Дорогие читатели! Перед вами четвёртая книга из цикла «Конторщица».

Наша ГГ в теле Лиды Горшковой, обжилась, приспособилась, порешала кой-какие бытовые, личные и профессиональные проблемы и делишки.

И теперь перед нею стоят три главные задачи:

1) укрепление личных позиций и бой врагам;

2) воспитание Светки;

3) и главное — как не заскучать от всего этого, в мире, где ещё нет Интернета, где границы на замке, и смотаться на пару дней даже в какой-нибудь банальный Египет — нереально для простого трудяги, где всё подчинено правилу «А что люди скажут?»

Деревня Красный Маяк (в прошлом — село Графское) разбегалась на три стороны. Широкая заасфальтированная дорога устремлялась прямо, оставляя чуть слева аккуратное, поросшее с одной стороны плакучими ивами, озеро. По обе стороны от дороги жались домики, домишки и избушки разной величины и степени новизны. Огороды с одной стороны, сбегали прямо к озеру, с другой стороны — к лесу. Дорога по той улице, что слева, была вымощена булыжниками и виляла куда-то аж за крутой пригорок. На пригорке виднелась капитальная двухэтажная постройка — то ли школа, то ли сельсовет, отсюда было видно не очень хорошо. А та улочка, что справа — уходила с грунтовой дорогой резко вниз, в тенистую долинку. И везде домики тоже были примерно одинаковые.

В деревне было тихо. Утренняя суета уже закончилась, обеденная дойка ещё не началась. Поэтому жители были заняты своими делами.

Когда модный автомобиль небесно-голубого цвета въехал в Красный Маяк, вредная собачонка Селёдка от изумления даже бросила обгладывать сахарную косточку. Давно уже обитатели деревни такого шика не видели.

Автомобиль ГАЗ-21 проехал ещё немного, но не к сельсовету, а свернул налево, на грунтовую дорогу, которая шла прямо в долинку, и поравнявшись с добротным кирпичным домом за новым глухим забором, выкрашенным ярко-зеленой краской, остановился.

Сонную тишину деревни разорвала громко хлопнувшая дверца автомобиля.

Я, наконец, вышла. Мой ясно-синий брючный костюм из венгерского вельвета смотрелся еще более синим на фоне небесно-голубого автомобиля.

Селёдка икнула и окончательно забыла о косточке.

Жуткое существо скривило одутловато-бледное лицо, и в упор уставилось на меня водянистыми глазками:

— Отдай моё тело, тварь! Лида — это я! Я!

— Что? — обалдела я от неожиданности.

— Моё! Отдай! — её узкие глазки-щёлочки сощурились ещё больше и практически исчезли в складках рыхлого жира.

— Ты кто? — выдавила я из себя, сильно-сильно сцепив нервно трясущиеся руки в замок.

Надо было развернуться и бежать, орать во всю глотку, в конце концов громко звать санитаров на помощь. Всё моё существо кричало: беги! спасайся! опасность! беда! Но при этом что-то другое, глупое и пытливое, заставило меня застыть истуканом и с каким-то мучительно-жадным любопытством вступить в разговор с этой безумной.

— Это же я — Лида! — между тем хрипло заныла сумасшедшая, дико вращая выпученными глазами. — Отдай!

— Да что ты заладила — отдай и отдай! — наконец, возмутилась я, когда первичное наваждение чуть спало. — Как я тебе отдам?

— Я убью тебя и отберу! — прохрипела она, с трудом приподнимая целлюлитные центнеры жировых складок над столом.

— Ну, ладно, предположим, убьешь, — с досадой вздохнула я, даже не попытавшись отойти в сторону. — А дальше что?

— Заберу своё тело… — безумная зло ощерилась, продемонстрировав гнилые пеньки зубов.

— Угу… это тоже понятно… меня убьешь, тело заберешь, — кивнула я, — а дальше-то что?

— Вселюсь в него, — уже более неуверенно заявила женщина, тряхнув сальными спутанными волосёнками, и вызывающе уставилась на меня.

— А как? — прищурилась я.

— Ну… — вопрос явно застал женщину врасплох, её маленькие глазки юрко забегали.

— А ты не думала, что, убив меня и получив труп, ты просто уничтожишь Лиду Горшкову навсегда? И, возможно, и сама сразу исчезнешь?

— Лида Горшкова — я! — прохрипело существо, но уже совсем неуверенно и робко.

— Кстати, а как ты попала в это тело? — мне было любопытно, поэтому я повернула разговор на другую тему. — И почему?

— Не помню, — по жирным щекам женщины побежали слёзы.

— А что помнишь?

— Что я попала сюда, в эту жирную тушу, — торопливой скороговоркой зашептала несчастная, боясь, что её не дослушают, — и с тех пор живу в этом уродском теле.

Она кивнула на меня и продолжила:

— Помню, старик… доктор вроде… одел на мою голову какой-то прибор, оно загудело… а потом я открыла глаза, и уже стала тут, — по её щекам опять побежали слёзы, она шумно высморкалась в полу замызганного халата. — Сперва я не могла владеть этим телом, лежала как овощ, только слюни пускала и под себя ссалась и сралась, потом потихоньку начала двигаться, даже стала сама кушать…

— Бедняга, — мне было жаль несчастную.

— Сейчас я уже научилась ходить, могу даже написать некоторые слова, — всхлипнула несчастная, — хотя больше каракули всё равно получаются…

— И ты всё время здесь? — сердце защемило, я вспомнила каллиграфический почерк Лидочки на старых документах, которые она вела до моего попадания.

— Не помню, не знаю, сколько… давно, наверное, — вздохнула она, утирая застиранным рукавом безразмерного халата слёзы, — у меня часто провалы в памяти… то помню, то не помню…

В коридоре послышались голоса — сюда шли, и возможно санитары.

— Давай позже поговорим, — вздрогнула она, напряженно прислушиваясь, — перед сном все будут смотреть диафильмы в игровой комнате, приходи сюда.

— Хорошо, — согласилась я и заторопилась к выходу.

— Только ты приходи… — прошептала несчастная, глядя на меня умоляющим взглядом, — не бросай меня… мне так страшно… и плохо…

И я пообещала, что не брошу.

Не знаю, зачем я так поступила. Скорее всего мне было безумно жаль несчастную бывшую хозяйку тела. Это ж надо — угодила в какую-то мерзкую тушу, не может теперь нормально жить, почти не понимает, что происходит. И при этом остается в памяти, сохранила разум. Каково это — увидеть своё похорошевшее тело, в котором живёт чужая, не твоя, душа.

Я бы точно от такой картины сошла с ума.

И здесь возникает вопрос — что за чёртовы эксперименты проводит этот гнусный докторишка? Или оно как-то само так произошло? Боги шутят? Вселенная? Кармические выкрутасы? И почему тогда именно так?

В том, моём мире, я же просто впала в кому. То есть по сути моё тело стало пустой оболочкой, душа же переместилась сюда, в этот мир, в тело Лиды Горшковой.

А у Лиды Горшковой всё произошло ещё более странно и страшно — её душа вселилась в тело-оболочку этой безумной женщины. Вопрос — зачем? С какой целью?

Если рассуждать теоретически (используя послезнания, что я должна правильно воспитать Светку, чтобы она стала руководителем нового СССР — это как раз понятно), то с какой тогда целью душа деревенской глуповатой девушки Лиды Скобелевой осталась тут, да еще и в чужом теле? Надо понять. Я интуитивно чувствовала, что это очень-очень важно.

В общем, для начала мне нужно собрать сведения о ней.

Вопрос о том, чтобы бросить беднягу здесь навсегда я даже не рассматривала. Неэтично это. Аморально! Я заняла её тело, пусть и не по своей воле, а она попала в эту бегемотиху. Я-то смогла встать на ноги, а вот она — нет. И я просто не имею морального права бросить её на произвол судьбы.

Примерно так я рассуждала. Ещё не зная, что и как делать дальше.

— Слышь, мурло, я тебе сейчас чайник разобью, если ты в таком тоне ещё хоть слово вякнешь! — рыкнул Будяк и злой мужик моментально сдулся и перестал казаться злым. Скорее донельзя расстроенным и слегка потерянным.

— Да я что, я же ничего… — заблеял он, голос был какой-то дребезжащий, и мне стало противно.

— Что случилось? — спросила я, — какой жене и что я рассказала? Вы вообще кто?

— Смирнов, — глухо ответил мужик и закрыл лицо руками, — Гена Смирнов я. Зойка — это жена моя. Укатила на курорты, нашла себе хахаля и возвращаться не хочет…

— Как же это… — только и смогла выдавить я.

— Позвонила она мне сегодня, — издал мужик то ли всхлип, то ли вздох, и подтянул линялые, вздутые на коленках, треники повыше, — сказала, что разводиться со мной будет. А у нас трое детей, между прочим, и старик-отец лежачий… а она там с хахалем на курортах… Посиротила детей, сучка!

Мужик опять начал заводиться.

Я стояла в шоковом состоянии. И хотя после приключений в психоневралогическом диспансере меня уже ничего не должно было выбить из колеи, но тем не менее этот разговор морально доконал.

— Эй! Как там тебя? Генка? — обозвался Будяк, скривившись. — А ну-ка дыхни!

— Да что… — набычился сразу тот.

— Сюда дыхни, я сказал! — гаркнул Будяк таким командирским тоном, что мужик съежился и подчинился моментально.

— Всё ясно! — поморщившись от выдоха Генки, насмешливо пояснил мне Будяк, — товарищ с утра принял на грудь и додумался позвонить благоверной. А уж она женским чутьём определила степень поддатости супруга и вполне логично предъявила претензию. Было такое?

— Ну я… — замялся Генка и от расстройства чувств, одёрнул мятую клетчатую рубаху, отчего она ещё больше скособочилась.

— Было, — удовлетворённо произнёс Будяк и добавил, — так, Геннадий, сейчас дуй-ка ты домой и хорошенько проспись. И если я тебя возле Лидии Степановны увижу в километровом радиусе — я тебе ноги из жопы повыдираю. Ты меня понял?

— Понял, — угрюмо пробормотал Смирнов.

— А раз понял, то топай домой. И аккуратно давай топай, чтоб в вытрезвитель не замели.

Геннадий ещё что-то порывался доказать, но Будяк его не слушал:

— Бегом, я сказал!

И нерадивого Зоиного мужа сдуло. А мы остались во дворе одни. Тишину летней ночи царапало лишь стрекотание кузнечиков да лёгкий ветерок еле слышно шуршал травой.

— Спасибо, — пробормотала я. — Пойду. Поздно уже.

— Лидия… — хрипло сказал Будяк, при этом больше не делая попыток схватить меня за руки, — Лида…

— Спокойной ночи, Пётр Иванович.

Будяк что-то ещё говорил мне вслед, но тяжелая дверь подъезда захлопнулась и дальше я уже не слышала.

Я поднималась по ступеням, в душе опасаясь, что он сейчас догонит и придётся выдумывать, как от него отвязаться. Медленно-медленно я дошла до своей двери и вставила ключ в замок. Будяк догонять не стал.

С лёгким щелчком дверь открылась.

— Лида! — прозвучало сзади, и я аж подпрыгнула.

— Что? — развернулась я. Но это был не Будяк.

На лестничную площадку выглянул мой сосед, Иван Тимофеевич.

— А я слышу, шум какой-то у подъезда, — приветливо сказал он, — выглянул в окно, смотрю — вы, наконец-то, появились.

— Извините за беспокойство, — ответила я чуть смущённо.

— Да ничего страшного, — беспечно отмахнулся сосед, — иначе я бы вас опять пропустил. Пропадаете все на этих дачах, даже поговорить не с кем.

— О чём, Иван Тимофеевич? — устало спросила я и слегка толкнула дверь. Дверь приоткрылась и мне в руки вдруг выпала аккуратно засунутая в щель записка.

— Да вот три момента нужно с вами обсудить.

— Может, зайдёте? — радушно пригласила я, распахивая двери.

— Нет, это не займёт много времени, — покачал головой Иван Тимофеевич. — Первый момент, он вроде и не самый важный, но его нужно решить. И не тянуть с этим.

— Что за момент? — насторожилась я.

— Передайте, пожалуйста, Норе Георгиевне, когда вернётесь в Малинки, что я наконец-то выписал для неё «Литературную газету», — сообщил Иван Тимофеевич важным голосом. — И она должна уплатить за подписку до конца этой недели.

— Замечательно, — ответила я, не зная, как реагировать (не понятно — это дефицит в эти времена или нормально?). На всякий случай я радостно улыбнулась.

— Второй момент, уже средней важности, — многозначительно сказал сосед, — вас искал Быков. Звонил даже мне в редакцию.

— Что говорил? — нахмурилась я. Встречаться с Олечкиным «опиюсом» категорически не хотелось.

— Хочет встретиться с вами, — с неопределённым видом покачал головой Иван Тимофеевич и я восприняла это как осуждение. — Просил звонить в любое время. У вас же есть его телефон?

— Есть, — кивнула я. Настроение опять упало. Кроме того, записка из двери жгла руки.

— И третий момент, главный, — продолжил сосед, — как вы смотрите на то, чтобы вернуться в нашу газету? По совместительству, естественно.

— Иван Тимофеевич, — аж зависла я, — но вы же прекрасно знаете, что я сейчас работают замом у Ивана Аркадьевича. И работы у меня немеряно.

— Я знаю, Лида, — опять кивнул сосед, — но вы всё же не отказывайтесь вот так сразу, подумайте над моим предложением. Мы будем рады видеть вас в любое время. Можно даже подумать, чтобы расширить рублику и, к примеру, в воскресном номере посвящать этой теме всю пятую страницу. Как вам идея?

Я заверила милейшего соседа, что идея очень хорошая, и, наконец, отвязавшись от него, вошла-таки в квартиру.

И сразу развернула записку.

К моему разочарованию, послание было от моего начальника — Ивана Аркадьевича.

И рядом — накарябанный телефонный номер.

Я взглянула на часы — почти одиннадцать вечера. Поздновато для звонков. Тем более, что телефона в этой квартире нет (надо будет перевести из квартиры Валеева сюда, но я всё никак не сделаю это. Очевидно, надеюсь рано или поздно обменять эту квартиру на побольше). А идти проситься к Ивану Тимофеевичу неудобно уже.

И я решила отложить все разговоры на потом. Никто никуда не денется.

Причём немного подумав, я решила, что с утра таки пойду в диспансер, продолжу обследование (это важно, ведь ездить на автомобиле предстояло мне. И один бог знает, как мне надоело добираться то в пять утра на электричке, то с соседями, то на перекладных. Не хочу больше!). А уж потом буду решать вопросы рабочие. За полдня ничего не случится.

Эх, если б я тогда знала, как ошибаюсь.

— И да, у вас осталось всего полчаса на обеденный перерыв, — Альбертик демонстративно взглянул на часы, — а затем я жду вас у себя с докладом по подготовке плана мероприятий для метрологов на первую декаду.

— Но Альберт Давидович, я после обеда не могу, — растерянно сказала я, — я же прохожу сейчас медосмотр. Меня Иван Аркадьевич на три дня отпустил.

— Иван Аркадьевич теперь в Москве, — опять мерзко улыбнулся Альбертик, — ещё раз повторю, через полчаса я жду вас с докладом. И давайте уже прекращать весь этот балаган. Я не Иван Аркадьевич и терпеть ваши капризы не намерен.

От такого пассажа буром я даже не нашлась, что и сказать.

— Ой, чуть не забыл, — насмешливо окликнул меня Альбертик, когда я развернулась уходить, — те разработки по изменению ГОСТа на спецодежду, о которых на собрании вы так красиво всем пели…

— Что?

— Завтра до конца дня все эти материалы должны быть у меня, — гнусная улыбка Альбертика стала ещё шире, — В полном объеме. С доказательствами и отчетами от экспериментируемых подразделений. Послезавтра у меня доклад в Главке, как раз заодно и представлю. Полагаю, в этом есть рациональное зерно и старшие товарищи «сверху» мои предложения оценят.

— Но это же мои разработки, — я прям почувствовала, как моё лицо вытянулось. — И я сама…

— Товарищ Горшкова, — не дав договорить, отрезал Альбертик, — пора уже оставить эти свои мещанские привычки и мелко-буржуазный карьеризм! Одну ведь общую работу делаем! На благо великой Советской страны!

Весело посвистывая, он вошел в кабинет Ивана Аркадьевича, оставив меня в глубокой задумчивости.

Вчера весь вечер я мерила шагами пустую квартиру, раздумывая, как именно урою Альбертика. Появились некоторые соображения, но я их всё откидывала как малоэффективные. В результате перебрала все методы борьбы из моего времени с недобросовестными конкурентами, и кое-что таки придумала.

— Так, Зоя, — тон моего голоса потяжелел, — а от меня ты чего хочешь?

— Лидочка! Лидусенька! — промурлыкала Зоя просительно, — будь другом, ты же у меня одна единственная, самая-самая лучшая подружечка…

— Зоя! — повторила я более настойчиво. — Говори!

— Помоги мне… — пролепетала Зоя.

— Больше двух червонцев не могу! — отчеканила я непреклонным тоном.

— Каких червонцев?

— До получки.

— Да нет же! Мне не деньги нужны… — сделала паузу Зоя, ожидая, что я сейчас должна задать вопрос «а чем же тогда тебе помочь?».

Но я промолчала.

— Лида! — опять завела старую пластинку Зоя, — помоги мне-е-е-е…

— Чем помочь, — таки не выдержала я, — говори быстрее, время позднее, соседи спать уже давно хотят.

— Ты можешь забрать моих Пашку и Лёшку, когда они с лагеря приедут, и отвезти их в Лопуховку, к моей маме?

— Зоя, ты с ума сошла? — аж поразилась я, — как это я, совершенно посторонний человек, могу увезти куда-то чужих детей? Это же подсудное дело!

— Ну, скажешь, что я тебя уполномочила, — после секундной паузы выдала очередной «перл» Зоя.

— А сама почему не приедешь? — не поняла я её выкрутасов.

— Да не хочу я козла этого вечно пьяного видеть, — фыркнула с той стороны в трубку Зоя, — как вспомню его опухшую морду — так тошно мне.

— Зоя, ты совсем там от любви с ума сошла? — рассердилась я, — сама приезжай и с мужем своим разбирайся. И детей вози куда хочешь. Но сама. Меня в это втягивать не надо!

— Лида, но он же меня прибьет, — заныла Зоя.

— А меня, значит, не прибьет? — поразилась я такой то ли наивности, то ли наглости подруги. — Или меня не жалко? Он уже и так ко мне вчера на разборки приходил. Пьяный, между прочим.

— Лида, я не знаю, что делать, — разрыдалась в трубку Зоя.

