© Лайнер Л.Д., 2022

© ООО «Издательство «Вече», 2022

© ООО «Издательство «Вече», электронная версия, 2022

Сайт издательства www.veche.ru

Ни в одном языке мира нет такого слова, которое по влиянию на характер и судьбу человека, по силе выражения чувств и по употребительности можно было бы сравнить с человеческим именем. Имя может звучать как просьба или приказ, как упрек или одобрение, как пощечина или ласка. Каждое имя несет в себе запас скрытой энергии, помогая выявить те многочисленные возможности, которые заложены в людях.

С языческих времен магия имени привлекала внимание пытливых умов. В ту пору имена людей часто были похожи на прозвища – Малинка, Иголка, Забава… С веками одни из них превратились в фамилии, другие совсем исчезли, а вместо них в нашу жизнь прочно вошли имена греческие, римские и древнееврейские.

Женское имя Венона пришло к нам из «Песни о Гайавате» – поэтическом изложении мифов индейцев Северной Америки доколумбовой эпохи, опубликованном в 1855 году американским писателем-романтиком Генри Лонгфелло. Главным героем этой поэмы является Гайавата – легендарный вождь-полубог индейского племени, жившего в окрестностях Великих озер. Его бабушку по материнской линии звали Нокомис. Согласно легенде, она была «дочь ночных светил», которая «прямо с месяца упала» на землю, где в долине «на мягких мхах и травах» «среди стыдливых лилий» стала матерью и нарекла своего новорожденного ребенка Веноной. Помня о своем печальном опыте, Нокомис умоляла быстро повзрослевшую Венону, чтобы она не гуляла одна в долине и не ложилась на мхах и травах меж лилий. Но все уговоры и заклинания были напрасными. Когда «прекрасная Венона меж цветов одна лежала», к ней подкрался коварный соблазнитель по имени Меджекивис и очаровал Венону «сладкой речью, нежной лаской». Вскоре у Веноны родился сын – Гайавата. А сама Венона, покинутая бессердечным Меджекивисом, умерла в печали. Такая вот грустная история.

Современное толкование влияния, которое женское имя Венона оказывает на характер и поведение его обладательниц, выглядит именно так, как можно было бы предположить, зная о печальной судьбе матери мифического Гайаваты. По мнению специалистов в этой области, женщины, носящие данное имя, весьма эмоциональны, оказывают гармонизирующее влияние на окружающих, являются ценителями изящных искусств, любят знакомиться и общаться с другими людьми. Они стремятся к совершенству во всем – в еде, манере одеваться и в вещах, которыми владеют. Нередко это стремление делает их нетерпимыми по отношению к окружающим. Кроме того, представительницы женского пола, нареченные Венонами, должны следить, чтобы, пытаясь во что бы то ни стало достичь совершенства, они не слишком увлекались, поскольку это может создать дополнительные проблемы, связанные с перееданием, неустроенностью в личной жизни и хронической нехваткой денежных средств. Слабым местом всех Венон является их здоровье, особенно в том, что касается специфических женских болезней.

В 1980-е годы выяснилось, что носительницами имени Венона не являются исключительно особи женского пола. В 1986 году сотрудник американской контрразведки Роберт Ламфир в своих воспоминаниях упомянул о двух советских агентах, которых удалось идентифицировать благодаря прочитанным шифровкам, сообщавшим об их успешной вербовке[1]. В том же году известный английский историк Найджел Вест назвал и кодовое имя операции, целью которой было чтение перехваченных шифровок советской разведки – «Венона»[2], Однако прошло еще девять лет, прежде чем подробности этой операции и материалы, добытые в ходе ее проведения, были преданы огласке[3].

Полковник Картер Кларк не доверял Иосифу Сталину. Веских оснований для этого у Кларка, служившего в Министерстве обороны США, в общем-то, не было. Только догадки. Но одно Кларк знал точно: в 1939 году Сталин уже заключал пакт о ненападении с Гитлером, чтобы получить отсрочку и успеть лучше подготовиться к войне. Теперь, четыре года спустя, в разгар самых кровопролитных и крупномасштабных сражений в истории человечества, Советская Россия вполне могла, по мнению Картера, снова договориться с Германией. И тогда вся мощь немецкой военной машины оказалась бы направлена против англо-американских союзников.

Свою гипотезу Кларк поручил проверить сотрудникам Агентства национальной безопасности (АНБ), работу которого он непосредственно курировал[4]. С самого начала Второй мировой войны почтовое и другие правительственные ведомства Соединенных Штатов Америки осуществляли широкомасштабный перехват всех телеграмм, которые приходили из-за рубежа или отправлялись за пределы страны. В их число, естественно, попали и шифровки, которыми советские дипломаты в Вашингтоне обменивались со своим руководством в Москве. Кларк имел все основания полагать, что, прочтя эти шифровки, он сможет получить больше информации о намерениях Сталина.

Однако легко сказать – прочесть шифровки! Приступив в феврале 1943 года к выполнению задания Кларка, американские взломщики кодов из АНБ вскоре поняли, что для засекречивания своих дипломатических депеш русские использовали очень сложную шифровальную систему (сокращенно – шифрсистему), которая при правильном использовании не поддавалась взлому. Тем не менее напряженная и скрупулезная работа в сочетании с хорошей подготовкой и незаурядными способностями в области криптоанализа – науки о вскрытии шифров, принесли свои плоды. Американцы сумели воспользоваться грубейшей ошибкой, которую совершили советские шифровальщики. Благодаря ей к 1946 году значительную часть перехваченных шифровок удалось прочесть.

К этому времени Вторая мировая война уже успела закончиться, и вопрос о намерениях Советской России заключить сепаратный мир с Германией представлял интерес разве что для историков. Однако напряженный труд американских дешифровальщиков не пропал даром. Оказалось, что многие сообщения, пересылавшиеся между советским генеральным консульством в Нью-Йорке и Москвой, имели лишь весьма косвенное отношение к дипломатии как таковой: это были донесения, которые профессиональные советские разведчики в США отправляли в Москву. Первой прочитанной шифровкой стало сообщение офицеров советской разведки, работавших под дипломатическим прикрытием в Нью-Йорке, о том, что они сумели получить доступ к информации об одном из самых секретных американских проектов того времени – программе создания атомной бомбы.

К 1948 году с помощью дешифрования советской дипломатической переписки были добыты новые данные, которые доказывали, что русские навербовали себе агентов практически в каждом американском правительственном ведомстве. Выяснилось, что, начиная с 1942 года, против США целенаправленно вели работу десятки кадровых советских разведчиков и около пары сотен завербованных ими американских граждан, большинство которых являлись членами Коммунистической партии Америки (КПА). Всего в прочитанных советских шифровках были упомянуты 349 американцев, которые на постоянной основе поддерживали отношения с советской разведкой. Поскольку американские дешифровальщики смогли прочесть лишь часть советской шифрованной переписки, а содержание нескольких тысяч шифровок так и осталось для них тайной, разумно предположить, что в этих непрочитанных шифровках были упоминания множества других агентов советской разведки, работавших на территории США. О некоторых из них стало известно позднее из показаний перебежчиков.

Из дешифрованных в ходе операции «Венона» сообщений также явствовало, что очень многие высокопоставленные американские чиновники тайно поддерживали отношения с советской разведкой и передавали ее агентам крайне деликатную информацию, не подлежавшую широкой огласке. Более того, в ряде случаев эти действия нанесли серьезный урон интересам США. Например, Гарри Уайт, являвшийся вторым по важности лицом в американском Министерстве финансов и входивший в состав делегации США в Организации Объединенных Наций (ООН), неоднократно подсказывал русским способы эффективного противодействия американским стратегическим планам. Личный помощник президента США Франклина Рузвельта Лочлин Керри предупредил русских о том, что Федеральное бюро расследований (ФБР), главное американское контрразведывательное ведомство, начало слежку за ключевым агентом советской разведки в США Натаном Сильвермастером. В результате Сильвермастер, возглавлявший крупную разведывательную сеть, которая действовала на территории США, сумел избавиться от слежки и продолжить свою подрывную деятельность. Моррис Гальперин, начальник «латиноамериканского» отдела Управления стратегических служб (УСС) основной разведывательной организации США в годы Второй мировой войны, передал русским тысячи американских секретных дипломатических депеш. Уильям Перл, блестящий специалист по аэронавтике, поделился с русскими результатами, полученными в ходе секретных испытаний реактивных двигателей и самолетов. Советская Россия сумела в самые короткие сроки ликвидировать свое отставание от США в этой области. Как следствие, в ходе Корейской войны в 1953 году советские реактивные истребители превосходили по своим характеристикам американские, и только форсированное создание в США новейшего реактивного истребителя позволило уравновесить возможности советских и американских Военно-воздушных сил (ВВС).

А были еще и так называемые атомные шпионы. Ученые-физики Клаус Фукс и Теодор Холл, а также техник Давид Грингласс, участвовавшие в разработке Манхэттенского проекта – программы создания атомного оружия в США, помогли русским овладеть сложной формулой превращения простого урана в обогащенный, пригодный для использования в качестве смертоносной начинки атомной бомбы, и в деталях разработать технологический процесс приведения ее в действие.

Большинство советских агентов, разоблаченных американской контрразведкой в конце 40-х – первой половине 50-х годов, были идентифицированы именно благодаря «Веноне». Дешифровки «Веноны» ясно указали на Юлия Розенберга, которому Грингласс приходился шурином, как на главу одной из советских агентурных сетей в США. Благодаря им удалось разоблачить Дональда Маклина, высокопоставленного английского дипломата, работавшего в английском посольстве в США, как основного советского агента в Форин Офис – дипломатическом ведомстве Британии, а заодно и его коллегу Гая Берджесса. Арест и вынесение суровых приговоров по делу таких агентов советской разведки, как Джудит Коплон, Роберт Соблен и Джек Собль, состоялись только потому, что из дешифровок «Веноны» ФБР стало известно об их шпионской деятельности. Американские власти наконец поверили показаниям Элизабет Бентли, раскаявшегося советского агента, о том, что несколько десятков американских чиновников, многие из которых были тайными членами КПА, работают на русских, только тогда, когда ее показания были подкреплены материалами, полученными при проведении операции «Венона».

Однако отнюдь не разоблачение советских агентов, упомянутых в прочитанных в ходе «Веноны» шифровках, представляло основную проблему для американцев. Коплон, Розенберг, Грингласс, Соблен, Собль и другие были своевременно нейтрализованы и перестали представлять угрозу безопасности США. Тем не менее еще порядка 200 американцев, которые были упомянуты в этих шифровках в качестве лиц, поддерживающих тайные сношения с советской разведкой, так и остались не узнанными. Вполне разумно было предположить, что они продолжали занимать государственные посты, дававшие им доступ к секретной информации. А что, если некоторые из них с тех пор продвинулись по служебной лестнице и стали высокопоставленными правительственными чиновниками? Смогла ли советский агент под псевдонимом «Муза»[5] выполнить в середине 40-х годов задание Москвы и перейти из УСС в Государственный департамент США или же она продолжила свою службу в Центральном разведывательном управлении (ЦРУ), наследнике УСС? И на каких еще переговорах в высших эшелонах власти сумел побывать безымянный агент № 19, который присутствовал на секретной встрече между американским президентом Рузвельтом и английским премьер-министром Уинстоном Черчиллем в мае 1943 года в Вашингтоне? Дослужился ли до адмирала таинственный капитан американских Военно-морских сил (ВМС), который фигурировал в одной из прочитанных советских шифровок под псевдонимом «Дональд»? А вдруг «Квант» и «Перс», благодаря которым в 1940-е годы русские выкрали многие американские атомные секреты, еще долго продолжали передавать им тайную информацию о дальнейших американских разработках оружия массового уничтожения? И что стало с ценным советским агентом – дипломатом по кличке «Факир», про которого было известно только то, что он одно время представлял государственные интересы США в Москве? Может быть, этот самый «Факир» потом регулярно принимал участие в работе американских делегаций, которые вели переговоры с русскими по различным вопросам? А передаваемые им сведения, возможно, дополнял агент «Крот», который, согласно «Веноне», в свое время отличился тем, что ознакомил русских с руководящими документами, определявшими отношения Соединенных Штатов с их европейскими союзниками. И всякий раз, когда американские руководители встречались со своими коллегами из Европы, на этих совещаниях присутствовал и «Крот», который затем отправлял подробные отчеты о них в Москву!

Таким образом, операция «Венона» не только помогла правительственным чиновникам в США выяснить, что русские раскрыли самые сокровенные американские секреты, но и лишила их всяческого доверия друг другу. Ведь вполне возможно, что среди этих чиновников продолжали числиться оставшиеся неназванными «Муза», «Квант», «Перс», «Дональд», «Крот», «Факир» и еще пара сотен американцев, которые активно сотрудничали с советской разведкой[6].

«Венона» была отнюдь не единственным источником сведений о широкомасштабной советской разведывательной сети в США. Аналогичные предупреждения содержались и в отчетах ФБР. Однако вначале американское правительство довольно скептически отнеслось к этой информации. В 1947 году его скептицизму пришел конец. Признания Элизабет Бентли и Игоря Гузенко[7] вкупе с накопившимися дешифровками «Веноны» заставили по-иному взглянуть на отчеты ФБР. И, хотя сведения о самой операции «Венона», включая содержание прочитанных в ходе ее проведения советских шифровок, были доступны лишь узкому кругу лиц, полученные данные из рук сотрудников правоохранительных органов вскоре попали сначала к высокопоставленным чиновникам в американском правительстве и конгрессменам, а от них постепенно просочились к журналистам, которые сделали их достоянием широкой общественности.

В конце 40-х – начале 50-х годов каждые пару-тройку месяцев американские газеты выходили под броскими заголовками. В них сообщалось о разоблачении очередной шпионской сети, состоявшей из коммунистов, которые работали в сверхсекретной лаборатории, профсоюзе или правительственной организации. Как следствие, у большинства американцев постепенно крепло убеждение в том, что члены КПА проникли во все учреждения и ведомства США, где ведут подрывную деятельность по заданию из Москвы. К середине 50-х годов после ряда судебных процессов над американскими гражданами, обвинявшимися в шпионской деятельности, общественное мнение в США стало однозначным: шпионаж со стороны Советской России, в ведении которого существенную помощь ей оказывают коммунисты, представляет серьезную угрозу для безопасности страны из-за предательства целого ряда высокопоставленных правительственных чиновников. Неопровержимые факты, доказывающие это, содержались в дешифровках «Веноны». Однако американское правительство твердо решило не предавать огласке прочитанные советские шифровки и по возможности замаскировать настоящий источник, из которого черпалась информация об их шпионской деятельности в США. В результате последовавшие разоблачения как самой этой деятельности, так и активного участия, которое в ней принимали члены КПА, основывались на показаниях перебежчиков и предателей, а также на массе косвенных улик. А эти показания и улики были намного менее весомы, чем содержание донесений советской разведки, перехваченных и прочитанных в ходе операции «Венона».

Решение о том, чтобы скрыть дешифровки «Веноны» от глаз широкой общественности, было принято высшим военным руководством страны по согласованию с ФБР и ЦРУ. За пределами узкого круга дешифровальщиков, работавших над чтением советских шифровок, только весьма ограниченное число сотрудников американской военной разведки, ФБР и ЦРУ знало о «Веноне»[8]. Даже президент США Гарри Трумэн напрямую не получал никакой информации по «Веноне». Добытые благодаря «Веноне» данные включались в сводки, которые Трумэн получал по линии ФБР и ЦРУ, а также в меморандумы Министерства юстиции, в которых освещался ход расследования уголовных дел по обвинению американских граждан в шпионаже. В этих сводках и меморандумах не было даже намека на то, что содержавшаяся в них информация была получена путем чтения советской дипломатической переписки.

Очевидно, что для принятия подобного решения имелись довольно веские основания. К примеру, АНБ категорически возражало против использования дешифровок «Веноны» в качестве улик на судебных процессах против лиц, обвиняемых в шпионаже в пользу Советской России, поскольку не хотело, чтобы на перекрестных допросах сотрудники АНБ отвечали на каверзные вопросы защиты о дешифровальных методах, применявшихся для чтения советской шифрпереписки. Однако, вглядываясь в прошлое с позиций дня сегодняшнего, нельзя не признать, что это решение повлекло за собой ряд весьма негативных последствий. Если бы дешифровки «Веноны» были своевременно опубликованы, то вряд ли у кого возникли бы сомнения в виновности четы Розенбергов. Кроме того, маловероятно, чтобы кампания за их реабилитацию продолжалась бы, то затихая, то разгораясь с новой силой, в течение более 40 лет. Ведь эти дешифровки недвусмысленно свидетельствовали о том, что Юлий Розенберг возглавлял одну из самых эффективных советских шпионских сетей в США. Более того, раз и навсегда были бы развеяны все сомнения в его соучастии в атомном шпионаже в пользу Советской России, поскольку в них упоминалось о том, что Розенберг лично завербовал своего шурина – Давида Грингласса.

Если бы сообщения, прочитанные в ходе операции «Венона», были преданы гласности или хотя бы сделаны доступными более широкому кругу американских правительственных чиновников, трудно себе представить, чтобы Этель Розенберг был бы вынесен смертный приговор. Эти сообщения действительно подтверждают, что она вместе с мужем занималась шпионажем и помогала ему вербовать своего брата. Однако степень ее вины удалось бы оценить значительно более точно. Да, Этель ассистировала мужу в его шпионской деятельности, но она никогда не была в ней главным действующим лицом. Будучи использованы в суде, дешифровки «Веноны» показали бы, что Этель была замешана в шпионаже, но одновременно уменьшили бы роль, которая ей приписывалась обвинителями на судебном процессе.

Да и Юлия Розенберга вряд ли казнили бы. Когда состоялся суд над Розенбергами, было известно только о двух советских атомных шпионах – Гринглассе, которого завербовал непосредственно сам Юлий, и Фуксе. Последний находился в Англии, и поэтому все внимание американских средств массовой информации оказалось сосредоточено на Гринглассе. А после того, как Грингласс во всем сознался, из Розенберга и вовсе сделали главного виновника в деле об атомном шпионаже в пользу Советской России.

Однако, как показала «Венона», русские получали секретную информацию о Манхэттенском проекте из рук еще по меньшей мере трех его участников. Молодой ученый-физик Теодор Холл был для советской разведки значительно более ценным источником, чем простой техник Грингласс. В ходе допросов, которые Холлу учинили в ФБР, он так и не признал себя виновным. И поскольку других доказательств работы Холла на советскую разведку помимо прочитанных шифровок у ФБР не было, а упоминать о «Веноне» в суде было нельзя, то Холл сумел избежать наказания.

Двух других советских агентов, скрывавшихся под псевдонимами «Перс» и «Квант», ФБР найти так и не удалось. Характер переданной ими информации явно свидетельствует о том, что «Квант» был ученым, пользовавшимся уважением своих коллег, а «Перс» – или ученым, или инженером. Оба представляли для русских гораздо больший интерес, чем Грингласс. И если бы операция «Венона» была рассекречена на более ранних этапах ее проведения, основными фигурантами в деле об атомном шпионаже оказались бы по крайней мере четверо. А значит, и роль Грингласса в похищении американских атомных секретов была бы менее весомой, что в свою очередь облегчило бы участь Розенберга как вербовщика Грингласса.

Однако историческая наука не знает сослагательного наклонения. Можно долго рассуждать о том, что было бы, если бы открытые тексты шифрованных донесений советских разведчиков и их агентов в США были опубликованы сразу после прочтения этих донесений американскими дешифровальщиками[9]. Тем не менее факт остается фактом: несмотря на то, что «Венона» стала самой значительной операцией за всю историю контрразведывательных спецслужб этой страны, ее детали держались в строгом секрете на протяжении необычайно длительного периода времени. И хотя кое-какие обрывки сведений о «Веноне» стали просачиваться в средства массовой информация, начиная со второй половины 80-х годов, открытые тексты советских шифровок были обнародованы лишь в 1995 году – более чем через полвека после начала самой операции.

В период Второй мировой войны советские представительства и организации, находившиеся на территории США, имели в своем распоряжении три способа связи с Москвой. Для передачи большей части сообщений использовалась дипломатическая и курьерская почта. Этот вид связи был весьма надежным, но в условиях военного времени страдал одним существенным недостатком – медлительностью. Часто проходили недели, а то и месяцы, прежде чем послание находило своего адресата.

Для отправки особо срочных депеш русские могли задействовать собственный коротковолновый передатчик, установленный в посольстве в Вашингтоне, или пользоваться услугами коммерческих компаний связи, предоставлявших возможность связываться с Москвой по радио или посредством телеграфа. Однако ни один из этих способов связи не был в достаточной мере надежным.

В начале 40-х годов технология коротковолновой связи была далека от совершенства. Чтобы организовать надежный канал радиосвязи между Москвой и Вашингтоном, необходимо было использовать очень мощный передатчик, который в силу своей мощности обладал весьма внушительными размерами. Однако здание советского посольства было слишком мало, чтобы на его территории можно было смонтировать такой передатчик. Кроме того, согласно американским законам, использование передатчиков подобного рода было запрещено. Поэтому, хотя Советская Россия и оснастила свои представительства и организации в США коротковолновыми станциями, в силу своей малой мощности они задействовались очень редко и рассматривались лишь как резервное коммуникационное средство в случае перебоев в телеграфной связи.

Более того, радиограммы без особого труда мог перехватывать любой, кто обзавелся бы соответствующим оборудованием и квалифицированным персоналом для работы с ним. А доступ к посылаемым телеграммам получала любая страна, по чьей территории были проложены телеграфные кабели. Во время Второй мировой войны и в США, и в других странах копирование всех телеграмм, которые приходили из-за рубежа или отправлялись за пределы страны, стало обыденным делом и повсеместно рассматривалось как разумная предосторожность.

Поэтому для русских единственным реальным способом сохранения содержания их сообщений в тайне было шифрование. Тогда при условии использования надежных шифровальных средств было совершенно неважно, кто имел доступ к защищаемым с помощью этих средств посланиям. Все равно ознакомиться с ними никто не мог, не взломав соответствующий шифр.

Конечно, советские разведчики, работавшие в США под дипломатическим прикрытием, в полной мере осознавали ту опасность, которая грозила и им, и завербованным ими агентам в случае взлома используемого шифра. Тем не менее они регулярно отправляли в Москву весьма деликатную, а иногда и сверхсекретную информацию, касавшуюся их деятельности, по телеграфу. Например, в нарушение всех норм в одном и том же сообщении указывали и настоящее имя своего агента, и присвоенный ему псевдоним. Почему? Во-первых, у них просто не было другого способа поддерживать оперативную связь с Москвой. А во-вторых, они уповали на стойкость применявшейся шифрсистемы. И действительно, эта система была значительно более стойкой, чем те, которые для аналогичных целей задействовали немцы и японцы. При правильном использовании вскрыть ее было невозможно.

Сочиняя свои донесения в Москву, советский разведчик в Вашингтоне должен был писать их как можно лаконичнее, чтобы не перегружать лишней работой посольских шифровальщиков и уменьшить плату за услуги телеграфных компаний. При этом истинные имена агентов заменялись псевдонимами, чтобы надежнее скрыть их от посторонних глаз. Сами тексты донесений писались непосредственно в шифровальной комнате. Там же хранились и сообщения, которые приходили из Москвы. Выносить их за пределы комнаты категорически запрещалось, а при ознакомлении с ними можно было лишь делать для себя краткие пометки.

Донесение, предназначенное для отправки в Москву, посольский шифровальщик сначала превращал в последовательность четырехзначных цифр с использованием так называемой кодовой книги. Кодовая книга представляет собой разновидность словаря, в котором каждой букве, слогу, слову или даже целой фразе сопоставляются числа. Такие же числа зарезервированы и для знаков пунктуации, и для цифр. Если слово или фраза в кодовой книге отсутствуют, то они, как правило, разбиваются на слоги или буквы, которые, в свою очередь, заменяются числами согласно кодовой книге. Для имен и географических названий, для которых в донесении в Москву необходимо было привести их точное написание с использованием латинского алфавита, была предусмотрена отдельная кодовая книга. Ее называли «таблицей произношения»[10].

Получил, скажем, советский резидент пространный отчет от одного из своих агентов – Уильяма Перла. Тот, как стало известно впоследствии, снабжал Советскую Россию сверхсекретной информацией о последних разработках США в области военного самолетостроения. На сей раз полученная от Перла информация касалась новейшего американского реактивного истребителя. Резидент отослал отчет Перла дипломатической почтой, а в Москву отправил телеграмму, чтобы заранее предупредить о том, что отчет уже отослан и скоро туда прибудет. Текст этой телеграммы мог быть примерно таким: «Гном передал отчет об истребителе».

При ее составлении резидент, как и полагалось, заменил настоящее имя своего агента («Перл») на псевдоним («Гном»). Бланк телеграммы он положил в отдельную сумку, которую аккуратно запечатал и отдал охраннику, чтобы он отнес ее в шифровальную комнату.

