росли, на степь наползала тень.

— Были бы там радиолюбители, — продолжал я, — другое дело. Но я заранее узнал, что один радиолюбитель живёт только в Антиповке. Связь между этими деревнями идёт только через вышки. Три дня стоял полный штиль. Поэтому о нас до сих пор ничего не знают.

Тучи надвигались стеной, в их мгле просверкивали молнии. На нас шёл большой грозовой фронт. Махмутка всё ещё ничего не понимал.

— Как только поднимется ветер, — закончил я мысль, — о нас узнают.

Пронёсся навстречу шар перекати-поля, в лицо ударил первый холодный шквалистый порыв, и Махмутка понял.

Он только успел напрячься, а я уже разворотом корпуса и тычком локтя сбросил его с крупа лошади, в продолжении разворота выхватил из кобуры револьвер, взвёл в движении курок, выстрелил. Махмутка взвыл и скорчился на земле. Я послал вторую пулю ему в голову. Махмутка затих.

Я не чувствовал ничего.

Бетризация. Она не лишает способности к насилию. Она только лишает С-позитивных удовольствия от насилия. И я не чувствовал ничего. Только удовлетворение от идеально сработавшего плана.

Я заснял на видео со всех сторон труп Махмутки, анонимизировал метаданные и послал преподобному Константинову. А потом — старостам Антиповки и Чернознаменного. Связи пока нет, но скоро появится, и файлы дойдут. Я сделал всё, за что мне заплатили в трёх общинах. Теперь они смогут послать фото в Оренбург, и им возместят всё. Они даже останутся с прибылью. Моя совесть перед ними чиста.

Оренбургу, правда, придётся трижды раскошелиться за одного преступника. Но Оренбург богатый, для него это копейки. Ну, объявит награду и за меня, а толку-то? Я уж и забыл, какими именами назывался в Антиповке и Чернознаменном… А, ещё кое-что. Я отклеил от пальца силиконовую наклейку с фальшивым папиллярным узором и выкинул в полынь.

Собственно, я даже мог вернуться в Юзбулак, притащив на аркане Махмуткин труп. Ко мне не могло быть никаких претензий. Почему бы и нет? Осмотреть этот дурацкий краеведческий музей, а то ведь нехорошо, что я его раскритиковал не видевши. Зайти к кузнечихе и соврать ей, что я на самом деле не бетризованный. Кажется, она всё-таки не без нотки сожаления прощалась со мной… Люди там хорошие… Может и правда пора где-нибудь осесть?

Я выбросил из головы эту дурацкую мысль и шагом двинул кобылу на запад, навстречу шквалу и надвигающейся стене грозы. Надо было придумать, где укрыться от непогоды.