— А маму почему не попросишь, чтобы она съездила и сама их забрала, если всё уж так серьёзно?

— Так мама старенькая, — расстроенным голосом протянула Зоя и опять заныла, — Лида, ну вот что мне делать?

— Как что делать? — удивилась я, — возвращаться домой. Решать вопрос с мужем. Разводиться, в конце концов. Решать вопрос с детьми. А потом уже думать о новой семье. Я это так понимаю.

— Но Виталик ещё не готов, чтобы мои обормоты жили с нами, — вздохнула Зоя печальным голосом. — Он хочет, чтобы мы пожили немного для себя, привыкли друг к другу…

— А детей, значит — к старенькой бабушке на село сбагрить? — вконец рассердилась я. — Так ты лучше в детдом тогда их сдай, чего уж мелочиться. Там хоть будет вероятность, что какая-то сердобольная бездетная пара усыновит их…

— Лида! Тебе бы шуточки шутить, а у меня, между прочим, жизнь рушится, едва наладившись! — психанула Зоя, — могла бы и поддержать. Не думала, что ты эгоистка такая окажешься…

— Какая есть, — нелюбезно ответила я и добавила, — в общем так, Зоя. Приезжай сама, или со своим Виталиком сюда. Разбирайся с мужем. Решай вопрос с детьми и старенькой матерью. А потом можешь уматывать хоть в Сургут, хоть в Гондурас!

— Ты за меня, я вижу, совсем не рада! — запричитала Зоя, — никогда не думала, что ты такая завистливая, Лида…

Она ещё что-то молола в трубку, но я уже не слушала. Трубка отправилась на рычаг, прервав Зоин монолог в кульминации.

Торопливо извинившись перед изнывающими от любопытства соседями, я вернулась домой. По дороге я размышляла над превратностями судьбы. Вот кто бы подумал, что такое может быть. Ещё совсем недавно я сама отдыхала с Жоркой на средиземноморских курортах, втайне изменяя мужу. Но при этом я не бросала ни детей, ни его. Я не знаю, правильно ли я поступала, но бросить их я даже не помышляла.

Нет, я отнюдь не считаю, что Зоя должна жить с этим пьяным дураком, и дышать его перегаром, но и вот так решать свои проблемы одним махом, второпях, через других людей — тоже не следует.

— Римма Марковна, — нахмурилась я, — вы опять начинаете лезть туда, куда вас не просят.

Римма Марковна покраснела и уже набрала воздуху, собираясь достойно ответить, но я её невежливо перебила:

— Значит так, объясняю в первый и последний раз. С этим человеком у меня не может быть никаких личных отношений. Зарубите себе на носу. Причина простая — он мне изменил с другой женщиной, причём я это увидела. Говорю это вам не для того, чтобы вы бегали и распространялись среди соседей. Или выясняли отношения с Будяком. Ещё раз подчёркиваю — у нас с ним теперь ничего быть не может. Надеюсь, я ответила на ваши вопросы, и мы больше не будем возвращаться к этой теме и портить друг другу настроение?

Вид у Риммы Марковны был, словно у нашкодившей кошки в ожидании неминуемой расплаты.

— Далее, — неумолимо продолжила я, — вот вы сейчас поселили его жить у нас. Я не совсем понимаю, почему вы не посоветовались со мной? Вы считаете, что проживание постороннего мужчины в одном доме с незамужними женщинами — это нормально? Да?

И я безжалостно нанесла добивающий удар.

— А что люди скажут, Римма Марковна? Что они про меня подумают? Или моя репутация не имеет значения?

На глазах Риммы Марковны блеснули слёзы.

— И последнее — насколько я помню, у Петра Ивановича есть личный автомобиль, на котором он может спокойно ездить домой и обратно. Кроме того, он получает зарплату, а еще имеет военную пенсию. И поэтому снять другой дом в Малинках для него не проблема.

Губы Риммы Марковны затряслись.

— Я сейчас сделаю вид, что ничего не произошло, — прищурилась я и начала меланхолично нарезать хлеб, — а вы, когда вернетесь в Малинки, решите ситуацию с Будяком. Чтобы, когда я вернусь на выходные, а это через два дня, я его в нашем доме не видела. Договорились?

Римма Марковна кивнула.

— А по поводу моей личной жизни, скажу так. Посмотрите на меня, Римма Марковна. Сейчас я уже третий заместитель директора депо «Монорельс». И это за год, если не считать того, что полгода я провела в больнице. Как вы думаете, через два-три года кем я буду работать?

Римма Марковна изумлённо вытаращилась на меня. А я продолжила:

— Я отвечу сама. Через пару лет мы уже с вами и Светкой в Москву переедем. Могли бы хоть сегодня, но мне официально институт закончить надо. А вы мне пенсионера, который подрабатывает тем, что ведет кружок в Доме пионеров, сватаете. Нехорошо, Римма Марковна. Я знаю, что вы же всё равно не успокоитесь, поэтому озвучиваю вам критерии женихов — не ниже министра или генерала. В крайнем случае сойдёт профессор какой-нибудь, но лучше — академик. И по возрасту около пятидесяти лет. Младше не хочу и старше не хочу. Если найдёте такого — можете проворачивать свои матримониальные планы, интриговать, разыгрывать шахматные комбинации, я не против. Но давайте сразу договоримся — другие кандидатуры я не желаю даже рассматривать. Хорошо? Мы с вами договорились?

Римма Марковна расцвела счастливой улыбкой и торопливо закивала головой, словно китайский болванчик.

— Вот и ладненько, — подвела итог разговора я, и поставила тарелку с нарезанным хлебом на стол, — а раз мы с вами договорились, значит, зовите Свету, будем ужинать.

Я положила трубку обратно на рычаг и ухмыльнулась. Разговор с представителем ОБХСС капитально мотивировал на новые свершения. Я смачно, с подвыванием, потянулась и глянула в окно на кучу угля у кочегарки. Итак, что у нас еще на очереди?

Я решила разобраться со всеми.

Начну, пожалуй, с самых мелких карасиков в этом тихом конторском омуте. Расчёт мой был на то, что слухи пойдут по депо «Монорельс» о том, что я встала на тропу войны, и более крупные «рыбы», понимая, что они — следующие на очереди, начнут предпринимать активные действия. А это значит, что у меня будет за что зацепиться.

Мне нужен официальный повод!

Я взглянула на часы — так, время до обеда ещё есть. Пожалуй, схожу-ка я сперва к бабонькам из четвёртого кабинета. Пора разобраться с Лактюшкиной. Слишком уж долго я терпела её выходки, но то, с каким подобострастным видом она капала валерьянку для Герих, стало для меня последней каплей. Я ухмыльнулась — экий каламбурчик вышел, однако.

Ладно, сейчас я устрою Лактюшкиной настоящий каламбур.

«Каламбур, каламбур, каламбурище!» — так, ласково мурлыкая себе под нос, я вышла из своего кабинета прямо на тропу войны.

«Бессмысленно осмысливать смысл неосмысленными мыслями» — почему-то именно сейчас вспомнился этот тупой статус, который стоял ВКонтакте у Маринки, моего секретаря из той, прошлой жизни. Честно скажу, я его раза четыре повторила, но смысл так и не поняла. Вот и вся моя теперешняя ситуация сейчас, как никогда, напоминала этот маринкин статус.

Я скрипнула зубами — разговор с Иваном Аркадьевичем ничего не прояснил, более того, он и слышать не хотел о том, что его дражайший соратник Альбертик что-то там против него замышляет, и, тем более, крутит дела за спиной. Поэтому с этой стороны надеяться на поддержку и не приходится.

Мда. Дела.

Но если вы думаете, что я так просто отказалась от помощи Ивана Аркадьевича — то это не так. Просто нужен мощный несокрушимый фактор, который повлияет на него. И этим мотивирующим пинком является Алевтина Никитична. Вот прямо сейчас схожу к ней и наябедничаю. Затем оставлю номер телефона. А уж она ему сама позвонит и всё, как надо, объяснит. Еще с детдомовских времён он верит ей безоговорочно. Осталось главное — убедить саму Алевтину Никитичну.

Я достала бумажную коробочку и развернула — Римма Марковна расстаралась, всю ночь выпекала и с утра сунула мне с собой «на перекус» огромный кусок торта «Графские развалины». Я его обожаю, она знает, поэтому решила таким вот образом смягчить неприятный осадочек от своей назойливой привычки лезть в мою личную жизнь. Я могу долго терпеть, но периодически мне надоедает, и я с ней ссорюсь. Она-то понимает, что не права, но постоянно «прощупывает» мои границы, где можно, а где нет.

Я со вздохом взглянула на воздушное безе, скрепленное нежнейшим кремом и щедро посыпанное шоколадом и орехами, и закрыла коробочку обратно — вкусный, зараза. Но только от него жопа растёт как на дрожжах, поэтому с этим тортом я пойду-таки к Алевтине Никитичне, и мы попьём вместе чаю, и я наябедничаю на непослушного Ивана Аркадьевича.

Но никуда уйти я не успела, так как в дверь поскреблись, и довольная Людмила втолкнула в мой кабинет Сверчкова. Уши его при этом рдели, словно звёзды на Спасской башне.

— Лидия Степановна! — защебетала она. Вот! Мы всё выполнили. Ну скажи, Вася!

Она подтолкнула в спину Сверчкова и уставилась на меня блестящими от сдерживаемого энтузиазма глазами.

— Здравствуйте, товарищи, — строго поздоровалась я, чтобы прекратить лишние восторги. А то знаю я эту молодежь — им лишь повод дай, так полдня хи-хи да ха-ха будут.

— З-здравствуйте, Лидия Степановна, — окончательно сконфузился Сверчков и умоляюще взглянул на Людмилу.

— Смотрите! — она вытащила несколько не очень качественно выполненных чёрно-белых фотографий и положила передо мной. — Это Боря Лаптев фотографировал. Из седьмой бригады.

Я взяла в руки не до конца просохшие снимки и принялась рассматривать, под сбивчивый рассказ Людмилы, как они там вчера «славно полазили и всё обсмотрели».

— Там всё в нормальном состоянии! — горячилась Людмила. — Вася, докажи!

Сверчков кивнул:

— Д-д-да.

— Вы всё проверили?

— И даже в актовый зал внутрь влезли, — похвасталась Людмила. — Вася и Борька влезли.

— А сторож?

— Мы очень тихо, — окончательно расхвасталась моя секретарша. — Как «неуловимые мстители»!

— Молодцы! — от души похвалила я, рассматривая фотографии, — думаю, мне нет необходимости вам говорить, что всё нужно хранить в тайне? Во всяком случае в ближайшие две недели. Это понятно?

Ребята заверили, что всё понятно и ушли, а я задумалась.

В общем, судя по фото, все здания базы отдыха в Орехово — и домики, и столовая и баня, на участке были если не в превосходном, то во вполне себе допустимом состоянии. Да, некоторым нужен был среднекосметический ремонт, но при наличии нескольких собственных бригад ремонтников и маляров-штукатуров, вполне можно было бы обойтись малой кровью. Так, кое-где подбелить-подкрасить здания, пару главных дорожек залить бетоном, боковые тропинки — посыпать песком, покосить траву, обрезать деревья — и вполне можно оздоравливать рабочих на выходные.

А Альбертик решил под снос всё пустить.

Ладно. Ещё немножко поищу компромат и можно ОБХСС натравливать. Мы на послезавтра договорились.

Людмила добилась моей аудиенции у Барабаша. Причём, как я поняла, повезло и он назначил на сегодня, ближе к концу рабочего дня. Это слегка напрягало. Но я знала, чем заинтересовать этого деятеля. Так что, как говорится — лиха беда начало.

Значит, сейчас продолжу мою внутрипроизводственную войну. И на очереди у меня — Герих. Думаю, что Лактюшкина её уже просветила и подготовила к известию о скором выходе на пенсию, и, уверена, Герих провела ночь без сна, но стратегию против меня хоть какую-то выработала. А это значит…

Додумать мысль мне не дал телефонный звонок. Недоумевая, кто это мог бы быть, я подняла трубку:

— Лидия? — голос был знакомый, но вспомнить я не могла. Кроме того, у нас не принято было называть по имени. В лучшем случае — товарищ Горшкова, или же по имени-отчеству.

— Да. А кто это? — нахмурилась я. не люблю загадки, шарады и ребусы.

— Тамара Васильевна это. Из диспансера.

— Да-да! — обрадовалась я. — Слушаю вас, Тамара Васильевна.

— Веру Борейкину планируют к выписке на следующей неделе. Она просила вам сообщить.

— Спасибо, большое, Тамара Васильевна. От меня сейчас что-то требуется?

— Да нет. Подготовьте ей одежду. Я позвоню ближе к четвергу и скажу, когда точно забирать.

Я ещё раз поблагодарила медсестру и задумалась.

Так, планы слегка меняются. Мне нужно подготовить комнату к её выписке, приобрести одежду на первое время и продукты. Интересно, она готовить умеет или забыла? И какой у неё размер ноги? Платье или халат я ей и «на глаз» купить могу, а вот с обувью угадать сложно. Хотя с другой стороны, сейчас лето, можно и шлёпанцы купить. Но, а вдруг слишком большие или маленькие будут? Или в подъеме не подойдут. Всегда обувь покупать проблемно.

За этими думами я прозевала приход Альбертика.

— Лидия Степановна! — ворвался он в мой кабинет.

— Здравствуйте, Альберт Давидович, — поздоровалась я.

— А что это вы себе позволяете? — сходу наехал он, не ответив на приветствие.

— Жаренную картошку больше не ем, диета у меня. А всё остальное — позволяю, — огрызнулась я.

— Очень смешно, — похлопал в ладоши Альбертик и заявил, перейдя на «ты», — а кто дал тебе право увольнять Лактюшкину и Герих?

— Советская страна, — ответила я, скромно потупив взгляд. — Государство трудового народа.

— Да тебе хоть в передаче «Вокруг смеха» выступать можно! — начал закипать Альбертик, — отвечай нормально! И юлить я не советую.

— А что отвечать? — пожала плечами я, — согласно должностным инструкциям, я имею право…

— Это мои сотрудники! Мои! — вскричал Альбертик и его всегда красивое лицо перекосило от злости, — и кого здесь увольнять — решаю только я!

— Не только…

— Я еще раз говорю…!

— Альберт Давидович, — очень тихо сказала я и Альбертику волей-неволей пришлось умолкнуть, прислушиваясь. Хороший способ, я его в прошлой жизни частенько использовала.

— Так вот, Альберт Давидович, — продолжила я, — снимать и выгонять ни Лактюшкину, ни Герих мы не будем. А вот через неделю у нас состоится большое коллективное собрание. Так что проводим их со всеми почестями на заслуженный отдых. Вручим по грамоте. И гладиолусы.

— Какие гладиолусы?

— Белые.

— Ты мне тут Анику-воина из себя не строй! — скрипнул зубами Альбертик, — я сказал, Герих и Лактюшкину не трогать — значит, не трогай. А не нравится — уматывай. Тебя никто здесь не держит!

С этими словами он вышел, чеканя шаг и со всей дури хлопнув дверью. Да так, что висящая на стене репродукция с Аленушкой у омута, сорвалась и рухнула на пол.

Да уж, не зря говорят, что во времена больших перемен в первую очередь страдает искусство. Я вздохнула и пошла спасать остатки живописи.

— Однако! — не смог скрыть насмешливого изумления Барабаш. — И чем ты меня собралась удивлять, Лидия? Тебя же Лидия зовут, правильно?

— Да, — кивнула я, — Лидия Степановна. Я являюсь заместителем директора депо «Монорельс»…

— Давай-ка ближе к делу, — перебил меня хозяин этого роскошного по советским меркам кабинета, чуть скривившись, и резко побарабанил пальцами по инкрустированной малахитом подставке для ручек.

Сесть он мне не предложил.

— Сергей Петрович, я могу подсказать вам, как без лишних усилий подвинуть Плечевого и стать председателем нашего облпрофкома, — заявила я, глядя в упор на Барабаша.

Надо было видеть, как у него «отпала челюсть» почти в буквальном смысле этого слова.

— Да ты что! — бешенным лосем взревел он, — Ты кто такая! Что ты себе позволяешь! Да как ты могла прийти сюда с такими словами!

Его лицо побагровело, аж до лилового, и казалось, вот-вот его хватит удар. Сейчас Барабаш напоминал выброшенную на берег рыбу. Больную багровую камбалу с выпученными глазами.

— Сергей Петрович, — я без спроса уселась напротив него и прищурилась. — Не беспокойтесь. Я не провокатор и не собираюсь вас ловить на нетолерантном отношении к вышестоящему руководству. И собирать компромат на вас тоже не собираюсь. Наоборот, я реально могу помочь вам самому стать председателем. Зачем? Мне это выгодно. Скажем так, для продвижения ряда своих личных проектов…

— Вон! — выпалил Барабаш, схватившись за узел галстука, ему явно не хватало воздуха.

— Вас поняла, — показательно вздохнула я, направляясь к выходу. — Жаль. Очень жаль, что мы не нашли взаимопонимания, Сергей Петрович. А вы профукали такую возможность и остаток профессиональной жизни так и проведёте на подтанцовке у Плечевого…

— Я сказал вон отсюда! — прорычал Барабаш, окончательно чуть не взорвавшись от бешенства.

Я пожала плечами, бросила последний ироничный взгляд на него и прикрыла дверь кабинета с другой стороны.

— Злой? — спросила секретарша, тряхнув мелкими локонами и тревожно прислушиваясь к шуму из кабинета. Сейчас она напоминала уже не пуделя, а перепуганную болонку или даже бедную умирающую овечку.

— Как обычно, — пожала плечами я и вышла в коридор.

Секретарша скорбно вздохнула и, торопливо схватив блокнот, понуро побрела в кабинет шефа, а я медленным шагом отправилась к выходу из здания — пора уже на работу.

Сочувствовать ей я не стала — каждый сам выбирает свою жизнь, и если ты терпила и безропотно сносишь все капризы и гнев руководства и коллег — то, кто тебе доктор? Лично я считаю, да что там — я глубоко убеждена, что некомфортные места, людей, работу, окружение и так далее, нужно категорически исключать из своей жизни недрогнувшей рукой. Это раньше священники всех религий внушали прихожанам, мол, терпите, а уж на том свете вам будет ой как хорошо. И народ терпел. Мучился всю жизнь, но терпел. Ведь забитыми, измученными людьми с рабской психологией управлять легче. И многие из нас, потомки тех терпеливых людей, продолжают и сейчас безропотно сносить и травлю коллег, и неадекватные перепады настроения руководства. А это неправильно. Мы же расплачиваемся своим здоровьем. Потом все эти стрессы ещё не раз аукнутся…

Поток моих мыслей прервал возглас. Я развернулась почти у выхода — меня догоняла овечкоподобная секретарша:

— Лидия Степановна! — задыхаясь, выпалила она, — Лидия Степановна! Постойте же!