Там шифровальщик достал телеграмму из принесенной охранником сумки, а из другой запечатанной сумки извлек кодовую книгу. С ее помощью он превратил текст телеграммы в последовательность четырехзначных чисел:

Затем он перегруппировал цифры в этой последовательности, разбив их на группы по пять цифр в каждой – 80453 26822 40498 33277, а после этого взял в руки так называемый одноразовый шифрблокнот, который, как и кодовая книга, хранился в отдельной запечатанной сумке. Одноразовым он назывался потому, что для зашифрования донесения его можно было использовать только один раз[11]. Каждая страница шифрблокнота содержала 60 пятизначных цифр. Шифровальщик выбрал первую пятизначную группу, расположенную в левом верхнем углу страницы шифрблокнота (37584), и записал ее в качестве первой группы шифровки. Эта группа, называемая индикатором, должна была помочь его коллеге в Москве, который занимался расшифрованием присылаемых из Вашингтона донесений с помощью точно такого же шифрблокнота, определить, какую именно страницу этого шифрблокнота следовало использовать[12].

Далее шифровальщик выписал следующие за индикатором пятизначные группы из шифрблокнота под группами, которые у него получились после кодирования телеграммы с помощью кодовой книги. Он сложил все пары чисел между собой слева направо, при этом если в результате сложения у него получалось число большее 9, то 1, обозначающая десяток, отбрасывалась (к примеру, 6 плюс 8 дало 4, а не 14, поскольку 1 была отброшена). В результате шифровальщик вычислил новую последовательность пятизначных групп, которые он записал сразу вслед за индикатором:

На заключительном этапе пятизначные цифровые группы были преобразованы в пятизначные буквенные группы с использованием следующей таблицы:

Преобразование цифр в буквы служило, скорее всего, для того, чтобы сократить расходы на передачу шифровки в виде телеграфного сообщения. Одно время передавать по телеграфу буквы было дешевле, чем цифры. И хотя в 1940-е годы, с точки зрения оплаты, было уже неважно, из букв или же из цифр состояло телеграфное сообщение, русские по-прежнему отправляли свои телеграммы в буквенном виде.

В результате получилась шифровка следующего вида:

ZWRAT TWAAU REEET AEIAI EWOWE RWWEO 12315

В конец этой шифровки была добавлена пятизначная цифровая группа, идущая в шифрблокноте за группой, которую шифровальщик использовал последней (57760 или RWWEO), а также еще пять цифр, первые три из которых обозначали порядковый номер шифровки (123), а последние два – число, которым она датировалась (15).

В Москве шифровальщик преобразовал пятизначные буквенные группы полученной шифровки в пятизначные цифровые группы:

(37584) 47882 56664 86181 67076 (57760)

Первая из этих пятизначных групп подсказала московскому шифровальщику, какую страницу одноразового шифрблокнота следует использовать, а последняя – помогла убедиться, что ни одна пятизначная группа не была пропущена при передаче донесения. Далее он по очереди вычел цифры, приведенные на соответствующей странице шифрблокнота, из цифр шифровки (при этом если вычитаемое оказывалось больше уменьшаемого, последнее увеличивалось на 10). Так им была вычислена исходная цифровая последовательность пятизначных групп:

80453 26822 40498 33277

После разбивки этой последовательности на группы из четырех цифр шифровальщик в Москве восстановил исходный открытый текст донесения, применив обратное преобразование в соответствии с кодовой книгой:

После расшифрования в присланном донесении осталось только поменять псевдоним агента на его настоящее имя (Перл), и оно получило свой первозданный вид, в котором предназначалось резидентом в Вашингтоне для прочтения в далекой Москве.

На самом деле процесс кодирования и шифрования донесения, а также преобразования полученной цифровой последовательности в буквенную не был дискретным. Это была разовая операция, поскольку шифровальщику не разрешалось переписывать как открытый текст донесения, так и пятизначные группы из шифрблокнота, используемые для шифрования. Таким образом, предотвращалось их случайное включение в текст шифровки с последующей передачей в составе телеграфного сообщения. Для опытного шифровальщика здесь не было ничего сложного. Наибольшую трудность представляло отслеживание места, из которого в процессе шифрования следовало брать очередную пятизначную группу. Для этого шифровальщик просто вычеркивал группы в шифрблокноте по мере их использования для зашифрования донесения.

Таким образом, донесения, которые советские разведчики отправляли из Вашингтона в Москву, сначала кодировались с помощью кодовой книги, а затем шифровались с использованием одноразового шифрблокнота. Применение одноразового шифрблокнота делало советскую шифрсистему невскрываемой. Даже если бы американцы каким-либо образом раздобыли кодовую книгу (к примеру, выкрали или купили) и узнали бы в деталях о советской шифрсистеме (например, от перебежчиков или предателей), все равно они мало бы продвинулись в ее вскрытии. Стойкость такой шифрсистемы определяется, во-первых, случайностью (т. е. непредсказуемостью) последовательности знаков, из которых состоит шифрблокнот, а во-вторых, уникальностью этой последовательности. Последнее означает, что каждая страница шифрблокнота используется для зашифрования и расшифрования донесений один и только один раз. При строгом соблюдении обоих этих условий взломать шифрсистему, построенную на основе одноразового шифрблокнота, невозможно.

Однако такая абсолютная стойкость одноразового шифрблокнота дается очень дорогой ценой. Поскольку каждое разведывательное донесение после кодирования приходилось дополнительно шифровать с помощью уникальной цифровой последовательности, для засекречивания сотен тысяч сообщений количество страниц в шифрблокноте должно было исчисляться теми же сотнями тысяч[13]. Ведь чтобы обеспечить абсолютную надежность, каждая страница шифрблокнота могла быть использована только один раз. В 1940-е годы, в отсутствие быстродействующих компьютеров, которые можно было бы использовать для автоматизации процесса создания шифрблокнотов, вручную изготовить совершенно случайную цифровую последовательность длиной несколько сот тысяч знаков оказалось просто невозможно.

Благодаря показаниям перебежчиков, в АНБ получили общее представление о методах, которые применялись при изготовлении шифрблокнотов для нужд советской разведки. Шифровальщик ГРУ Гузенко рассказал, что для этой цели использовалось специальное механическое устройство, больше всего напоминавшее лототрон, из которого периодически выкатывались нумерованные шары. А Владимир Петров, долгое время возглавлявший одно из подразделений шифровального отдела КГБ, которое отвечало за связь с зарубежными резидентурами, поведал о существовании электролампового устройства, генерировавшего электрические импульсы, которые затем преобразовывались в последовательность случайных чисел.

Надо сказать, что и в Японии, и в Германии прекрасно осознавали, что одноразовый шифрблокнот предоставляет наивысшую степень защиты для зашифрованных с его помощью сообщений. Однако при отсутствии достаточного количества квалифицированных специалистов и нехватки материальных ресурсов в суровых условиях военного времени там решили вместо создания огромного числа шифрблокнотов, содержащих уникальные цифровые последовательности, пойти более простым путем. В период между двумя мировыми войнами немецкие и японские специалисты разработали шифрсистемы, которые хотя и являлись менее стойкими, чем одноразовый шифрблокнот, зато были значительно более легкими в производстве и эксплуатации. Наибольшее распространение и известность получила немецкая шифровальная машина «Энигма», снабженная клавиатурой для ввода открытых текстов сообщений и панелью с лампочками для считывания соответствующих им шифрованных текстов. В Германии и Японии обоснованно полагали, что хотя стойкость разработанных ими машинных шифров была далека от абсолютной, при правильном их использовании вскрыть на практике эти шифры не представлялось возможным. Однако и немцы, и японцы оказались не в состоянии внедрить процедуры организации секретной связи, которые бы гарантировали необходимый уровень защиты для своих сообщений. Кроме того, они недооценили способности американских и английских взломщиков кодов, которые сумели выявить бреши в немецких и японских шифрсистемах и воспользоваться ими с максимальной для себя пользой.

Советская Россия, в отличие от Германии и Японии, сделала свой выбор в пользу одноразовых шифрблокнотов. В 1941 году Германия начала военные действия против Советской России, нарушив заключенный двумя годами ранее пакт о ненападении. По сравнению с довоенным периодом количество сообщений, которые советские дипломатические ведомства отправляли в Москву, возросло неимоверно. Имевшийся в их распоряжении запас шифровальных блокнотов начал таять буквально на глазах. Решение проблемы было найдено в начале 1942 года – страницы в шифрблокнотах стали повторяться. Шифрблокноты перестали быть одноразовыми. Сейчас неизвестно, кому первому пришла в голову эта идея – запаниковавшему ли руководителю советской шифровальной службы, которого ждало суровое наказание за неспособность обеспечить дипломатов и разведчиков шифрблокнотами в необходимом количестве, или рядовым сотрудникам, которые физически не справлялись с изготовлением случайных последовательностей для шифрблокнотов. Да это и не так важно. Главное, что за один только 1942 год число повторяющихся страниц в шифрблокнотах составило более 70 тысяч, из которых криптоаналитики АНБ в ходе операции «Венона» сумели выявить примерно половину.

Таким образом, производительность труда советских специалистов, работавших над изготовлением шифрблокнотов, в 1942 году выросла вдвое. И все это только за счет того, что из одноразовых шифрблокноты превратились в двухразовые. В КГБ, скорее всего, посчитали, что простое повторение страницы в шифрблокноте хотя и делало шифрсистему вскрываемой, понижало ее стойкость лишь незначительно. Ведь чтобы воспользоваться этой слабостью, противник должен был научиться отыскивать в потоке перехватываемых сообщений те из них, которые были зашифрованы с использованием одной и той же страницы шифрблокнота. Поэтому для минимизации риска дублировались не шифрблокноты целиком, а лишь их отдельные страницы. Затем сделанные дубликаты распихивались в различные шифрблокноты, которые, в свою очередь, рассылались в советские дипломатические представительства по всему миру. Лишь государство, обладавшее специалистами высокого класса, работавшими в агентстве, которое располагало всеми необходимыми ресурсами, чтобы отслеживать и перехватывать переписку других стран по всему миру, могло надеяться на успешный исход своей криптоаналитической атаки на советский шифр. В США такие специалисты нашлись.

В начале Второй мировой войны возможности, которыми обладало АНБ, были весьма ограниченны. В сентябре 1939 года, когда Германия оккупировала Польшу, в штате АНБ числилось всего 19 человек. А когда два года спустя Япония атаковала американскую военно-морскую базу на тихоокеанском острове Пёрл-Харбор, количество сотрудников АНБ достигло уже 400. Среди них были не только высококвалифицированные специалисты по вскрытию кодов и шифров – криптоаналитики, но и служащие на станциях перехвата, а также обслуживающий персонал.

В 1942 году АНБ получило в свое распоряжение здание школы для девочек в Арлингтоне на противоположном от Вашингтона берегу реки Потомак в Северной Вирджинии. К зданию школы были спешно пристроены еще два больших дома. С тех пор правительственные чиновники в Вашингтоне стали неофициально называть АНБ Арлингтон-Холлом – по имени школы, на территории которой располагалась эта служба.

С началом ведения боевых действий против Японии численность АНБ стала неуклонно расти и к 1945 году достигла более 10 тысяч человек. Несколько профессионалов-криптоаналитиков, которые работали в АНБ в довоенный период, к середине 40-х годов растворились в огромной массе ее сотрудников, мобилизованных на службу в АНБ. Эти новоявленные взломщики кодов и шифров обладали самой разной профессиональной подготовкой. Одни из них были лингвистами со знанием нескольких иностранных языков, другие – математиками, для которых задача взлома шифров представляла собой чисто математическую проблему, третьи – инженерами и техниками, занимавшимися радиоперехватом, а четвертые – просто любителями кроссвордов и головоломок. Ветераны Арлингтон-Холла давно отметили для себя тот факт, что карточные игры, требовавшие математических навыков, вместе с разгадыванием кроссвордов были любимым времяпрепровождением для большинства сотрудников АНБ.

Во время Второй мировой войны примерно две трети служащих АНБ были женщинами, поскольку в условиях военного времени на мужчин был значительно больший спрос, чем на женщин. Для персонала АНБ были организованы разнообразные учебные курсы, чтобы помочь овладеть профессиональными навыками из области взлома шифрсистем. Однако научить всему за отведенный для этого небольшой период времени было невозможно, и поэтому основной упор делался не на курсы, а на самостоятельное изучение криптоанализа и связанных с ним дисциплин. В результате в довольно короткие сроки в Арлингтон-Холле добились значительных успехов во взломе японских и немецких шифров.

В АНБ приступили к перехвату советских шифровок еще в 1939 году. Однако на протяжении нескольких лет почти никакой работы с ними не велось, поскольку первые попытки продвинуться в их прочтении никакого ощутимого результата не дали, а также потому, что более важным считалось чтение немецкой и японской шифрованной переписки. Так продолжалось до 1942 года, когда в Арлингтон-Холле удалось вскрыть японский дипломатический код. Из дешифрованных сообщений, которыми обменивались японские военные атташе в Берлине и Хельсинки с Токио, в АНБ стало известно о результатах работы финских криптоаналитиков над вскрытием советских шифров. Финны обладали сильной криптоаналитической спецслужбой, которая была нацелена исключительно на Советскую Россию, представлявшую, по их мнению, основную военную угрозу для Финляндии. Финским криптоаналитикам не удалось взломать ни одной советской дипломатической шифрсистемы, однако они продвинулись в уяснении характеристик этих шифрсистем. Например, финны научились сортировать шифровки советских дипломатов согласно типам используемых ими шифрсистем. Своими достижениями финны поделились с японцами, также питавшими антипатию по отношению к Советской России.

Информация, почерпнутая из дешифрованной переписки японцев и финнов, помогла американским криптоаналитикам разделить перехваченные советские сообщения на группы, каждая из которых соответствовала определенной шифрсистеме. Такое разделение всегда является первым шагом атаки на шифр. Однако после этого в АНБ ошибочно посчитали, что советские шифрсистемы были обычного типа с ключами, которые использовались для шифрования сразу нескольких сообщений. Поэтому сотрудники АНБ надеялись, что вскроют эти шифрсистемы довольно быстро, в чем сразу же заверили полковника Кларка, едва получив от него задание заняться советской шифрованной перепиской.

Первоначально операция по вскрытию советских шифров не имела названия. Когда о ней заходила речь, то на нее ссылались, используя фразы типа «советская дипломатическая головоломка». По прошествии короткого периода времени после начала этой операции ей было присвоено кодовое наименование – «Нефрит», потом – «Невеста», затем – «Снадобье» и наконец в 1961 году – «Венона». Именно под последним названием она и вошла в историю, хотя в течение довольно продолжительного периода времени слово «Венона» использовалось лишь для обозначения переводов открытых текстов прочитанных шифровок с русского на английский язык. А для обозначения перехваченных советских шифртелеграмм использовались кодовые наименования «Черника», «Бурбон» и «Ротанг».

Путем анализа перехваченных советских сообщений вскоре удалось выяснить, что имелось пять шифрсистем, построенных на основе одноразового шифровального блокнота. Одну из них в АНБ назвали Торговой, поскольку она принадлежала Советской закупочной комиссии – правительственной организации, которая занималась вопросами, связанными с оказанием экономической помощи Советской России со стороны США, и Амторгу – торговому представительству Советской России в США.

История создания Амторга восходит к 1921 году, когда американец Арманд Хаммер приехал в Москву, имея при себе сопроводительное письмо, адресованное вождю большевистской революции в России Ленину. Оно было написано отцом Арманда Юлием, эмигрантом из России, личным другом Ленина. Советское правительство осталось должно ему более 100 тысяч долларов: во время блокады Советской России западными странами Юлий Хаммер поставлял большевикам лекарства. Для погашения этого долга Ленин договорился с Хаммерами о долгосрочном и весьма выгодном деловом сотрудничестве. В 1924 году во исполнение достигнутой договоренности была учреждена совместная Американская торговая организация, сокращенно – Амторг.

Вторая из пяти советских шифрсистем применялась советскими дипломатами для переписки с Москвой. Остальные три шифрсистемы использовались советскими разведчиками в США – сотрудниками Комитета государственной безопасности (КГБ)[14], Главного разведывательного управления (ГРУ) Генерального штаба и военно-морской разведки. Они работали под прикрытием в дипломатических и торговых представительствах Советской России в Вашингтоне, Нью-Йорке и Сан-Франциско.

Первого успеха сотрудники АНБ добились уже осенью 1943 года. На примере Торгового шифра лейтенант Ричард Холлок, мобилизованный из Чикагского университета, где он специализировался в области археологии, продемонстрировал, что русские по несколько раз используют страницы своих шифровальных блокнотов, включая их в состав различных блокнотов. Пользуясь большим объемом советской торговой переписки[15], в октябре 1943 года Холлок и его коллеги набили порядка 10 тысяч перехваченных шифровок на перфокарты, которые затем ввели в специальную машину, предназначенную для их сортировки. С ее помощью и были обнаружены повторения, которые позволили криптоаналитикам АНБ разработать методы вскрытия Торгового шифра, основанные на найденной ими слабости.

Вторая мировая война близилась к завершению, и количество сотрудников АНБ, которые принимали непосредственное участие в операции «Венона», стало быстро расти за счет криптоаналитиков, ранее трудившихся над вскрытием японских и немецких шифрсистем. Одним из таких криптоаналитиков был Самюэль Чу. Переключившись на разработку Торговой шифрсистемы, он вскоре обнаружил, что засекречивавшиеся с ее помощью сообщения включали пассажи, содержание которых можно было предсказывать с большой долей вероятности. Большинство из них представляли собой обычные уведомления о том, что такие-то корабли с таким-то грузом уже отплыли или вскоре отплывут из Америки к российским берегам.

Открытие, сделанное Чу, помогло его коллегам существенно продвинуться в работе над взломом советских шифров. Теперь американские криптоаналитики могли реконструировать отрывки кодовых последовательностей, которые русские дополнительно шифровали при помощи шифрблокнотов. Что скрывалось за этим реконструированным текстом, по-прежнему оставалось тайной, однако его количество неуклонно росло благодаря тому, что все большее количество сотрудников АНБ переключалось с японских и немецких шифрсистем на советские.

Таким образом, повторное использование страниц шифровальных блокнотов позволило американцам вскрыть шифр, который советские разведчики применяли для дополнительного засекречивания кодированных текстов своих донесений в Москву. Но это была только часть дела. Чтобы прочесть донесения советской разведки, криптоаналитикам из АНБ необходимо было восстановить кодовую книгу – определить, какие именно сочетания цифр применялись для замены соответствующих букв, слогов, слов и фраз этих донесений.

В процессе работы с советскими шифрами Чу и его коллеги довольно хорошо изучили русский язык, однако чтобы взломать еще и советский код, их знаний было явно недостаточно. Для этого требовался криптолингвист – специалист по лингвистике, обладающий необходимыми познаниями в области криптологии – науки о шифрах и методах их вскрытия. И такой криптолингвист вскоре нашелся: в 1946 году к участию в операции «Венона» был привлечен Мередит Гарднер. Этот высокий и нескладный южанин отлично владел немецким, литовским, испанским и французским языками, а также санскритом. До Второй мировой войны Гарднер преподавал в Техасском университете. Сразу после нападения Японии на США в 1942 году он был мобилизован на военную службу и принял участие в работе над вскрытием немецких и японских шифрсистем. В ходе этой работы Гарднер выучил японский язык, а в 1946 году переключился на освоение русского языка. Его лингвистические навыки помогли восстановить значительное количество кодовых обозначений из сообщений, которые русские шифровали с использованием повторяющихся страниц из своих шифрблокнотов. Благодаря работе, проделанной Гарднером, стало ясно, что в перехваченных шифровках содержатся донесения советских разведчиков. В конце 1946 года именно в этих донесениях впервые встретилось упоминание об атомном шпионаже – краже американских секретов, касавшихся разработки в США атомной бомбы.

В конце концов, Гарднер сумел почти полностью реконструировать кодовую книгу, которую резидентуры КГБ в США использовали для предварительного кодирования своих донесений в Москву с ноября 1943 года по февраль 1946 года (так называемый код 075-Б). В результате удалось прочесть сотни советских шифровок, оправленных в Москву в этот период. Но одновременно выяснился и тот факт, что с января 1942 года по октябрь 1943 года в КГБ пользовались совсем другой кодовой книгой. 22 июня 1941 года финны конфисковали эту кодовую книгу (так называемый код «Победа») вместе с советским дипломатическим кодом (так называемый код-26), а также кодовыми книгами ГРУ и советской военно-морской разведки при захвате советского консульства в финском городе Петсамо. Сотрудники консульства пытались сжечь кодовые книги, но им помешали ворвавшиеся в здание финны. Некоторое время спустя финны передали конфискованные кодовые книги немцам, а 10 мая 1945 года их нашли американские разведчики из команды подполковника Поля Неффа в архиве немецкой службы радиоразведки в одном из замков в Саксонии. Нефф со своей командой успели вовремя, поскольку уже на следующий день замок с прилегающей территорией, отнесенный к советской зоне оккупации, был занят войсками Красной Армии. В конце 1944 года сотрудники финской радиоразведывательной службы, бежавшие в нейтральную Швецию, чтобы не попасть в плен, продали сотрудникам УСС советские кодовые книги, захваченные в Петсамо, общим объемом порядка полутора тысяч страниц. Об этом факте вскоре стало известно государственному секретарю США Стеттиниусу, который убедил президента Рузвельта, что надо вернуть русским их кодовые книги в качестве жеста доброй воли. Под влиянием Стеттиниуса Рузвельт категорически запретил сотрудникам УСС даже скопировать эти кодовые книги. Согласно одной версии, начальник УСС Донован не посмел ослушаться Рузвельта и вскоре вернул их советскому послу в США Андрею Андреевичу Громыко, даже не известив о своем ценном приобретении другие американские спецслужбы, включая АНБ. По другой, Донован все-таки оставил себе на память фотокопии советских кодовых книг. А легенда про счастливую находку подполковника Неффа в Саксонии была придумана специально, чтобы потом можно было спокойно пользоваться купленными у финнов кодовыми книгами, не рискуя навлечь на себя гнев президента.

Таким образом, в 1945 году в распоряжении Гарднера оказалась кодовая книга КГБ, которая помогла ему в реконструкции кода, действовавшего с января 1942 по октябрь 1943 года. Реконструкция была неполной, поскольку кодовая книга была сильно повреждена пламенем. В результате в АНБ удалось прочесть гораздо меньше шифровок КГБ, перехваченных в этот период, чем это было сделано для шифровок, перехваченных в последующие три года. Из 2600 сообщений, датированных 1942–1943 годами, дешифрованы были лишь 23 за 1942 год и около 200 за 1943 год. Причем сделать это удалось только в 1953 году. Ведущую роль здесь опять-таки сыграл Самюэль Чу, сумевший применить для дешифровальных целей последние достижения математической науки.

Весной 1948 года Гарднер получил из ФБР открытые тексты шифрованных сообщений, которые были отправлены в Москву из Нью-Йорка советским торговым представительством в США. Они были сфотографированы сотрудниками ФБР, тайно проникшими в здание представительства в 1944 году. Аналогичные попытки неоднократно предпринимались и в отношении советских дипломатических представительств в США. Об одной из них сообщается в шифровке, отправленной из Нью-Йорка в Москву 25 июля 1944 года:

«Вчера два человека пришли […] на завод[16] и заявили, что в качестве представителей городского жилищного отдела они уполномочены осмотреть здание завода и соседнее с ним здание. В ответ на вопрос […] о цели осмотра эти люди сказали, что не обязаны перед нами отчитываться. Их удалось выпроводить, однако они грубо намекнули, что, возможно, вернутся в сопровождении людей, которые обеспечат им доступ в здание. […] Предлог проверки состояния лифтовых механизмов является надуманным. Мы договорились, что пошлем нашего специалиста в жилищный отдел, чтобы проинформировать их о лифтах. На этом инцидент исчерпан, однако не приходится сомневаться, что эти люди связаны с избой[17]. У нас нет специальных инструкций относительно обстоятельств, при которых мы должны будем уничтожить шифры, не спрашивая ни у кого разрешения, или сможем применить оружие. Пожалуйста, дайте нам необходимые указания».

Известно, что, начиная с 40-х годов, сотрудники ФБР неоднократно участвовали в проведении подобных операций, чаще всего выбирая для этого выходные дни, когда здания зарубежных дипломатических представительств были наиболее уязвимыми. В ФБР даже была создана специальная фотолаборатория, чтобы переснимать кодовые книги, не оставляя никаких следов, и восстанавливать печати на сумках, в которых эти книги хранились. Помимо нелегального проникновения в здание советского торгового представительства в Нью-Йорке, на счету у ФБР многочисленные тайные визиты в шифровальную комнату чехословацкого посольства, куда им в течение двух лет помогал регулярно проникать шифровальщик Франтишек Тислер, пока в 1958 году не попросил убежища в США.

С помощью открытых текстов шифрованных сообщений, украденных сотрудниками ФБР в 1944 году, Гарднер сумел значительно продвинуться в работе над вскрытием советских шифрсистем. Прочтенные им шифровки КГБ, в частности, содержали дословное изложение некоторых секретных американских документов, включая телеграммы, которыми президент США Рузвельт и премьер-министр Англии Черчилль обменивались в 1942–1943 годах, и отчеты об американской программе создания атомной бомбы. Это позволило Гарднеру дополнительно реконструировать большое количество кодовых обозначений.