— Что случилось? — спросила я, остановившись и мысленно усмехнувшись — стопроцентно заглотил наживку наш жирненький Барабаш.

— Вас Сергей Петрович зовёт! — сообщила она, шумно пытаясь отдышаться.

— Да вроде мы с ним всё порешали, — скривилась я.

— Лидия Степановна, — просительно взглянула на меня секретарша, — он сказал вернуть вас.

Я не стала продолжать капризничать. Зачем доводить бедняжку до нервного срыва, ей и так несладко.

— Хорошо, идёмте, — покладисто ответила я и пошла обратно. Вот такая я вся миролюбивая и добросердечная!

Секретарша засеменила следом:

— Я, когда вошла, он сперва так кричал, так кричал, — сбиваясь от быстрой ходьбы, делилась она наболевшим, — а потом задумался, и так долго сидел, и всё думал. А потом сказал мне срочно вернуть вас. Я так быстро бежала, еле-еле успела!

Наконец, мы достигли высокого кабинета, и я толкнула дверь.

Барабаш сидел за столом с отрешенным лицом. При моём появлении он вздрогнул, надулся и моментально напустил на себя суровый и недовольный вид:

— Я категорически!..

— Сергей Петрович, — тихо сказала я, прервав столь экспрессивное начало. — Если вы меня попросили вернуться, чтобы высказывать претензии — то не утруждайтесь. У меня тоже работа. А если вы решили-таки внять голосу разума — то к чему сейчас этот маленький спектакль? Мы с вами люди занятые, и давайте всё делать по-взрослому: если да — значит да. Если нет — то разбегаемся и не мешаем друг другу.

Барабаш опешил. У него сейчас стало такое смешное удивлённое лицо, как у старого мопса. Какую-то минуту он сидел с таким видом, что я уже решила, что всё пропало, и ничего из этой моей затеи не выйдет. Но тут вдруг он откинул голову и захохотал. Громко. Весело. От души.

Я осталась стоять и только молча смотрела. Наконец, отсмеявшись, Барабаш вытер слёзы и весело спросил:

— Слушай, а что такое «нетолерантное отношение»?

Я аж подзависла. Опять, блин, прокололась.

— Сергей Петрович, — перевела я разговор в более конструктивное русло, — давайте сразу к делу? О нюансах лингвистики поговорим после. Когда появится свободное время.

— Слушаю тебя, — посерьёзнел Барабаш.

— Нет, это я вас слушаю, — заявила я. — На что я могу рассчитывать, когда вы станете председателем?

— Ну… на мою благодарность, — удивлённо поморщился Барабаш. Ему явно было неловко, но алчность и жажда власти победили.

Да, именно на это я и рассчитывала, когда ввязалась в эту затею.

— Прекрасно, — кивнула я, — давайте теперь конкретизируем, в чём именно будет выражаться эта благодарность?

— А что ты хочешь? — нахмурился хозяин кабинета и его небольшие водянистые глазки юрко забегали.

— Денег. И помощь.

— Сколько?

Я оторвала листочек с откидного календаря и написала цифру.

— Ого! — вытаращился Барабаш, — а у тебя губа не дура.

— Я благотворительностью не занимаюсь, — мило улыбнулась я. — Причём это — не вся сумма.

— Да это же грабеж! — возмутился Барабаш.

— А вы посчитайте, за сколько времени вы отобьёте эту сумму?

Барабаш задумчиво зашевелил губами, что-то прикидывая в уме. Очевидно, результат его порадовал, потому что он чуть повеселел:

— А что за помощь?

— Ну, скажем так, — вздохнула я, — мне может понадобиться помощь или поддержка. Ничего криминального или выходящего за рамки закона.

— Один раз, — кивнул Барабаш.

— Шесть.

— Два.

— Четыре.

— Три!

— Согласна.

— Расписку, надеюсь, мне писать не надо, — хохотнул Барабаш, но как-то неубедительно и слегка нервно.

— Не надо.

— А не боишься, что я тебя обману и не дам ни денег, ни поддержки? — усмехнулся Барабаш.

— Нет, — отзеркалила усмешку я. — Ведь вы заинтересованы в долгоиграющем стабильном результате. И хотите доработать до пенсии.

— Интересно, — вздохнул он и добавил, — ладно, рассказывай.

— Давайте так, завтра я принесу вам подробную программу, — ответила я. — Но если в двух словах — мы вас правильно распиарим, создадим привлекательный бренд и заставим народ полюбить вас, а Плечевого наоборот — возненавидеть…

— Да как ты всех заставишь? — вздохнул Барабаш и грустно почесал плешивую голову.

— Поверьте, есть способы, — улыбнулась я загадочно.

— Хорошо, — дал отмашку Барабаш, — когда ты придёшь?

— Утром, — ответила я.

— Не опаздывай только, — нахмурился Барабаш.

— Конечно. И да. Вот ещё — давайте начнём с того, что вы поменяете секретаршу.

— А что с ней не так? Валя — старательная девочка.

— В этом всё и дело. Валя — девочка. Старательная, симпатичненькая, молоденькая. А вам нужен опытный и деловой секретарь.

— Да где ж я такого найду? Они сейчас все на производство хотят идти. Там деньги платят. Хорошо хоть и такая есть.

— Завтра я предложу вам кандидатуру. Достойную, — пообещала я.

И на этой оптимистической ноте мы расстались, вполне довольные друг другом.

Наверное, моя реакция была не самая этичная (хорошо, что все внимание было приковано ко входной двери). Просто Велимир оказался… альбиносом! Нет-нет, против альбиносов я ничего не имею, в той, прошлой жизни, я с удовольствием рассматривала фото с недели высокой моды, где были модели-альбиносы. Такие красивые и немного отрешенные, словно инопланетяне.

И вот Велимир тоже был альбиносом. Но не таким, как те модели, а похожим на злого, взъерошенного кролика. То есть красноглазым, причём на фоне мертвенно-алебастровой кожи глаза казались почти алыми, да ещё и с выдающимися передними зубами.

— Здравствуйте, — раздвинул тонкие губы в улыбке Велимир, при этом передние зубы выдвинулись вперёд, и теперь он стал слегка похож на недоброго кролика-вампира.

Я поискала глазами Римму Марковну и послала ей укоризненный взгляд.

Но Римма Марковна, как, впрочем, и остальные представительницы женского пола, моё замешательство не разделяли. Наоборот, при появлении Велимира поднялась суматоха, дамы наперебой старались завладеть вниманием перспективного кроликоподобного пианиста с мировым именем.

Судя по затравленному взгляду Велимира, на кролика он смахивал только внешне. Но дамы совершенно не обращали внимания на смятение потенциального жениха — они уже начали Большую Охоту.

— Ах, Велимир Борисович, я в среду смотрела по телевизору концерт, где вы солировали на фортепиано! Вы знаете, я так обожаю как вы играете Рахманинова! — Зинаида, одна из претенденток, восхищённо прижала руки к груди так, чтобы ткань на блузке посильнее натянулась.

— Я так преклоняюсь перед вашим исполнением фуги Шнитке для фортепиано! Ещё никто не смог сыграть её лучше вас! — решительно перебила Зинаиду длинноносая блондинистая девица, вся в локонах и рюшах. Увы, имя её я запамятовала, когда хозяева нас знакомили.

— Но пьесы Моцарта у вас получаются лучше всего! — не осталась в долгу Варвара Ивановна, которая, насколько я помню, работала у нас в ЖЭКе.

— А я обожаю всё в вашем исполнении! — лепетала Наденька, сложив земляничные губки бантиком и хлопая глазками-пуговками. — Но больше всего Шопена! Как же прекрасно вы играете Шопена, Велимир Борисович! Вот слушала бы вас и слушала!

— Вы — гениальны! — не осталась в стороне Клавдия Станиславовна, ловко оттеснив необъятной грудью испуганно пискнувшую Наденьку в сторону, и победно посмотрела на всех остальных конкуренток.

Только я одна молчала, не в силах вспомнить названия ни одной, даже самой завалящей, гаммы. Светка дома что-то периодически играла, когда готовилась к занятиям, но я была столь далека от музыки, что ничего внятного на ум так быстро не приходило, поэтому я молчала и пыталась игнорировать полные возмущения и затаённой надежды взгляды Риммы Марковны.

— А я готова всю жизнь слушать, как вы исполняете Вагнера! — сообщила ещё одна девица, но она была столь невзрачна, что на её реплику никто внимания даже не обратил. Девица чуть потопталась и благоразумно отошла в сторону, осознав, что ей здесь ничего не светит.

— Ваше исполнение увертюры к «Травиате» бесподобно! — попыталась взять реванш Зинаида. Остальные рассерженно загудели, явно осуждая такое вот зинаидино вероломство.

Положение спас Борис Зиновьевич, который, узрев суету в прихожей, обрадованно воскликнул:

— Ну что же ты так долго, Веля! Котлетки же остынут! Прошу всех к столу!

Не знаю, как все, а я обрадовалась и пошла ужинать.

Увы, моим надеждам вкусно и сытно покушать сбыться было не суждено. Во-первых, все девицы, очевидно, были в курсе, как это всё проходит, потому что у них на тарелках было, в лучшем случае, по паре листочков салатика, который они время от времени чисто символически вяло ковыряли. Я же с голодухи решила не отказывать себе ни в чём, раз уж припёрлась сюда и трачу здесь время. Во-вторых, Лилиана Михайловна решила порулить и проверить каждую из претенденток. Она с лёгкой приятной улыбкой задавала всем по очереди вопросы. Передо мной сидела разведённая Рая и та невзрачная девица, что так любила Вагнера, и я, прикинув, что ко мне очередь дойдёт ещё не скоро, сдуру наложила полную тарелку снеди и принялась с удовольствием её уплетать (готовила хозяйка отменно).

— Лидия Степановна, а вы где работаете? — ласково улыбаясь и обойдя вниманием моих соседок, внезапно спросила Лилиана Михайловна меня, и от неожиданности я чуть не подавилась котлетой.

— Ф депо «Монофельф», — с набитым ртом ответила я, торопливо дожёвывая. — Ф контофе…

— То есть к искусству отношения вы не имеете? — удивлённо промокнула губы салфеточкой Лилиана Михайловна и с лёгким осуждением посмотрела на меня, мол, а что тогда ты тут делаешь.

— Ну почему же? — могучим усилием проглотив котлету, ответила я, от души накладывая себе на тарелку холодец, — у меня же первый муж был пианист, до того, как в психушку угодил, так что вполне имею.

Звякнула выпавшая из рук Риммы Марковны вилка, и над столом повисла звенящая тишина.

— Простите, а второй муж?

— Он умер, — вздохнула я и очень печально попросила соседку слева, — вы бы не могли передать мне горчицу и ещё хлебушка?

Лилиане Михайловне пришлось переключиться на очередную жертву, а я сосредоточенно продолжала трапезу, стараясь не поднимать взгляд от тарелки, чтобы не видеть полные укора глаза Риммы Марковны.

После ужина я всё искала повод уйти домой, но тут поставили пластинку. Из динамика полилась музыка. Внезапно, игнорируя восторженные ахи и вздохи остальных почитательниц Шопена и Рахманинова, ко мне подошел Велимир:

— Потанцуем? — замявшись, спросил он, и мне как-то неудобно стало отказывать, тем более на глазах остальных гостей.

— Ага, — кивнула я, краем глаза уловив полную торжества и превосходства улыбку Риммы Марковны.

Мы вышли в центр комнаты и принялись топтаться под тягучую песенку о малиновом звоне, который происходит на заре. Остальные претендентки разбились по парам и тоже принялись танцевать, стараясь быть поближе к нам, в зоне видимости Велимира.

— Я смотрю, вы явно не в восторге от этой затеи, — вдруг сказал Велимир, кивнув в сторону родителей, которые в это время степенно беседовали с другими гостями, в основном, с пожилыми родственниками танцующих девиц.

— Зря вы так думаете, — ответила я, стараясь не сбиться с шага, — Лилиана Михайловна очень вкусно готовит. У нас во дворе об этом знают все. Было бы крайне глупо пропустить возможность отведать её легендарный фирменный холодец.

— Замечательно! Просто прелесть! — расхохотался Велимир, и танцующие вокруг девицы начали на нас недовольно оборачиваться.

— Что замечательно? — спросила я для приличия, чтобы поддержать разговор.

— Маман выдернула меня из Москвы, организовала смотрины невест, а вы пришли отведать холодец!

— Ну, если хотите, я могу сказать, что тоже очень стремилась на смотрины невест. Мне не трудно.

— Да нет, что вы — не надо!

Мы сделали два круга молча.

— А знаете, ведь меня гложет любопытство… — не выдержала я.

— О чём именно? — спросил Велимир и деликатно закрутил меня на два оборота.

— Насколько я знаю, вы — известный пианист, часто ездите на всякие там заграничные гастроли… — чуть не сбилась с такта я.

— Да. — Велимир обошел вокруг меня и повторил предыдущее движение.

— И вот я не могу понять, как с такой фамилией вас туда выпускают? — стараясь не сбить дыхание, выпрямилась я, — извините, за бестактность, просто хочу понять.

— Ничего, я привык. А вы что, не смотрите мои концерты по телевизору?

— Если честно, то нет, — покаялась я. — Я вообще редко смотрю телевизор. Да и музыкой не сильно интересуюсь.

— То есть, вы не моя поклонница получается? — весело хохотнул Велимир.

— Увы, но нет.

— Прелесть какая! Дело в том, что у меня есть сценический псевдоним.

— Интересно, а какой?

— Офелий Велимиров, — сказал он скромно, и посмотрел на меня.

— Бля, — тихо прокомментировала я, и хорошо, что в этот момент тягучая мелодия, наконец-то доиграла.

— А хотите торта? — спросил вдруг Велимир. — Маман расстаралась.

— Если честно, я ужасно хочу спать, — честно призналась я, — вымоталась за день, а завтра вставать рано.

— А давайте тогда я вас провожу? — предложил Велимир.

— Но Римма Марковна…

— Думаю, будет счастлива, — хмыкнул он. — Если честно, я сам ищу повод отсюда сбежать. Не могу больше отбиваться от них, и вы должны меня спасти! Я вас сейчас доведу до подъезда, вы спокойно пойдёте спать, а я забегу к моему другу Ваньке. Хоть пива попьём. Мы же с первого класса с ним дружим.

— Тогда ладно, — обрадованно кивнула я, — если так, тогда, конечно, идём.

Велимир провёл меня, как и обещал, до подъезда, мы ещё с ним перекинулись парой ничего не значащих фраз и начали прощаться.

— Лидия, если что — вот мой адрес и телефон, — на прощание сказал Велимир и торопливо нацарапал на вырванном из блокнотика листочке. — Будете в Москве — звоните. Если буду не на гастролях — сходим в «Прагу». Там готовят замечательные отбивные. Не хуже, чем у моей мамашки.

Я пообещала, что как только — так сразу. «Вот и прелестненько», — подумала я, пряча бумажку в карман, — «будет что завтра показать Римме Марковне. Надеюсь, на какое-то время она оставит меня в покое».

В общем, расстались мы вполне довольные друг другом.

— Гражданка Горшкова, правильно? — подошел ко мне невзрачный мужчина № 1.

— Да, — растерянно кивнула я (вот уж не ожидала от Барабаша такой глупости).

— А вы? — мужчина номер раз обратился к Репетун.

— Р-репетун Татьяна Петровна, — пролепетала та, затравленно озираясь по сторонам.

— Проходим, гражданки. Присаживаемся, — махнул рукой тот в угол кабинета.

Мы примостились на неудобные стульчики, что стояли вокруг стола для совещаний. Мужчина номер раз по-хозяйски сел напротив, в упор уставившись на меня, мужчина номер два встал за моей спиной. Это немного нервировало, но виду я не подала. Репетун усадили чуть сбоку возле меня.

— Сергей Петрович, вы тоже присаживайтесь поближе, — велел невзрачный мужчина номер раз. Барабаш суетливо переместился к нам за стол, и сел тоже чуть сбоку, но с другой стороны, на правах хозяина кабинета.

— Итак, гражданка Горшкова, — обратился первый ко мне, — расскажите, как вы пытались склонить товарища Барабаша к мошенничеству и морально неправомочному действию с целью причинить товарищу Плечевому репутационный и моральный ущерб, из-за которого он должен был потерять свою должность?

— Это разве уже доказано? — поморщилась я.

— Но товарищ Барабаш сказал…

— Вот именно, — перебила невзрачного я, решив не церемониться, раз на кону сейчас стоит всё (о советских спецдознавателях и о чёрных воронках я что-то такое помнила), — вы делаете выводы на основании слов товарища Барабаша. То есть бездоказательно. А я вот, наоборот, утверждаю, что ничего подобного не было. И сейчас моё слово стоит против слова товарища Барабаша.

— Хм… Вот, значит, как. А с какой целью вы сейчас пришли сюда? — вкрадчиво поинтересовался невзрачный мужчина номер два, и от неожиданности я аж вздрогнула.

— Так товарищ Барабаш это время сам назначил, — ответила я, — поинтересуйтесь у секретаря, я там в графике должна стоять, ведь товарищ Барабаш у нас человек занятой, поэтому у него жесткий график посещений.

— Поинтересуемся, — недовольно дёрнул щекой первый, — вы не ответили на вопрос.

— Я ответила, — упёрлась я, — мне назначил Барабаш, а уж зачем — спрашивайте у него. Я — человек маленький, высшее руководство велело — я выполняю.

— Да что вы такое лжете?! — возмущенно взревел потрясенный моим лицемерием Барабаш, но первый его перебил:

— Подождите, товарищ Барабаш, до вас мы ещё дойдём.

Барабаш побледнел и сник.

— Так в чём же таки заключался ваш план по саботажу и смене руководства областного профсоюза? — лениво растягивая слова, повторил вопрос первый. Если бы не его цепкий, пристальный взгляд, могло бы сложиться впечатление, что ему всё это вообще не интересно.

— Не понимаю о чём вы, — не поддалась я на его обманчиво-добродушный вид. — Конкретизируйте, пожалуйста и предъявите доказательства.

— Здесь вопросы задаю я, — голос первого похолодел и взгляд недовольно сверкнул. Куда и подевалась обманчивая доброжелательность. Передо мной сидел крайне опасный противник. И этот противник сейчас был готов напасть на меня и уничтожить мою жизнь.

Поэтому я благоразумно промолчала.

— Так с какой целью вы пожаловали к Барабашу?

— Он пригласил.

— Зачем?

— Да откуда ж я знаю? — пожала плечами я. — Могу только предполагать. Вы лучше у него самого спросите.