Следующую, третью по счету, советскую шифрсистему, которую американцам удалось вскрыть, использовали советские дипломатические представительства в США для связи с Москвой. Дипломатические депеши, зашифрованные с использованием шифрблокнотов с повторяющимися страницами, были выявлены еще в конце 1946 года. Однако прочесть их не удавалось вплоть до 1950 года, когда криптоаналитик АНБ Ричард Лейблер сумел дополнительно найти еще пару десятков таких депеш и продемонстрировал, что дубликаты некоторых страниц шифрблокнотов, изготовленных для засекречивания дипломатических депеш, можно было найти в шифрблокнотах, предназначенных для шифрования разведывательных донесений. Это открытие в конечном счете явилось решающим шагом на пути к успешному вскрытию шифрсистем ГРУ и советской военно-морской разведки.

Однако шифрсистемы ГРУ и военно-морской разведки оказались более стойкими, чем шифрсистемы, использовавшиеся сотрудниками американских резидентур КГБ и советскими дипломатами. Только в 1952 году при помощи новейшей компьютерной техники криптоаналитик АНБ Хью Джинджерич отыскал небольшое количество донесений советской военно-морской разведки в США, которые были зашифрованы с использованием шифрблокнотов с повторяющимися страницами. Прошло еще целых пять лет, прежде чем удалось прочесть первые разведывательные донесения. Сделали это английские криптоаналитики, которые были привлечены к участию в операции «Венона»[18].

Хотя со второй половины 40-х годов и до конца 70-х в ходе проведения операции «Венона» были целиком или почти целиком прочитаны несколько сотен советских шифровок, текст многих других шифровок был восстановлен лишь частично. Криптоанализ позволил реконструировать в них один или два абзаца, несколько предложений, а остальной текст этих шифровок так и остался тайной за семью печатями. В общей сложности при проведении операции «Венона» в АНБ было перехвачено и расшифровано более 3 тысяч сообщений[19]. Это примерно 5 тысяч страниц текста. Однако какими бы впечатляющими ни казались результаты этой операции, следует отметить, что подавляющее большинство советских шифровок прочесть не удалось: доля расшифрованных в АНБ сообщений, отправленных в Москву из нью-йоркской резидентуры КГБ в 1944 году, составила 49 %, в 1943 году – всего 15 %, а в 1942 году – какие-то жалкие 1,8 % (лишь 23 шифровки из почти 13 тысяч). Похожий результат был достигнут и для донесений вашингтонской резидентуры КГБ в Москву за 1945 год – только 1,5 %. Что касается шифровок советской военно-морской разведки, то расшифрованию поддалась примерно половина посланных в 1943 году сообщений, а остальная переписка так и осела мертвым грузом в архивах АНБ.

Изначально в распоряжении АНБ были только копии советских шифровок, отправленных из советских дипломатических представительств в США. Впоследствии к ним прибавились добытые разными способами дипломатические депеши, которые были отправлены из дипломатических представительств Советской России в Австралии, Англии, Германии, Голландии, Иране, Канаде, Мексике, Турции, Уругвае, Франции, Чехословакии, Чили, Швеции, Эфиопии, Южной Африке, Японии и на Кубе. Операция «Венона» официально завершилась 1 октября 1980 года, но уже в 1970-е годы она велась значительно менее активно, чем в предыдущие десятилетия. В 1980 году было прочитано 39 советских шифровок, однако полученная из них информация оказалась настолько устаревшей, что было принято решение о прекращении операции. Тем не менее данные об операции «Венона» были рассекречены только в 1995 году.

До конца 1947 года АНБ было единственным американским разведывательным агентством, принимавшим участие в операции «Венона». За пределами АНБ лишь несколько высокопоставленных чиновников были осведомлены о ее деталях. Картер Кларк, к тому времени уже дослужившийся до генерала и занимавший должность заместителя начальника Разведывательного управления Министерства обороны США, решил, что информацией, добытой в ходе проведения операции «Венона», непременно следовало поделиться с другими ведомствами, чтобы лучше ее понять и использовать на практике. Например, в середине 1947 года Гарднер прочел несколько советских шифровок, в которых упоминалось об агенте «Либерале». Гарднер не знал, о ком именно шла речь в этих шифровках. Однако из них явствовало, что «Либерал» уже пять лет как женат, что его жену зовут Этель и что ей 29 лет от роду. Чтобы найти, кто скрывался под кличкой «Либерал», надо было проделать определенную, довольно специфическую работу – найти людей, у которых были 29-летние жены по имени Этель, затем отсеять тех из них, которые были женаты более пяти лет или меньше этого срока. Такая работа требовала соответствующих навыков, которыми сотрудники АНБ не обладали.

Генерал Кларк переговорил с С. Рейнольдсом, сотрудником ФБР, отвечавшим за связь с Разведывательным управлением, по поводу более тесного сотрудничества между двумя ведомствами. Это сотрудничество, начатое в порядке эксперимента, переросло в полноценную совместную операцию в октябре 1948 года, когда в АНБ был направлен сотрудник ФБР Роберт Ламфир, основной обязанностью которого стала идентификация лиц, упомянутых в шифровках «Веноны». Гарднер снабжал Ламфира информацией о советских агентах – местах их проживания, профессиях, послужных списках, семейном положении и других личных характеристиках. А Ламфир и его коллеги в свою очередь сверяли эту информацию с данными, имевшимися в делах, заведенных в ФБР на американских граждан, которые подозревались в шпионаже в пользу Советской России. Таким образом, АНБ и ФБР сумели идентифицировать сотни человек, упомянутых в шифровках «Веноны» под различными кличками. Например, в 1950 году им удалось разоблачить советского агента Юлия Розенберга как человека, который в правильный год женился на правильного возраста женщине по имени Этель. Тем самым было доказано, что Розенберг и есть тот самый «Либерал», о котором сообщалось в прочитанных в АНБ советских шифровках как о весьма ценном агенте.

Оперативные псевдонимы использовались советскими разведчиками в основном для того, чтобы понадежнее скрыть истинное происхождение добытой ими информации. Кроме того, применение псевдонимов сокращало длину посылавшихся в Москву донесений и позволяло избавиться от лишних ошибок. Дело в том, что в соответствии с принятыми правилами имена собственные, которые отсутствовали в кодовой книге, сначала необходимо было перевести из латиницы в кириллицу, а потом побуквенно закодировать с помощью другой кодовой книги – так называемой «таблицы произношения». Значительно проще было придумать для агента псевдоним в виде слова, которое уже присутствовало в кодовой книге или хотя бы было значительно короче, чем его настоящее имя. Тем самым уменьшалась и вероятность перепутать двух различных агентов со сходными именами.

Русские обоснованно полагали, что основную стойкость использовавшейся ими шифрсистемы обеспечивал одноразовый шифрблокнот, но отнюдь не код, являвшийся значительно менее надежным средством засекречивания разведывательных донесений в Москву. Поэтому, хотя в подавляющем большинстве случаев советские разведчики упоминали только псевдонимы своих агентов, время от времени в их донесениях все-таки проскальзывали их настоящие имена. Чаще всего это случалось, когда у советской разведки появлялся новый агент. Тогда о нем сообщалось в Москву с указанием настоящего имени и псевдонима, который предполагалось использовать для него в дальнейшем. В отдельных случаях псевдонимы советских агентов были отдаленно связаны с их профессией. Например, Джордж Сильверман, советский агент в американских ВВС, получил псевдоним «Элерон», а работавший на советскую разведку сотрудник Министерства финансов США Гарольд Глассер – «Рубль». Особого рода юмором отличались псевдонимы, придуманные в КГБ для троцкистов и сионистов – первые фигурировали в шифровках как «Хорьки», а вторые – как «Крысы». В своих донесениях советские разведчики называли УСС «Избой», намекая на слабую профессиональную подготовку сотрудников этого разведывательного ведомства США по сравнению с их собственной. Из тех же соображений для ФБР было выбрано кодовое наименование «Хата». Американский город Сан-Франциско был переименован в «Вавилон»[20] с намеком на этническую разобщенность его жителей, а Вашингтон – в «Карфаген»[21] (из истории все, наверное, хорошо помнят, какая печальная участь постигла этот древний город).

В годы холодной войны, когда Советская Россия и США стали относиться друг к другу с повышенным недоверием, в практику вошел случайный выбор кличек для агентов. Американские разведывательные ведомства даже обзавелись специализированными компьютерами, основное назначение которых состояло в том, чтобы как можно более случайным образом выбирать псевдонимы для агентов. Считалось, что в таком случае у противника было значительно меньше шансов идентифицировать человека, который скрывался под этим псевдонимом. Несомненно, что к подобному решению американцев подтолкнули просто вопиющие ошибки русских, которые придумывали кодовые имена, основываясь на отличительных характеристиках своих агентов.

Благодаря «Веноне» ФБР удалось получить ценную информацию, с помощью которой оно сумело нейтрализовать десятки агентов советской разведки и несколько ее крупных агентурных сетей в США[22]. Однако этим дело не ограничилось. «Венона» помогла идентифицировать, хотя и в значительно меньших количествах, советских агентов в Австралии, Англии, Канаде и ряде других стран. Наиболее показательна в этом отношении Австралия, где благодаря «Веноне» американцы и англичане смогли убедить скептически настроенных австралийских политиков предпринять решительные действия, чтобы очистить свое правительство от глубоко укоренившихся в нем агентов советской разведки. Правда, удалось это сделать только после того, как Англия и США пригрозили Австралии, что в случае отсутствия таких действий они лишат ее доступа к последним результатам совместных англо-американских исследований в области разработки ядерного оружия, а также к другой секретной информации. Угроза возымела действие: была создана Австралийская служба разведки и безопасности, которая стала специализироваться исключительно на поимке советских агентов по наводкам, полученным из АНБ.

С помощью «Веноны» ФБР и ЦРУ довольно подробно узнали о профессиональных навыках и приемах советских разведчиков. Из дешифровок «Веноны» также черпалась детальная информация о сотрудниках КГБ и ГРУ, которым вскоре суждено было стать основными противниками разведывательных агентств США в холодной войне. Многие из этих сотрудников, упомянутых в материалах «Веноны», проработали на своих постах вплоть до начала 80-х годов.

Американские разведывательные агентства использовали «Венону» в качестве своеобразного эталона, с которым сверяли информацию, полученную из других, менее надежных источников. Одним из таких источников служили показания советских перебежчиков – бывших чиновников, разведчиков и их агентов. Мотивы их предательства были различными – жадность, неудовлетворенное самолюбие, политические убеждения. Большинство предавали свою Родину добровольно, хотя встречались и такие, причиной бегства которых стал элементарный шантаж со стороны американских спецслужб. Во время допросов многие из них старались быть максимально правдивыми, однако иногда компенсировали свою недостаточную осведомленность за счет догадок и домыслов, которые выдавали за истинные факты. В стремлении подчеркнуть собственную значимость как источника секретной информации они преувеличивали свою роль в некоторых событиях и в то же время не гнушались никакой ложью, чтобы избежать ответственности за свои неблаговидные поступки. Были среди них и фальшивые перебежчики, которые изображали из себя предателей исключительно с целью ввести в заблуждение противника, снабдив его неверной информацией.

На допросах советские перебежчики часто рассказывали о событиях и людях, которые упоминались и в дешифровках «Веноны». Особенно это касалось продвижения советских разведчиков по служебной лестнице и получаемых ими новых назначений в 1940-е годы. Сравнивая показания перебежчиков с информацией, полученной в ходе проведения операции «Венона», можно было судить об их правдивости и искренности. Таким образом, для американской разведки «Венона» служила своеобразным пробным камнем – универсальным ориентиром, который использовался для того, чтобы не запутаться в противоречивой информации, поступавшей из других источников.

После рассекречивания операции «Венона» нашлось немало людей, которые поставили под сомнение истинность преданных гласности документов. Они назвали дешифровки «Веноны» подделками, состряпанными американскими спецслужбами. Одни объявили эту акцию частью заговора, имевшего целью расширить возможности АНБ по сбору разведывательной информации за счет урезания прав американских граждан на невмешательство в их частную жизнь. Другие просто отказывались верить всему, что исходит от разведывательных агентств, которые, по их мнению, не гнушались никакими методами при достижении своих узковедомственных целей.

Однако сомнения в истинности обнародованных документов, касающихся операции «Венона», выглядят беспочвенными. Известны случаи, когда во время Второй мировой и холодной войн американские разведывательные ведомства изготавливали и распространяли фальшивые документы. Целью этих операций было навязывание противнику ложной информации, которая лишала его возможности принятия правильных решений в критических ситуациях. Документы «Веноны» были обнародованы в 1995 году, уже после окончания холодной войны, и поэтому здесь эти рассуждения неприменимы.

Изготовить фальшивые исторические документы значительно труднее. Слишком велика вероятность совершить ошибку, которая в конечном счете приведет к разоблачению фальшивки. Бывали случаи, когда достаточно было ошибиться в гарнитуре используемого шрифта, терминологии или языковом обороте, и тайное становилось явным. Следует также учесть, что, в отличие от политиков и военачальников, ученые-историки не ограничены во времени и могут обстоятельно исследовать любой документ и соотнести имеющиеся в нем сведения с тем, что уже известно из других проверенных источников. Таким образом, можно подделать один-два документа, но когда речь заходит о фальсификации порядка пяти тысяч страниц текста, как в случае с операцией «Венона», то здесь вероятность разоблачения слишком велика, чтобы ее можно было не принимать во внимание.

Обычно авторы фальшивых исторических документов всячески стараются замаскировать их источник, чтобы избежать критического анализа событий, сопутствовавших появлению этих документов на свет. Что касается «Веноны», то здесь все яснее ясного. Известны имена криптоаналитиков, лингвистов и следователей, которые сделали возможным успешное проведение операции. Некоторые из них, к сожалению, уже умерли, однако многие еще живы и готовы лично засвидетельствовать все исторические факты, связанные с «Веноной». Если бы операция «Венона» была просто мифом, то это означало бы существование массового заговора, в который оказались бы вовлечены сотни людей. За более чем 30 лет ее проведения большинство участников этой операции покинули правительственную службу. Трудно поверить, что кто-нибудь из них не проговорился бы о существовании заговора, имевшего целью исказить реальное положение дел путем подделки исторических документов.

Подлинность дешифровок «Веноны» можно было бы доказать или опровергнуть, если бы был открыт доступ к документам той поры из архивов КГБ. Однако есть и другие архивы, которыми можно воспользоваться для этой цели. Например, архив организации под названием Коммунистический интернационал (сокращенно – Коминтерн). Штаб-квартира Коминтерна с 1919 года до его роспуска в 1943 году находилась в Москве. Оттуда руководство Коминтерна осуществляло контроль за деятельностью коммунистических партий по всему миру.

Конечно, Коминтерн никогда не был филиалом советской разведки. Тем не менее после того, как материалы «Веноны» были преданы гласности, оказалось, что в коминтерновском архиве имеются документы, которые напрямую связаны с этими материалами. Взять, к примеру, дело некоего Анвара Мухаммеда.

В одной из телеграмм, отправленных резидентом КГБ из Нью-Йорка в Москву в июле 1943 года, говорилось, что нью-йоркской резидентуре не удалось собрать какую-либо информацию о Мухаммеде. В подстрочных замечаниях, которыми сотрудники АНБ и ФБР снабдили дешифрованный текст этой телеграммы, было сказано, что они не смогли найти Мухаммеда и не имели представления, почему русские заинтересовались им.

Однако в архиве Коминтерна есть документ, который проливает свет на этот эпизод. В 1943 году в Коминтерн поступил запрос от чиновника по фамилии Шария. В каком именно государственном ведомстве служил Шария, неизвестно. Возможно, это был КГБ. Шария утверждал, что его ведомство получило уведомление из Кабула о том, что директор одной из кабульских школ Анвар Мухаммед желает посетить Москву. Шария хотел знать, насколько обоснованно утверждение Мухаммеда о том, что он коммунист со значительным стажем и вступил в Коммунистическую партию по рекомендации некоего Альберта Блумберга, еще будучи студентом Балтиморского университета. Также Мухаммед заявил, что его жена является гражданкой США и состоит в КПА. Таким образом, документ, найденный в архиве Коминтерна, помог прояснить вопрос о том, почему в КГБ заинтересовались Мухаммедом: одновременно с запросом, направленным в Коминтерн, резиденту в Нью-Йорке послали из Москвы шифровку с приказом проверить историю, рассказанную Мухаммедом.

Еще один довод, которым оперируют люди, сомневающиеся в истинности дешифровок «Веноны», состоит в том, что с целью произвести впечатление на свое начальство советские разведчики могли сообщать в Москву о якобы произведенной ими удачной вербовке американских граждан, которые в действительности никакими агентами становиться не собирались. Этот довод не выдерживает никакой критики. Сотрудник КГБ не мог просто так сообщить в Москву о том, что он завербовал некоего Джона Смита в качестве агента. На этот счет существовали строгие инструкции, определявшие правила вербовки.

Найдя подходящую кандидатуру на роль агента, разведчик должен был обсудить ее с резидентом и получить от него разрешение на дальнейшие вербовочные действия. Прежде всего необходимо было произвести так называемую «обработку» потенциального агента – получить подтверждение его биографическим данным из независимых источников и оценить его пригодность для выполнения агентурных заданий. Часто для «обработки» кандидата в агенты привлекались люди, работавшие связниками между КГБ и КПА. Иногда случалось так, что предложенная кандидатура не выдерживала проверки и отклонялась. Если этого не происходило, резидент запрашивал разрешение Москвы на вербовку.

В Москве к этому запросу относились со всей серьезностью. Зачастую оттуда следовал ответный запрос в резидентуру с целью уточнить некоторые данные. Время от времени Москва проводила собственную проверку и обращалась за дополнительной информацией в КПА. Так случилось с американским дипломатом Мэрион Дэвис, которую КГБ наметил для вербовки в качестве своего агента. В рапорте, отправленном резидентом в Москву, говорилось, что Дэвис одно время работала в американском посольстве в Мехико и имела контакты с советскими дипломатами. Руководство в Москве не только обратилось в Коминтерн за данными на Дэвис, но отказалось санкционировать ее вербовку до тех пор, пока не получило отчет резидента КГБ в Мехико.

Коль скоро Москва давала добро на вербовку, кадровый офицер КГБ назначал кандидату встречу, на которой объявлял ему о принятом в Москве решении привлечь его к работе в качестве агента[23]. По итогам встречи советский разведчик отправлял в Москву донесение, в котором подтверждал факт вербовки. Впоследствии от него требовалось посылать в Москву регулярные отчеты о работе с агентом. А резидент время от времени поручал курировать этого агента другим своим подчиненным. Отсюда следует, что любые попытки составить отчет, в котором упоминался бы несуществующий агент, или значение какого-либо агента было бы сильно преувеличено, или имелись бы другие не соответствующие действительности «факты», были бы очень скоро пресечены с самыми суровыми для обманщика последствиями.

В большинстве случаев Москва требовала от сотрудников резидентуры отправки копий документальных материалов или отчетов, написанных самим агентом, дипломатической почтой. В случае их отсутствия куратор должен был дать письменное объяснение этому факту. В особых случаях разведчику разрешалось ограничиваться изложением устной беседы, проведенной с источником. Однако чаще всего это было не так. Например, в 1945 году Москва была очень недовольна тем фактом, что работа с таким ценным источником информации в правительстве США, как помощник президента Лочлин Керри, ведется исключительно через посредников. Кроме того, свои данные Керри предоставлял им только в устном виде. Москва в категоричной форме приказала резиденту КГБ выйти на прямой контакт с Керри. Поэтому весьма маловероятно, чтобы сотрудники американской резидентуры специально «пудрили мозги» своему руководству в Москве, в массовых количествах поставляя туда не соответствующую действительности информацию.

7 августа 1943 года директор ФБР Эдгар Гувер получил анонимное письмо, написанное по-русски[24]. В нем перечислялись офицеры КГБ, работавшие под дипломатическим прикрытием в советских представительствах в США, Канаде и Мексике. В письме утверждалось, что всей разведывательной работой КГБ в США руководил Василий Зубилин (настоящая фамилия – Зарубин[25]). Согласно письму, его жена Елизавета также была офицером КГБ. Среди других офицеров КГБ, названных в письме, были Павел Кларин и Семен Семенов, сотрудники советского консульства в Нью-Йорке, Василий Долгов, работник советского посольства в США, Григорий Хейфец, советский вице-консул в Сан-Франциско, Леонид Квасников, инженер Амторга, Андрей Шевченко и Сергей Луканов, сотрудники Советской закупочной комиссии, Владимир Павлов, второй секретарь советского посольства в Канаде и Лев Тарасов, работник советского посольства в Мексике.

Ознакомившись с письмом, сотрудники ФБР совершенно растерялись, а когда пришли в себя, то первым делом подумали, что это фальшивка. Однако последовавшее расследование деятельности сотрудников советского посольства и консульства в США подтвердило многое из того, о чем было сказано в письме. Спустя годы, благодаря «Веноне», были получены дополнительные подтверждения правильности изложенного в этом письме.

Мотивы, которыми руководствовался автор анонимного письма Гуверу, были ясны: он ненавидел Зарубина и обвинял его во всех смертных грехах, включая шпионаж в пользу Германии и Японии. В письме содержался призыв довести информацию о предательстве Зарубина до сведения советских властей. После этого, по мнению автора письма, Зарубин будет расстрелян на месте Василием Мироновым, еще одним офицером КГБ, работавшим в США под дипломатическим прикрытием.

В ФБР предположили, что автором анонимки был какой-то из сверхбдительных подчиненных Зарубина, недовольный своим начальником, но «вычислить» его так и не смогли. Впоследствии стало известно, что им, скорее всего, был Василий Миронов. В 1943 году этот человек написал в Москву письмо, в котором утверждал, что Василий Зарубин и его жена Елизавета были завербованы ФБР. Такой вывод Миронов сделал на основе негласного наблюдения, которое он вел за своим начальником, когда тот встречался со своими агентами. Проверка Зарубиных в Москве заняла полгода. Все обвинения, выдвинутые Мироновым, были отметены. Миронов же предстал перед судом за злостную клевету, и от тюрьмы его спасло лишь заключение судебно-психиатрической экспертизы, признавшей его невменяемым. Тем не менее, если исключить надуманные обвинения Зарубина в предательстве, практически все, изложенное в его письмах в ФБР и в Москву, нашло документальное подтверждение из других источников, в частности – из дешифровок «Веноны».

Важным является также вопрос о том, когда в Москве узнали об операции «Венона». Там, похоже, возлагали слишком большие надежды на абсолютную стойкость одноразового шифрблокнота. В конце 1941 года советский агент в Берлине сообщил в Москву о том, что немцы получили копию кодовой книги, которую финны захватили в Петсамо. Учитывая сложное положение, в котором Советская Россия оказалась после нападения на нее Германии, а также уверенность советских криптологов в том, что дополнительное шифрование кодированных сообщений с помощью одноразового шифрблокнота надежно защищает их от глаз противника, неудивительно, что русские не удосужились сменить код вплоть до 1943 года. А первую информацию о самой операции «Венона» в Советской России получили только примерно через полтора года после ее начала. Согласно свидетельским показаниям Элизабет Бентли, весной 1943 года помощник американского президента Лочлин Керри сообщил русским, что США вот-вот вскроют какую-то из их шифрсистем. Об этом событии он мог узнать, например, из отчета о ходе операции, который АНБ отправило в Белый дом.

Тогда в качестве ответной защитной меры Москва распорядилась с 1 мая 1944 года сменить индикатор. Отныне вместо номера страницы шифрблокнота, использовавшейся для зашифрования донесения, надлежало задействовать первую пятизначную группу, располагавшуюся в левом верхнем углу страницы. Эта незначительная поправка, скорее всего, должна была послужить для того, чтобы можно было быстрее отрапортовать столичному начальству о принятии необходимых мер, призванных повысить стойкость применявшихся шифрсистем. Однако вне зависимости от причин, побудивших русских сменить индикатор, это решение привело к катастрофическим последствиям для советской разведки.

В ноябре 1944 года 19-летний криптоаналитик из АНБ Сесил Филлипс, недавно подключившийся к участию в операции «Венона», заметил изменение формата советских шифровок и тщательно изучил пятизначные цифровые группы, стоявшие в начале и в конце нескольких сотен шифровок. Выяснилось, что в них преобладала цифра 6. Если бы эти группы были чисто случайными, то количество шестерок составляло бы примерно одну десятую часть от суммарного числа цифр в группах. Филлипс пришел к выводу, что пятизначные цифровые группы в начале и в конце каждого сообщения не были зашифрованы, то есть вставлялись туда непосредственно из одноразового шифрблокнота. Криптоаналитики АНБ так и не смогли найти разумное объяснение такому явному преобладанию шестерок – ведь последовательность цифр в одноразовом шифрблокноте по определению должна быть случайной.

Филлипс предположил, что первая пятизначная группа шифрованного сообщения служила указателем используемой страницы шифрблокнота. Совпадение индикаторов у двух сообщений означало, что для шифрования этих сообщений использовалась одна и та же страница. Открытие, сделанное Филлипсом, позволило его коллегам быстро найти пары телеграмм, зашифрованных с помощью повторяющихся страниц. Более того, выяснилось, что такие телеграммы отправлялись в Москву как резидентурой КГБ, так и советским торговым представительством в США[26].