— То есть вы пришли сюда, даже не зная о цели визита? — вкрадчиво переспросил первый, — разве так к принято ходить на прием к высшему руководству? А эта гражданка зачем с вами?

— Ну, я примерно представляю зачем я понадобилась товарищу Барабашу и зачем он попросил меня взять подругу.

— И зачем же?

— Примерно месяц назад товарищ Барабаш уже предлагал поделиться со мной опытом работы. Это было после окончания совещания облпрофсоюза, где я делала доклад от имени профсоюза депо «Монорельс». Вы можете уточнить дату и список делегатов.

— Мы владеем этой информацией, — кивнул невзрачный.

— Ну вот видите, — облегченно вздохнула я, — с ним тогда были товарищ Плечевой, и они предложили поделиться опытом в банном комплексе. Я тогда не поехала, и вот, очевидно, сейчас товарищ Барабаш решил повторить своё предложение, иначе зачем он велел мне взять красивую подружку?

Каримова я решила не сдавать. Он, вроде, как человеком был среди этих двух моральных уродов.

— Что?! — взревел Барабаш. Лицо его покраснело и стало багровым. — Ложь! Это всё наглая ложь!

— Был такой разговор, — вдруг сзади тихо подал голос второй мужчина, и лицо Барабаша стало аж фиолетовым.

— Та-а-к, понятно, — задумчиво протянул первый и повернулся к сидевшей как мумия Репетун, — а вы зачем здесь?

— Точно не знаю, — подхватила мою версию та, — Лидия Степановна вчера сказала красиво одеться и что мы пойдём на приём к Барабашу.

— А она не сообщила, с какой целью? — вкрадчиво поинтересовался первый мужчина.

— Ну, зная репутацию товарища Барабаша, мне незачем было уточнять, — показательно смутилась Репетун.

— Эммм… вы ведь ранее работали секретарем у Бабанина? — с явным подтекстом задал вопрос первый, не спуская язвительно-оценивающего взгляда с Репетун.

— Да. Личным помощником, — блеснула глазами Репетун, — самым-самым личным.

— А сейчас?

— А сейчас я сижу в кабинете, где кроме меня ещё шесть постоянно орущих баб и, как вы сами понимаете, не воспользоваться такой возможностью было бы глупо. Ну, а вдруг товарищу Барабашу, или даже самому товарищу Плечевому, нужен личный помощник? Поэтому у нас планировалось небольшое собеседование, и я надеялась, что смогу пройти его благополучно, так, чтобы товарищи отметили бы мой профессионализм, и я бы перешла в разряд личных помощников. Опыт у меня есть. А ещё я умею варить изумительный кофе, между прочим. Если хотите, могу сейчас сварить…

— Воздержимся, — насмешливо поджал губы первый и повернулся к Барабашу, — прокомментируйте заявления гражданок, товарищ Барабаш.

Барабаш начал сбивчиво и многословно рассказывать о том, что это всё грязные наветы и инсинуации, о том, как коварная я ворвалась в его кабинет и начала склонять его к тому, что я могу сделать так, что Плечевого снимут, а на его место станет сам Барабаш лично.

Он говорил долго, взахлёб, часто повторялся и сам себя перебивал. Видно было, что человек волнуется и ему есть что сказать.

— А скажите, Сергей Петрович, — опять подал голос второй, — вы хотели бы поработать председателем облпрофсоюза?

— Да как вы могли такое подумать?! — вскричал Барабаш, правда прозвучало это уж очень неубедительно, — я же сделал вид, что согласился с этой аферисткой, назначил ей встречу, а сам быстренько позвонил вам и всё честно рассказал.

— Но доказать вы это конкретно не можете, правильно?

Барабаш сник.

— Ну что же, гражданки, — внезапно заявил первый, — пока всё ясно, можете быть пока свободны. Не буду напоминать, что этот разговор не должен выйти из этих стен, да?

Мы с Репетун закивали, как китайские болванчики.

— Вот и замечательно, — сказал первый, — всего доброго.

Я подавила облегчённый вздох и поднялась из-за стола.

— Одну минуту, — вдруг опять влез второй, — а покажите-ка мне свою сумочку, гражданка Горшкова.

У меня похолодели руки. С ужасом я наблюдала, как второй, сука, вытряхнул из сумки всё содержимое, как роется в бумагах и квитанциях, и как, наконец, извлекает два листка с планом продвижения и пиара Барабаша. У меня зашумело в ушах и накатила волна тошноты.

— Как любопытно, — прокомментировал второй, вчитываясь в рукописные строчки, — а что вы на это скажете, гражданка Горшкова?

В кабинете повисла очень нехорошая пауза.

— Вот видите! — вскричал Барабаш, — Видите?! Я говорю правду! Это они сговорились и всё врут! Я прошу вас разобраться и восстановить моё доброе имя!

— Помолчите, — непререкаемым тоном произнёс первый и Барабаш оборвался на полуслове.

— Ого! Слушайте: «…выделение и изучение собственных „слепых зон“, повышение заметности среди остального руководства, устранение препятствий…» — зачитал второй и поднял глаза на меня, — так не было, говорите, с вашей стороны попытки устранить товарища Плечевого с должности и заменить его товарищем Барабашом?

— Не было, — изобразила изумление я, — я же вам всё уже рассказала. Но могу повторить.

— А это что, а?! — выхватил первый у второго листы и почти сунул мне их в лицо.

— Это? — пожала плечами я, — а это текст. Я же учусь на филологическом в пединституте, мне скоро сдавать экстерном две сессии, так я примеры эссе и очерков сочиняю.

— Это не эссе, а план продвижения Барабаша! — рявкнул первый, и ткнул указательным пальцем в мои листы.

— Простите, товарищ, а где там написано, что это план продвижения Барабаша? — сухо поинтересовалась я.

— Ну вот же: «…необходимо начать еженедельно публиковать в городской газете материалы по результатам работы, взаимодействовать с рабочими на открытых мероприятиях, где подробно отвечать на все вопросы и оказывать помощь…» — начал зачитывать первый.

— Ну и что? Это общие слова. О Барабаше и о его продвижении там нет ни слова.

В кабинете воцарилась звенящая тишина. Мужчины переглянулись и первый опять спросил:

— Гражданка Горшкова. А как это так могло так совпасть, что товарищ Барабаш вызвал нас в связи с вашей аферой и вдруг мы находим у вас в сумке текст плана по устранению Плечевого?

— Понятия не имею, — изобразила дурочку я, — возможно, товарищ Барабаш видел текст этого эссе, когда вызывал меня в прошлый раз?

— Но секретарь товарища Барабаша утверждает, что вы сами позвонили ей с просьбой назначить вам встречу.

— Было такое, — кивнула я, — просто в тот, ещё самый прошлый раз, я растерялась и отказалась ехать с товарищами в баню. Причём отказалась, не очень подбирая выражения. А потом я подумала, посмотрела, как у меня на работе всё сложно стало, и решила, что я таки была неправа и очень нуждаюсь в опыте руководящих товарищей. Поэтому я позвонила и попросила о встрече. Чтобы извиниться. А товарищ Барабаш предложил взять красивую подругу и…

— Понятно, — хмыкнул первый, прервав мои излияния. — Можете быть свободны… пока свободны.

— А это можно? — я протянула руку к лежащим на столе листам.

— А это останется у нас, — отодвинул от меня мятые бумаги второй. — Всего доброго.

Я не сильно была солидарна с невзрачными мужчинами, но оставаться в кабинете тоже не стала, и сразу вышла в приёмную, не прощаясь.

Репетун тенью выскользнула за мной.

В приёмной сидела перепуганная секретарша и мелко тряслась.

— Ну что там? — сделала большие глаза она.

— Ой, — страшным голосом ответила ей я и вышла из приёмной.

Ласковый ветерок дул в лицо, принося запахи города: травы, деревьев, отработанного машинного масла, чьих-то духов и гречневого супа из соседней столовой. По сравнению с ужасами кабинета, здесь было, как на другой планете. Беззаботно смеялись дети, обстоятельно беседовали две чинные старушки, продавщица кваса, в белом халате и колпаке, что-то сердито отвечала тощему дедку с бидончиком.

Все как обычно. Но я пережила такой стресс, что мне эти простые звуки и запахи сейчас были как целебный бальзам. Сейчас они меня отпустили, но я кожей ощущала, как всё шито белыми нитками и это далеко ещё не конец.

— На работу можете не идти сегодня, Татьяна Петровна, — тихо сказала я Репетун.

— Угу, — кивнула задумчиво та.

— Я хочу извиниться перед вами, — вздохнула я, — никто же не знал, что так выйдет. Втянула вас во всё это.

— Хорошо, что все пока обошлось, — прошелестела Репетун.

Она была всё ещё бледная, но держалась молодцом.

— Я бы сейчас выпила коньяка, — вдруг сказала она, — руки до сих пор дрожат.

— А вы знаете, я тоже, — прислушалась к своим ощущениям я, — а давайте так и сделаем? Возьмем бутылочку чего-то покрепче и посидим? Только мне коньяка не хочется, а вот от бокала красного сухого вина я бы не отказалась.

— Замечательно, — поддержала мою инициативу Репетун. — А давайте! Мы такое пережили, что нужно сейчас маленечко расслабиться. Только где мы посидим? У меня нельзя, мама дома, а в ресторанах сейчас проверяют.

Я задумалась. Вспомнила, что в эти времена по злачным местам и магазинам ходил народный контроль и проверял, чтобы трудящиеся работали, а не развлекались.

— Можно у меня, — после секундного раздумья сказала я, — Дома у меня Римма Марковна, так что туда не пойдем, а вот в ее комнату, в коммуналке, сходить можно. Там конечно не бог весть какие апартаменты, но посидеть тихо вполне получится. Если, конечно же, вас не будут смущать беспокойные соседи.

— Меня не будут, — усмехнулась Репетун, — я в заводской женской общаге пятнадцать лет прожила, причем у нас в комнате аж четверо жило, так что отдельная комната в коммуналке — это почти курорт.

— Вот и ладненько, — удовлетворённо усмехнулась я, — только давайте на закуску что-то такое возьмём, чтобы не готовить. А то у меня соседи такие, что врагу не пожелаешь. Как пристанут, то всё настроение испортят.

— Тогда предлагаю заскочить на рынок, — предложила Репетун, — там ещё не все разошлись.

Хорошо, что городской рынок был недалеко, да и я была за рулём машины, поэтому мы туда доехали быстро. В это время рынок еще не был сердцем торговли каждого населённого пункта, здесь продавцов гоняли, но крестьяне из окружающих деревень понемногу продавали плоды своей сельскохозяйственной деятельности, причём по довольно умеренным ценам. В основном здесь всё оккупировали бабушки. Поэтому очень быстро мы накупили хрустящих малосольных, в укропе и смородиновом листе, огурчиков, свежих помидор и зелени, взяли небольшой кусочек копченного сала и кольцо домашней колбасы, которая издавала умопомрачительно-чесночный аромат, прихватили ноздреватого домашнего хлеба и четвертинку от круга козьего сыра.

— Вот и замечательно, — радовалась Репутун, — накладывая продукты в сумку.

Мы зашли в вино-водочной магазин, здесь у Репетун была знакомая, которая без очереди продала нам из-под прилавка бутылку «Букета Молдавии».

— Зайду в среду, — многозначительно кивнула ей Репетун.

— Мне блёстки нужны или перламутровые тени, — сообщила плотненькая толстопопая продавщица.

— Хорошо, — пообещала Репетун, цапнула бутылку, и мы поехали в переулок Механизаторов.

Пока я откашливалась и оплёвывалась от попавшего не в то горло укропа с солью, в дверь вдруг постучали.

— Тихо! — сделала большие глаза Репетун.

Я кивнула, сдерживая мучительно рвущийся наружу кашель. В горле словно ёршиком для мытья бутылок поскребли, воздуха не хватало.

Стук повторился.

Я зажала рот руками и изо всех сил пыталась сдержать жгучий, до слёз, кашель.

Через пару мгновений, показавшихся мне вечностью, за дверью раздались шаркающие шаги, которые удалялись в сторону кухни.

Выждав еще пару секунд, я, наконец, зашлась в надсадном кашле.

— Когда поперхнулась, нужно поднять руки вверх, — вполголоса посоветовала мне Репутун.

Я послушно подняла руки, но кашель всё равно не прекращался.

— На, быстро воды выпей! — Репетун торопливо сунула чашку мне в руки. Я отхлебнула — и слёзы брызнули из глаз: там было вино, и я отхлебнула залпом почти полную чашку.

— Там вино, — возмутилась я, кивая на пустую чашку.

— Ну и что, что вино, — пожала плечами Репетун, — зато ты хоть кашлять перестала.

Кашлять, кстати, я действительно перестала.

И тут в дверь раздался такой громкий стук, что я аж подпрыгнула от неожиданности и икнула.

— Открывайте!

— Тихо! — прошептала Репетун и схватила меня за руку. Но я продолжала икать. Да что ж это такое! Не понос, так золотуха, как говорится! Я икнула еще раз.

Стук повторился.

— Нормально, ик, — прислушавшись, успокоила я её, — это Петров, сосед. Он так-то мужик нормальный, ик, но я лучше открою, а то сейчас на шум все остальные сбегутся.

Я повернула ключ в замке и приоткрыла дверь до половины. В коридоре стоял Петров, как обычно — в линялых трениках с пузырями на коленках и в застиранной майке.

— О! Лидуха! Привет! — увидев меня разулыбался он щербатой улыбкой, — а я сижу такой у себя, слышу — базарят где-то вроде. Бля, думаю, Марковна ж у тебя живёт, Горшков в дурке сидит, Грубякины ушли куда-то. Вот, решил проверить. Проявил, так сказать, бдительность. По-соседски…

Он заглянул через моё плечо, но я дверь держала прикрытой, так что ему не видно было, что там у нас происходит.

— Всё нормально, Федя, я это. Спасибо за бдительность.

Я хотела уже закрыть дверь, но профессиональный нос Петрова учуял винные пары.

— А чё за праздник тут у вас? — поднырнул под мою руку Петров и оказался за моей спиной, в комнате.

Я вздохнула.

— Здрасти вам, мадам, — увидев Репетун, изобразил реверанс Петров, — Лидуха, познакомь-ка нас!

— Обойдешься! — нахмурилась я, — вот что за привычка к людям в комнату врываться?

— Ой, Лидуха, не злобствуй! — хмыкнул Петров, усаживаясь за стол. — Не хочешь знакомить — не надо. Мы, люди не гордые, можем и сами познакомиться. Правда ж, красавица?

Он залихватски подмигнул Репетун и молодцевато крякнул:

— Фёдор Нельсонович Петров, — галантно представился он и, не выдержав витавших над столом ароматов, торопливо схватил кусочек сала и сунул себе в рот, — советский бенеф-ф-фециар.

Я снова икнула. Да ещё и выпитое вино ощутимо дало в голову.

— Петров, — не выдержала я, — хорош заливать! Какой ты, к чёрту, Нельсонович? Я сама слышала, как тебе пенсию приносили и Ивановичем называли.

— Увы, — деланно взгрустнул Петров, — мои предки не отличались особой смекалкой. Крестьянские корни, так сказать. Кухаркины дети. Но мы, их потомки, народ по-советски ушлый и ничто не мешает нам эволюционировать дальше! В связи с чем я планирую скоро сходить в паспортный стол и поменять отчество. А может даже фамилию.

— Угу, будешь Фёдор Нельсонович Петров-Мандела, — пьяненько хихикнула я и аж икать перестала.

— Дэвис. Моя фамилия будет Дэвис, — хладнокровно возразил Петров и щедро обмакнул в соль кусочек спелой помидорки, оставив там немного сока, отчего кристалики соли сразу покраснели и слиплись комочками.

— Эй, Федя Нельсонович Дэвис, — возмутилась я, рассматривая это свинство в солонке, — ты чего это сюда пришел угощаться?! Райка не кормит?

— Нету больше Райки, — со слезой в голосе ответил Петров и сграбастал сразу три куска колбасы.

— Что случилось?

— Сбежала она, бросила меня! — дрожащими губами прошептал Петров, налил себе вина полную чашку и хлопнул одним махом (чашка, между прочим, была моя). Чуть подумал, долил остаток из бутылки, и хлопнул опять. — И теперь остался я один-одинёшинек. Вот плачу-тоскую… И жизнь не мила мне…

Внезапно в коридоре послышался шум и грубый женский голос заорал:

— Федька, ты где?

— Иду, Раечка! Иду! — Петров, нагло подмигнув нам, быстренько допил остатки вина из чашки Репетун, сгрёб все кусочки сала, что были на тарелке, и, торопливо жуя, потрусил к выходу.

— Вот гад, — восхищённо прокомментировала я, запирая за прожорливым соседом дверь.

После того, как Петров обслюнявил обе наши чашки, допил всё вино и сожрал колбасу с салом, продолжать посиделки было не вариант. Поэтому мы с Репетун принялись убирать со стола.

— Ставь чашку сюда, я схожу помою, — сказала я, и тут громкий стук в дверь не дал договорить.

Если первый раз Петров стучал деликатно, то сейчас грюкал так, что казалось, вынесет дверь. Вроде и выпил немного. Хотя сколько ему там уже надо.

Вздохнув, я пошла опять открывать.

— Ты чего это к чужому мужу руки простираешь?! — заорала Райка, злобно дохнув мне в лицо луком. Металлические зубы тускло блеснули в провале ощеренного рта.

Я невольно отпрянула.

— Эй! — спокойно сказала Репетун и встала рядом со мной, — а ну отвалила.

Удивительно, но Райка послушалась и отвалила. Что-то недовольно бурча, она утопала к себе в комнату. Через пару секунд оттуда донеслась яростная ругань.

— Горшкова, — процедил Мунтяну непонятным голосом и мотнул щетинистым подбородком. Он изрядно похудел, черты лица так заострились, что он стал походить на оголодавшего волка. От былого дерзкого лоска не осталось и следа.

Ветер вдруг торопливо и сильно зашумел в ветках пахучего жасмина и сирени, несколько оборванных листов, рвано кружась, упало на тротуар. Где-то далеко, за горизонтом, грянул гром. Потянуло озоном.

— Что? — настороженно спросила я, готовая, если что, заорать на весь двор.

Но тут из подъезда на вышел сосед, Иван Тимофеевич, с супругой. Оба были нарядные, с букетом гладиолусов и большой, перевязанной атласной лентой, коробкой. Поздоровавшись с нами, сосед тревожно глянул на небо, всё в тугих жгутах тёмных туч, готовых лопнуть от малейшего порыва ветра.

— Кажется дождь скоро будет, — вздохнула его супруга и посмотрела на Ивана Тимофеевича. — Промокнем же.

— Так может и не будет, — возразил Иван Тимофеевич, но голос его при этом звучал неубедительно даже для самого себя. — Может, как раз вернуться успеем?

— Я лучше схожу, возьму зонт, — заявила соседка и зашла обратно в подъезд.

— А это мы в гости к Пересветовым собрались. У них внучка недавно родилась. — Зачем-то принялся рассказывать Иван Тимофеевич, посматривая на часы. — Вы, Лидия, Пересветова должны помнить, он тоже в издательстве нашем работает. В бухгалтерии.

Тут из окна высунулась Римма Марковна и закричала:

— Лида, лови зонтик! И сметаны! Сметаны не забудь!

Не успела я поднять с клумбы зонтик, как к подъезду на мотоцикле с рёвом подъехал Вадик, сосед-студент из мединститута. Сзади него сидела Ленка и звонко смеялась.

— Здравствуйте! — хором поздоровались они, когда Вадик заглушил мотор.

— Здорово, до дождя успели, — счастливо улыбнулась Ленка, поправляя ремешок на босоножке. Тем временем Вадик что-то отвечал Ивану Тимофеевичу.

Я облегченно вздохнула — у подъезда стало слишком людно. Зато Мунтяну нахмурился и недобро покосился на соседей:

— Разговор не окончен, — медленно произнёс он, глядя на меня в упор. — Не думай, что на этом всё.

Он встал с лавочки и не спеша пошел по улице, шаркая ногами, а я стояла и смотрела вслед.

Вот что это было? Зачем он приходил? И что-то я сильно сомневаюсь, что он оставит меня в покое. Думаю, это начало чего-то опять не очень хорошего…

Из распахнутого по случаю предгрозовой духоты окна квартиры Натальи грянули торжественные звуки литавр — по первому каналу начиналась первая серия художественного фильма о Шерлоке Холмсе и собаке Баскервилей. Эти, любимые с детства, звуки привели меня в чувство — через пятнадцать минут магазин же закрывается!

Я подхватила авоську и, отбросив бессмысленную рефлексию, метнулась в гастроном.

Потрясения потрясениями, но кефир для Светки я купить успела! И сметану, кстати, тоже.

— Ч-что? — опешил товарищ Иванов и вытаращился на меня с крайне озадаченным видом.

— А то ты не расслышал? Повторить?

— Нет, то есть да… В смысле всё я расслышал, — чуть вильнул взглядом Эдичка, — я просто не ожидал, что ты…

— То есть, приглашая женщину в ресторан, ты заранее не ожидаешь, что она может вдруг согласится? — хихикнула я, и Эдичка густо-густо покраснел.

— Да нет же, — начал выкручиваться он, — просто ты же сперва не захотела, вот я и…

— Ну и что? — мило улыбаясь, заявила я с видом «блондинки». — Тогда — не хотела, а вот сейчас вот хочу в ресторан.

— Ну, пошли, к-конечно, — выдавил улыбку из себя Эдичка.

Видно было, что ему, как говорится «и хочется, и колется». Но это уже не мои проблемы. Мне-то нужно решать свои задачи. Поэтому я изобразила довольный вид:

— Вот и отлично! Закажи столик в «Нивушке», после работы я могу туда прямо сразу заскочить. Там и встретимся.

Что там лепетал вслед товарищ Иванов, уже значения не имело, главное, чтобы удалось его подпоить и разговорить. А то у меня не хватает нужной информации, и прямо очень.

Положив трубку на рычаг, я нахмурилась и озадаченно откинулась на спинку кресла. Мда…дела. Мало мне врагов типа Альбертика или Герих, так теперь этот Урсинович вдобавок нарисовался. В том, что этот типок будет гадить, причём мелко и пакостно, я даже не сомневалась. Судя по тому, как началось наше знакомство, Герих, Щука и Лактюшкина должны напроситься к нему на курсы повышения квалификации.

И ведь как хитрожопенько Альбертик всё замутил (в том, что это с его подачи, я даже ни разу не сомневаюсь). Подсунул мне зама, который прёт на моё место буром.

И вот когда уже у меня начнётся всё хорошо?

Примерно минут через двадцать вернулся Урсинович. Мельком взглянул на меня (что я сижу на своём месте), но ничего не сказал — поджал тонкие губы и с видом понурого верблюда, прошел за свой стол в угол. До обеда мы работали в полном молчании. Тишина была столь уныло-звеняща, что (если не считать треск моей машинки и его укоряющих вздохов), слышно было, как во дворе смеются и переговариваются кочегары, которые грузили уголь.

Что интересно, он не спрашивал меня, что делать, не просил ввести в курс дела. Ну, а я принципиально не лезла с рекомендациями. Пару раз только незаметно глянула — он вытащил из охристо-тугого, явно импортного, портфеля какие-то бумаги и сидел, что-то усиленно записывал.

Ну и пусть пишет, лишь бы ко мне не лез.

Но надо-таки будет задать вопрос Альбертику о разграничении полномочий. Если не забуду. Я допечатала последний лист и устало потянулась, аж позвонки хрустнули. Да уж, что-то в последнее время со всей этой суетой физическими нагрузками я себя утруждаю маловато, так и в сталактит превратиться можно.

На обед я решила не ходить — на выходных обожралась стряпнёй Риммы Марковны так, что на неделю жирового запаса хватит. А время не резиновое — нужно докупить для Веры-Лиды одежду. Завтра же забираю её и везу в коммуналку на Механизаторов…

Я где-то читала, что в случае смертельной опасности мелкозубый опоссум, которого от страха парализует, падает набок словно замертво, язык у него при этом синеет и вываливается, а еще он выпускает особо зловонную струю.

Я набок падать не стала, язык и струю тоже удержать как-то смогла, но зато окаменела, словно статуя роденовского мыслителя.

— Что вы тут рыщете?! — с прорезавшимися истерическими нотками повторила Инна Станиславовна внезапно тонким от негодования голосом.

Это меня привело в себя и развернулась я к ней уже вполне спокойно:

— Как это что? Книгу ищу.

— Что?

— Ну, чтобы вам с Велимиром не мешать, я решила тихонечко почитать здесь, — заговорщицки подмигнула я ей и указала глазами на дверь.

Инна Станиславовна благодарно зарделась и я, ободрённая, нагло продолжила, не давая ей опомниться:

— Кстати, у вас «Гарри Поттер и философский камень» есть же? — обвела руками необъятные стеллажи я, — давно почитать хотела.

— Я не очень люблю философию, — растерялась та, — это какой век? У меня только Спиноза есть и Кант. И Фейербах еще… вроде.

— Жаль. Очень жаль, — искренне расстроилась я, и, уже даже не надеясь на положительный ответ, продолжила, — а что-нибудь из боярки или хотя бы реалРПГ?

— Ну… — не очень уверенно отозвалась Инна Станиславовна и покраснела. — «Борис Годунов» только есть, Пушкина… там о Смутном времени как раз.

— Увы, я читала, — вздохнула я, — а что-нибудь поновее? Кого-нибудь из топов АТ?

Инна Станиславовна отрицательно замотала головой, с явно озадаченным видом.

— Ясно, — вздохнула я, — тогда идите к Велимиру. Не бросайте его надолго одного, а я сама тут поищу что-нибудь интересненькое.

— Хорошо, — пискнула Инна Станиславовна.

— И вот еще что, — зловещим шепотом послала «контрольный» я, вспомнив «смотр невест» в доме у Шнайдеров, — только не вздумайте с ним обсуждать фугу Шнитке для фортепиано! Даже если он первый начнёт. Только не это!

— Почему? — побледнела Инна Станиславовна (видимо, как раз именно это она и собиралась с ним обсуждать весь вечер).

Убедительную причину я вот так на ходу придумать не смогла, поэтому напустила таинственный вид и трагическим шепотом сообщила:

— Это ужасная семейная тайна, понимаете?

Инна Станиславовна понимала.

— Вот когда станете членом семьи, сами всё узнаете!

Эта простая и желанная, словно Рио-де-Жанейро, мысль так ошеломила Инну Станиславовну, что она тотчас же радостным мотыльком выпорхнула из комнаты, а я осталась одна и уже спокойнее продолжила поиск заветной папки.

Задумываемся ли мы о том, как обычно чувствует себя старый архивный работник, часами тщетно роясь средь заваленных горами документов стеллажей и утопающих в папках полок в поисках заветной бумажки? Или замотанный вечными поисками делопроизводитель? Или бухгалтер накануне годового отчёта?

Вот так и я. Тихо матерясь сквозь зубы и поминая «опиюса» незлым тихим словом, но при этом чутко прислушиваясь к шагам в коридоре, я торопливо механически просматривала все папки. Пока результата не было.

Прошло минут сорок. И когда мне остались последние две полки на крайнем стеллаже, чутким ухом я услышала в коридоре шаги. И они приближались.

Я кабанчиком метнулась к заранее освобожденной от книжных завалов кушетке, уселась на нее и с внимательным видом уткнулась в первую попавшуюся книгу, которую я схватила из крайней стопки.

Дверь скрипнула, и я подняла глаза от книги — в комнату тихо скользнул Велимир.

— Когда мы уже пойдем домой? — трагическим шепотом спросил он и жалобно скривился.

— Я еще не закончила, — нахмурилась я, — а где она?

— Пошла «припудрить носик», — передёрнул плечами Велимир и добавил капризным голосом. — Я хочу домой!

— Попозже — цыкнула на него я.

— Ну я не могу больше! — сморщил лицо Велимир, и мне показалось, что он вот-вот разрыдается, — меня сейчас стошнит от нее…

— Тихо ты! — испугалась я, что Инна Станиславовна услышит.

— А что это ты читаешь? — присмотрелся к книге в моих руках Велимир, — Ого! «Основы радиолокации и накопители импульсных сигналов». Вот уж не знал, что ты любишь такое.

Я и сама не знала, просто схватила первую попавшуюся книгу, но что-то отвечать было надо же:

— Да, такая вот я разносторонняя личность, — заявила я важно, и, чтобы он не стал дальше докапываться, торопливо добавила. — Слушай, Велимир, постарайся обсудить с нею фугу Шнитке для фортепиано.

Вилимир пожал плечами и кивнул с видом мученика.

— А теперь иди давай к ней и постарайся занять ее еще хотя бы полчаса, — требовательно бросила напоследок я, — Давай-давай!

Велимир скорбно удалился, а я вернулась к оставшимся полкам.

Искомую папку я, как ни странно, нашла сразу же. Аккуратно заменила страничку и вернула все на место.

Ура!

Сделано!

А вот теперь можно и домой.

Потянувшись до хруста, и массируя затёкшую шею, я сложила стопки книг обратно на кушетку и пошла в «зал» безжалостно разгонять влюблённых голубков.

В звенящей тишине витало напряжение. Ромео и Джульетта сидели по обе стороны от стола, Велимир вяло ковырял мельхиоровой ложечкой торт, а Инна Станиславовна потерянно зависла над чашечкой с остывшим чаем.

— Что случилось? — решила взбодрить ребятишек я. — О! Тортик!

Моё появление явно оживило вечеринку, и Велимир сразу наябедничал:

— Инна Станиславовна категорически отказывается обсуждать фугу Шнитке для фортепиано. Я уже не знаю, что и делать!

Я перевела взгляд на Инну Станиславовну. Та сидела с непреклонным видом, скорбно поджав тонкие губы.

— Так, — сказала я, щедро зачерпнув крем ложечкой, — дайте мне три минуты, сейчас я доем свой кусочек, и мы идём домой: время позднее, а у Велимира завтра репетиция.

Над столом прошелестел общий вздох: явно облегчённый — Велимира и расстроенный — Инны Станиславовны.

И вновь дежавю какое-то. Мало мне вчерашнего было.

Разворачиваюсь — на меня смотрит незнакомый мужчина, примерно лет сорока-сорока пяти, чисто выбритый массивный подбородок с ямочкой свидетельствует об упрямстве, высокий лоб — об недюжинном уме, а вот в жёлто-зеленоватых, как у боевого кота, глазах — пляшут чёртики.

— Извините, я напугал вас, — мягко повинился мужчина и для убедительности чуть улыбнулся, одними глазами.

Я продолжала молча рассматривать его: тёмно-серый, очень качественный, явно шитый на заказ костюм, золотые запонки с ониксами, стрижка от хорошего парикмахера.

— Мы знакомы? — прервала затянувшуюся паузу я.

— Отчасти, — усмехнулся мужчина и развёл руками — на мизинце левой руки сверкнул массивный золотой перстень с крупным камнем.

— Простите, я не припомню, — мои мысли заметались: может быть это какой-то Лидочкин знакомый до моего попадания в неё? Или вообще — дальний родственник? И вот что я сейчас должна делать?

— У вас такой изумлённый вид, — блеснул глазами мужчина, — что мне хотелось ещё подержать МХАТовскую паузу, но не буду испытывать ваше терпение. Я — Алексей Назарович.

Я продолжала недоумённо взирать на Алексея Назаровича. Мне это имя ничего не говорило. Вот вообще.

— Бурдыгин я. Алексей Назарович, — опять повторил мужчина, уже без улыбки и, видя моё непонимание, добавил, — я заместитель директора «Днепровагонмаша». Вы мне звонили по отчету в прошлом квартале.

— Ах, да! Теперь вспомнила! — обрадовалась я и подарила замечательному Алексею Назаровичу одну из своих самых фирменных улыбок. — Извините, что не признала вас, Алексей Назарович, но по телефону голос же по-другому звучит.

— Ничего страшного, Лидия Степановна, — вернул мне улыбку Бурдыгин, — мы же друг друга никогда не видели. А как там Фёдор Кузьмич поживает?

Ответить о судьбе Кузнецова мне помешала похожая на стаю сорок, многочисленная делегация женщин откуда-то из Средней Азии, они явно нервничали и гомонили все одновременно и столь торопливо и многословно, что продолжить разговор с Бурдыгиным не представлялось возможности.

Он тоже был не рад этому и, как только трескучая делегация прошествовала дальше, на свои места, сразу же предложил:

— Лидия Степановна, а давайте, может, в перерыве поговорим? Будет потише. Мне с вами обсудить кое-что важное надо.

— Хорошо, — кивнула я с несколько озадаченным видом.

— Тогда сразу по окончанию спускайтесь на первый этаж, я вас буду ждать возле информационного стенда. Там ещё зеленый уголок рядышком. Не перепутаете?

Я уверила Алексея Назаровича, что не перепутаю, и мы разошлись по своим местам.

Овраг так густо порос одуванчиками и лопухами, что идти приходилось, буквально продираясь сквозь дремучие заросли.

— Свинство! — проворчала Светка и с досадой вытащила из волос колючий репейник, впрочем, вместе с клочком собственных волос.

Но на этом неприятные казусы не окончились.

— Ой! — большая лупоглазая стрекоза с треском пронеслась мимо и от неожиданности Светка чуть не свалилась в весело булькающий ручей. Здесь пахло тиной и болотной мятой. Из-за того, что трава в этом месте была особенно густой и высокой, а крапива так вообще — даже повыше Светкиного роста, ручей летом не пересыхал и даже наоборот, разливаясь, образовал небольшое, но довольно противное и вонючее болотце, заросшее осокой, кашкой и жёлтыми вороньими глазками.

Светка осторожно обошла место, где ручей особенно сильно разливался. Всё дело в том, что Светка лягушек вовсе и не боялась. Да! Могла даже поймать руками и потом сунуть Тольке Куликову за воротник. А вот он их очень боится и всегда так забавно орёт.

Вспомнив Куликова, Светка хмыкнула и поискала глазами, куда бы поставить ногу, чтобы не набрать в сандалеты воды.

Но недавно в этом болотце поселилась жаба. Даже не так — Жаба. Большая такая, пупырчатая. Она всегда так неодобрительно смотрела на Светку, вращая огромными глазами навыкате и гневно раздуваясь, словно перед прыжком. Поэтому Светка всегда старалась обойти это гадкое болотце стороной, но сегодня пришлось вот прятаться от третьедомовцев и, чтобы сократить путь, добираться сюдой.

— Я тебя не трогаю, и ты не трогай меня! — прошептала волшебную фразу Светка, храбро всматриваясь в заросли крапивы, вдруг Жаба таки не появится. Ну а что, может же быть у нее тихий час? Вот раньше у них в детском саду всегда был тихий час. Но теперь ходить в детский сад больше не надо — скоро Светка пойдет в школу. А пока школа еще не началась, Светка вовсю пользовалась предоставленной ей свободой, особенно радуясь, что мама Лида всё время на работе, а баба Римма делает варенья и закатывает помидоры, и ей тоже некогда.

Светка уже почти перебралась на другую сторону, когда Жаба появилась. Раздуваясь от гнева, она яростно вытаращилась на Светку и внезапно громко и зло квакнула. Он испуга Светка дёрнулась, нога соскользнула в липкой грязи, и Светка рухнула в чёрно-рыжую болотную жижу. Но не разревелась. Светка вообще никогда не плакала. Как стойкий оловянный солдатик из сказки, которую она недавно прочитала в библиотечной книге. Вроде бы и ничего страшного не произошло — здесь было мелко, и она испачкала только сандалеты да подол выгоревшего за лето сарафана, но всё равно стало тоскливо и обидно — сейчас баба Римма начнёт ругать, а мама Лида, конечно же ничего не скажет, но так вздохнёт, что уж лучше бы она тоже ругалась.

Потосковав немного, Светка успокоилась и заторопилась домой — всё равно сарафан безнадёжно испорчен, и баба Римма в любом случае даст нагоняй, так чего тянуть? Нужно идти сдаваться.

Тяжко вздохнув, Светка как смогла счистила налипшую грязюку с подола, отёрла сандалеты о траву и поплелась домой. Мокрый подол противно комом лип к ногам, но надо было идти.

Если чёрная полоса началась — то это надолго. Эту известную всем во дворе мудрость Светка из-за расстройства совершенно позабыла и конечно же потеряла бдительность. За что и поплатилась.

Во дворе, в их личном дворе, словно у себя дома разместились третьедомовцы! Причём расселись такие на детской площадке, на самой верхней перекладине, которая называлась «насест» и была их личным штабом.

Третьедомовцев было четверо, двоих Светка не знала, они только на днях переехали в третий дом, а вот Руслика Смирнова и Валерку с пятой квартиры отметила сразу. Руслик был хулиганистый и злой тип, он него и Светке, и остальным не раз доставалось. Валерка сам по себе особой опасности не представлял, но во всем слушался Руслика.

Фыркнув от возмущения, Светка язвительно произнесла, сурово глядя на восседающую на «насесте» четвёрку захватчиков:

— Что, шакалы, дождались, когда все наши на соревнования уедут и решили двор захватить?