Примерно в это же время полковник Кларк получил из Белого дома приказ приостановить операцию «Венона». Аналогичное распоряжение поступило из Белого дома и начальнику УСС генералу Уильяму Доновану: от него потребовали прекратить сбор информации обо всех советских разведывательных операциях. Кларк полученный им приказ по поводу «Веноны» попросту проигнорировал. Донован же отнесся к распоряжению, поступившему из Белого дома, гораздо более серьезно, и вскоре его подчиненные в качестве жеста доброй воли передали русским их кодовые книги, которые незадолго до этого приобрели по случаю у финнов. Никаких документальных свидетельств, которые позволили бы однозначно идентифицировать должностное лицо в вашингтонской администрации, инициировавшее эти приказы, до наших дней не дошло. Однако свидетельские показания Элизабет Бентли относительно Лочлина Керри позволяют обоснованно предположить, что этим лицом был именно он.

Вскоре после окончания Второй мировой войны русские получили еще два предупреждения, касавшиеся слабости их шифров. Первое поступило от Уильяма Вейсбанда. Этот человек очень редко упоминается в книгах, посвященных советским разведывательным операциям в США. Тем не менее Вейсбанд сыграл значительно более важную роль, чем многие советские предатели и перебежчики, чье имя у всех на слуху. По мнению экспертов АНБ, он и Маклин являются наиболее важными советскими агентами, о которых говорится в дешифровках «Веноны».

Владимир Вейсбанд родился в 1908 году в Одессе, хотя в его американском паспорте в качестве места рождения был ошибочно указан город Александрия в Египте. В 1924 году Володя с родителями эмигрировал в США. Там он сменил имя на Уильям и в 1938 году получил американское гражданство. В 1942 году его призвали в армию. Благодаря своим лингвистическим способностям, Вейсбанд попал в АНБ. Сначала он проходил службу в Италии и Северной Африке. В конце 1944 года Вейсбанд вернулся обратно в США, где в начале 1945 года стал переводчиком в АНБ. К Вейсбанду обращались за лингвистическими консультациями криптоаналитики, участвовавшие в различных операциях, в том числе и в операции «Венона». Мередит Гарднер, возглавлявший группу криптоаналитиков АНБ, которые занимались вскрытием советских шифров, позднее вспоминал, что нередко обращался к Вейсбанду за разъяснениями по поводу сложностей грамматики русского языка. Гарднер также припомнил, что Вейсбанд был среди сотрудников АНБ, которым он зачитал открытый текст шифровки, где резидент КГБ сообщал в Москву о проекте создания атомной бомбы в США. И хотя прямого участия в операции «Венона» Вейсбанд не принимал, он имел о ней некоторое представление благодаря занимаемой им должности. Другой криптоаналитик из АНБ, Сесил Филлипс, припомнил, что Вейсбанд умудрялся легко находить предлог, чтобы всегда быть где-то поблизости. Он дорожил своей дружбой с информированными людьми и очень часто просиживал рядом с секретаршей начальника, которая печатала отчеты о ходе операции «Венона».

В дешифровках «Веноны» нет прямого указания на Вейсбанда как на советского агента. В трех из них упоминается агент «Факел». Две были прочитаны лишь частично и содержали мало полезной информации. В третьей, датированной 23 июня 1943 года, резидентура КГБ в Нью-Йорке сообщала в Москву, что «Факел» закончил курсы итальянского языка в Арлингтоне в штате Вирджиния и в ближайшее время должен отправиться за границу. Там же был указан пароль, который следовало довести до сведения лондонской резидентуры КГБ, чтобы ее сотрудники могли связаться с «Факелом», когда он будет проездом в Лондоне. Все это соответствует известным фактам из биографии Вейсбанда: тот закончил армейские языковые курсы в Арлингтоне в июне 1943 года и отбыл в Англию в июле того же года. Однако шифртелеграмма от 23 июня 1943 года была прочитана только в 1979 году и не сыграла никакой роли в разоблачении Вейсбанда.

ФБР вышло на Вейсбанда благодаря 14 другим сообщениям, дешифрованным в ходе операции «Венона». В них содержались сведения о еще одном агенте КГБ в США – «Шлице». Этих сведений оказалось достаточно, чтобы выяснить настоящее имя «Шлица». Им оказался Амадей Сабатини. ФБР взяло Сабатини на заметку, когда во время слежки за советским дипломатом Григорием Хейфицем было замечено, как тот обменялся какими-то свертками с Сабатини. Хейфиц был офицером КГБ, который работал под дипломатическим прикрытием в советском консульстве в Сан-Франциско. Однако достаточных оснований для задержания Сабатини и предъявления ему обвинений у ФБР в то время не было.

Сабатини вступил в КПА в 1930 году и вскоре был избран в бюро одного из районных комитетов КПА в Сан-Франциско. В 1935 году Сабатини был привлечен к работе на Коминтерн в качестве курьера. Затем он принял участие в гражданской войне в Испании, а вернувшись с войны, стал штатным агентом КГБ. Сабатини занимался, в частности, слежкой за Вальтером Кривицким[27].

Дешифровки «Веноны» показали, что в 1940 году Сабатини служил связником между советской разведкой и ее агентами в США. КГБ выплачивал Сабатини командировочные, а также ежемесячное жалованье и ему, и его жене. Кроме того, Сабатини работал в металлургической компании, которая производила комплектующие части для американской авиационной промышленности. Там по заданию КГБ он установил контакты для ведения промышленного шпионажа в пользу Советской России. Первый допрос Сабатини сотрудники ФБР провели в 1949 году. Сначала он все отрицал, но затем под давлением улик сознался и выдал другого агента КГБ – авиационного инженера Джоунса Йорка, который фигурировал в дешифровках «Веноны» как «Шприц».

На допросах Йорк сознался, что работал на советскую разведку, с которой поддерживал контакт через нескольких связников. Об одном из этих связников Йорк сумел поведать довольно интересные детали. Звали его Билл. Он десять раз встречался с Йорком, причем четыре встречи происходили на квартире у Йорка. У них успели сложиться довольно дружеские и теплые отношения. Йорк припомнил, с каким восхищением Билл высказался о сочиненном им стихотворении, посвященном героическому сопротивлению, которое русский народ оказал вероломно напавшим на него нацистам и их прихвостням. Кроме того, в одной из задушевных бесед с Йорком Билл назвал ему свою фамилию – что-то вроде Виллесбэнд.

В 1950 году сотрудники ФБР показали Йорку мужчину, шедшего по улице, и попросили идентифицировать его. Йорк опознал мужчину как Билла, своего связника, которому он передавал секретные сведения. Это был Уильям Вейсбанд. На последовавших допросах Вейсбанд категорически отрицал свое участие в шпионской деятельности, однако отказался подписывать заявления на этот счет. Он также проигнорировал повестку с вызовом в суд, где должно было слушаться его дело. За это правонарушение Вейсбанд был приговорен к тюремному заключению сроком на один год и уволен из АНБ. На одном из повторных допросов в 1950 году Вейсбанд признался, что был знаком с Йорком, но отказался пояснить, при каких обстоятельствах состоялось их знакомство. Он снова заявил, что никогда не занимался шпионажем против США. Несомненно, Вейсбанд обладал информацией о ходе операции «Венона» в 1944–1945 годах. Однако он был отстранен от работы, прежде чем криптоаналитикам АНБ удалось добиться своих основных успехов во вскрытии советских шифрсистем. В 1967 году Вейсбанд умер от сердечного приступа за рулем своего автомобиля.

Вторым источником сведений об операции «Венона» для русских стал их агент в английской разведке Гарольд Филби. В 1949 году он был командирован в Вашингтон в качестве ответственного за связь с американскими спецслужбами. Филби регулярно получал отчеты об операции «Венона» и посещал Арлингтон-Холл для участия в проходивших там совещаниях. Филби незамедлительно проинформировал советскую разведку об успехах американских и английских дешифровальщиков. Одно из донесений, отправленных лондонской резидентурой КГБ в Москву в феврале 1950 года, гласило:

«Стэнли»[28] попросил сообщить, что американцы и англичане сконструировали дешифровальную машину, за один день выполняющую работу тысячи человек, которые непрерывно трудились в течение тысячи лет. Работа по дешифрованию ускоряется за счет трех факторов: (1) шифровальный блокнот использовался дважды; (2) наш шифр напоминает шифр, применяемый торговым представительством в США; (3) наполовину сгоревшая кодовая книга была найдена в Финляндии, передана англичанам и используется ими для дешифрования наших сообщений. Они получат результат в течение ближайших месяцев. Дело «Чарльза»[29] продемонстрировало контрразведке всю важность знания прошлого государственных служащих… «Стэнли», «Пол»[30] и «Ян»[31] полагают, что ситуация внушает опасение».

Эта информация, полученная от Филби, хотя и была вполне пригодна для того, чтобы предупредить русских о чтении их шифртелеграмм американцами и англичанами, отражала дилетантизм Филби в том, что касалось криптоаналитической стороны дела. Здесь слишком преувеличена роль, которую при вскрытии советских шифрсистем играли компьютеры, чрезмерное значение придается наличию у противника (кстати, вовсе не у англичан, а у американцев) поврежденной огнем советской кодовой книги (она лишь помогла американским криптоаналитикам понять общие принципы, которыми пользовались русские при построении своих кодов). Нет у Филби и ясного понимания того, как шифртелеграммы советского торгового представительства в США помогли при вскрытии других шифрсистем.

Однако ситуация действительно внушала опасения. Филби прекрасно это осознавал, знакомясь с отчетами по «Веноне», которые показывали, что его собственное разоблачение не за горами. Сам Филби, а также Дональд Маклин, Гай Берджесс, Джон Кернкросс и Энтони Блант были прозваны в КГБ «великолепной пятеркой», поскольку являлись самыми ценными советскими агентами на Западе. Первые четверо окончили в 1930-е годы Кембриджский университет, а пятый был профессором этого университета и по совместительству вербовал для советской разведки агентов из числа его студентов. После окончания учебы Филби стал высокопоставленным сотрудником разведки, Маклин – крупной фигурой в дипломатическом ведомстве, Берджесс занимал различные посты то в разведке, то в Министерстве иностранных дел, Кернкросс работал на разведку и на Министерство финансов. Что касается Бланта, то кроме вербовки агентов для советской разведки во время войны он успел поработать на военную контрразведку (МИ-5), а после ее окончания стал главным королевским советником по вопросам искусства и одновременно служил посредником между Берджессом и КГБ.

Филби прибыл в Вашингтон в 1949 году. На первом же совещании в ФБР, в котором он принял участие, обсуждалась личность агента КГБ по кличке «Гомер»[32], упоминавшегося в дешифровках «Веноны». Про «Гомера» было известно только, что с 1945 по 1946 год он работал в английском посольстве в США. Таких людей набралось около 300, однако Филби сразу понял, что речь идет о его друге и напарнике по шпионской деятельности Маклине, и предупредил об этом Москву.

Сын известного английского политика Дональд Маклин стал коммунистом в 1933 году и вскоре после этого был завербован КГБ. В 1935 году он блестяще сдал экзамен, которому подвергались все желающие поступить на дипломатическую службу. На собеседовании Маклин заявил, что старается избавиться от своих радикальных политических взглядов, но сделать это полностью ему пока не удалось. Экзаменаторы поверили в искренность слов Маклина. В 1944 году он был переведен на службу в английское посольство в США, где по большей части исполнял обязанности первого секретаря. В этом качестве он имел доступ ко всем посольским документам.

Куратором Маклина был Владимир Правдин, офицер КГБ, работавший под журналистским прикрытием. 28 июня 1944 года нью-йоркская резидентура КГБ сообщила в Москву о том, что Правдин встретился с Маклином три дня назад и собирается снова увидеться с ним в Нью-Йорке, где в тот момент проживали жена и теща Маклина. Хотя сам Маклин жил и работал в Вашингтоне, его беременная жена обитала в Нью-Йорке, и у Маклина был хороший предлог, чтобы, время от времени навещая ее, встречаться там с Правдиным.

В материалах «Веноны» имеется 12 телеграмм, в которых излагается разведывательная информация, добытая Маклином. Благодаря ему КГБ получил доступ к секретной переписке между президентом США Рузвельтом и премьер-министром Англии Черчиллем, в которой обсуждались совместные англо-американские военные планы, и к краткому изложению беседы между ними на встрече в Квебеке. Маклин также проинформировал КГБ о том как Англия собиралась поступить с Грецией, территория которой контролировалась немцами вплоть до конца 1944 года. После того как немцы ее покинули, там воцарился хаос вследствие яростного противоборства, в которое в борьбе за власть вступили различные политические группировки. Англичане ввели в Грецию войска с тем, чтобы не позволить прийти к власти коммунистам. В шифровке, отправленной из Нью-Йорка в Москву, в частности, говорилось: «Гомер» надеется, что мы воспользуемся этой ситуацией с тем, чтобы сорвать планы англичан».

Одна из этих 12 телеграмм датирована августом 1944 года и выделяется среди остальных своей длиной. Она служит хорошей иллюстрацией разнообразия сведений, которые Маклин поставлял КГБ. В телеграмме сообщалось о том, что США и Англия учредили совместную комиссию для решения вопросов, связанных с послевоенным политическим и экономическим укладом в странах Западной Европы, в которые вступали американские и английские войска. В ней, в частности, было сказано, что в этой комиссии «всю работу выполняет «Гомер», который присутствует на каждом заседании. В связи с выполняемой работой «Гомер» получает доступ к секретным документам […], включая телеграммы, которыми лично обмениваются «Кабан»[33] и «Капитан»[34] […]. «Гомеру» было доверено шифрование конфиденциальной телеграммы «Кабана» «Капитану», в которой говорится, что Вильсон[35] и другие генералы «Острова»[36] настаивают на внесении изменений в план вторжения на юге Франции, предлагая взамен вторжение через Адриатическое море, Триест и далее в северо-восточном направлении. «Кабан» поддержал этот план. Из телеграммы следует, что «Кабану» не удалось преодолеть принципиальные возражения со стороны «Капитана» и генералов «Страны»[37]. Вчера «Гомер» узнал об изменении в планах […], и «Наковальня»[38], возможно, начнется в середине августа».

Еще одной обязанностью Маклина в 1944–1948 годах была координация работ по созданию атомной бомбы, которые велись в Англии и США. Он неоднократно участвовал в совещаниях, которые проводились американской Комиссией по атомной энергии. На одном из них, например, обсуждался вопрос о том, какие данные относительно атомного оружия не подлежали рассекречиванию. Вплоть до сентября 1948 года Маклин также регулярно снабжал КГБ информацией о политических планах Англии и США.

Хотя первая прочитанная в АНБ шифровка, в которой упоминался агент КГБ «Гомер», содержала мало данных, которые могли бы помочь его идентифицировать, с ростом числа таких шифровок круг подозреваемых начал неуклонно сужаться. Вскоре, благодаря сотрудничеству между ФБР и английской контрразведкой в лице МИ-5, их число уменьшилось сначала до 35 в 1950 году, а на следующий год – до 10. В апреле 1951 года в одной из дешифровок «Веноны» было сказано, что в июне 1944 года «Гомер» совершал частые поездки из Вашингтона в Нью-Йорк и обратно, чтобы проведать свою беременную жену. В результате в списке ФБР и МИ-5 остался всего один человек. – Дональд Маклин. Узнав об этом, Филби немедленно предупредил Маклина об опасности. Гай Берджесс, в то время работавший в английском посольстве в Вашингтоне, должен был возвращаться в Лондон, и Филби попросил его там немедленно связаться с их куратором КГБ, чтобы организовать бегство Маклина. 25 мая 1951 года Маклин и Берджесс отбыли в Москву с фальшивыми документами.

После того как Маклин и Берджесс скрылись, в ФБР и МИ-5 задумались над вопросом о том, кто мог их предупредить. Подозрение пало на Филби, который поддерживал дружеские отношения с обоими. Улики против Филби были косвенными, однако их оказалось достаточно, чтобы отозвать его в Лондон, где в декабре 1951 года он был отправлен в отставку. Филби стал работать журналистом, но оставался под подозрением, которое росло по мере того, как продолжали накапливаться улики против него. В 1961 году Филби нашел себе убежище в Москве. Доступа к материалам, полученным при проведении операции «Венона», Филби лишился летом 1951 года. Таким образом, как Вейсбанд, так и Филби смогли сообщить русским только о том, что АНБ добилось успеха в чтении шифртелеграмм, перехваченных в 1944 году, и что более ранние шифртелеграммы, а также шифрпереписку ГРУ и военно-морской разведки там прочесть пока не удавалось.

Русские не внесли никаких существенных изменений в свои шифрсистемы. Да это было и необязательно. Слабость этих шифрсистем заключалась в массовом повторном использовании страниц шифрблокнотов, изготовленных в 1942 году. К 1946 году, когда русские узнали об этом факте от Вейсбанда и Филби, почти все «дефективные» шифрблокноты были уже использованы, хотя некоторые продолжали применяться вплоть до 1948 года. Благодаря информации, полученной от Керри, Вейсбанда и Филби, КГБ смогло послать своим агентам предупреждения о грозившей им опасности, чтобы те подготовились к возможным допросам и прекратили заниматься шпионской деятельностью, из-за которой они могли быть арестованы и признаны виновными в американском суде.

Например, Филби уведомил Москву, что американские и английские контрразведчики идентифицировали английского ученого-атомщика Клауса Фукса как одного из советских агентов, упомянутых в дешифровках «Веноны». Это позволило КГБ вовремя отозвать нескольких своих нелегалов, которые работали на Западе и могли быть пойманы в случае ареста Фукса[39]. Также Москва сумела предупредить некоторых своих агентов в США, которые так или иначе были связаны с Фуксом. Одни из них сбежали в Москву (Моррис и Леонтина Коэн, Джоэл Барр, Альфред Сарант), другие были арестованы при попытке к бегству (Мортон Собелл), третьи задержаны в процессе подготовки к нему (Юлий и Этель Розенберг), четвертые попытались перехитрить допрашивавших их следователей (Давид и Руфь Грингласс, Уильям Перл).

Даже когда в середине 50-х годов до АНБ наконец дошло, что сведения об операции «Венона» через Вейсбанда и Филби просочились к русским, там продолжали держать эту операцию в строжайшем секрете. Во-первых, АНБ не хотело, чтобы в Москве узнали, что американским криптоаналитикам удалось добиться успехов в чтении шифровок ГРУ и военно-морской разведки, а также более ранней шифрпереписки КГБ. Во-вторых, Москва должна была пребывать в неведении относительно того, какие сообщения АНБ удалось прочесть, а какие нет. Степень осведомленности американской контрразведки относительно операций и агентуры советских спецслужб в США должна была оставаться тайной для последних. Завеса неопределенности позволяла американским разведывательным и контрразведывательным агентствам использовать материалы «Веноны» в качестве эталона для оценки того, насколько соответствует действительности шпионская информация, полученная ими из других источников.

Итак, в КГБ довольно быстро стало известно о том, что АНБ читает шифровки зарубежных резидентур КГБ и информирует о прочитанном ФБР, которое идет по следу агентов, упомянутых в этих шифровках. Однако в КГБ столкнулись с той же дилеммой, с которой ранее уже успело столкнуться ФБР. Нельзя было, чтобы противник понял, что его секреты стали известны, и в то же самое время ничего не предпринимать тоже было невозможно. КГБ требовалось решить, кого из своих агентов следовало предупредить о грозившей им опасности, а кто должен был продолжать оставаться в неведении. Ведь в ФБР, заметив, что контрразведывательные операции по разоблачению агентов, информация о которых была получена из дешифровок «Веноны», перестали приносить результат, сразу бы заподозрили утечку данных. И такое решение, судя по всему, в КГБ было принято. В результате, например, семейная пара агентов Коэнов, относительно использования которых в КГБ строили большие планы на будущее, была спасена от провала и своевременно вывезена за пределы США. А члены разведывательной группы Юлия Розенберга, к которым в конце 40-х годов советская разведка потеряла интерес из-за второсортности поставляемых ими данных, угодили за решетку и на электрический стул.

В 1990-е годы ветераны советской разведки с большим недоверием отнеслись к публичным заявлениям об успехах, достигнутых американскими криптоаналитиками в ходе проведения операции «Венона». По мнению Судоплатова[40], в АНБ удалось дешифровать переписку советских зарубежных резидентур в значительной мере потому, что в 1992 году Россия сама передала американской стороне ряд материалов Коминтерна, включая полный текст шифртелеграмм на русском языке, отправленных по каналам внешней разведки КГБ. А ФБР, как считает Судоплатов, в стремлении скрыть свои агентурные источники специально раздуло историю о дешифровании переписки КГБ и ГРУ. Судоплатова поддержал другой бывший советский разведчик, Прелин[41], который заявил, что и он сам, и многие его коллеги пришли к твердому заключению о том, что у американцев был в советском посольстве в Вашингтоне агент, который передал им кодовую книгу, позволившую читать шифрованную переписку КГБ. В свою очередь, Яцков[42] и Феклисов[43] припомнили историю о перехваченной шифртелеграмме, отправленной в Москву из советского консульства в Нью-Йорке и послужившей основанием для выхода американской контрразведки на Клауса Фукса. По их мнению, сотрудники ФБР попросту сфабриковали текст этой телеграммы, в которой якобы докладывалось в Москву о встрече Фукса и его связника Гарри Голда в январе 1945 года в доме сестры Фукса Кристель. Сделано это было с единственной целью – заставить Фукса во всем признаться.

Примерно в том же духе, что и Судоплатов, Прелин, Феклисов и Яцков, высказался Чиков[44]. Он напомнил, что, начиная с 1939 года, американцы перехватили несколько тысяч разведывательных сообщений КГБ и ГРУ, но вскрыть советские шифры, как ни бились, так и не смогли. И вдруг судьба преподносит им такой щедрый подарок – шифровальщик советского посольства! Лейтенант Гузенко был сотрудником ГРУ и к побегу подготовился заранее, накопив значительный материал, чтобы предстать перед своими новыми хозяевами не с пустыми руками. С собой он даже захватил записную книжку начальника резидентуры ГРУ в Канаде Заботина[45].

На допросах Гузенко подробно рассказал о том, как была организована шифрованная связь между резидентурой ГРУ в Канаде и Москвой. По словам Гузенко, он занимался зашифрованием и расшифрованием сообщений в одиночку в крохотной комнате, окна в которой были зарешечены и закрыты ставнями. Через узкую прорезь в двойной стальной двери он забирал телеграммы, предназначенные для отправки в Москву, от своего коллеги по фамилии Алексашин. Гузенко рассказывает: «Полковник Заботин писал текст телеграммы по-русски, и я кодировал ее, сначала на черновик, который затем перепечатывал на телеграфный бланк и передавал Алексашину, чтобы он отнес этот бланк на телеграф. Написанный Заботиным текст помещался в сумку, запечатывался и передавался Алексашину».

Даже Заботину не разрешалось входить в шифровальную комнату до тех пор, пока Гузенко не завершал процесс шифрования донесения в Москву. Оригиналы всех донесений подлежали отсылке в Москву вместе с другой почтой, которую забирали курьеры, два-три раза в неделю отправлявшиеся в Советскую Россию на морских судах, отплывавших от берегов Северной Америки. В условиях военного времени на это путешествие иногда уходило до пяти месяцев.

И хотя Гузенко заявил, что дезертировал по политическим мотивам, основной причиной его бегства стала допущенная им оплошность, в наказание за которую его было приказано отозвать обратно в Москву. Опасаясь возможных последствий и не желая менять относительный комфорт, к которому он привык в Канаде, на трудности и лишения, характерные для жизни в советской столице, в ночь на 5 сентября 1945 года Гузенко бежал, прихватив с собой из шифровальной комнаты самые ценные, по его мнению, документы.

Вклад, внесенный Гузенко в операцию «Венона», был двояким. Во-первых, для американских криптоаналитиков значительный интерес представляли украденные им материалы, среди которых были открытые тексты более ста шифртелеграмм, отправленных канадской резидентурой ГРУ в Москву и полученных ею оттуда. Во-вторых, Гузенко был довольно хорошо знаком с шифрсистемами, которые использовала резидентура ГРУ в Оттаве.

Однако знания, которыми поделился Гузенко, мало помогли сотрудникам АНБ при криптоанализе шифрсистем ГРУ. А среди шифртелеграмм, перехваченных при проведении операции «Венона», американским криптоаналитикам не удалось найти ни одной, которой можно было бы поставить в соответствие какой-то из открытых текстов, похищенных Гузенко. В этом не было ничего удивительного, поскольку в распоряжении АНБ были только шифртелеграммы канадской резидентуры КГБ, к переписке которой с Москвой у Гузенко не было доступа[46].

Таким образом, предательство Гузенко не позволило американцам существенно продвинуться в решении проблемы вскрытия советских шифров. Поэтому соотнесение масштаба потерь, понесенных советской разведкой в 1940-е годы, и реальной значимости рядового шифровальщика заставило Чикова заподозрить неладное. Внимательно изучив документы и сопоставив факты, он пришел к выводу о том, что, помимо Гузенко, был еще один предатель, причем в иерархии советской разведки этот изменник явно занимал не самую низшую ступень. Но вычислить его не удалось до сих пор…

Тот размах, с которым советская разведка действовала в 1940-е годы в США, в значительной степени основывался на подготовительной работе, проведенной американскими коммунистами в предыдущее десятилетие. Американская коммунистическая партия изначально была основана именно как руководящий орган революционного движения в стране. На партийном съезде, на котором в 1919 году был принят манифест о создании партии, в частности, отмечалось, что «коммунизм ставит своей задачей не захватить власть в буржуазном парламентском государстве, а завоевать и уничтожить его… Необходимо, чтобы пролетариат создал свое собственное государство для сдерживания и подавления буржуазии».

Сначала американские коммунисты действовали на вполне легальных основаниях. Они публично заявили о своих намерениях на открытом съезде. Гонения на коммунистов, собравшихся на свой учредительный съезд, со стороны правительства США выразились лишь в том, что полицейские конфисковали у участников съезда букеты из алых роз и портреты коммунистических вождей. Однако через несколько месяцев, когда по США прокатилась серия террористических актов, в качестве ответной меры правительство отдало приказ о задержании и выдворении из страны радикально настроенных коммунистов, не являвшихся американскими гражданами. И поскольку коммунистическое движение в США объединяло главным образом иммигрантов, не имевших американского гражданства, эта ответная мера представляла для него серьезную угрозу. Американские коммунисты ушли в подполье. Членов КПА не надо было особо уговаривать перейти на нелегальное положение. Имея перед собой в качестве примера для подражания глубоко законспирированную партию большевиков в царской России, американские коммунисты считали заговорщицкую деятельность естественной линией поведения для участников революционного движения.

К 1921 году всеобщие опасения относительно мировых масштабов коммунистической угрозы понемногу сошли на нет, и правительство США перестало уделять особое внимание коммунистам, которые тем не менее, скрупулезно следуя опыту, накопленному их единомышленниками в Советской России, продолжали оставаться в подполье. В 1922 году Коминтерн – партийный орган, осуществлявший из Москвы контроль за деятельностью коммунистических партий за рубежом, отдал американским коммунистам приказ легализоваться. К этому времени лишь в немногих странах продолжались преследования людей за коммунистические убеждения. В большинстве случаев члены компартий могли действовать довольно свободно, не вступая в противоречие с законом. И это несмотря на то, что они продолжали провозглашать захват власти в ходе революционного восстания в качестве одной из основных целей своего движения.

В 1928 году кандидат в президенты от КПА Уильям Фостер, который занимал руководящие партийные посты вплоть до своей смерти в 1961 году, заявил собравшимся на митинг коммунистам: «Когда коммунист возглавит правительство Соединенных Штатов, а этот день придет с такой же неизбежностью, как наступает восход солнца, оно будет не капиталистическим, а Советским, и поддерживать его будет Красная Армия, чтобы установить диктатуру пролетариата».

Впоследствии американские коммунисты перестали акцентировать внимание на своей приверженности революционным идеям и даже принялись открещиваться от них. Однако в начале 30-х годов эти идеи открыто провозглашались на коммунистических митингах и съездах. В 1932 году Уильям Фостер, повторно баллотировавшийся в президенты от КПА, пророчил коммунистическое будущее своим согражданам:

«Однажды, несмотря на неверие капиталистов… американские рабочие продемонстрируют, что они, подобно своим русским собратьям, обладают смекалкой, смелостью и организованностью для того, чтобы довести революцию до конца…

Под термином «ликвидация» капитализма мы понимаем его ниспровержение в ходе открытой борьбы трудящихся масс, возглавляемых пролетариатом… Чтобы положить конец капиталистической системе, необходимы сознательные революционные действия со стороны огромных трудящихся масс под руководством Коммунистической партии, то есть завоевание государственной власти, слом государственной машины, созданной правящим классом, и установление пролетарской диктатуры…

При этой диктатуре все капиталистические партии – Республиканская, Демократическая, Прогрессивная, Социалистическая и т. д. – будут ликвидированы, будет существовать одна только Коммунистическая партия в качестве партии трудящихся масс. Аналогично будут распущены все другие организации, которые являются политическими опорами буржуазной власти, включая торговые палаты, предпринимательские союзы, клубы «Ротари»[47], Американский Легион, Христианский союз молодежи и такие тайные общества, как масоны…»

Американское правительство довольно равнодушно относилось к заявлениям Фостера. Тем не менее руководство КПА опасалось, что власти в любой момент могут изменить свое отношение к движению, лидеры которого открыто заявляли о намерении завоевать власть революционным путем. Поэтому в КПА никогда не забывали о необходимости готовиться к работе в условиях подполья. К этому же их призывали директивы, полученные от Коминтерна. В соответствии с руководящими указаниями из Москвы американские коммунисты организовали так называемые подпольные отделы, которые занимались вопросами обеспечения партийной безопасности, подготовкой к переходу на нелегальное положение, а также проникновением в ряды других партий и движений. Эта конспиративная работа преследовала исключительно политические цели и никак не была связана с разведывательной деятельностью Советской России против США. Однако в любой момент вместо содействия мировому революционному процессу нелегальные партийные органы КПА могли быть нацелены на оказание помощи колыбели мировой революции путем банального шпионажа.

Сам Коминтерн не был разведывательной организацией, однако он поддерживал тесные связи с советской разведкой. В рамках Коминтерна существовал Отдел международных связей (ОМС), который ведал оказанием финансовой помощи зарубежным компартиям и деятельностью заграничных эмиссаров Коминтерна. Многие американские коммунисты регулярно выполняли различные поручения ОМС, который среди прочего занимался вопросами тайной переброски своих агентов и денежных средств по всему миру, включая изготовление фальшивых паспортов, организацию явок и создание разветвленной сети шифрованной связи с Москвой. Курировала деятельность ОМС так называемая «Подпольная комиссия», в которую в основном входили руководители Коминтерна, однако помимо них туда обычно включался представитель внешней разведки КГБ. Например, в 1923 году в работе этой комиссии участвовал Михаил Трилиссер, в 1920-е годы возглавлявший внешнюю разведку КГБ. В мае 1923 года комиссия провела важное заседание по вопросу поддержания правильного баланса между легальной и подпольной работой американских коммунистов. После консультаций с Израэлем Амтером, представлявшим КПА в Коминтерне, комиссия отправила руководству КПА несколько директив, призванных расширить партийные возможности по ведению «секретной работы». Но прошло еще шесть лет, прежде чем главный печатный орган КПА «Дейли уокер» опубликовал официальное заявление о том, что «партия закончила все необходимые приготовления для перехода руководящих партийных органов на нелегальное положение».

Возглавил секретный аппарат КПА Иосиф Петерс. Еврей по национальности, он родился в Австро-Венгрии в семье рабочего. Во время Первой мировой войны Петерс проходил службу в австро-венгерской армии, в которой дослужился до офицера. В 1924 году он эмигрировал в США. Там Петерс вступил в КПА и в 1931 году был отправлен на стажировку в Москву. Оттуда он два года спустя вернулся обратно в США, где, согласно документам, сохранившимся в архиве Коминтерна, Центральный комитет КПА «поручил ему работу в секретном аппарате. Он проработал там до июня 1938 года».

Под руководством Петерса секретный аппарат занимался вопросами обеспечения партийной безопасности – своевременным обнаружением слежки со стороны полиции, разоблачением вражеских лазутчиков в партии и защитой партийного имущества, включая протоколы собраний и регистрационные документы членов партии, от конфискации. При Петерсе секретный аппарат также отвечал за подготовку к переходу компартии на нелегальное положение. Например, Петерс закупал и прятал в тайники типографское оборудование, предназначенное для печати воззваний и прокламаций в случае введения в США чрезвычайного положения. Еще одной задачей секретного аппарата было ведение наблюдения за партиями, являвшимися политическими конкурентами КПА, проникновение в их ряды и внесение раскола в их деятельность.

Помимо перечисленного, Петерс должен был поддерживать связь с тайными членами КПА в правительственных кругах в Вашингтоне. В 1930-е годы членами компартии стали несколько сотен человек из числа чиновников, нанятых федеральным правительством для реализации многочисленных правительственных программ в ходе экономических реформ, проводимых американским президентом Ф. Рузвельтом. И хотя в эти годы КПА действовала на вполне легальных основаниях, законодательство США запрещало правительственным служащим заниматься политической деятельностью: открытое членство в какой-либо партии влекло за собой незамедлительное увольнение с государственной службы. Поэтому КПА организовала тайные ячейки из своих приверженцев из числа вашингтонских чиновников. На секретных заседаниях они изучали партийную литературу, платили членские взносы и выслушивали доклады партийных функционеров, которые разъясняли им политику партии.

Одной из самых крупных операций, которые секретный аппарат КПА провел под руководством Петерса в 1930-е годы, стала масштабная охота за американскими паспортами, которые предназначались для членов КПА, нелегально отправлявшихся за границу, и для нужд советской разведки. Дело в том, что американские паспорта весьма высоко ценились среди шпионов всех мастей, поскольку повсеместно признавались в качестве документов, удостоверяющих личность, на пограничных контрольных пунктах. Кроме того, поскольку население США в своей массе было многонациональным, ни у кого не возникало подозрений, когда человек неопределенной национальности, говоривший по-английски с заметным акцентом, предъявлял американский паспорт.

Отсутствие в США строгой системы контроля за выдачей паспортов делало их незаконное получение относительно простым делом. Еще в 1932 году в Нью-Йорк из России прибыл агент КГБ латвийского происхождения Арнольд Икал. Там у него состоялась встреча с Петерсом, на которой они заключили взаимовыгодную сделку: секретный аппарат КПА снабжал Икала американскими паспортами, а также документами, необходимыми для получения американского гражданства, а Икал, в свою очередь, обязывался наладить финансирование деятельности секретного аппарата КПА.

Подручные Петерса отыскивали в отделе генеалогии нью-йоркской публичной библиотеки фамилии детей, которые умерли, не достигнув совершеннолетия. Копия свидетельства о рождении такого ребенка затем использовалась для написания официального прошения о выдаче паспорта на его имя. Тут же находились два свидетеля, которые клятвенно удостоверяли личность автора этого обращения. Эффективность данного метода получения фальшивых американских паспортов хорошо иллюстрирует арест в 1935 году в Дании Джорджа Минка, Леона Джозефсона и Николаса Шермана.

Минк эмигрировал из России в США в 1912 году. В 1920-е и 1930-е годы, будучи членом КПА, он возглавлял американский профсоюз работников морской промышленности. Когда Минка задержали в Дании, у него изъяли четыре американских паспорта, три из которых были фальшивыми.

Арестованный вместе с Минком Джозефсон был вскоре отпущен на свободу за отсутствием в его действиях состава преступления, хотя проведенная почерковедческая экспертиза показала, что прошение о выдаче одного из фальшивых паспортов, изъятых у Минка, написал не кто иной, как Джозефсон. Этот человек вступил в КПА в 1926 году. Адвокат по профессии, в 1930 году он защищал профсоюзных деятелей, обвиненных в убийстве шерифа в ходе забастовки работников текстильной промышленности в 1930 году в Северной Каролине. Один из этих деятелей заявил, что получил от Джозефсона фальшивый паспорт, который предполагалось использовать для побега из США в Советскую Россию.

У еще одного человека, задержанного в Дании вместе с Минком и Джозефсоном, были найдены сразу три паспорта – один на имя американца Николаса Шермана, второй принадлежал гражданину Канады Аврааму Гольдману, а третий – немецкому подданному Вильгельму Бреттшнейдеру. Паспорт на имя Шермана был поддельным – для его получения были использованы документы человека, умершего в 1926 году. Фальшивыми оказались и два других паспорта. Позднее этот Шерман, он же Гольдман, он же Бреттшнейдер, был идентифицирован как Александр Петрович Уланский, офицер ГРУ.

Таким образом, арест Минка, Джозефсона и Шермана-Уланского не только наглядно продемонстрировал продуктивность операции по добыванию американских паспортов. Вместе путешествовали и оказались арестованы крупный профсоюзный деятель (Минк), адвокат, работавший в секретном аппарате КПА (Джозефсон), и советский разведчик (Уланский). Такое смешение различных аспектов деятельности, которая велась на территории США в интересах России, позволяло получать максимальную отдачу от каждого из них. И хотя в 1935 году Государственный департамент США обратил внимание на аресты в Дании и даже начал собственное расследование их обстоятельств, оно продвигалось очень медленно. К тому же Министерство юстиции США не проявило к нему никакого интереса, и это дело было вскоре забыто.

Скандал вокруг фальшивых американских паспортов получил продолжение в 1937 году. В посольство США в Москве обратилась за помощью некая миссис Робинсон, проживавшая в столичной гостинице «Националь». Навестившим ее американским дипломатам она заявила, что пропал ее муж. Те отправились обратно в посольство, чтобы навести справки о мистере Робинсоне. Когда они вернулись в гостиницу, в номер, в котором проживала миссис Робинсон, уже вселился новый постоялец. Персонал гостиницы утверждал, что она в спешке уехала, не сказав куда. Американский поверенный в делах Рой Хендерсон отказался принять на веру эту версию и обратился к властям с просьбой принять меры к розыску пропавшей миссис Робинсон. Через некоторое время миссис Робинсон нашлась в одной из московских тюрем. Посетившему ее Хендерсону она сказала, что ни в малейшей степени не нуждается в помощи с его стороны.

В ходе проведенного в США расследования выяснилось, что у мистера Робинсона имелся еще один американский паспорт – на имя мистера Рубенса, а у миссис Робинсон – на имя миссис Рубенс. Паспорта Робинсонов и Рубенсов были фальшивыми, поскольку для их получения были использованы документы давно умерших людей. Выяснилось, что под этими именами скрывался Арнольд Икал, руководивший совместной операцией советской разведки и секретного аппарата КПА по добыванию американских паспортов. Его отозвали в Москву, где арестовали, обвинив в антиправительственном заговоре. Жена Икала была американской коммунисткой Руфь Бергер. После визита Хендерсона она была выпущена из московской тюрьмы. Ее родители, проживавшие в США, вскоре получили письмо, в котором Руфь просила их не предпринимать никаких попыток ее найти и вернуть на родину.

Расследование длилось более двух лет. Только в 1939 году Министерство юстиции предъявило несколько обвинений по этому делу. В частности, судебному преследованию за использование поддельных паспортов подвергся Эрл Браудер, возглавлявший КПА. В октябре 1939 года он был арестован, предан суду, осужден и после того, как в 1941 году его апелляция была отклонена, заключен в тюрьму. Приговоренный к четырем годам тюремного заключения, Браудер отсидел всего 14 месяцев, после чего в качестве жеста доброй воли со стороны США по отношению к Советской России, являвшейся союзницей американцев по антигитлеровской коалиции, был освобожден из-под стражи. Вместе с Браудером были осуждены еще двое партийных функционеров, один из которых скоропостижно скончался еще до суда, а другой по состоянию здоровья получил условное наказание. Остальные члены КПА, уличенные в использовании фальшивых паспортов и в заговоре с целью их получения, избежали уголовной ответственности.

Секретный аппарат, которым в 1930-е годы руководил Петерс, был составной частью КПА, и поэтому о результатах своей работы Петерс отчитывался непосредственно перед Эрлом Браудером. Именно по распоряжению Браудера Петерс вступил в тесный контакт с советской разведкой. В 1930-е годы основным советским разведывательным агентством, которое действовало на территории США, было ГРУ. Петерс прекрасно осознавал, каким колоссальным шпионским потенциалом обладали тайные члены КПА из среды правительственных служащих в Вашингтоне. Он даже отобрал нескольких чиновников, которые благодаря занимаемым ими должностям могли оказаться особенно полезными советской разведке. Помимо прочего, Петерс надеялся, что русские щедро заплатят за переданную им информацию и полученные от них деньги помогут в финансировании подпольной партийной работы. В самом начале 1937 года Петерс добыл через тайных членов КПА – Джулиана Уодлея из Государственного департамента и Уода Питмена из Национального бюро стандартов – два правительственных документа, которые показал своему связнику из ГРУ Биллу. Тот особого энтузиазма не выказал, однако согласился отправить их в Москву на ознакомление.

В 1937 году Билла отозвали в Москву, а ему на смену прислали другого офицера ГРУ – полковника Бориса Быкова, который одобрительно отнесся к шпионским планам Петерса. Однако им не суждено было сбыться. В апреле 1938 года Уиттейкер Чэмберс, один из подопечных агентов Быкова, сбежал вместе со своей семьей во Флориду и через посредников дал понять своим бывшим сообщникам, что, если против него будут предприняты какие-либо злонамеренные шаги, он предаст гласности компрометирующие их материалы, имевшиеся в его распоряжении.

Дезертирство Чэмберса заставило изрядно поволноваться и агентов советской разведки, и американских подпольщиков-коммунистов. Над ними нависла прямая угроза разоблачения. Вся полнота ответственности за провал была возложена на Петерса. В результате в июне 1938 года Петерса сменил на посту главы секретного аппарата КПА Руди Бейкер. А после того как в 1948 году история Чэмберса была обнародована в американской прессе, Петерс был вызван повесткой на заседание сенатского комитета, занимавшегося расследованием этого дела. Он отказался отвечать на любые вопросы и был депортирован в Венгрию.

Бейкер пребывал на посту руководителя секретного аппарата КПА вплоть до конца Второй мировой войны. В отличие от его предшественника Бейкера ни разу не вызывали для дачи показаний ни в какие сенатские комитеты. Средства массовой информации обошли его персону своим вниманием. Не был он и насильно выдворен за пределы США. В конце 40-х годов Бейкер незаметно покинул страну и через некоторое время объявился в Югославии, где стал работать переводчиком в одном из местных издательств.

Анонимность Бейкера была хорошо спланированной акцией. Еще в 1939 году в своем отчете, отправленном в Москву, он отметил весьма существенный, по его мнению, недостаток в работе секретного партийного аппарата: «Проблема состоит в том, что стало слишком широко известно, что этой работой руководит Петерс».

Тогда же Бейкер отметил, что, выбрав его в качестве нового руководителя секретного аппарата, Браудер «прежде всего беспокоился о том, чтобы передать ему руководство этой работой таким образом, чтобы его участие в ней не стало столь же широко известно, как в случае с Петерсом».

Чтобы скрыть истинный характер его партийной работы, Браудер давал Бейкеру другие поручения, служившие прикрытием.

Как и Петерс, Бейкер был эмигрантом из Восточной Европы. Он родился в Хорватии в 1898 году. Его настоящие имя и фамилия – Рудольф Блюм. В 1909 году вместе с родителями Бейкер переехал жить в США. В 1919 году он вступил в КПА, и с 1927 по 1930 год проходил стажировку в Москве. По возвращении из Советской России Бейкер выполнял ряд партийных поручений по налаживанию подпольной работы в Канаде и Англии. Детальные сведения о том, как был устроен секретный аппарат КПА при Бейкере, отсутствуют. Однако из рассекреченных архивов ФБР и дешифровок «Веноны» в общих чертах известна структура этого аппарата, равно как имеются данные о некоторых его сотрудниках и методах работы.

В январе 1939 года Бейкер посетил Москву, где провел серию встреч с руководством Коминтерна, на которых обсуждались основные направления его деятельности на новом посту. Поддержание шифрованной связи с Москвой стало одной из основных обязанностей Бейкера. После возвращения из Москвы он активно занялся решением этой проблемы. В результате к радиопередатчикам, которые в 1930-е годы активно использовались для обмена сообщениями с руководством Коминтерна, добавились другие виды связи. В 1930-е годы в США отсутствовала отлаженная система тотальной слежки за международными почтовыми отправлениями. Власти редко обращали на них свое внимание. Исключение составляла почта, отправитель или получатель которой подозревались властями в противозаконной деятельности. Рядовые американские коммунисты могли, не вызывая ни у кого подозрений, получать любую почтовую корреспонденцию из Москвы. Все изменилось с началом Второй мировой войны. Поэтому в 1940 году Бейкер сообщил в Москву о том, что вынужден перейти на использование микроточек[48], и попросил обязательно подтверждать их обнаружение в получаемых от него сообщениях, а также подвергать всю почту тщательному изучению на предмет выявления микроточек, особенно под почтовыми марками и на внутренней стороне клапанов почтовых конвертов.

Во время Второй мировой войны Бейкер также посылал свои отчеты о проделанной работе дипломатической почтой через резидентуру КГБ. В дешифровках «Веноны» можно найти два упоминания о Бейкере. В одном из отчетов, которые резидентура КГБ в Нью-Йорке регулярно отправляла в Москву, сообщается о том, что письмо, полученное от Бейкера, при первой возможности будет переправлено в Москву. А в другом говорится, что из Москвы пришло сообщение для Бейкера, и спрашивается, каким способом оно должно быть доведено до его сведения – через сотрудников резидентуры или через кого-то из дипломатических работников советского консульства.

В 1939 году неугомонный Чэмберс решил довести до сведения властей все, что ему было известно о советской разведке в США и о ее тесных связях с американскими коммунистами. Он связался с секретарем президента Марвином Макинтайром, вкратце рассказал ему свою историю и попросил об аудиенции у самого Рузвельта. Во встрече с Рузвельтом Чэмберсу было отказано, однако Макинтайр договорился, чтобы его принял и выслушал помощник государственного секретаря Адольф Берль.

2 сентября 1939 года Чэмберс рассказал Берлю большую часть из того, что ему было известно о советской разведывательной сети. Опасаясь судебного преследования со стороны американских властей, Чэмберс умолчал о том, что сам одно время был частью этой сети. Тем не менее Берль правильно интерпретировал сказанное ему Чэмберсом. Об этом свидетельствуют записи, сделанные им в ходе беседы. Озаглавленные «Тайный агент-шпион», они содержат имена и краткие описания ряда государственных чиновников, являвшихся, по заверению Чэмберса, членами тайной коммунистической фракции в правительстве США. Там же приведены имена и других лиц, которые, как считал Чэмберс, участвовали в подпольных операциях КПА. Согласно этим записям, про некоторых из них Чэмберс сказал, что они, предположительно, вовлечены в шпионскую деятельность.

Дешифровки «Веноны» подтверждают, что восемь упомянутых на встрече с Берлем должностных лиц в президентской администрации действительно в разное время сотрудничали с советской разведкой. Это дипломаты Элджер Хисс и Лоренс Дагген, Фрэнк Кэу из Министерства финансов, Чарльз Крамер, работавший в Национальной комиссии по трудовым взаимоотношениям[49], Джон Абт, известный адвокат, Исаак Фолкофф, один из руководителей КПА в Калифорнии, Лочлин Керри, личный помощник президента Рузвельта, и Гарри Уайт, заместитель министра финансов. Подтверждение участия остальных пяти человек, названных Чэмберсом в беседе с Берлем, в советских операциях на территории США впоследствии было получено из других источников.

Конечно же, Макинтайр должен был отправить Чэмберса не к Берлю, а прямиком в ФБР. Точно так же должен был поступить и Берль, осознав, что речь идет о шпионаже. Почему он этого не сделал, неясно до сих пор. Вечером 2 сентября 1939 года Берль сделал запись в своем дневнике о том, что он встречался с Чэмберсом по поводу «русских шпионов» и что «необходимо принять ряд простых мер».

Принятые им меры действительно были просты, однако весьма неэффективны. Только в марте 1941 года Берль обратился в ФБР с запросом о том, ведется ли в этом ведомстве расследование в отношении Чэмберса и имеется ли там какой-либо компромат на него. ФБР ответило отрицательно на оба вопроса. Вскоре ФБР получило из собственных источников информацию о том, что Чэмберс обладает какими-то ценными данными. В мае 1942 года на допросе в ФБР Чэмберс заявил, что три года назад он уже рассказал Берлю все, что знал. ФБР связалось с Берлем, которому после этого понадобилось больше года, чтобы передать свои записи, сделанные в ходе беседы с Чэмберсом, в ФБР. Расследование велось ни шатко ни валко вплоть до осени 1945 года, когда факты, изложенные Чэмберсом, были подтверждены признаниями, сделанными Элизабет Бентли.

Таким образом, в 1939 году Чэмберс передал в распоряжение американского правительства список чертовой дюжины лиц, сотрудничавших с советской разведкой, причем больше половины из них были высокопоставленными правительственными чиновниками. Поначалу правительство никак не отреагировало на признания Чэмберса – понадобилось более трех лет, чтобы переданная им информация достигла ФБР. Однако и после этого дело так и не было доведено до конца. А ведь будь американское правительство порасторопнее, значительного урона, который в 1940-е годы был нанесен государственным интересам США действиями советской разведки, можно было бы избежать, равно как и глубокого внутреннего раскола самой американской нации по вопросам отношения к коммунистическому движению.

После нападения Германии на Россию в 1941 году многие сотрудники подпольного аппарата КПА вместо партийных поручений стали главным образом выполнять задания советской разведки. Большую часть этих заданий они получали через Якова Голоса и его помощницу Элизабет Бентли.

Настоящая фамилия Голоса – Райзен. Он родился на Украине в 1890 году. С юношеских лет Райзен принимал активное участие в революционном движении в России, за что был осужден и сослан в Сибирь. После нескольких лет ссылки он сумел сбежать в Японию, откуда в 1908 году попал в США, получив там статус полноправного американского гражданина в 1915 году. Будучи одним из основателей КПА, Райзен в соответствии со сложившейся традицией сменил фамилию[50].

В 1920-е годы Голос выполнял ряд партийных поручений, в том числе работал секретарем Общества технического содействия Советской России, которое набирало в США специалистов для работы в России и поставляло туда различное промышленное оборудование. В 1927 году Голос возглавил агентство «Туристический мир», в котором проработал вплоть до своей смерти от сердечного приступа в 1943 году. Все служащие «Туристического мира» были коммунистами. Само агентство было создано на деньги, полученные из фондов КПА, но согласно документам единственным владельцем его пакета акций был Голос.