— Но ты же не уехала! — хохотнул Руслик, с насмешкой рассматривая мокрую, перемазанную в тине, Светку. — Баб туда не берут, вот и ходишь тут, как мокрая курица!

— Ха! Курица!

— Мокрая курица! — захохотали остальные. — Курица-дурица!

Светка вспыхнула, обида и ярость застлали ей глаза:

— Стадо баранов! — воскликнула она, воинственно уперев руки в бока. — Трусливые жалкие бараны, которые всё что могу — это лазить в чужом дворе, пока все уехали на соревнования!

— Что ты сказала? — взревел Руслик, оскорблённый до глубины души. Светка уязвила его в самое сердце, ведь и во дворе, и в детском саду на него раньше дразнились — «Руслан-баран», пока он кулаками не доказал, что не надо так на него говорить.

Он скосил глаза на своих друзей, не смеются ли они. Валерка сделал вид, что не понял, а вот Борька и Витька, новенькие, аж зашлись от хохота. И тогда в слепой ярости Руслик сделал то, о чем шептались взрослые на кухне и о чём нельзя было никогда никому говорить:

— Заткнись, незаконнорожденная! Раньше таких называли ублюдками и им запрещалось с нормальными людьми разговаривать!

На площадку рухнула тишина. Пацаны вытаращились на Руслика, ошалев от удивления от такой новости, а Светка — потому что ей не хватало слов. Глядя, как ненавистная Светка, которую никогда невозможно было заставить заплакать и умолять о пощаде, вдруг покраснела, как рак, как у неё задрожали губы, Руслик не удержался:

— Все знают, что твоя мать тебя нагуляла, принесла в подоле и бросила, а сама сбежала к буржуям!

— Неправда! — воскликнула Светка, сжимая кулаки от бессильной злобы. — Это неправда! Ты врун, Смирнов! Врун! Гадкий, подлый врун! У меня есть мама Лида и баба Римма!

— Ага! Есть у нее! — издевательски показал скрученный кукиш ей Руслик, — они тебе не родные, из жалости тебя, приживалку, подобрали.

И ненавистные третьедомовцы, хохоча и посмеиваясь, соскочили из «насеста» и вразвалочку пошли в свой двор.

А Светка осталась стоять в одиночестве и злые слёзы бежали по её замурзанным щекам.

Только-только мы вошли в приятную прохладу магазина, как домовитая Римма Марковна сразу же потащила нас всех в отдел с одеждой.

— Самое главное — форма для Светочки, — безапелляционным тоном сообщила она. — Мне Тамара Афанасьевна шепнула, что с утра будут гэ-дэ-эровские платья, там же шерсть с лавсаном, и они тёмно-коричневые, с плиссировкой и совершенно не мнутся.

С этими словами она неотвратимым цунами устремилась куда-то влево. Мы со Светкой безропотно последовали за ней, стараясь не потеряться в такой толкотне.

Народу сегодня в магазине было уйма — родители, бабушки и дедушки озабоченно сновали от отдела к отделу, скупались детям в школу. В связи с этим на полки и прилавки были выброшены центнеры разномастной школьной формы и школьных же принадлежностей.

— Ой, Лида, смотри! — Римма Марковна извернулась в прыжке и успела выхватить прямо перед носом у высокой женщины кипенно-белый кружевной фартук.

Я посмотрела. Ну фартук, как фартук.

— Лида! Ты не понимаешь! — возмутилась моим равнодушием к такому триумфу Римма Марковна, — я нашью на него еще кружева и наша Светочка будет самая красивая в школе! Тебе теперь нужно договориться, чтобы на первом звонке звонила наша Света!

Я сильно сомневалась, что это нужно нам или Свете. Особенно глядя на Светкину серьёзную мордашку. Не знаю, в последнее время с ней что-то происходит. Влюбляться еще рано, а других поводов для волнений вроде нету у нее. К школе мы её подготовили. Более того, Римма Марковна сделала всё возможное, чтобы Светка была на две головы выше одноклассников в знаниях. Может быть, подралась с Куликовым этим? Скорей всего. Ну ничего, помирятся еще.

Успокоенная такими выводами я поплелась в следующий отдел.

— Лида, смотри! — Римма Марковна крутила перед моим носом чем-то остро воняющим и с виду напоминающим небольшого пластмассового лебедя.

— Что это? — отшатнулась я.

— Стирательная резинка! Ароматизированная! — гордо ответила Римма Марковна. — Я целых две успела ухватить, пока вы там плелись сзади. Мятного лебедя и малинового дельфина.

— А зачем? — не поняла я.

— Как это зачем? — возмутилась Римма Марковна. — у всех детей будет, а наша Светочка что, хуже всех?

Я не нашла аргументов, чтобы достойно ответить и промолчала. Хотя я считаю, что обычный ластик намного лучше всех этих гусей-лебедей с химической отдушкой. Но у Риммы Марковны и у Светки на лице был такой незамутнённый восторг, что я лишь вздохнула и молча поплелась к кассе пробивать чек.

Затем последовали тетради, дневник, пенал, линейки и прочие, крайне необходимые в школе вещи. Список был внушительным, так как, кроме всего необходимого для основной школы, нужно было купить еще принадлежности для музыкальной школы.

И вожделенное гэ-дэ-эровское платье Римма Марковна таки Светке купила.

Оставив за спиной обозлённых коллег, я вышла в приемную. Секретарша, которая возилась с картотекой, подняла голову, скользнула по мне равнодушным взглядом и опять вернулась к прерванному занятию.

Меня взяла злая досада. Ведь что такое секретарь директора на любом предприятии? По сути это — самый главный по значению человек. Он — как лакмусовая бумажка, по которой всегда можно считать отношение к тебе твоего руководства. Опытный секретарь умеет правильно манипулировать своим боссом, знает, когда к нему можно подходить, а когда лучше вообще не попадаться на глаза. И по отношению секретаря к сотрудникам часто сразу понятно, как относится к нему сам директор. Эта вот проигнорировала меня, словно я не заместитель её шефа, а пустое место. А это более чем тревожный звоночек.

Ладно. Значит, нужно подстраховаться и сыграть на опережение. Даже в мелочах.

Я заторопилась к себе в кабинет и вызвала Людмилу.

— Ты ключ от Красного уголка вернула? — спросила я своего секретаря.

— Не успела, — виновато потупилась Людмила, — товарищ Иванов уехал, и я не смогла ему вернуть.

— Куда уехал? Надолго?

— Не знаю, — пожала плечами Людмила, — Он, как обычно, никому ничего не сказал.

— Ты говорила, что там бардак?

— Ой, ужас что творится, — покраснела Людмила, — людей стыдно.

— А ну-ка пошли заглянем, — велела я.

Мы вышли из полуподвальчика и поднялись на второй этаж в то крыло, где был Красный уголок, если использовать народное название, или же Ленинская комната, если официально.

— Открывай, — кивнула я секретарю.

Когда мы вошли в Красный угол, я поморщилась — похоже мое приснопамятное посещение этого стратегического места с целью инспекции пару месяцев назад ничему Эдичку не научило, и он здесь так и не появлялся — всю мебель покрывал слой пыли, на полу валялись обрывки бумажек, какой-то сор, веточки и прочая дрянь. Воздух был спёртый и неприятный.

— Пошли отсюда, — сказала я Людмиле и мы поскорее вышли.

— Людмила, отнеси тихонько ключи и положи их Иванову в верхний ящик стола. И никому не рассказывай, что мы с тобой туда ходили. Ладно?

Заинтригованная Людмила согласно кивнула, но расспрашивать меня не рискнула.

Ну и правильно.

Нагрузив Людмилу работой, я отправила её к себе, а сама подтянула поближе листочек бумаги. Ну не зря же нас на работе в моем прошлом мире столько времени мучили всевозможными курсами по развитию и личностному росту, среди которых были и курсы копирайтинга. Что-то, а тексты и доклады писать кратко, ёмко и красочно я умела.

Через полтора часа я закончила, пробежалась глазами по исчёрканному черновику и удовлетворённо откинулась на спинку кресла (красавчик Урсинович, и где только такую мебель отхватил?).

В общем, решила я как в той былине «одним махом семерых убивахом». То есть сейчас я сделаю так, как всегда люблю — это когда делаешь что-то одно, а оно приносит несколько разных результатов.

Я вытащила из сумочки потрёпанную записную книжку и пролистав, нашла знакомое имя. «Вот ты где, роднулечка!» — широкая улыбка осветила моё лицо, и я набрала заветный номер:

— Алё! Роберт, это ты?

— Слушаю, — послышался знакомый голос, изрядно искажённый треском в трубке.

Роберт был журналистом, который любил «горячие дела» и которому я год назад «слила» материал по дому престарелых, когда вытаскивала Римму Марковну. И сейчас я решила его подключить опять.

— Это Лида Горшкова…

— Лида! — обрадовался он, — Сколько лет, сколько зим! Ты совсем пропала…

— Дела, Роберт, дела. В общем, чтобы не отнимать время скажу, что есть одно дельце, в стиле как ты любишь.

— Интересненнько! — заинтересовался Роберт. — Рассказывай.

— Не могу сейчас. Давай лучше встретимся. И желательно сегодня…

— Горит?

— Не то слово! — хмыкнула я, — а когда ты опубликуешь заметку — обещаю, что полыхнёт так, что «ой».

— Вот прямо «ой»? — хихикнул в трубку Роберт.

— И даже больше, чем «ой»! — пообещала я. — Записывай адрес…

— Тогда до встречи!

— До встречи, — я положила трубку и показала язык репродукции Алёнушки у омута, которую Урсинович почему-то не стал выбрасывать, а наоборот, заменил ей раму и повесил на почётное место на стене.

В этот момент дверь без стука распахнулась, так, что я аж дёрнулась — привыкла, что без вызова ко мне не ходят. Это был Урсинович. Сердитый, надутый, решительный.

Называется — помяни чёрта.

Он неотвратимым «Титаником» вошел в кабинет и окинул обстановку хозяйским взглядом. Молча.

Я тоже молчала.

Пауза затянулась.

Наконец, Урсинович не выдержал первым:

— Лидия Степановна! Что это было на совещании? Вы зачем это на меня Альберту Давидовичу наговариваете? Сами наделали ошибок, сами некомпетентны, причём по всем вопросам, и сразу на меня всё свалили! Очень удобная позиция! Но я вам скажу! Я скажу! Это недостойный и подлый поступок! Это… — он что-то ещё говорил и говорил, а моё сознание отключилась от его наездов и весь этот сердитый бубнёж проходил мимо, фоном.

А я сидела, рассматривала этого человека и офигевала. Ну ведь бывают же такие люди! Всё его поведение, от наглого появления в моём кабинете и до подставы с отчётом — всё это вызывало во мне дикое омерзение. Словно мерзкая плесень, а не человек.

— Лидия Степановна! — заметив моё выражение лица, возмутился Урсинович. — Вы что, меня не слушаете?

— Нет.

— А зачем я тут уже полчаса распинаюсь?!

— Интересный вопрос. Действительно — зачем?

— Вы должны извиниться передо мной! А потом пойти к Альберту Давидовичу…

— Виктор Анатольевич! — тихо позвала я и Урсинович умолк.

— А?

— А хотите я сейчас скажу вам, куда должны пойти вы?

— Ч-ч-что? — покраснел Урсинович. Он некоторое время смотрел на меня, хлопая глазами, а когда, наконец, окончательно переварил информацию, глаза его налились злобой, — ты ещё пожалеешь, сука! Сгною!

— Пшел вон! — рявкнула я, схватила пресс-папье и запустила в Урсиновича. Ясное дело — промазала и тяжелая штуковина со всей дури врезалась в многострадальную Алёнушку у омута, принеся ей увечье в районе омута.

— Дура! — взвизгнул Урсинович и выскочил из кабинета, хлопнув дверью.

— Опять искусство оказалось крайним, — грустно констатировала я, обозревая кратер на месте омута.

Скажу честно, я всегда немного завидовала этой Алёнушке. Во-первых, ей на работу ходить не надо, знай, сиди себе у омута с грустным видом. А во-вторых, комары её явно не кусают. А это большой бонус, особенно в наших широтах. А тут крутишься, крутишься, как белка в колесе и конца-краю всему этому не видно.

Я вздохнула и принялась перепечатывать содержание того листочка, что я подменила в квартире Инны Станиславовны. Сегодня вечером придется отдать его «опиюсу», так хоть подстрахуюсь, авось потом пригодится.

— Лёля? — ахнув, я склонилась над ней.

Да, это была именно она — соседская собачонка Лёля, деликатный карликовый пудель, который жил в квартире над нами, у Норы Георгиевны.

— Что случилось, Лёля? — я подняла собачку на руки и принялась ощупывать её, нет ли ран. — Кто тебя так напугал, девочка?

Лёля посмотрела на меня умными слезящимися глазами и вдруг начала вырываться, поскуливая.

— Куда ты?

Видя, что она ведёт себя крайне нервно, я отпустила её на землю. Лёля дважды отрывисто тявкнула и вбежала в подъезд. Остановилась в дверях (по случаю летней жары дверь подъезда оставляли открытой, для проветривания), втребовательно взглянула на меня, тявкнула. Видя, что я не реагирую, прибежала обратно ко мне, попрыгала, потявкала и побежала обратно к двери. Я поняла, что она меня зовёт с собой и торопливо последовала за ней.

У двери своей квартиры Лёля хлопнулась на попку и горестно, по-бабьи, завыла. Я дёрнула ручку — дверь распахнулась. Лёля заскочила внутрь и принялась громко лаять.

— Нора Георгиевна? — с тревогой позвала я прежде, чем войти.

В ответ мне была тишина, лишь Лёля продолжала лаять, то забегая, то выбегая из комнаты.

Предчувствуя неладное, я вошла в комнату. На полу лежала Нора Георгиевна и не подавала признаков жизни. Я бросилась к ней и пощупала пульс. Он бился, но еле-еле.

В медицине я совсем не сильна, но прекрасно помню из курса медподготовки у нас на кафедре, что лежащего человека нельзя двигать — вдруг у него что-то сломано. Она лежала на животе, так что делать массаж сердца без того, чтобы не сдвинуть её было невозможно.

Я побежала к Вадику. Он студент медакадемии, уж он точно знает, что надо делать.

К счастью, он был дома.

— Что случилось? — из двери выглянуло его заспанное лицо.

— Вадик! Быстро! Там Нора Георгиевна упала!

— Сейчас, — Вадик, молодец, моментально сориентировался и выскочил как был, — Беги вызывай скорую.

Я побежала к Ивану Тимофеевичу звонить.

Через минут двадцать подъезд заполнился людьми, испуганные соседи собрались на площадке, тихо переговариваясь. Два санитара в белых халатах пронесли мимо нас Нору Георгиевну на носилках.

— Что с ней? — схватила Римма Марковна за рукав халата пожилого врача.

— Инфаркт, — отмахнулся тот, — не беспокойтесь, гражданочка, мы успели, теперь всё будет нормально.

Когда скорая уехала, соседи потихоньку рассосались, мы остались на площадке одни, а я держала на руках Лёлю.

— Поживет пока с нами, — сказала я Римме Марковне.

Та кивнула и украдкой вытерла глаза.

Заклятая подруга, с которой они постоянно воевали то за литературу, то просто так, теперь в больнице в тяжелом состоянии и Римма Марковна затосковала.

— Зоя! — рассердилась я, — что опять не так? Чем тебе Лида… тьфу, Вера… не угодила?

— Да ты понимаешь… — Зоя сделала большие глаза и торопливо подсела поближе ко мне, — она какая-то…эммм… такая…

— Какая?

— Ненастоящая, что ли, — задумалась Зоя.

«Ну конечно, если её душа сидит в чужом теле, и она это осознает и более того — видит, как её тело используют другие. Так поневоле не то что в себе будешь, а на людей бросаться начнёшь», — подумала я, с неприязнью рассматривая Зою. Как-то в последний месяц разочаровалась я в ней, что ли. Но тем не менее надо было всё выяснить:

— Почему ты так решила?

— Сложно объяснить.

— А ты постарайся.

— Ну в общем, сижу я в комнате, а дверь открыта и всё слышно, что в кухне говорят, — сумрачно протянула Зоя, — и вдруг слышу, как Вера…

Что натворила Вера я так и не узнала, так как договорить Зое не дали — дверь с шумом распахнулась, в кабинет ворвался Урсинович и с порога заявил категорическим голосом:

— Лидия Степановна! Я забираю всю свою мебель!

Из-за его спины вышли трое рабочих и решительно вошли в кабинет.

Я опешила.

В суете последних дней я совсем забыла, что всю мебель в мой кабинет притащил именно Урсинович. И после моего вчерашнего выпада, вполне логично, что он её захочет забрать хотя бы из чувства мести.

У меня теперь есть два варианта развития событий — поругаться с Урсиновичем и побежать на разборку к Альбертику. И если тот поддержит мою сторону — я ему стану обязана за услугу, чем он обязательно воспользуется, и я позиционно влетаю в минус. А если не поддержит — в очередной раз уронит мой и без того довольно шаткий авторитет. Что на данном этапе недопустимо.

Я вздохнула. Правда украдкой, чтобы ни Урсинович, ни Зоя не заметили.

Кому тут доверять — я уже не знала.

Поэтому я выбрала второй вариант.

— Да, конечно, Виктор Алексеевич, — сказала я добрым голосом, — забирайте. Только потише, у меня рабочее совещание, как видите.

Урсинович растерялся. Он ожидал склок, конфликта, криков, но никак не моего благожелательного согласия.

— А как же… — проблеял он.

— Ну это же ваша мебель, вы её нашли, достали и привезли сюда. Вполне логично, что вы её заберёте с собой, — сердечно ответила я, даже руками всплеснула от такой своей сердечности, и обратилась к рабочим, — приступайте, товарищи. Пожалуйста.

Товарищи потоптались, озонируя воздух застарелым перегаром, и вопросительно уставились на Урсиновича. Один, высокий, с испитым лицом и многодневной седой щетиной на подбородке недовольно заявил:

— Мы так не договаривались!

— Да. Ты же сказал, что она поорёт, и мы назад уйдём, — поддержал его другой грузчик, в мятой спецовке. — Таскать всё это мы не договаривались.

— Не будем таскать, — заявили мужики и, шаркая сапогами, вышли из кабинета.

Урсинович напоминал сейчас вытащенного из болотца рака.

— Ох и недисциплинированный нынче народ пошел, — посочувствовала я Урсиновичу, чем вогнала его в краску.

Буркнув что-то нечленораздельное, он выскочил вон из кабинета.

И даже не попрощался.

— Так что там не так с Верой было? — напомнила я Зое.

— Слушай, а чего это он? — по загоревшимся глазам Зои было видно, что сплетня сейчас же пойдёт гулять по депо «Монорельс».