С советским туристическим агентством «Интурист» у Голоса было подписано эксклюзивное соглашение, согласно которому «Туристический мир» представлял интересы «Интуриста» в США. Сюда входили продажа билетов, оказание таможенных услуг, оформление выездных виз, а также бронирование жилья и формирование экскурсионных маршрутов для американских граждан, желавших совершить путешествие по Советской России. Со своей стороны Амторг старался сделать так, чтобы американские бизнесмены, отправлявшиеся в деловые поездки в Советскую Россию, обращались именно в «Туристический мир». Агентство также занималось доставкой посылок, которые многочисленные эмигранты из Советской России отправляли своим родственникам, оставшимся на Родине. И если учесть, что, помимо прочего, «Туристический мир» организовывал своим клиентам поездки не только в Советскую Россию, но и в другие страны мира, то можно сказать, что агентство служило отличным секретным источником финансирования КПА – ведь именно компартия являлась его тайным владельцем.

Но КПА нашла «Туристическому миру» еще одно применение, весьма далекое от легального туристического бизнеса. Чтобы не привлекать к себе внимание со стороны властей США и правительств других стран, американские коммунисты, исполняя партийные поручения, часто путешествовали по всему миру с фальшивыми документами. «Туристический мир» не только не подвергал сомнению подлинность таких документов, но и помогал их добывать. Причем подобные услуги «Туристический мир» оказывал еще и коммунистам из других стран, а также агентам советской разведки.

В 1939 году в ходе расследования, затеянного властями по следам скандалов, которые разгорелись вокруг фальшивых американских паспортов, в «Туристическом мире» был проведен обыск. Изъятые в ходе этого обыска документы позволили выявить по крайней мере 16 случаев, когда агентство Голоса обслуживало людей, имевших на руках фальшивые американские паспорта. В результате в марте 1940 года в ходе судебного слушания Голос был вынужден заключить сделку с американским правосудием, признав себя виновным в том, что он своевременно не зарегистрировался в качестве доверенного лица иностранного государства. В результате ему удалось довольно легко отделаться: Голоса оштрафовали всего на 500 долларов и дали пять лет тюрьмы условно.

Уголовное преследование со стороны американских властей явственно показало, что они не хотят закрывать глаза на противоправные деяния и самого Голоса, и руководимого им туристического агентства. Поэтому Голос решил внести ряд существенных изменений в методы своей подпольной работы. Во-первых, он создал новое прикрытие своей тайной деятельности – на деньги КПА была открыта еще одна контора под названием «Американская мореплавательная и эксплуатационная корпорация» (сокращенно – АМЭК). Во-вторых, Голос переложил большую часть обязанностей по ведению подпольной работы на свою любовницу Элизабет Бентли, на которую у ФБР в то время не было никаких компрометирующих данных.

АМЭК номинально возглавлял некий Джон Рейнольдс. В качестве начального капитала КПА передала ему 15 тысяч долларов наличными. Проведя их через свои счета, Рейнольдс «отмыл» эти деньги и, добавив к ним 5 тысяч долларов собственного капитала, в конечном счете стал владельцем всех акций корпорации.

В роли фиктивного президента АМЭК Рейнольдс выглядел куда лучше Голоса, эмигранта из России, коммуниста и уголовника в одном лице. Рейнольдс происходил из богатой американской семьи, его отец был судьей в Нью-Йорке, а жена Грей – наследницей очень богатых родителей. Однако, несмотря на такие биографические данные, Рейнольдс тайно симпатизировал Советской России и неоднократно оказывал помощь КПА, пользуясь своим именем и богатым состоянием.

Позднее, на допросе в ФБР в 1947 году, Рейнольдс изложил историю АМЭК в более мягких тонах. Он заявил, что рассматривал создание АМЭК как чисто деловое предприятие. Денег из фондов КПА на эти цели он не получил ни цента, а те 15 тысяч долларов, которые Рейнольдс привлек в АМЭК со стороны, были взяты взаймы у знакомого. Однако никаких документов, подтверждавших факт взятия денег взаймы, он представить не смог.

В ФБР Рейнольдсу не поверили. В первую очередь потому, что фактическое руководство АМЭК с самого начала осуществлял не сам Рейнольдс, а вице-президент этой корпорации Элизабет Бентли, которая к тому времени уже успела много чего рассказать ФБР про свои дела. Вдобавок в распоряжении ФБР оказались тексты двух телеграмм, датированных концом 1944 года и дешифрованных в ходе операции «Венона». Дело в том, что сразу несколько человек, так или иначе связанных с оказанием военной помощи Советской России со стороны США, обратились в Амторг с просьбой разрешить другим американским фирмам предоставление услуг, оказанием которых до сих пор занимались на пару только «Туристический мир» и АМЭК. В упомянутых выше телеграммах резидент КГБ в Нью-Йорке просил Москву как можно скорее категорически отвергнуть это предложение, поскольку оно напрямую угрожает существованию прикрытия «Мирны» и поскольку, по мнению резидента, «контракт с фирмой «Мирны» весьма важен и его необходимо продлить».

Под псевдонимом «Мирна» в дешифровках «Веноны» фигурировала не кто иная, как Элизабет Бентли.

Бентли родилась в 1908 году в небогатой, но весьма респектабельной семье. Во время обучения в Колумбийском университете она вступила в Американскую лигу борцов против войны и фашизма. Все руководители этой организации были тайными членами КПА. Они по достоинству оценили деловые качества Бентли и в 1935 году дали ей необходимые рекомендации для вступления в члены КПА.

По заданию партии Бентли проникала в различные политические организации и движения, собирая о них информацию, которая могла представлять интерес для руководства КПА. Собранные Бентли данные большого интереса у руководителей КПА не вызвали. Зато один из партийных чиновников заинтересовался лично ею. Это был Яков Голос. В середине 30-х годов его жена и сын эмигрировали в Советскую Россию, и Голос чувствовал себя одиноким и покинутым. Между Бентли и Голосом завязались романтические отношения, которые продолжались вплоть до смерти Голоса.

Начиная с 1939 года Голос использовал Бентли в подпольной работе для выполнения небольших заданий, чаще всего – в качестве связной. В 1941 году, опасаясь слежки со стороны ФБР, в поле зрения которого он попал в ходе расследования дела о фальшивых американских паспортах, Голос поручил Бентли поддерживать связь со своими источниками в Вашингтоне. Одним из таких источников была Мэри Прайс, которая работала секретаршей у политического комментатора Уолтера Липпманна, обладавшего хорошими связями в среде высокопоставленных правительственных чиновников. Прайс поставляла Голосу сведения, которые Липпманн по тем или иным причинам решал не придавать широкой огласке в прессе. От Мэри Прайс Голос также узнавал имена политиков, которые снабжали Липпманна информацией. Эти данные были нужны советской разведке для того, чтобы иметь возможность более точно судить о правильности оценок, которые содержались в политических комментариях Липпманна.

В 1947 году Бентли поведала допрашивавшим ее сотрудникам ФБР о том, что летом 1943 года состояние здоровья Прайс стало резко ухудшаться. Одной из причин этого Бентли считала нервное перенапряжение, вызванное боязнью Прайс быть уличенной в шпионаже. Уволившись с должности секретаря у Липпманна, Прайс уехала в Мексику, чтобы поправить свое пошатнувшееся здоровье. По мнению Бентли, Прайс следовало оставить в покое, поскольку бремя подпольной работы было для нее слишком тяжелым. Об этом в начале 1944 года она сказала офицеру КГБ, которого она знала под кличкой Билл. Впоследствии по описанию, данному Бентли, в ФБР пришли к выводу, что это был Ахмеров[51].

Всю первую половину 1944 года Бентли и Ахмеров препирались по поводу дальнейшей судьбы, уготованной Прайс. А тем временем она продолжала использоваться в качестве посредника для поддержания связи с агентами разведывательной сети, которой руководили Голос и Бентли. При этом, как полагала Бентли, Ахмеров собирался в будущем задействовать Прайс для выполнения «деликатных» заданий, связанных с добыванием интересовавшей КГБ информации путем вступления в любовные отношения с людьми, обладавшими к ней доступом.

Однако есть и другая версия этих событий. От истории, рассказанной Бентли, ее отличает несколько иная трактовка мотивов, которыми руководствовались ее участники. Первое упоминание Прайс можно найти в дешифровках «Веноны», датированных серединой 1943 года. В июне, когда Прайс собиралась в поездку в Мексику, резидентура КГБ в Нью-Йорке приступила к осуществлению своих планов по переводу Прайс из-под контроля Голоса и Бентли в прямое подчинение резидентуре. В Москву была отправлена шифровка, в которой говорилось, что Прайс будет дано задание выступить в роли курьера для доставки материалов агенту «Норе»[52] в Мексику. В других двух шифровках, посланных в Москву в апреле и мае 1944 года, Ахмеров сообщил, что у него состоялась встреча с Прайс в ее квартире в Нью-Йорке, куда она переехала из Вашингтона после возвращения из Мексики. А в июле того же года Ахмеров поставил Москву в известность о своих разногласиях с Бентли относительно Прайс. Мол, Браудер и Бентли, ссылаясь на плохое здоровье и расшатанную нервную систему Мэри Прайс, настаивали, чтобы ей больше не давали поручений по линии резидентуры КГБ, и хотели переориентировать Прайс исключительно на политическую работу в КПА.

Ахмеров попытался переубедить Браудера, чтобы тот передал Прайс под прямой контроль со стороны КГБ, поскольку не желал терять агента, который «долгое время работал на советскую разведку и приобрел в этом деле значительный опыт».

По мнению Ахмерова, даже если у Прайс и были нелады со здоровьем, ее квартиру все равно можно было использовать в качестве надежной явки, а саму Прайс – как посредника и связника. И хотя Бентли обосновывала свою позицию в отношении Прайс исключительно заботой о ее здоровье, Ахмеров проинформировал Москву о том, что на самом деле Бентли попросту невзлюбила Прайс и именно по этой причине захотела от нее избавиться. Кроме того, в донесениях Ахмерова в Москву нет никаких намеков на то, что он собирался использовать Прайс для выполнения каких-то там «деликатных» заданий.

В конце концов верх в споре с Ахмеровым взяла Бентли. Из дешифровок «Веноны» известно, что летом 1944 года Браудер сообщил Ахмерову об отстранении Прайс от подпольной работы. Почему Ахмеров так возражал против этого решения? Конечно, данные, которые Прайс добывала в офисе Липпманна, представляли несомненный интерес для КГБ. Но дело было не только в них. Во-первых, Прайс помогала поддерживать связь с Моррисом Гальпериным, самым «плодовитым» агентом разведывательной сети Голоса – Бентли. А во-вторых, именно она содействовала вербовке одного из самых высокопоставленных агентов КГБ в США – Дункана Ли.

Гальперин вступил в КПА в 1930-е годы, однако скрывал от окружающих свою партийную принадлежность. Летом 1941 года он был принят на службу в УСС, где вскоре возглавил «латиноамериканский» отдел. Гальперин встречался с Бентли на квартире Мэри Прайс в Вашингтоне. В ходе этих встреч он сначала просто платил партийные взносы (как сотрудник разведывательного ведомства Гальперин не мог афишировать свою связь с КПА). Однако Бентли стала настаивать, чтобы Гальперин поставлял ей информацию и приносил с собой документы, к которым имел доступ по роду службы. И вскоре данные от Гальперина пошли сплошным потоком. За связь с Гальпериным первоначально отвечала Прайс, хотя время от времени он напрямую контактировал с Бентли. В дешифровках «Веноны» Гальперин фигурирует как «Заяц»[53]. Они пестрят упоминаниями о том, что «Заяц» сообщает», «Заяц» передал материал», «источником информации является «Заяц», от «Зайца» получены телеграммы», «Заяц» принес копию документа «Избы»…

Гальперин наиболее преуспел в добывании американских конфиденциальных дипломатических депеш, копии которых получали в УСС. Бентли читала их редко и позднее лишь смогла припомнить, что этих депеш было очень и очень много. В 22 дешифровках «Веноны» содержится информация об украденных Гальпериным документах, которые отсылались в Москву дипломатической почтой. Эти документы касались политики Турции в отношении Румынии, инструкций Государственного департамента послу США в Испании, сообщений американского посольства в Марокко, докладов посла США в Лондоне о политических настроениях в среде польских эмигрантов в Англии, позиции США в отношении конкурирующих политических группировок во Франции, донесений о немецких агентах, которые зондировали почву в Ватикане, пытаясь завязать диалог с американцами по поводу заключения сепаратного мира, переговоров между Грецией и США о ситуации на Балканах.

В 1946 году УСС было ликвидировано. Гальперин перешел на работу в Государственный департамент, откуда в том же году уволился. На допросах в ФБР в 1947 году он категорически отрицал свое членство в КПА, знакомство с Бентли и любые контакты с агентами советской разведки. В 1948 году обвинения Бентли в адрес Гальперина стали достоянием гласности. В академической среде, в которой вращался Гальперин, работая координатором программы по изучению Латинской Америки в Бостонском университете, эти обвинения отвергли как беспочвенные фантазии. В 1953 году Гальперин отказался давать показания членам сенатского комитета по вопросам внутренней безопасности. Аналогично он повел себя и на заседании специального комитета, созданного в Бостонском университете, чтобы прояснить ситуацию в отношении Гальперина. В конце концов доброжелательно настроенное руководство университета пришло к компромиссному решению: Гальперин заявит, что не является членом КПА, а комитет вынесет ему порицание за то, что тот не был более откровенным в своем заявлении. В результате Гальперин сохранил за собой работу в университете и занимаемую должность.

Скандал разгорелся с новой силой, когда в прессу просочилась информация о том, что в 1945 году в ФБР был составлен отчет, который впрямую назвал Гальперина советским шпионом. Руководство Бостонского университета сообщило Гальперину о том, что хотело бы вернуться к рассмотрению его вопроса. Но тот со всей своей семьей незамедлительно отбыл в Мексику и на предложение своего начальства оплатить обратную дорогу до Бостона, чтобы окончательно разобраться в существе дела, ответил категорическим отказом. В результате Гальперин был незамедлительно уволен за неявку на работу.

В 1958 году, опасаясь, что Мексика может выдать его США, Гальперин перебрался в Москву, где получил престижную должность в Академии наук. В 1962 году он уехал на Кубу, став преподавателем в Гаванском университете. В 1967 году Гальперин переехал жить в Канаду, где умер, так и не признавшись, что сотрудничал с советской разведкой. Его биограф, подробно изучив жизненный путь Гальперина и сверив известное о нем с показаниями Бентли, заявил, что более склонен верить последней, чем самому Гальперину. Дешифровки «Веноны» подтвердили правоту его суждения.

Дункан Ли – еще один сотрудник УСС, который поддерживал связь с Голосом через Мэри Прайс. Закончив Йельский университет в 1939 году и получив диплом юриста, Ли начал свою карьеру в солидной юридической конторе, которую возглавлял Уильям Донован, будущий начальник УСС. Там Ли проработал до 1942 года, когда получил предложение поступить на службу в УСС. Сначала Ли был личным помощником и консультантом Донована, а затем был переведен на оперативную работу в Китай. Его родители долгое время работали миссионерами в Китае, а сам Ли до 12 лет жил там вместе с ними. Окончание войны Ли встретил в чине подполковника.

В КПА Ли вступил в середине 30-х годов. Перед самым приходом в УСС Ли некоторое время являлся членом исполнительного комитета по оказанию экономической помощи Китаю, председателем которого была Милдред Прайс, сестра Мэри Прайс. Она-то и познакомила Дункана с Мэри.

Узнав о том, что Ли стал сотрудником УСС, Прайс известила об этом Голоса. Последний дал Прайс задание использовать Ли в качестве источника информации. Однако данные, которые Прайс стала получать от Ли, были ограниченными по количеству и неважными по качеству. Надеясь на большее, Голос попросил Прайс организовать встречу Ли с Бентли в Вашингтоне. Ли согласился сотрудничать с Бентли, однако делал это весьма осторожно. Позднее Бентли рассказала допрашивавшим ее сотрудникам ФБР: «После моей первой встречи с Ли он начал снабжать меня различной информацией об УСС. Эти данные он всегда предоставлял мне в устной форме, никогда не давал мне их в письменном виде и не разрешал мне ничего записывать за ним».

Все время, пока Бентли общалась с Ли, тот, по ее словам, «постоянно опасался возможной слежки со стороны ФБР».

Бентли также вспомнила, что большая часть информации, полученной от Ли, относилась к операциям, которые УСС проводило на Балканах. В качестве примера она привела данные, касавшиеся агентов УСС, которых планировалось сбросить на парашютах в Венгрии и Югославии, а также сведения о сепаратных мирных переговорах с союзниками Германии, которые велись через сотрудников УСС. Ни Бентли, ни ФБР не знали, что в последнем случае речь шла о секретной операции УСС под кодовым названием «Воробей», в ходе которой осенью 1944 года предполагалось склонить венгерское правительство к капитуляции.

В 1948 году, когда были обнародованы признания Бентли, большинство бывших коллег Ли по УСС подвергли сомнению правдивость ее обвинений в адрес последнего. Это мнение поддержала и американская пресса. Сам Ли на допросах в ФБР поведал, что в течение двух лет неоднократно встречался с Бентли, однако знал ее под именем Елена. Она познакомила Ли со своим приятелем по имени Джон. Описание Джона, которое дал Ли, позволило опознать в нем Якова Голоса. Однако Ли настаивал на том, что не знал ни настоящих имен Елены и Джона, ни чем они занимались на самом деле. В ФБР не поверили в то, что высокопоставленный сотрудник разведывательного ведомства на протяжении двух лет встречался с женщиной, о которой ничего не знал, кроме ее имени. И правильно сделали.

Из дешифровок «Веноны» явствует, что именно от Ли русские узнали о стратегии, которой США и Англия придерживались на переговорах с Россией о судьбе послевоенной Польши, о планах американской дипломатии в отношении Турции и Румынии, а также об операциях УСС в Китае и Франции. В ходе операции «Венона» получили подтверждение слова Бентли о том, что Ли с особой осторожностью относился к своему сотрудничеству с ней. В мае 1943 года резидентура КГБ в Нью-Йорке проинформировала Москву о том, что там обсудили с «Кохом»[54] вопрос изъятия документов для их последующего фотографирования. «Кох» сказал, что в некоторых случаях он не возражает против этого, но, в общем, считает это нецелесообразным.

В своих мемуарах Бентли так описала последовавшие за этим события: «Когда мы узнали, что он имеет доступ к контрразведывательным данным, мы попросили его раздобыть для нас какую-нибудь ценную информацию. После этого он дал мне полоску бумаги со списком людей, которых в УСС считали опасными. Этот список был разделен на три части – «известные русские агенты», «известные коммунисты» и «сочувствующие коммунистам». В первой части было всего три имени – никого из них я не знала; во второй был действующий член группы Перло, а в третьей – Моррис Гальперин. Мы сразу предупредили Морриса и сказали ему, чтобы он был осторожен; другого, поскольку он был более беспечен, мы «заморозили», сказав ему, чтобы в течение полугода он не принимал участия ни в какой деятельности».

Дешифровки «Веноны» позволяют уточнить историю, рассказанную Бентли. В телеграмме от 15 сентября 1944 года говорится: «По сведениям «Коха», служба безопасности «Избы» составила список «красных». Этот список содержит имена четырех человек, которые снабжают нас информацией. […] Список разделен на две части: 1. Известные «Земляки»[55] (среди них – «Изра»[56]) и 2. Сочувствующие, левые либералы и т. д. (среди них – «Заяц»). «Кох» пытается добыть этот список».

Попытка удалась, и 22 сентября 1944 года список, добытый Ли, был отправлен в Москву. Таким образом, в дешифровках «Веноны» упоминаются четыре источника в УСС, снабжавшие информацией советскую разведку, тогда как в воспоминаниях Бентли речь идет только о трех. Кроме того, Бентли разделила список, полученный от Ли, на три части, а в дешифровках «Веноны» таких частей всего две. Вполне возможно, что память просто подвела Бентли, ведь она создавала свои мемуары по прошествии семи лет после описываемых событий.

В остальном все совпадает. Бентли указала, что в списке присутствовал Моррис Гальперин. Благодаря «Веноне» известно, что так оно и было. Бентли утверждает, что туда попал член группы Перло. В дешифровках «Веноны» впрямую упоминается этот человек – Дональд Уилер. Кроме того, телеграмма, присланная из Москвы 20 сентября 1945 года в ответ на упоминавшуюся выше телеграмму из Нью-Йорка от 15 сентября того же года, советует резиденту КГБ «дать указание «Мирне», чтобы она прервала связь с «Изрой» и «Зайцем». В будущем связь с ними можно будет восстановить только с нашего разрешения».

И Бентли придерживается той же версии, утверждая, что Уилер был «законсервирован» на шесть месяцев, а Гальперина просто попросили быть более осторожным.

В конце 1944 года Ли был переведен в Китай, чтобы руководить там переброской американских агентов в Японию через Китай и Корею, оккупированные японцами. В одной из дешифровок «Веноны» сообщается, что Бентли договорилась с Ли о том, как организовать с ним связь в Китае, чтобы и там продолжать получать от него информацию.

Помимо Гальперина и Ли, были у Голоса и другие агенты в УСС. Одного из них звали Юлий Джозеф. В 1938 году он закончил Мичиганский университет. Работая в различных правительственных ведомствах, Джозеф снабжал КПА разнообразной экономической информацией, к которой имел доступ по роду своей деятельности. Эта информация имела значение только для партийных функционеров. Но в мае 1943 года все изменилось: Джозеф был призван в армию. По совету Бентли он заявил о своем желании служить в УСС. Желание Джозефа сбылось – его определили в «дальневосточный» отдел УСС. Жена Джозефа Белла тоже устроилась на работу в УСС – в отдел пропаганды. В 1945 году Джозеф был назначен заместителем начальника отдела. В результате Бентли регулярно получала от него информацию, касавшуюся не только операций УСС на Дальнем Востоке, но и работы «русского» отдела УСС, о которой он узнавал из бесед со своими коллегами.

Джозеф фигурирует в двух дешифровках «Веноны» как «Осторожный». В июне 1943 года он попал в список агентов КГБ в УСС, который был отправлен в Москву нью-йоркской резидентурой КГБ. А в 1944 году в Москву была послана телеграмма, в которой излагались данные, полученные Джозефом в разговоре с одним из сотрудников «русского» отдела УСС.

После расформирования УСС Джозеф работал в ООН. Когда в 1953 году он был вызван на заседание сенатской комиссии по внутренней безопасности, то отказался отвечать на заданные ему вопросы. Его сестра Эмма тоже была коммунисткой и одно время служила в УСС. Согласно «Веноне», в 1944 году Бентли проинформировала резидента КГБ в Нью-Йорке о том, что Эмма подходит для работы на КГБ и что надо снабдить ее опознавательными знаками, дабы связной КГБ мог вступить с ней в контакт на Цейлоне, куда она должна была в ближайшее время отправиться по заданию УСС.

Самым необычным агентом КГБ среди тех, кого курировал Яков Голос, был английский разведчик Седрик Белфрейдж. Он родился и вырос в Англии, а в США впервые побывал в 1920-е годы. Впоследствии Белфрейдж неоднократно приезжал в США в качестве журналиста и писателя. Он тайно вступил в КПА в 1937 году и тогда же подал заявление о получении американского гражданства, однако так и не довел начатый им процесс натурализации до конца. В начале 40-х годов Белфрейдж стал сотрудником Управления координации безопасности (УКБ) – английского разведывательного ведомства, которое служило связующим звеном между английской разведкой (МИ-6), с одной стороны, и УСС с ФБР – с другой. УКБ являлось глубоко засекреченным ведомством, сам факт существования которого был открыто признан лишь в 1960-е годы. Белфрейдж отвечал за организацию тайной пропаганды, которую англичане широко применяли для дезинформации и запугивания противника.

Бентли рассказала ФБР, что где-то в конце 1942 – начале 1943 года Белфрейдж несколько раз встречался с Яковом Голосом, а познакомил их то ли Браудер, то ли Виктор Джером, один из руководителей КПА. Бентли припомнила, что Голос получал от Белфрейджа разнообразную информацию, касавшуюся английских разведывательных операций, а также данные, которыми американцы снабжали англичан. Однако после смерти Голоса связь с Белфрейджем была потеряна и восстановить ее не удалось.

В 1947 году Белфрейдж был вызван на допрос в ФБР, где рассказал, что в 1942 году он встречался с Браудером, который познакомил его с человеком, похожим, судя по фотографии, предъявленной Белфрейджу в ФБР, на Якова Голоса. В 1943 году у Белфрейджа состоялось восемь или девять встреч с Джеромом. По словам самого Белфрейджа, в ходе этих встреч он просто хотел побольше разузнать о коммунистах и о политике Советской России. Чтобы расположить к себе Джерома, Белфрейдж довольно откровенно отвечал на его вопросы, касавшиеся политики Англии в отношении Советской России. Кроме того, он в деталях рассказал Джерому о методах слежки, практикуемых английской полицией, и ознакомил с имевшейся у него информацией о французском правительстве. Эта информация, по мнению Белфрейджа, сама по себе не имела никакой ценности, секретным был только ее источник. Белфрейдж также отрицал, что когда-либо состоял в КПА.

В ФБР историю, рассказанную Белфрейджем, не сочли заслуживавшей доверия. Ведь Белфрейдж так и не смог внятно объяснить, зачем он разоткровенничался с Джеромом, который всего лишь отвечал в КПА за пропагандистскую работу в среде американской интеллигенции. При этом взамен Белфрейдж так и не смог получить от Джерома какие-либо данные, заслуживавшие внимания. Более того, Белфрейдж признался, что его контакты с Джеромом не были санкционированы руководством в Лондоне, которое ничего не знало о действиях Белфрейджа, а если бы узнало, то, по английским законам, могло бы отдать его под суд за разглашение государственной тайны.

Скептицизм ФБР был вполне обоснован. В дешифровках «Веноны» есть упоминание о том, что Белфрейдж снабжал КГБ информацией, имевшейся у английской разведки касательно планов политической оппозиции в Югославии и работы там английских агентов. Он также довел до сведения Голоса слова своего руководства, сказанные по итогам встречи с Черчиллем, которая была посвящена перспективам открытия Второго фронта в Европе. Именно благодаря Белфрейджу в Москву ушла информация о напряженных отношениях, сложившихся между ФБР и УКБ. А еще Белфрейдж установил связь с Голосом в Лондоне, чтобы иметь возможность передавать ему документы, к которым он получал доступ, когда на короткое время возвращался в столицу. Эти документы резидентура КГБ в Нью-Йорке потом переправляла в Москву дипломатической почтой. Дешифровки «Веноны» также подтверждают заявление Бентли о том, что информация от Белфрейджа поступала не только Голосу, но и Браудеру. В одной из дешифровок «Веноны» говорится, что Голос очень рассердился, когда Белфрейдж попросил о личной встрече с Браудером.

В 1947 году ФБР известило иммиграционную службу США о том, что Белфрейджа следует депортировать из США в Англию, поскольку, по данным ФБР, он скомпрометировал себя, вступив в несанкционированный своим руководством контакт с советской разведкой. Белфрейдж попытался оспорить решение американских властей о своей высылке на родину в суде и в средствах массовой информации, но безуспешно. В 1955 году он был вынужден смириться с этим решением и добровольно отбыл из США в Англию.

Бентли также рассказала в ФБР о еще одном источнике в УСС, снабжавшем Голоса информацией. Елена Тенни в совершенстве владела испанским языком. В конце 1942 года она поступила на службу в «испанский» отдел УСС. Бентли договорилась с Мэри Прайс, и та сдала Тенни свою квартиру в Вашингтоне, что в условиях острой нехватки жилья в столице США облегчило последней устройство на работу в УСС. В дешифровках «Веноны» Тенни был присвоен псевдоним «Муза».

В январе 1947 года, почувствовав, что оказалась под «колпаком» у ФБР, Тенни так разнервничалась, что с ней случился нервный припадок. Она начала что-то лепетать о слежке со стороны ФБР и об агентах КГБ. Друзья Тенни отправили ее в больницу, однако им было невдомек, что это была не паранойя: за ней действительно следило ФБР, и она на самом деле работала на КГБ.

В феврале 1947 года по просьбе ФБР Бентли встретилась с Тенни. Ничего не зная о предательстве Бентли, Тенни пожаловалась ей, что потеряла связь с русскими, и попросила Бентли помочь восстановить контакт с ними. Поскольку Тенни явно не собиралась последовать примеру Бентли, ФБР отказалось от своих планов перевербовать ее. На допросах в ФБР Тенни отрицала любые связи с советской разведкой. Она показала, что была знакома с Бентли, но знала ее под другим именем и не встречалась с ней с 1943 года. Скорее всего в КГБ уже знали о провале разведывательной сети Голоса – Бентли. Многие агенты уже были предупреждены о случившемся, однако Тенни по каким-то причинам в число этих агентов не попала.

В середине 40-х годов Элизабет Бентли руководила работой сразу двух разведывательных групп КГБ в американском правительстве. Группа Виктора Перло состояла из сотрудников Министерства военной промышленности и Министерства финансов США. Группа Натана Сильвермастера включала агентов в самом Белом доме, а также в ВВС и в Министерстве финансов. Это были небольшие партийные ячейки КПА, состоявшие из правительственных чиновников, которые были давно знакомы, вместе проводили свободное время, помогали друг другу продвигаться по службе и регулярно встречались на партийных собраниях, где платили членские взносы и обсуждали политику партии. И вместе мечтали о тех днях, когда, благодаря их стараниям, США последуют примеру Советской России.

В 1930-е годы Виктор Перло, сын эмигрантов из России, занимал различные должности в американском правительстве. В 1940-е годы он работал в Министерстве военной промышленности, а после его расформирования перешел в Министерство финансов. Под псевдонимом «Рейдер»[57] Перло фигурирует во многих дешифровках «Веноны». А рассказ о его деятельности в качестве агента советской разведки стал ключевым моментом в показаниях, которые Бентли дала ФБР.

Бентли рассказала, что в ноябре 1943 года Браудер свел Голоса с Виктором Перло и его единомышленниками-коммунистами в Вашингтоне. На этой встрече они пообещали Голосу, что будут сотрудничать с ним, поставляя ему информацию, к которой имели доступ по роду службы, и договорились встретиться с Голосом еще раз. Однако незадолго до второй запланированной встречи Голос скончался от сердечного приступа.

По словам Бентли, в начале 1944 года Браудер распорядился, чтобы Бентли возобновила контакты с группой Перло. В марте 1944 года Бентли встретилась с членами этой группы на нью-йоркской квартире Джона Абта, служившего посредником между ними и Браудером. Однако Браудер хотел отстранить Абта, который к тому времени приобрел довольно широкую известность как адвокат, защищавший интересы рабочих, от ведения подпольной работы. Поэтому дальнейшую связь с группой Перло ей предстояло поддерживать самостоятельно, не прибегая к помощи Абта. Помимо Абта, на встрече присутствовали Виктор Перло, Чарльз Крамер из сенатского подкомитета по вопросам военной мобилизации, Эдуард Фицджеральд и Гарри Магдофф из Министерства военной промышленности. Все они специально приехали в Нью-Йорк из Вашингтона. От них Бентли узнала, что в группу Перло входили также Дональд Уилер из УСС, Алан Розенберг из Министерства внешней экономики, Гарольд Глассер из Министерства финансов, Сол Лешински и Джордж Перазич из ООН.

Дешифровки «Веноны» подтверждают рассказанное Бентли. 27 апреля, 13 и 30 мая 1944 года Исхак Ахмеров проинформировал Москву о реорганизации разведывательной сети Голоса. Ахмеров сообщил, что после смерти Голоса Бентли по заданию Браудера вступила в контакт с двумя группами тайных коммунистов в Вашингтоне, которые снабжали КПА конфиденциальной информацией. Из дешифровок «Веноны» следует, что контакт был установлен через Джона Абта. В них также перечисляются имена и фамилии некоторых членов этих групп – Виктор Перло, Чарльз Крамер, Гарольд Глассер, Эдуард Фицджеральд, Гарри Магдофф, Дональд Уилер и Чарльз Флато. Почему Бентли ничего не сказала про Флато на допросах в ФБР, неизвестно (может быть, она просто забыла про него). Кроме того, в дешифровках «Веноны» говорится о двух-трех других (оставшихся неназванными) тайных членах КПА в американском правительстве. Всем им дается следующая характеристика: «Они являются надежными и политически зрелыми «Земляками»; они хотят снабжать нас информацией».

В более поздних дешифровках «Веноны» имя Абта отсутствует. Это соответствует заявлению Бентли о том, что Абт свел ее с группой Перло и в дальнейшем отошел от подпольной работы.

Таким образом, из десяти членов группы Перло, которых назвала Бентли (Абт, Перло, Крамер, Фицджеральд, Магдофф, Уилер, Глассер, Розенберг, Лешински и Перазич), первые семь перечислены в упомянутых выше дешифровках «Веноны» за апрель – май 1944 года. Что касается восьмого – Алана Розенберга, то его имя можно найти в шифртелеграмме, отправленной из Нью-Йорка в Москву в декабре 1944 года. В ней сообщается о том, что в нью-йоркской резидентуре получен отчет Государственного департамента США и содержится обещание через некоторое время выслать его полный текст дипломатической почтой.

В апрельской шифртелеграмме имена членов группы Перло даются открытым текстом, поскольку присвоить им псевдонимы еще не успели. Исключение составлял один Глассер, который вступил в контакт с советской разведкой раньше других и уже получил псевдоним «Рубль». В мае 1944 года настоящие имена большинства из них были заменены кличками. Крамер стал «Отвесом», Фицджеральд – «Тедом», Магдофф – «Кантом»[58], Перло – «Рейдером», а Уилер – «Изрой».

В дешифровках «Веноны» есть еще один человек («Шторм»), как-то связанный с группой Перло. Это вряд ли Розенберг, поскольку его имя открытым текстом упоминается в более поздних шифртелеграммах. Это и не Абт, имя которого присутствует в шифртелеграмме от 13 мая 1944 года, где также имеется упоминание о «Шторме». Похоже, что это и не Чарльз Флато, так как в шифртелеграмме от 30 мая 1944 года есть частично дешифрованное имя человека, начинающееся с «Чарл…». Если «Чарл…» был Чарльз Флато, то «Шторм» – это точно не он. Кандидатами на роль «Шторма» являются также Лешински и Перазич, но есть и другой, более вероятный претендент на этот псевдоним.

Иосиф Петерс, руководивший американским коммунистическим подпольем в 1930-е годы, по роду своей деятельности поддерживал постоянную связь и с КГБ, и с ГРУ. В 1938 году офицер КГБ Исхак Ахмеров отправил в Москву шифровку, в которой использовал для Петерса псевдоним «Шторм». И именно Ахмеров является автором текста двух шифртелеграмм, посланных в Москву в 1944 году, где фигурирует «Шторм». Маловероятно, чтобы за это время Петерсу успели дать другой псевдоним – практика показывает, что смена псевдонимов советских агентов происходила значительно реже. И хотя в 1938 году Петерс был отстранен от руководства подпольным аппаратом КПА, он продолжал привлекаться к выполнению специальных заданий, играя роль связующего звена с членами тайных коммунистических ячеек в Вашингтоне.

Известны, по крайней мере, две шифровки ГРУ, датированные 1943 годом, в которых упоминается офицер ГРУ, встретившийся в Вашингтоне «с группой сотрудников, отобранных ЦК[59] Американской компартии для информационной работы[60] и возглавляемых сотрудником ЦК Петерсом».

ГРУ отправило в Коминтерн запрос о том, входила ли упомянутая группа в аппарат Коминтерна. Скорее всего, ГРУ просто зондировало почву, оценивая возможность использования членов этой группы в качестве агентов.

Во второй шифровке ГРУ сообщалось о том, что некоторые сотрудники этой группы недовольны Петерсом, поскольку он почти не уделяет внимания информационной работе и не проявляет никакого интереса к получаемой информации.

Эта жалоба перекликается с докладом, который Ахмеров послал в Москву в апреле 1944 года. В этом докладе он сослался на Бентли, которая сообщила ему, что на первой же встрече с членами группы Перло они пожаловались ей, что к группе относятся пренебрежительно, и никто не проявляет к ним интереса.

Ахмеров также сослался на «Шторма» в двух своих докладах в мае 1944 года. Оба были посвящены сведениям, собранным Ахмеровым о группе Перло в процессе проведения подготовительных мероприятий по взятию ее под контроль. А за месяц до этого Ахмеров сообщил в Москву: «Более года «Максим»[61] и я пытались связаться с Перло и Флато. «Рулевой»[62] по какой-то причине не пришел на встречу и решил, чтобы в контакт со всей группой вступила «Умница»[63]. Если мы будем работать с этой группой, то необходимо от нее избавиться».

Сказано – сделано: вскоре Бентли была отстранена от участия в любых делах, связанных с группой Перло. Впервые она встретилась с членами этой группы в марте 1944 года, но уже к декабрю была вынуждена порвать с ними все связи. Впоследствии Бентли рассказала в ФБР, что испытывала постоянное давление со стороны Ахмерова, стремившегося получить контроль не только над группой Перло, но и над другими группами, которые прежде контролировал Голос, а после его смерти перешли в ведение Бентли.

В декабре 1944 года Бентли тайно встретилась с Анатолием Громовым, главой вашингтонской резидентуры КГБ. На этой встрече он выразил беспокойство по поводу неосторожного поведения Голоса при работе с имевшимися у него источниками информации. По мнению Громова, общаясь с Голосом, Бентли могла скомпрометировать себя и поэтому должна была немедленно передать всех своих агентов под прямой контроль КГБ. Ей следовало проинформировать их об этом и временно сосредоточиться на работе в АМЭК с тем, чтобы потом быть «законсервированной» на неопределенный срок.

Эти данные нашли подтверждение в дешифровках «Веноны». В телеграмме от 1 октября 1944 года говорится о том, что Натан Сильвермастер, возглавлявший еще одну разведывательную группу, работой которой руководили Голос и Бентли, категорически возражал против разбивки ее на более мелкие части, а также против того, чтобы КГБ установило прямой контакт с ключевыми агентами. Ахмеров с огорчением пожаловался в Москву, что в поведении Сильвермастера явственно ощущается влияние Голоса.

Позиция КГБ здесь проста и понятна. Голос и Бентли не владели шпионским ремеслом. Они умудрялись заниматься политической деятельностью и одновременно работать на КГБ. Открыто общаясь со своими партийными единомышленниками, Голос и Бентли почти не скрывали своих политических пристрастий. В 1930-е годы и в начале 40-х годов такое отсутствие всяческой конспирации сходило им с рук, поскольку американское правительство было еще не осведомлено об истинном размахе советской разведывательной деятельности в США. Но в КГБ справедливо опасались, что эта эра вседозволенности подходила к концу. Требовались более квалифицированные кадры, соответствовавшие новым условиям, в которых приходилось работать.

В этот переходный период КГБ не сумел найти общий язык с Бентли. Она любила Голоса и тяжело переживала его утрату. Бентли попыталась найти утешение в работе, но к концу 1944 года КГБ отстранило ее от участия в своих делах. Единственное, что у нее оставалось на память о Голосе, была АМЭК. Но и эту компанию КГБ твердо решил прибрать к рукам. Моральные устои Бентли, никогда не отличавшиеся особой крепостью, к лету 1945 года окончательно расшатались. Вдобавок ей всюду стала мерещиться слежка со стороны ФБР.

Таким образом, желая обезопасить свои разведывательные группы, КГБ отстранил Бентли от участия в их работе. Однако эти действия имели совершенно противоположный эффект. Группы агентов, которые в КГБ попытались защитить, избавившись от Бентли, в скором времени были разоблачены и нейтрализованы.

Урон, который агенты группы Перло нанесли своей стране, в точности неизвестен. На квартире у Мэри Прайс они отдавали Бентли документы, которые та, не читая, переправляла дальше по назначению. Позднее она смогла дать только общую характеристику полученным данным. Среди них, в частности, были служебные записки, посвященные производству военных самолетов (от Перло), разведывательные сводки УСС и копии дипломатических депеш (от Уилера), сведения, касавшиеся планов оккупации Германии (от Алана Розенберга), и информация по Югославии (от Перазича).

Дешифровки «Веноны» позволяют дополнить данные о работе группы Перло, полученные в ФБР от Бентли. Уилер передавал сведения об организационном строении и методах работы английской разведки, с которой УСС тесно взаимодействовало (КГБ считало англичан более опасными противниками, чем американцев). Перло, экономист в одном из подразделений Министерства военной промышленности, ведавшем самолетостроением, информировал Бентли о последних авиационных разработках и о разногласиях между военными и гражданскими лицами по поводу объемов финансирования военных программ. А Крамер, работавший в сенатском подкомитете по вопросам военной мобилизации, поставлял КГБ информацию о спорах в Конгрессе касательно политики США в отношении Франции, а также о кадровой политике президента в Государственном департаменте и об оценке, которую конгрессмены давали тем или иным действиям президента.

Гарольд Глассер («Рубль»), в 1930-е годы служивший в Министерстве финансов, в 1942 году перешел на работу в Министерство военной промышленности, а после войны снова вернулся в Министерство финансов, откуда уволился по собственному желанию в 1947 году. При увольнении министр финансов снабдил своего подчиненного весьма лестной характеристикой, в которой написал, что ему известно абсолютно все о личных качествах Глассера. Министр крупно ошибся: он не знал, что, помимо всего прочего, Глассер был еще тайным коммунистом и поставлял конфиденциальные сведения КГБ.

В одной из дешифровок «Веноны» за 1944 год говорится, что «Рубль» является опытным «Земляком». Однако насколько опытным, ФБР так и не сумело выяснить до конца. На допросах в ФБР в 1947 году Глассер признался, что бессистемно интересовался коммунистическими идеями в начале 30-х годов. А когда ФБР потребовало, чтобы Глассер дал показания по этому поводу под присягой, тот вообще отказался отвечать на вопросы.

В докладной записке, которую в апреле 1945 года генерал-лейтенант Фитин[64] написал на имя председателя КГБ Всеволода Меркулова, содержится просьба назначить справедливое вознаграждение агенту по кличке «Рубль», который с мая 1937 года попеременно работал то на КГБ, то на ГРУ. Из дешифровок «Веноны» известно, что это был Гарольд Глассер. Фитин проинформировал Меркулова о том, что «группа агентов «Соседей»[65], в составе которой прежде работал «Рубль», недавно была награждена советскими орденами. «Рубль» узнал об этом от своего друга «Алеса»[66], который руководил упомянутой выше группой».

Учитывая ценность информации, которую поставлял Глассер, и то, что в результате перехода в советскую резидентуру «Рубль» не был награжден вместе с другими агентами из группы «Алеса», КГБ, по мнению Фитина, должен был ходатайствовать перед правительством о награждении Глассера орденом Красной Звезды.

Глассер упоминается в нескольких дешифровках «Веноны». Одна из них, датированная 28 марта 1945 года, свидетельствует о том, что Глассер работал на КГБ в качестве не только информатора, но и вербовщика. В ней содержится информация, полученная от Глассера, о том, что в апреле 1945 года в Москву на заседание Союзнической комиссии по репарациям в составе американской делегации должен был отправиться молодой юрист Джошуа Дюбои. Глассер сообщал, что установил с Дюбои самые дружеские отношения и считает его убежденным коммунистом, хотя формально и не являющимся членом КПА. Глассер попросил Дюбои быть более сдержанным в своих высказываниях. В заключение он отметил, что его личные отношения с Дюбои складываются таким образом, что тот может добыть для него все, что Глассер попросит.

В трех июньских дешифровках «Веноны» за 1945 год сообщается, что от Глассера были получены два отчета Государственного департамента – о потерях Советской России во Второй мировой войне и о расследовании в отношении финской компании, предположительно созданной на финансовые средства немецких нацистов, а также доклад УСС о нацистских вкладах в швейцарских банках. А четвертая содержит информацию о том, что Глассер стал советником верховного судьи Роберта Джексона, который вошел от США в состав Международного военного трибунала[67].

К 1947 году у ФБР были все основания полагать, что в годы Второй мировой войны Перло и его единомышленники шпионили на Советскую Россию. Однако для полноценного судебного преследования у ФБР не хватало улик. Поэтому было принято решение нейтрализовать агентов группы Перло, лишив их возможности заниматься сбором конфиденциальной информации. Кого-то заставили по-тихому подать в отставку (как, например, Магдоффа и Фицджеральда), другие были уволены по сокращению штатов (Перло и Глассер). Никто из них так и не был осужден за шпионаж.

Была у КГБ и другая разведывательная группа, которая имела доступ к значительно более ценной информации, чем группа Перло. Речь идет о группе Натана Сильвермастера, который поставлял в КГБ секретные данные через Голоса и Бентли.

Бентли установила контакт с Сильвермастером и его группой в конце лета 1941 года по поручению Голоса. Этой группой руководили Натан Сильвермастер, его жена Елена и Уильям Ульманн, близкий друг Сильвермастеров. Они передавали Бентли информацию, собранную ими из различных источников. Как правило, Бентли контактировала с четой Сильвермастеров и Ульманном, а с остальными членами группы встречалась крайне редко. Каждый месяц она отправлялась в Вашингтон, где получала от Сильвермастеров и Ульманна накопленный ими материал и передавала его Голосу, который переправлял этот материал своему связному из КГБ. После смерти Голоса Бентли стала выходить на связь с КГБ вместо него. Так продолжалось до тех пор, пока в середине 1944 года группа Сильвермастера не перешла под прямой контроль КГБ.

В общей сложности в 85 дешифровках «Веноны», датированных 1942–1945 годами, упоминаются 11 из 14 членов группы Сильвермастера, которых Бентли назвала на допросах в ФБР. Это Натан и Елена Сильвермастер, Уильям Ульманн, Джордж Сильверман, Фрэнк Коу, Уильям и Соня Голд, Норман Берслер, Лочлин Керри, Соломон Адлер и Гарри Уайт. Остальные члены группы Сильвермастера (Анатолий Волков, Ирвинг Каплан и Уильям Тейлор) так и не были идентифицированы в ходе операции «Венона».

Так и осталось невыясненным, кто скрывался под псевдонимом «Эл», который часто упоминается в дешифровках «Веноны», посвященных группе Сильвермастера. Невозможно даже с уверенностью сказать, был ли «Эл» источником информации для КГБ или оказывал Ахмерову помощь в работе с группой Сильвермастера. В последнем случае псевдоним «Эл» мог быть сокращенным вариантом другого псевдонима – «Эльза», под которым скрывалась жена и помощница Ахмерова Елена Лоури, племянница Эрла Браудера.

Есть и еще один псевдоним – «Тур», который упоминается в одной из дешифровок «Веноны» рядом с Сильвермастером («Роберт», «Друг») и Ульманном («Пилот», «Дональд»). Но опять неясно, являлся ли «Тур» членом группы Сильвермастера или просто служил для КГБ источником информации, касавшейся задержки высадки англо-американских войск на юге Франции в ходе Второй мировой войны.

Дешифровки «Веноны» подтверждают сказанное Бентли. В нескольких из них упоминается Голос в качестве посредника между КГБ и группой Сильвермастера. Первая ссылка на Бентли появилась только в декабре 1943 года, после смерти Голоса. В частично прочитанной телеграмме говорится о том, что Бентли встретилась с Браудером и продолжит работу – скорее всего, имеется в виду работа Голоса. В феврале 1944 года в Москву ушла шифртелеграмма, в которой сообщается, что информация от Сильвермастера попала к Ахмерову через Бентли. В нескольких дешифровках «Веноны» содержатся жалобы Ахмерова на то, что Бентли медлит с реализацией плана по передаче группы Сильвермастера под прямой контроль со стороны КГБ. Также отмечается ее недовольство по поводу решения Браудера согласиться с этим планом.

В одной из шифртелеграмм, отправленных нью-йоркской резидентурой КГБ, сообщается о том, что 56 фотопленок, полученных от Сильвермастера, были посланы в Москву дипломатической почтой. В ней говорится, что на эти пленки были сняты 17 различных правительственных отчетов, включая доклады, посвященные экономической блокаде Германии и Японии со стороны англо-американских союзников, меморандум американского президента по поводу политики ленд-лиза[68] в отношении Франции и Италии, отчет, подготовленный американским посольством в Испании о немецких банковских вкладах в этой стране, аналитические записки о состоянии экономики Германии и о потенциале военно-промышленного комплекса США.

Натан Сильвермастер родился в 1898 году в Одессе. В США он приехал в 1914 году. В 1920 году закончил Вашингтонский университет. Полноправным американским гражданином он стал только в 1928 году, уже будучи к тому времени членом КПА. В 1932 году Сильвермастер получил докторскую степень по экономике, защитив диссертацию на тему «Ленинская экономическая теория в дооктябрьский период». В 1930-е и 1940-е годы он работал экономистом в различных правительственных учреждениях, в том числе – в Министерстве финансов.

В ноябре 1945 года на допросах в ФБР Бентли рассказала, что Ахмеров долго пытался убедить Сильвермастера передать своих основных агентов под прямой контроль КГБ, но тот категорически возражал против данного шага. Об этом говорится в нескольких дешифровках «Веноны». Из них следует, что Ахмеров считал целесообразным разбить разведывательную группу Сильвермастера на несколько более мелких и перевести некоторых агентов в непосредственное ведение КГБ. 1 октября 1944 года Ахмеров сообщил в Москву о том, что Сильвермастер очень ревностно относится к вмешательству извне в работу своей группы и что «любая попытка вывести агента из группы, какой бы осторожной она ни была, встретит отпор со стороны Роберта»[69].

В то же время Ахмеров не мог не прислушиваться к мнению человека, сколотившего в США крупную разведывательную группу и успешно руководившего ею. Поэтому он проинформировал свое руководство в Москве о том, что «вряд ли мы сможем добиться таких же результатов, как Роберт».

Для примера Ахмеров упомянул двух сотрудников Министерства финансов США – Уильяма и Соню Голд, которые входили в группу Сильвермастера. Ахмеров охарактеризовал их как убежденных коммунистов, одновременно отметив, что с ними очень трудно работать из-за их капризов. По словам Ахмерова, «Роберту стоило больших трудов держать под контролем и эту пару, и других «Стажеров»[70]. То, что Роберт является их руководителем по партийной линии, помогает ему отдавать им приказы».