— Да это засланный козачок, — сделала информационный вброс я, — причем действует нагло, не скрываясь. Можешь себе представить, сперва дождался, когда я уеду в Москву и сразу же отправил Гриновскому черновик неправильного отчёта…

— Да ты что?! — в Зоиных глазах зажегся такой восторг, что мне аж жалко Урсиновича стало.

— Ага, еле уладила, — вздохнула я, — а потом дождался, как Иванов уйдёт в загул, и пригласил профсоюзников с тракторного в Красный уголок. Ну, а там бардак, как обычно, ты же знаешь. И они всё это увидели. Да ты же газету наверняка читала.

— Погоди… — вычленила главное Зоя, — а Иванов что — в загуле? Точно? А с кем?

— У него спроси, — пожала я плечами, — вряд ли он станет мне рассказывать о своих замужних любовницах.

Зоя сияла словно китайский фонарик во время праздника китайских фонариков:

— Наверно с Лариской из первой бригады, — восхищённо сделала предположение она и я поняла, что Лариске теперь хана.

Но в ответ я пожала плечами.

— Так это они в газету написали? — не унималась Зоя, потирая руки.

— Ну не я же, — хмыкнула я.

— Ну да, — рассмеялась моей «шутке» Зоя. — А зачем им это?

— Как зачем? — покачала головой я, — теперь победа в соцсоревновании у них будет. А это и льготы, и повышенные премии…

— Вот гад! — в сердцах выругалась Зоя, — известия о уплывшей в руки конкурентам премии поразило её в самое сердце.

Я развела руками.

— А Урсиновичу что за это было? — не унималась сердитая Зоя.

— Ничего не было, — сделала большие глаза я, — Альбертик же его покрывает.

Зоя еще немного покрутилась и сбежала делиться новостями. Разговор о Вере-Лиде не заладился. Ну ничего, я еще у нее всё выясню.

А я заторопилась к «опиюсу» (уже почти опаздывала).

Вчера я к нему не попала из-за ситуации с соседкой Норой Георгиевной, сегодня я прямо с утра лично позвонила, извинилась. «Опиюс» выслушал и предложил приехать в пресловутую «Нивушку» на обед.

Для приватного разговора Лев Юрьевич заказал отдельный вип-кабинет.

Я вошла в небольшой закуточек, отделённый от общего зала тонкой фанерной перегородкой, и осмотрелась. Ну что сказать, вполне миленько. Впечетление портили два ковра на стенах. Но я попала в такое время, когда ковры были везде — на полу, на стенах, в квартирах, в кабинетах, ресторанах, везде.

— Лидия Степановна! — расцвёл улыбкой «опиюс», — ну, рассказывайте же скорее! Рассказывайте!

Я улыбнулась в ответ и села на любезно отодвинутый стул.

После того вечера, я сразу же отзвонилась «опиюсу», что всё нормально. Теперь он жаждал подробностей.

Делиться с ним тем, что я привлекала Велимира, пусть и втёмную, я не хотела. Поэтому ограничилась усечённой версией, мол, познакомилась с Инной Станиславовной, попала к ней на вечеринку домой, пока остальные танцевали, я пошла в кабинет «почитать», заодно поискала нужную папку и заменила листок. Всё.

«Опиюс» версию принял, тем более, что в ней не было ни слова неправды.

— Вот, — я передала ему сложенную вчетверо страничку.

Он схватил его и, пробежав глазами, вытер вспотевший лоб и сунул во внутренний карман пиджака.

— Спасибо, — поблагодарил он меня, — прямо камень с сердца.

— Надеюсь, я теперь вам больше ничего не должна, Лев Юрьевич? — спросила я (с него станется еще многократно требовать выполнять всякие «деликатные» поручения, что мне совершенно не улыбается).

— Да-да, конечно, — абсолютно искренне заверил меня Лев Юрьевич и я ему не поверила ни капельки.

Как раз официант принёс заказ. Дождавшись, пока тот выгрузит на столик тарелки и уйдёт, «опиюс» сказал:

— А вот ваша премия, Лидия Степановна. Как и обещал.

Довольно увесистый свёрток перекочевал из его портфеля ко мне в сумочку.

— Пересчитывать будете? — чуть нервно хохотнул Лев Юрьевич.

— Нет, не буду, — ласково улыбнулась я, — я же понимаю, что не в ваших интересах переводить меня во враги.

Лев Юрьевич на мгновение глянул на меня очень серьёзно, потом его лицо опять осветила улыбка.

Некоторое время мы ели молча, иногда перекидываясь банальными фразами, типа «передайте, пожалуйста соль» или «погода нынче жаркая».

Когда официант принёс десерт, забрал грязные тарелки и вышел, «опиюс» улыбнулся улыбкой доброго китайского дедушки и сказал:

— Лидия Степановна, как вы смотрите на то, чтобы в будущем мы иногда с вами опять поработали?

Я чуть не подавилась мороженным.

У меня опустились руки:

— Как пропала? — деревянными губами спросила я.

— Ушла после обеда гулять и не вернулась, — всхлипнула Римма Марковна и схватилась за сердце.

— Так, может, забегалась?

— Она сольфеджио пропустила, — губы у Риммы Марковны задрожали, — и Лёлю не выгуляла.

Я метнулась на кухню, схватила стакан воды и начала капать туда валокордин.

— Я всех детей спрашивала, никто её после обеда не видел, — всхлипнула она.

— Держите, — я протянула стакан Римме Марковне. — Пойду поищу.

— Куда ты пойдешь? — стуча зубами о край стакана, спросила Римма Марковна. — Милицию вызывать надо.

— Римма Марковна! — строго сказала я. — Прекратите истерику! Она могла забегаться и забыть. Вы что, Светку не знаете?

Она пролепетала что-то горестное под нос, я не расслышала, да и не надо.

— И вообще, хватит ныть, — отрезала я (нужно было взбодрить старушку, и я решила переключить её внимание), — сейчас Светку приведу, и в больницу к Норе Георгиевне поедем с вами. Я звонила — её уже в палату общей терапии перевели. Вы ей хоть что-то поесть приготовили? Сами знаете, как в больнице кормят. Но диетическое надо. А то не пропустят.

— Да я… — охнула Римма Марковна.

— Ну, так у вас есть примерно час. Поторопитесь, — сообщила я ей и вышла из квартиры.

Нужно было найти Светку.

— Чего вылупился на меня? — огрызнулась Вера-Лида на Будяка и тут же вгрызлась в пирожок так, что аж капуста полезла.

— Ничего. Просто смотрю, — неопределённо ответил он и повернулся ко мне. — Лида, познакомишь нас?

— Обойдешься, — недовольно буркнула я. Настроение и так было ни к чёрту. Ещё и этот приперся.

— Нальешь мне чаю? — с лёгкой полуулыбкой попросил Будяк, пристально глядя на меня.

Отказывать и грубо посылать было некрасиво, поэтому я молча открутила краник и, пока ароматный, пахнувший мятой и чабрецом чай тоненькой струйкой лился в чашку, украдкой косилась на Будяка и Веру-Лиду.

О том, что они либо виделись ранее, либо где-то пересекались, либо было еще что-то, говорило густое, практически осязаемое, напряжение, повисшее над столом. Даже летающие туда-сюда гудящие шмели не могли нарушить его. Нашу садовую беседку, обвитую плющом и диким виноградом, где мы пили чай, преградой они явно не воспринимали, и постоянно залетали внутрь, с размаху налетая на нас, с треском ударялись в лицо, падали в плошки с мёдом и вареньем. Хорошо, что мёд чуть засахарился, а варенья Римма Марковна варила густые. Хоть не тонули почти.

Я аккуратно вытаскивала увязших шмелей и выбрасывала на землю, под стол. Там тихо копошился ёжик, который жил у нас всё лето и привык, что мы постоянно подкармливаем его. Он с тихим пыхтением целеустремлённо поедал бедных шмелей. И присутствие людей его совершенно не смущало.

Странно всё это. А, может, Вера была его любовницей, а потом Будяк бросил её? С него станется. Тот ещё ходок. Ну, ладно. Разберусь.

— Пожалуйста, — я пододвинула чашку Будяку и добавила будничным голосом, — там сахар и мёд есть. И пирожки бери.

— Спасибо, красавица, — послал мне улыбку Будяк, но без огонька, дежурно.

Вера-Лида пила чай молча, не поднимая глаз от чашки.

Не нравится это всё.

В тягостном молчании мы допили чай, и я вопросительно уставилась на Будяка. Он продолжал сидеть.

Вот гад.

Я демонстративно начала собирать чашки и обратилась к Вере-Лида:

— Сейчас посуду помою, яблоки соберём и домой поедем. Тебе с огорода ничего не надо? Можешь посмотреть, там поздняя малина поспела, огурцы ещё есть и помидоры. Набери себе, сколько надо.

Вера-Лида покачала головой:

— Не надо.

— Ну тогда, если хочешь, можешь пойти в дом отдохнуть, мне не долго осталось. Закончу — позову.

Она кивнула мне и всё также, не поднимая глаз, мгновенно юркнула в дом, что для её слоноподобной комплекции было удивительно.

Мы с Будяком остались в садовой беседке одни.

Я аккуратно собрала и вытряхнула скатерть, вытащила из летней кухни эмалированный таз, водрузила его на стол и налила туда воды из большой кадушки. За неделю, что нас здесь не было, вода чуть застоялась, но для мытья посуды сойдёт. Добавив немного хозяйственной соды, принялась намывать тарелки и чашки. Будяк молча наблюдал за мной, не делая попыток заговорить. Когда посуда была перемыта, я взяла таз, чтобы вылить воду.

— Дай сюда, — на мои руки легли руки Будяка, и я чуть не уронила таз на себя.

— Осторожно! — воскликнула я.

— Зачем тяжелое сама таскаешь? — попенял Будяк, легко подхватил и отнёс таз к меже, и выплеснул грязную воду в небольшой ров за межой, где были заросли одичавшего топинамбура.

Я молча наблюдала.

— Держи вот, — на стол опустился пустой таз.

Также молча я налила туда чистой воды и принялась полоскать посуду.

Будяк садиться обратно не стал. Просто стоял рядом и смотрел, как я ополаскиваю чашки-плошки.

— Ты Веру знаешь, что ли? — наконец, не выдержала я, пристраивая чашку к остальным на столе, чтобы подсохли пока.

— Нет, — ответил он. Судя по голосу, вроде не врёт, но вот какой-то червячок сомнения скребёт на душе и скребёт.

— Мне показалось, вы знакомы. — сказала я и так нервно дёрнула чашку, что хрупкая ручка отбилась, зацепившись о край таза.

— Осторожнее, Лида, порежешься, — усмехнулся Будяк. — Уверяю тебя, что Веру я не знаю лично. Ничего у нас не было и не будет. А подробности у своей подруги сама и спроси.

Я молча сжала зубы и принялась домывать остатки посуды.

— А вообще, позволю дать тебе дружеский совет — гони её от себя подальше. Пока не поздно.

— Прибереги свои советы для своих баб. — скривилась я, — А меня поучать тут не надо.

Я разозлилась и швырнула трубку на телефон. Она с грохотом упала мимо телефона на стол, противные длинные гудки просто бесили. Как же они все задолбали! Все! У меня такое ощущение, что еще одна капля неприятностей и я взорвусь к чертям!

Пришлось вставать, поднимать трубку и класть на место.

И тут в дверь постучали и сразу вошла Зоя.

Твою ж!

Только ее здесь не хватало мне для полного счастья. После того неудавшегося разговора, Зоя съехала к подруге. Причём мне она не сказала ни слова. Тихонечко съехала и всё. Я узнала об этом, когда в пятницу вечером забежала к Вере-Лиде. Тогда я не стала зацикливаться на этом, но в душе шевельнулась обида — можно было бы ко мне проявить вежливость, а не вот так вот.

Но виду сейчас не подала. Правда на улыбку меня не хватило, поэтому я просто сказала, сухо:

— Что случилось, Зоя?

Зоя подошла к моему столу и плюхнулась напротив в кресло. Судя по её решительному лицу разговор предстоял долгий.

Мысленно я вздохнула. И уже взвешивала — окончательно послать её на рабочее место или дать последний шанс извиниться, как она заговорила:

— Лида, — сказала Зоя с покаянными интонациями в голосе. — Я тут подумала. Я была не права.

— Неужели? — спросила я равнодушно, лишь бы поддержать разговор. Раз извинений нет, значит обсуждать нам нечего.

— Да, Лида, — покаянно опустила голову Зоя. — Мне надо было прислушаться к твоим словам.

— Каким именно? — не смогла удержаться чтобы не съязвить я.

— Ко всем, — буднично ответила Зоя, — Не надо было рвать с мужем, устраивать все эти любовные истории с продолжением, чтобы дети узнали. Да и с тобой я поступила нехорошо.

— Ты о чём?

— Переехала и тебе ничего не сказала.

— Согласна, — безжалостно сказала я, — нехорошо получилось.

Зоя опустила голову.

Я тоже молчала.

Видя, что я не собираюсь отпускать ей грехи, Зоя со вздохом сказала:

— Я уехала, потому что мне Вера условие поставила.

— Вера? — у меня глаза на лоб полезли. Вечно сонная и отстраненная Вера-Лида ну никак не могла ставить условий.

— Да, — кивнула Зоя.

— И что же она тебе такого сказала?

— Чтобы я уматывала и не мешала ей.

— Этого не может быть, — покачала я головой. — Она не могла так сказать! Не знаю зачем ты мне сейчас врёшь, но меня бесит, что ты наговариваешь на невиновного, больного человека.

— Лида, она не тот человек, кем кажется, — загорячилась Зоя, — я понимаю, что ты не веришь мне, раз я оступилась. Но твоя эта Вера, она нечестная. Она меня всё о тебе выспрашивала. О твоей зарплате, сколько комнат в твоей квартире. Адрес. И вот скажи, зачем ей знать твою зарплату, если она — несчастная больная женщина?

— Ну… — неуверенно протянула я, не зная, что ответить.

— И бухает она, как слон, — безжалостно добила меня Зоя. — У неё под кроватью стоит бутылка коньяка и она его помалу пьет…

— Здравствуйте, товарищи! — Иван Аркадьевич неторопливо обвёл всех пристальным, чуть насмешливым (или мне так показалось), взглядом.

В ответ раздались нестройные приветственные голоса. В основном все пребывали в смущении и замешательстве. Явно обрадовались только Васька Егоров и Марлен Иванович. И, как ни странно, Щука. Хотя эта конформистка вполне могла изобразить на лице радость.

— А в связи с чем собрание проводим? — наморщил лоб Карягин, — Я так понимаю, какое-то внеочередное заседание, да?

— Возникла производственная необходимость… — полным неимоверной усталости голосом начал объяснять Альбертик, который и не подумал встать с кресла и уступить место Ивану Аркадьевичу.

Увидев это Васька Егоров встал и сделал шаг в сторону, намереваясь уступить место, но Иван Аркадьевич не обратил на это внимания, и Ваське уже неудобно было садиться обратно, так что он остался тоже стоять рядом со стулом.

— Альберт Давидович, а разве согласно встречному плану сейчас не должна идти проверка перепробега от нормативного срока службы погрузочно-разгрузочной техники и тягловых агрегатов? Или сверхплановые соцобязательства на эту пятилетку мы уже перевыполнили?

— Но мы… — промямлил Альбертик.

— Как раз вы и должны быть в цехах! Именно сейчас! — отрезал Иван Аркадьевич и так зыркнул на всех, что впечатлительный Марлен Иванович тоже аж подхватился на ноги.

— Иван Аркадьевич! — вскочила Щука, но тот не стал её слушать:

— Так, давайте-ка по порядку, — сказал он и обвёл всех внимательным взглядом. — Первый вопрос…

Все втянули головы в плечи. Я еле удержалась, чтобы не хмыкнуть: сейчас ситуация напоминала класс, где все двоечники и второгодники с замиранием ждут, кого же вызовут к доске.

— Первый вопрос будет к вам, товарищ Иванов.

Эдичка заёрзал на стуле.

— Товарищ Иванов, а расскажите-ка нам, как же это так получилось, что Ленинская комната мало того, что была в ненадлежащем состоянии, так вы туда делегацию из тракторного потащили?!

В кабинете наступила тишина, а Эдичка взбледнул и попытался провалиться на месте.

— Я жду ответ, — на лице Ивана Аркадьевича заходили желваки.

Эдичка что-то промямлил невразумительное.

— А в газету кто информацию слил?

Товарищ Иванов подскочил и вытянулся в струнку:

— Н-н-не знаю…

— То есть, вы хотите сейчас сказать, что до сих пор так и не выяснили, кто направил информацию в газету? — свистящим шепотом гневно спросил Иван Аркадьевич.

Вряд ли Эдичка хоть что-то хотел сказать, сейчас он напоминал крайне изумлённого суслика. Грустного и изумлённого.

— Лидия Степановна! — внезапно развернулся Карягин ко мне, — объясните теперь вы мне ситуацию. Почему на вверенном вам участке такой бардак происходит?! Куда вы, как начальник, смотрите?!

— На моём участке все нормально, — ответила я, стараясь, чтобы в голосе не проскользнуло злорадство, и сразу наябедничала. — Направление, которое возглавляет товарищ Иванов, перевели под руководство товарища Герих.

Все взгляды скрестились на Герих.

Ну а что! Не надо было мой кабинет захватывать. Получай фашист гранату, как говорится.

— Тамара Викторовна? — тон Ивана Аркадьевича не предвещал ничего хорошего.

Герих позеленела и тяжело поднялась:

— Товарища Иванова только перевели от Горшковой и я не успела…

— При мне в газетах ничего такого не писали, — перебила я Герих.

— Но это ваш результат, который… — вскричала Герих.

— Тихо! — рявкнул Карягин и Герих заткнулась на полуслове, подавившись фразой.

— Напишите объяснительную, — он кивнул на Герих и перевёл взгляд на Эдичку. — Оба. Сегодня же.

Те усиленно закивали, словно китайские болванчики.

— Дальше, — тяжелый взгляд Ивана Аркадьевича прошелся по собравшихся и остановился на Акимовне. Та торопливо подхватилась, расправляя складки юбки.

— Валентина Акимовна, — сказал он, — теперь вы объясните мне, а что у нас по базе отдыха в Орехово?

— Всё хорошо у нас там, — замямлила та.

— А почему тогда её под снос определили, раз так хорошо там всё?

Акимовна вскочила и прижала руку к сердцу.

— Вы мне тут, Валентина Акимовна, умирающего лебедя не изображайте! — вызверился Карягин, — если сердце болит — уходите на пенсию, здоровье беречь надо! Мы тут насильно никого не держим!

Акимовна попыталась что-то возразить, но Ивана Аркадьевича уже понесло:

— Как вы пропустили нормальную базу отдыха под снос по документам?! Как?! Я вас спрашиваю?! Если там всё нормально! Вы что, документы подписываете и вообще их не проверяете?! Под наркозом подписываете, да?

— Это не я подписывала! — пискнула Акимовна.

— А кто?! Пушкин подписывал?! Лермонтов?!

— Н-н-нет…

— А кто?!

— Антонина, из отдела кадров, — пролепетала Акимовна, — Её в комиссию привлекли.

— Так! — Карягин развернулся и вонзил взгляд в Щуку:

— Капитолина Сидоровна! Ваш человек подписал акты?!

— Иван Аркадьевич, я руковожу отделом кадров, и учётом материальных ценностей не занимаюсь, — с достоинством изрекла Щука и бросила торжествующий взгляд на Акимовну.

Ту аж подбросило на месте:

— Но это ваша сотрудница! Ваша!

— Ну и что?

— Тонька акт подписывала!

— Ну и что?

— Тихо! — опять рявкнул Карягин, — базар тут не надо устраивать! Кто кого перекричит. Почему мне звонят с ОБХСС и вопросы задают? Хорошо, что у меня там знакомый, придержали пока материалы. Вы чем думаете?! Обе чем думаете?!

Щука и Акимовна молчали и бледнели всё больше и больше.

— Объяснительные. Обе, — внезапно успокоившись, велел Иван Аркадьевич.

Пока они орали друг на друга, Лактюшкина переглянулась с Жердий, и они тихонечко встали и застыли, стараясь не отсвечивать.

— Еще вопрос, — скрипнул зубами Карягин в сторону Щуки, — что у нас с путёвками в санатории? В объяснительной не забудьте написать.

У Щуки заалели уши, но она промолчала.

— Дальше, — Карягин обвёл оставшихся глазами и остановил взгляд на Урсиновиче:

— А вы, насколько я понимаю, новый работник, Урсинович?

— Да. Я — Виктор Алексеевич, — с достоинством представился тот.

— И вы у нас заместителем работаете, да?

— Да, вникаю, так сказать в дела, — несколько натужно хохотнул он.

— А скажите мне, Виктор Алексеевич, как вас угораздило непроверенный отчёт с ошибками самому Гриновскому отправить?

— Отчёт составляла Горшкова! — с оскорблённым достоинством ответил Урсинович и изобразил вселенскую обиду. — И если она непрофессионал, то почему вы мне вопросы задаете? С неё и спрашивайте!

— Спрошу! И с неё спрошу, — согласился Иван Аркадьевич, и я почувствовала, как холодок прошел по позвоночнику. — Но сейчас я разговариваю с вами. Извольте встать!

В конце он рявкнул так, что перепуганный Урсинович аж подорвался с кресла (с моего вообще-то кресла, которое он заимел привычку занимать).

— Отчёт не Горшкова отправила, а вы! Так зачем вы наши ошибки Гриновскому показали?! Зачем трактористов в Красный уголок завели? Зачем распускаете слухи по всему предприятию?!

— Да я не… — промямлил Урсинович.

— Молчать! — рявкнул взбешенный Иван Аркадьевич, — Много на себя берете! Нужно еще проверить, кто информацию в газету и ОБХСС слил! Не затем ли вы в депо «Монорельс» пришли?!

— Да я не…

— Разберемся! Назначим проверку и разберемся! А сейчас — тоже объяснительную мне на стол!

Иван Аркадьевич резко развернулся к Альбертику.

Так получилось, что все стояли сейчас на ногах, и лишь Альбертик сидел. Один.

И выглядело это, мягко говоря, странно. Нелепо и странно.

— А что же ты Альберт Давидович, такой срач устроил? — уставшим голосом спросил Иван Аркадьевич, нависая над ним, — Бардак. Хаос какой-то. Меня всего ничего не было, а ты чуть депо «Монорельс» не угробил. С тремя бабами, ипиегомать, разобраться не смог? Где ты это чудо взял, Урсиновича этого? Зачем он тебе нужен? Почему непроверенного человека до таких дел сразу допустил? Я же тебе всё в хорошем состоянии оставил. Бери. Рули. Так нет же! Чуть всё не просрал…

— Да я…

— Рано, — перебил он Альбертика, — Рано тебе еще руководителем такого ранга быть, Альберт. Здесь, конечно, моя вина. Дал маху. Поверил в тебя…

— Иван Аркадьевич, — голос Альбертика зазвенел от сдерживаемых эмоций, — я старался и не моя вина…

— А чья? Чья вина?! — рассердился Иван Аркадьевич, — если ты директор предприятия, то вся вина — твоя и только твоя! И не надо искать крайних и виноватых! Если ты не смог организовать людей, не создал условия, не предвидел неприятности, то тебе, как руководителю — грош цена!

— Иван Аркадьевич, — тихо проговорил Альбертик, — я готов написать заявление об увольнении…

— А вот тут ты, дружочек, просто так не выкрутишься, — покачал головой Иван Аркадьевич, — раз накрутил, намутил — умей ответ держать. Будь мужиком.

— Что со мной будет? — упавшим голосом спросил Альбертик.

— Пока будет расследование. И молись, чтобы всё обошлось и тебя не посадили.

— Иван Аркадьевич! — голос Альбертика ощутимо дрогнул.

— И тоже пиши объяснительную. Лучше чистосердечное признание, Альберт. Поверь, это лучше…

Когда Иван Аркадьевич разогнал всех по рабочим местам писать объяснительные и мы остались в кабинете одни, Иван Аркадьевич спросил:

— Ну рассказывай, Лида. Как тут и что тут…

— Иван Аркадьевич. Я же вам ещё в Москве всё рассказала, — удивилась я. — А больше ничего такого и не было.

— Я не о работе, — Иван Аркадьевич вытащил из кармана пачку сигарет и выбил оттуда одну сигарету. Покрутил головой в поисках пепельницы, поморщился, затем взял вазочку, вытащил оттуда цветы и поставил её на столе перед собой.

— О себе расскажи. Почему у тебя тёмные круги под глазами? — он смачно затянулся. — Тяжко тебе пришлось тут с ними?

Мне захотелось расплакаться и рассказать всё, что случилось у меня. Могучим усилием воли я сдержалась и улыбнулась ему:

— Да всё хорошо, Иван Аркадьевич. У меня дома всё хорошо — Светка растёт, в школу вот собирается. Римма Марковна варит варенья на зиму. Вышивкой увлеклась. А больше и нет никаких новостей.

— Плохо, — стряхнул пепел из сигареты в вазочку Иван Аркадьевич.

— Почему плохо? — удивилась я.

— Потому что мужика тебе надо, Лида, — Иван Аркадьевич выпустил дым и пристально посмотрел на меня сквозь сигаретный фимиам. Молодая баба, всего тридцатник, а кроме работы и чужого дитяти и нет в жизни больше ничего…

— Но вы же сами говорили… — вскинулась я.

— Я помню, что я говорил, — сердито погрозил мне пальцем Иван Аркадьевич, — что сироту от детдома сберегла — это ты молодец, хвалю. Но не надо это поводом делать и себя раньше времени хоронить.

— Я не хороню…

— Так! Слушай мою команду! — деланно насупился Иван Аркадьевич, — чтобы за этот год ты у нас замуж вышла, и своё дитя родила. Хоть и старовата ты, но жопа большая, родить ещё сможешь.

— Иван Аркадьевич! — возмутилась я, не зная, сердиться или смеяться.

— Выполнять! — рыкнул он, но не выдержал, усмехнулся, — иди работай, Горшкова. А не выполнишь — будешь объяснительную писать. На общих основаниях!

Посмеиваясь, я вышла из кабинета.

Как же хорошо, что он вернулся!

Я впала в задумчивость. Минуты на две. А Будяк стоял рядом и терпеливо ждал. Наконец, я приняла решение и сказала:

— Ты знаешь, Пётр, а ведь ты прав.

Он явно удивился, но сдержал эмоции, правда деланно-иронично прищурился в ожидании продолжения.

— Ты полностью прав, — не стала разочаровывать его я. — Я — молодая здоровая женщина и без мужика мне нелегко. Причем иногда настолько нелегко, хоть на стенку лезь, если ты понимаешь, о чём я.

Будяк кивнул, в глазах скользнула усмешка. Он понимал.

— И я не только физиологию имею в виду, когда «свербит», — я процитировала его фразу и он чуть поморщился.

— Иногда мне настолько не хватает крепкого плеча, совета, что ой, — вздохнула я. — И, если ты заметил, первое, что я делаю — бегу за советом и помощью к тебе.

Будяк кивнул. По лицу видно было, что ему это приятно.

— И не стану скрывать, что ты — классный мужик, с которым можно очень даже хорошо решать все вопросы. И когда «свербит», и остальные проблемы. Ты меня уже несколько раз практически спасал. В разных ситуациях. Но тут есть один момент….

Я замялась, подбирая правильную формулировку, но Будяк перебил меня:

— То, что я с тем леваком залетел?

— Пётр, это был лишь повод, понимаешь? — сказала я, — Внешний повод. Тот крючок, который послужил формальной причиной сбежать от тебя. Но реальная причина же была не в этом. Совершенно не в этом!

— А в чём тогда? — удивился он, — ты ищешь генерала, да?

— Уже Римма Марковна наябедничала? — грустно усмехнулась я и сказала, — И когда только успела?

— У нас с ней целый заговор, — хмыкнул он.

— Ох, уж эта Римма Марковна, — покачала головой я.

— Она очень привязана к тебе, — сказал Будяк, — и переживает, что ты одна. У нее установка, что женщина должна быть замужем, и только тогда она будет счастлива.

— Я знаю, — кивнула я, — дня не проходит, чтобы она мне эту установку не озвучила.

— Зато не скучно, — подколол меня Будяк.

— Да не скучно, — согласилась я и продолжила, — Понимаешь, Пётр, в своей прошлой жизни… ну, то есть, в моём прошлом, я и сама была далеко не ангел. У меня был любовник.

Глядя на его удивлённое лицо, я пояснила:

— Не хотела семью рушить, мужа бросать, но вот любила того, другого, сильно, до безумия. Поэтому иногда позволяла себе редкие встречи с любимым человеком. Зато семью сохранила. Брак.

— Но ведь это предательство, — нахмурился Будяк.

— Всё сложно, — кивнула я. — Кто-то посчитает, что это предательство, кто — что компенсация. Жизнь даётся нам один раз в этом мире. Ну, в смысле…

— Я понимаю, — кивнул Будяк.

— Ну, и можно принести себя в жертву, свою любовь, свои чувства, эмоции, зато сохранить семью, не беспокоиться, что люди скажут. Можно поступить честно — разрушить семью, уйти к другому человеку, а дальше — хоть трава не расти. Жить долго и счастливо с любимым человеком, а как себя будет ощущать брошенный муж — без разницы, главное, что себе хорошо. А можно взять третий вариант — наполовинку. Сохранить семью и изредка позволить себе какие-то крохи, фрагменты счастья. Но только, чтобы муж не узнал, чтобы не травмировать его, не обидеть. Я не знаю, какой из этих вариантов самый лучший. Они все одинаково плохие. Это очевидно. Но для себя я тогда выбрала вот эту серединку, третий вариант. Поэтому не мне тебя судить, Пётр.

— Ну вот видишь, — обрадовался Будяк, — пошли ко мне, там продолжим. Что мы всё на улице.

— Погоди, — хмуро покачала головой я, — не сбивай меня.

— Ладно… — вздохнул Будяк.

— Я это тебе рассказываю не для того, чтобы ты считал меня плохой, или чтобы оправдать тебя. Нет. Суть проблемы не в этом…

— Я знаю, в чём суть проблемы, — грустно улыбнулся Будяк, — я — не генерал, а простой учитель на полставки в Доме пионеров.

— И это всё ерунда! — отмахнулась я. — Дело в другом. Меня постоянно ставят перед выбором. Заставляют соответствовать чьим-то ожиданиям. Сейчас ты от меня ожидаешь, что я поднимусь к тебе, мы переспим, а потом будем встречаться. Возможно даже поженимся, но скорей всего — через какое-то время осточертеем друг другу и разбежимся.

— Ну и хороший план, — расцвёл Будяк, — чем он тебе не нравится?

— Римма Марковна ожидает, что я выйду замуж за успешного человека, и её старость будет обеспечена. Мои родители ждут внуков и что с мужем мы каждые выходные и каждый отпуск будем приезжать к ним на огород и работать.

— Ну это уже чересчур, — поморщился Будяк.

— На работе ожидают, что я буду вкалывать, как папа Карло, перевыполнять производственный план, поднимать показатели по социалистических обязательствах и желательно без дополнительных премиальных.

Будяк хохотнул.

— А вот никто, ни одна душа, не поинтересовалась, а что же хочу я? Как хочется жить мне?!

— Лида, а как хочется жить тебе? — на полном серьёзе спросил Будяк.

— Мне хочется спокойной счастливой жизни. Чтобы не воевать, никому ничего не доказывать, не заставлять себя соответствовать чьим-то ожиданиям и надеждам.

— Это невозможно, — вздохнул Будяк, — во всяком случае в нашей стране.

— Это ни в какой стране невозможно, — сказала я, — ни в каком времени и ни в каком мире. Но так хочется! Знаешь, какой мой идеальный день, Петь? Это когда я выспалась, проснулась утром, прошлёпала босиком на кухню, сварила себе кофе с горошинкой чёрного перчика и корицей, и сижу такая, забравшись с ногами в кресле, медленно пью этот кофе из любимой чашки, смотрю в тишине в окно, за которым падает снег, или идёт дождь, или светит солнце, и знаю, что скоро проснутся мои родные и любимые люди, мы позавтракаем, посекретничаем, посмеемся и пойдём все вместе гулять по городу…

— Ты просто устала, Лида, — грустно усмехнулся Будяк. — Чертовски устала от жизни. И ко мне ты не поднимешься. Никогда.

— Да, я устала, — кивнула я, — ты даже не представляешь насколько. Как мне всё это осточертело! Не хочу ничего.

— Иди ко мне, моя маленькая девочка, — Будяк обнял меня, и мы так стояли какое-то время. Я уткнулась в его плечо, и мне давно уже не было так хорошо и спокойно.

— Пошли, я провожу тебя домой, — сказал Будяк, заглянув в моё лицо, — вытри слёзы и пойдем, Лида. Время уже позднее, вдруг хулиганы какие привяжутся.

Мы пошли по улице, молча. Он держал меня за руку. «Как первоклассники», — мысленно улыбнулась я. Но руку не забрала.

— Лида, — серьёзно сказал Будяк, когда мы подошли к моему подъезду, — я тебя услышал и понял. Извини, что давил на тебя. Отдохни. Я буду всегда рядом. И знай, что, если ты захочешь — тебе стоит только кивнуть мне. Я буду ждать, сколько надо. Если надо — хоть и всю жизнь.

— Спасибо, — серьёзно кивнула я.

— Уже поздно, — вздохнул Будяк, взглянув на свет в нашем кухонном окне, — иди спать. Ты устала. А завтра с новыми силами начнешь всё заново…

Он нагнулся ко мне и мельком коснулся сухими губами моей щеки.

— Спокойной ночи, Лида, — тихо сказал он и пошел обратно.

А я стояла у подъезда и смотрела ему вслед. И на моих губах блуждала легкая улыбка, а вот щеки были мокрыми…

Солнце щедро заливало землю светом. Ещё бы! Такой день!

Радостные, улыбчивые родители, бабушки и дедушки, ведут нарядную детвору в первый класс. Малыши — серьёзные, девочки — в огромных белоснежных бантах, белых красивых фартучках, мальчишки — в коричневых костюмах, чинно шагают возле родителей, старясь не сорваться на бег. И везде цветы — гладиолусы, гладиолусы, хризантемы и опять гладиолусы. Кажется, вся улица в них утопает.

Из динамиков весело льется задорный пионерский марш.

Школа приветливо раскрыла двери для ребят. По традиции начало учебного года начнётся с торжественной линейки на школьном дворе.

— Лида! — озабоченно говорит Римма Марковна, — а где первый «Б» будет стоять? Ты точно помнишь?

Я веду Светку за руку. Веду её в первый класс. Светка в плиссированном платье, белом фартуке и два огромных белых банта чудом удерживаются на её голове (мне кажется Римма Марковна гвоздиками их прибила, потому что уже полчаса как они не сваливаются с непослушных светкиных волос).

— Римма Марковна, не беспокойтесь, найдём, — весело отвечаю я. На душе так хорошо, празднично.

На мне нежно-зелёное новое платье и я чувствую себя в нем если не королевой, то герцогиней уж точно.

Мы подходим к выстроившимся рядами школьникам, и Римма Марковна озабоченно начинает выяснять, где же первый «Б». Мы же со Светкой просто наслаждаемся праздничной атмосферой.

— Лида! — Римма Марковна торопливо восклицает, — нам вон туда нужно!

— Успеем, Римма Марковна, — улыбаюсь я, — еще целых пятнадцать минут до начала.

— Лида! — слышу я сзади голос и оборачиваюсь.

Мне улыбается Будяк:

— Это тебе, — он дарит мне букет хризантем. Римме Марковне достаются гладиолусы.

Я зарываюсь лицом в цветы. Обожаю желтые хризантемы!

— Давай я отведу Свету к её классу, а то тут толкотня, — кивает он мне и уводит Светку за руку.

Мы остаемся с Риммой Марковной среди остальных взволнованных родителей.

Начинается торжественная линейка. Выносят красное знамя, звучит гимн. Я опять зарываюсь в цветы и вдыхаю нежный цветочный аромат.

Сразу после гимна раздается треньканье колокольчика — долговязый десятиклассник несёт на плече первоклашку с огромными-огромными белыми бантами, которая старательно звонит в колокольчик, слишком большой для её маленькой ручонки.

— Лида, смотри! — хватает меня за руку Римма Марковна, — это же наша Светочка!

Вот Будяк! Его работа!

Я вглядываюсь в этих двух школьников и букет выпадает у меня из рук.

Светку несёт на плече Жорка.

Вот и подошел к концу четвёртый том о жизни простой конторщицы из депо «Монорельс» Лиды Горшковой.

Но история на этом не заканчивается. Продолжение планируется 4 сентября, когда закончатся мои экспедиции. Чтобы не потерять срок старта и следующую книгу — подписывайтесь на мой профиль.

А чтобы вам не было скучно — можете пока почитать другие мои книги:

«Шикша».

«Два агронома и дед Митрофан».

«Крест Марии».

Я буду стараться их дописать в свободное время между экспедициями.

Приятного чтения и спасибо, что вы были со мной всё это время!