Ахмеров особо подчеркнул, что именно в качестве одного из лидеров коммунистического подполья в США Сильвермастер пользуется авторитетом у агентов, сотрудничающих с ним по идеологическим мотивам, и добавил, что «наши сотрудники[71] не смогут справиться с этой работой столь же успешно».

По заверению самого Ахмерова, он никак не мог убедить Сильвермастера в том, что разбивка его разведывательной группы на части являлась обыкновенной мерой предосторожности, а не реакцией на слишком большое влияние, которое Сильвермастер имел в качестве руководителя этой группы, и что за ним будет сохранено общее лидерство в группе.

Елена Сильвермастер, как и ее муж, родилась в России, откуда в 1923 году эмигрировала в США. В 1930 году она получила американское гражданство. Брак с Сильвермастером был у нее вторым по счету. От первого брака у Елены был сын – Анатолий Волков. Под псевдонимом «Дора» госпожа Сильвермастер фигурирует в нескольких дешифровках «Веноны», где о ней говорится как об активной помощнице мужа, которая была в курсе всех его дел. В 1947 году, будучи вызванной на допросы в ФБР, Елена Сильвермастер отрицала любую связь с американскими коммунистами. Она сказала, что была знакома с Бентли, которая часто бывала дома у Сильвермастеров и даже оставалась там на ночь. Однако Елена всегда считала, что Бентли работала составительницей речей в УСС и ездила по стране, собирая для них материал.

Из дешифровок «Веноны» известно, что КГБ щедро платил Сильвермастеру за его успешную агентурную работу, а в конце 1944 года даже выплатил ему премию в размере трех тысяч долларов. В ноябре 1944 года Ахмеров сообщил в Москву, что «Роберт был искренне счастлив и глубоко удовлетворен наградой, которая была ему передана в соответствии с Вашими инструкциями. Он говорит, что его работа на нас является единственной хорошей вещью, которую он сделал в своей жизни. Он подчеркнул, что он считает это не только своей личной наградой, но и знаком отличия для всей его группы».

Сильвермастер упоминается в общей сложности в 61 дешифровке «Веноны». В них говорится, что он передал в Москву большое количество информации относительно боевых самолетов и кораблей, танков, артиллерии и другого американского вооружения, а также обширные сведения о состоянии немецкой экономики и о запасах продовольствия и полезных ископаемых в США. От Сильвермастера были получены копии американских дипломатических телеграмм, различные доклады, подготовленные в УСС, и данные о напряженных отношениях, сложившихся между президентом Рузвельтом и государственным секретарем Корделлом Халлом.

Одним из самых ценных агентов в группе Сильвермастера был Уильям Ульманн. Он был призван на военную службу в 1942 году, а после демобилизации поступил на работу в Министерство финансов. В 1947 году под давлением ФБР Ульманн был вынужден уйти в отставку. О нем говорится в 24 дешифровках «Веноны» («Пилот» и «Дональд»). Из этих дешифровок следует, что Ульманн не только снабжал Сильвермастера различной информацией военного характера, но и помогал ему руководить группой.

Абрам Сильверман («Элерон») поставлял КГБ данные о производстве самолетов в США, а также о системе подготовки пилотов. Эти данные представляли несомненный интерес для КГБ. Однако еще больше там ценили близкие отношения, которые Сильверман поддерживал с двумя высокопоставленными чиновниками – Гарри Уайтом и Лочлином Керри.

Среди агентов КГБ в американском правительстве США не было ни одного, кто мог сравниться по занимаемому положению с Гарри Уайтом, заместителем министра финансов США («Юрист», «Адвокат», «Ричард»)[72]. Он был принят на государственную службу в 1932 году. Будучи блестящим экономистом, способным найти выход из самой запутанной финансовой ситуации, Уайт вскоре стал одним из самых авторитетных специалистов в Министерстве финансов. Дневник Генри Моргентау, видного еврейского финансиста и адвоката, с 1934 по 1945 год занимавшего пост министра финансов США, неоспоримо свидетельствует о том огромном влиянии, которое имел на него Уайт.

Опубликованы 15 дешифровок «Веноны» за 1944-1945 годы, в которых упоминается сам Уайт или обсуждается полученная от него информация. В частности, Уайт предложил русским проконсультировать их по вопросу о том, насколько сильно они могут надавить на США, чтобы они перестали поддерживать польское правительство в изгнании[73], враждебно относившееся к Советской России. Также Уайт заверил русских, что отрицательное отношение американских политиков к присоединению Латвии, Литвы и Эстонии к Советской России было показным, и в США будут вынуждены смириться с этим шагом.

В мае 1945 года в качестве советника американской делегации Уайт принял участие в учредительной конференции ООН в Сан-Франциско. Там он неоднократно встречался с сотрудниками КГБ и передавал им информацию о дипломатической стратегии США на этой конференции. В частности, Уайт сообщил русским, что «Трумэн и Стеттиниус[74] любой ценой хотят добиться успеха на конференции».

Он также посоветовал советским дипломатам твердо настаивать на признании за Советской Россией права накладывать вето на решения ООН, сказав, что США готовы пойти на уступки в этом вопросе. А еще Уайт предложил проконсультировать русских, как свести к нулю эффективность американской и английской дипломатии. Офицеры КГБ приходили на встречи с Уайтом со специальными вопросниками для прояснения позиции, которую американская сторона занимала на конференции в Сан-Франциско. Уайт подробно отвечал на их вопросы.

В ноябре 1944 года в Москву ушла шифровка с информацией о том, что в беседе с Сильвермастером Терри, жена Гарри Уайта, сказала, будто бы ее муж подумывает об отъезде из Вашингтона в связи с отставкой с государственной службы и переходом на другую работу в частную компанию. В это время Уайты остро нуждались в деньгах для оплаты учебы в колледже одной из дочерей. В ответ Сильвермастер предложил помочь им остаться в Вашингтоне:

«Роберт полагает, что Ричард отказался бы от получения систематического вознаграждения, однако, возможно, примет от нас подарки в знак благодарности с нашей стороны… Альберт[75] сказал Роберту, что, по его мнению, мы согласимся финансировать обучение дочери Ричарда в колледже».

Нью-йоркская резидентура КГБ одобрила предложение Ахмерова и запросила санкцию Москвы. Как прореагировала на это Москва, неизвестно.

Из дешифровок «Веноны» следует, что Сильвермастер возражал против передачи Уайта под прямой контроль со стороны КГБ. Однако его возражения не были приняты во внимание, и вскоре у Уайта состоялось несколько встреч с кадровыми офицерами КГБ. В августе 1944 года в Москву была отправлена шифровка, в которой говорилось: «Что касается практики дальнейшей работы на нас, «Юрист» сказал, что его жена готова на любые самопожертвования; сам он не думал о своей собственной безопасности, но любой компромисс привел бы к политическому скандалу и дискредитации всех сторонников нового курса[76], поэтому он должен быть весьма осторожным. Он спросил, следовало ли ему […] его работу на нас. Я ответил, что ему следовало воздержаться от этого. У «Юриста» нет подходящей квартиры в качестве постоянного места для наших встреч; все его приятели – люди семейные. Встречи можно было бы проводить у них дома так, чтобы их периодичность составляла четыре-пять месяцев. В исключительных случаях он предложил проводить получасовые беседы во время езды на его автомобиле».

Но Уайт не ограничивался одним лишь добыванием информации для КГБ. С переменным успехом он пытался также оказывать влияние на американскую политику, стремясь скорректировать ее в интересах Советской России. Примером может служить вопрос о предоставлении Советской России денежного займа для послевоенного восстановления советской промышленности и сельского хозяйства. 3 января 1945 года Советская Россия обратилась к США с просьбой дать ей взаймы 6,5 миллиона долларов на 30 лет под 2,25 % в год. Неделю спустя Уайт убедил министра финансов США Моргентау обратиться к президенту Рузвельту с просьбой предложить Сталину еще более щедрый заем на значительно лучших условиях – 10 миллионов долларов на 35 лет всего под 2 % годовых. В дешифровках «Веноны» за январь 1945 года содержится информация, полученная от Уайта и касавшаяся деталей дискуссии, которая развернулась в американском правительстве по вопросу о предоставлении займа Советской России. Среди противников этого предложения были и президент Рузвельт, и Государственный департамент. Неудивительно, что предложение не прошло. Однако если бы дело дошло до серьезных переговоров на государственном уровне, у Советской России был бы источник в руководстве американской делегации, который снабжал бы русских самой последней информацией о ее намерениях.

Среди агентов КГБ числились и двое подчиненных Уайта. Один из них – Фрэнк Коу («Пик»), который упоминается в четырех шифровках, прочитанных в ходе проведения операции «Венона». В одной из них, датированной декабрем 1944 года, сообщается о том, что в Москву были отправлены несколько рулонов фотопленки с документами, полученными от Коу. Среди них были служебные записки, касавшиеся поставок по ленд-лизу и переговоров по этому поводу, которые велись с англичанами. На допросах в ФБР в 1947 году Коу категорически отрицал, что когда-либо был связан с коммунистами или симпатизировал коммунистическим идеям. Когда по инициативе ФБР в конце 40-х годов в США начались гонения на государственных чиновников, уличенных в шпионаже в пользу Советской России, оказалось, что Коу невозможно так просто уволить с занимаемой должности. Это случилось только в 1950 году. Коу вызывали для дачи показаний еще два раза – в 1952 и в 1956 годах. Оба раза он отказался отвечать на большинство заданных ему вопросов, сославшись на свое право не давать показаний, изобличающих его самого.

Второй подчиненный Уайта – Соломон Адлер – фигурирует в дешифровках «Веноны» как «Сакс» в качестве члена разведывательной группы Сильвермастера и источника сведений о Китае. На допросах в ФБР в 1947 году Бентли припомнила Адлера как агента, который во время Второй мировой войны был в командировке в Китае, но сказала, что лично с ним не встречалась. Сам Адлер не отрицал свое знакомство с Бентли, но заявил, что оно было «шапочным». В 1950 году Адлер был вынужден подать в отставку. А в середине 50-х годов Адлер и Коу уехали в Китай, где прожили остаток своей жизни.

Помимо Уайта, у русских было еще несколько высокопоставленных агентов в американском правительстве. Один из них – англичанин Лочлин Керри, получивший американское гражданство в 1934 году. В том же году он поступил на службу в Министерство финансов США, а уже через пять лет его приняли в президентскую администрацию в качестве старшего исполнительного помощника президента. Людей в аппарат вновь избранного хозяина Белого дома еще только начинали набирать. Помощников у президента было немного, и все они пользовались значительным влиянием в американском правительстве.

Что касается связей Керри с коммунистическим подпольем в США, то они возникли и окрепли еще в середине 30-х годов. Однако Керри не являлся убежденным коммунистом. Он, скорее, был так называемым «попутчиком» – человеком, близким к коммунистам по своим убеждениям. Бентли охарактеризовала отношения Керри с разведывательной группой Сильвермастера как очень осторожные и выверенные. Она рассказала, что Керри передавал информацию Сильвермастеру и Сильверману только в устной форме. Она также припомнила, что Ахмеров настаивал, чтобы Сильвермастер напрямую связал его с Керри, но тот возражал против такого шага. Именно Керри предупредил русских, что американские криптоаналитики близки к вскрытию их шифров, и помог нескольким агентам КГБ получить работу в правительстве США. Больше ничего конкретного о Керри Бентли припомнить не смогла.

О Керри говорится в девяти дешифровках «Веноны». Действительно, Керри помогал советской разведке очень осторожно, в весьма ограниченных масштабах. Однако Бентли была не права, когда заявила, что Керри не передавал Сильверману и Сильвермастеру никаких документов. Например, в августе 1943 года из Нью-Йорка в Москву ушла шифровка, в которой сообщалось о получении от Керри («Паж») политического меморандума. А в июне 1944 года нью-йоркская резидентура доложила в Москву, что Керри передал туда два документа. Один – об отношениях США с Францией, а второй – о готовности президента Рузвельта согласиться с границей между Советской Россией и Польшей, установленной в 1939 году, после раздела Польши. Рузвельт даже собирался оказать давление на польское правительство в изгнании, чтобы оно пошло на уступки Советской России в вопросе о границе, хотя официальная позиция США в польском вопросе была совершенно противоположной: еще в 1944 году, в ходе своей предвыборной кампании, Рузвельт заверил своих избирателей, что всецело находится на стороне правительства Польши в изгнании. Таким образом, Сталин мог спокойно игнорировать любые мнения американских политиков по этому вопросу, твердо зная, что в конечном счете возобладает именно его позиция.

В дешифровках «Веноны» можно найти подтверждение словам Бентли о том, что КГБ пыталось выйти на прямой контакт с Керри. В телеграмме, полученной в феврале 1945 года нью-йоркской резидентурой из Москвы, содержался приказ выяснить у Ахмерова и Сильвермастера, «можно ли им непосредственно обратиться к Пажу»[77].

Из дешифровок «Веноны» видно, что к этому моменту Москва уже начинала терять терпение. В марте 1945 года Фитин распорядился, чтобы резидентура КГБ в Нью-Йорке попыталась добиться от Керри большей отдачи. Фитин признал, что «Паж доверяет Роберту, информирует его не только в устной форме, но и передавая ему документы».

Но, по мнению Фитина, «до сих пор отношения Пажа и Роберта находили выражение, с нашей точки зрения, только в общности чувств и в личных симпатиях. […] вопрос более глубоких взаимоотношений и понимания Пажом роли Роберта. Если Роберт не передаст Пажа нашему сотруднику, то он […], затронув с Пажом вопрос о его более тесном сотрудничестве с Робертом».

Фитин был несправедлив к своим подчиненным в Нью-Йорке, поскольку, как следует из более ранних дешифровок «Веноны», Керри не только занимался тем, что демонстрировал свои личные симпатии по отношению к Сильвермастеру. Какой ответ Фитин получил из Нью-Йорка, неизвестно, так как это была последняя шифртелеграмма, прочитанная в ходе операции «Венона».

На допросах в ФБР Керри спросили, действительно ли в беседе с Сильверманом он обсуждал прогресс, которого добились американские криптоаналитики в работе над вскрытием советских шифров. В ответ Керри сказал, что не в состоянии припомнить точно, затрагивал ли он вопрос о советских шифрах в разговоре с Сильверманом, но вполне допускает, что мог сделать это мимоходом, поскольку считал Сильвермана надежным другом, которому всецело доверял. Керри добавил, что, возможно, был несдержан и при обсуждении с Сильверманом других щекотливых вопросов.

Однако у ФБР было слишком мало улик, чтобы доказать вину Керри. Бентли имела с ним дело только через посредников и не могла дать свидетельские показания против него в суде. И хотя в ходе операции «Венона» были добыты более веские улики, изобличавшие Керри, их нельзя было предъявить суду, поскольку все сведения об этой операции держались в строжайшем секрете.

В 1948 году Керри перешел от обороны в наступление. Он заявил, что никакой несдержанности с его стороны не было. Тем более что у него не было даже малейших оснований подозревать Сильвермастера, Сильвермана, Ульманна, Коу и Глассера, которых он действительно числил среди своих близких друзей, в симпатиях к коммунистам. Однако в 1950 году Керри опять почувствовал, что кольцо вокруг него медленно и неумолимо сжималось. К этому времени, помимо показаний Бентли, ФБР сумело добыть дополнительные свидетельства против Керри, нашедшие подтверждение в дешифровках «Веноны». Летом 1950 года Керри неожиданно для всех эмигрировал в Колумбию и через несколько лет отказался от американского гражданства.

Одним из первых членов разведывательной группы Сильвермастера, за кем ФБР установило слежку, выслушав признания явившейся с повинной Элизабет Бентли, стал сам Сильвермастер. 1 декабря 1945 года сотрудники ФБР зафиксировали встречу между Натаном и Еленой Сильвермастер, с одной стороны, и неизвестным мужчиной. Вскоре этот мужчина был идентифицирован. Им оказался Александр Корал, работавший инженером-эксплуатационником в одной из нью-йоркских школ. Корал уже попадал в поле зрения ФБР, когда несколько раз встречался с сотрудником Амторга Овакимяном[78].

В 1947 году Корал был вызван на допрос в ФБР. Там он признал, что подрабатывал курьером с 1935 по 1945 год. Корал переезжал из города в город, доставляя небольшие посылки и конверты различным людям, среди которых были и Сильвермастеры. Что было в этих посылках и конвертах, он не знал.

Из дешифровок «Веноны» следует, что и Александр Корал («Берг»), и его жена Елена («Миранда») были курьерами, работавшими на КГБ, который регулярно платил им за услуги по несколько сотен долларов в месяц. В частности, им было поручено забирать материалы у Сильвермастеров, а также служить связными между Исхаком Ахмеровым и Ольгой Валентиновной Хлопковой, кадровой сотрудницей КГБ, работавшей в США под дипломатическим прикрытием. В последнем случае в контакт обычно вступали женщины – Елена встречалась с женой Ахмерова. Считалось, что такие встречи выглядели более невинными, чем общение между двумя мужчинами, и вряд ли могли вызвать подозрение у ФБР.

Доподлинно неизвестно, когда в КГБ узнали о предательстве Бентли. 21 ноября 1945 года она по просьбе ФБР встретилась со своим куратором Анатолием Громовым. За встречей наблюдали сотрудники ФБР. Возможно, Громов почувствовал за собой слежку или из беседы с Бентли понял, что она была перевербована. Есть и третий вариант. КГБ мог предупредить агент в Министерстве юстиции США. В одной из самых ранних телеграмм, дешифрованных в ходе операции «Венона», было найдено упоминание агента, в 1944 году поступившего на службу в Министерство юстиции и имевшего там доступ к контрразведывательной информации. Лихорадочный поиск, предпринятый ФБР, чтобы найти предательницу, увенчался успехом в декабре 1948 года. Ею оказалась Джудит Коплон («Сима») из отдела регистрации иностранных граждан.

Когда в 1944 году Коплон поступала на работу в Министерство юстиции, в ходе стандартной проверки ее анкетных данных было отмечено, что она принимала активное участие в работе студенческой коммунистической ячейки во время обучения в колледже. Однако этот факт не вызвал большого интереса в отделе кадров, и Коплон была принята на государственную службу. Среди подруг Коплон была некая Флора Вовшин, уже вовсю сотрудничавшая с КГБ. Именно она обратила внимание своего куратора из КГБ на Коплон как на потенциального агента. В июле 1944 года нью-йоркская резидентура КГБ обратилась в Москву за разрешением на вербовку Коплон. Москва разрешила ее вербовку только в декабре 1944 года, когда Фитин получил, наконец, из Коминтерна ответ на свой запрос об имевшейся там информации о Коплон. Вскоре нью-йоркская резидентура КГБ отрапортовала в Москву, что процесс пошел и что ценность Коплон как агента сильно возросла, поскольку она недавно была переведена на должность аналитика в отдел регистрации иностранных граждан Министерства юстиции США.

Владимир Правдин, офицер КГБ, работавший в США под журналистским прикрытием, встретился с Коплон в январе 1945 года. По итогам встречи Правдин доложил в Москву о том, что Коплон – «человек серьезный и политически хорошо развитый. Не приходится сомневаться в ее искреннем желании работать на советскую разведку. А у нее нет никаких сомнений, на кого именно она работает».

Правдин также добавил, что, по его мнению, Коплон может стать для КГБ очень ценным источником информации относительно операций, проводимых ФБР. В последующих шифровках в Москву сообщалось о том, что Коплон работает успешно, однако ей рекомендовано на время воздержаться от кражи секретных документов, пока она не будет полностью уверена в том, что может делать это безнаказанно.

Из дешифровок «Веноны» известно, что Коплон принялась активно изучать русский язык, чтобы добиться перевода на работу, связанную с Советской Россией. Ход удался, и Коплон получила доступ к данным об операциях ФБР, направленных на выявление советских шпионов. С 1945 по 1948 год сведения, полученные в КГБ от Коплон, помогли предупредить многих агентов КГБ о том, что им следует свернуть свою деятельность и прервать контакты с КГБ, поскольку они попали под подозрение ФБР.

В 1949 году Коплон была арестована во время встречи с Валентином Губичевым, офицером КГБ, работавшим в США под прикрытием члена делегации Советской России в ООН. Губичев был выслан из США, а Коплон признана виновной в шпионаже.

Суд над Коплон стал хорошей иллюстрацией трудностей, с которыми столкнулось ФБР в ходе судебного преследования лиц, обвиняемых в шпионаже. ФБР не желало публично признаваться в том, что слежка за Коплон была предпринята исходя из данных, полученных в ходе проведения операции «Венона». Американцы справедливо опасались, что Советская Россия, узнав об успехах американских криптоаналитиков в работе над вскрытием ее шифров, порвет контакты со своими агентами в США и свернет все разведывательные операции, о которых упоминалось в дешифровках «Веноны». Тогда ФБР не сможет больше повторить трюк, который оно проделало с Коплон, – изобличить агента с помощью «Веноны», установить за ним тайное наблюдение и поймать на месте преступления. В результате, поскольку обвинение ничего не сказало на суде о том, что основанием для слежки за Коплон стали сведения, полученные благодаря «Веноне», апелляционный суд постановил, что у обвинения не было достаточных причин для следственных действий, предпринятых в отношении Коплон, и что ее дело должно быть рассмотрено снова.

Обвинение попыталось так изложить свою позицию, чтобы избежать ловушки, в которую оно попало на первом слушании дела Коплон, и в то же время не упоминать о «Веноне». Суд во второй раз признал Коплон виновной. Однако апелляционный суд опять отказался утвердить это решение, сославшись на то, что предъявленные свидетельства ее вины не могут быть приняты судом в качестве доказательства при рассмотрении подобного дела. В конечном итоге ФБР удалось наказать Коплон единственным способом: она была уволена с государственной службы.

Таким образом, дело Коплон продемонстрировало ФБР, что добиться на суде обвинительного приговора для лиц, которых Бентли уличила в шпионской деятельности, будет очень непросто. В большинстве случаев против них было собрано даже меньше прямых улик, чем было предъявлено на суде против Коплон. Главными доказательствами их вины служили показания Бентли. Было еще много других улик, но все они были косвенными. Обвиняемые были высокообразованными и состоятельными людьми, которые не только могли постоять за себя в ходе судебного разбирательства, но и призвать себе на помощь самых компетентных адвокатов в США. При таких обстоятельствах наиболее вероятным исходом дела был бы оправдательный приговор.

ФБР только оставалось надеяться на то, что среди подозреваемых в шпионаже отыщется слабое звено – человек, который согласится дать показания против остальных обвиняемых, поддержав рассказанное Бентли, или что на допросах они сделают ложные заявления и будут осуждены за лжесвидетельство. Но надеждам ФБР не суждено было сбыться.

Большинство этих людей давали весьма уклончивые ответы даже на самые простые вопросы или вообще отказывались отвечать. Они ничего не подписывали, а когда их вызывали в суд или на заседание комитетов Конгресса США, то ссылались на 5-ю поправку к американской Конституции[79]. Остальные просто покинули пределы США, чтобы избавить себя от необходимости давать показания под присягой.

Только один человек, обвиненный Бентли в пособничестве КГБ, не смог воспользоваться 5-й поправкой или вовремя сбежать за границу. По словам Бентли, Уильям Ремингтон, служащий Министерства военной промышленности, снабжал ее информацией об американском самолетостроении и о последних разработках США в области производства высокооктанового бензина и синтетической резины. На допросах в ФБР Ремингтон подтвердил, что был знаком с Бентли, но отрицал шпионскую направленность своих связей с ней. Ремингтон считал Бентли журналисткой и снабжал ее несекретными данными, разглашение которых не представляло никакой опасности для страны.

Давая показания в суде, Ремингтон сделал несколько заявлений, которые были признаны не соответствовавшими действительности. Он был осужден за лжесвидетельство и приговорен к тюремному заключению.

Еще один человек, названный Бентли, был посажен в тюрьму. Произошло это в 1954 году, когда Конгресс США принял закон, согласно которому американские власти могли гарантировать обвиняемому защиту от уголовного преследования в обмен на свидетельские показания. Правда, в этом случае он лишался права воспользоваться 5-й поправкой к Конституции США. Эдуарду Фицджеральду были предоставлены такие гарантии, однако он все равно уклонился от дачи показаний и в результате сел в тюрьму.

Во всех остальных случаях дело не дошло даже до суда. Собранные ФБР доказательства вины агентов из разведывательных групп Перло и Сильвермастера долгое время хранились в секрете. Все это привело к тому, что в течение многих лет признания Бентли общественное мнение в США считало игрой воображения незамужней неврастенички. Было ли общественное мнение ошибочным? Доказала ли «Венона», что Бентли говорила правду?

Трудно ответить на эти вопросы однозначно. С одной стороны, вроде все сходится. А с другой, оценивая правдивость показаний Бентли и сверяя их с дешифровками «Веноны», следует иметь в виду, что, начиная с 1948 года, американские криптоаналитики активно использовали в работе над вскрытием советских шифров оперативные сведения, предоставленные ФБР. Сотрудникам АГГБ они помогали заполнить пробелы и неясности в открытых текстах прочитанных шифровок. А ФБР в свою очередь получало эти сведения в основном от предателей и перебежчиков вроде Бентли. Поэтому немудрено, что ее показания в целом соответствуют информации, почерпнутой из дешифровок «Веноны». Получается что-то вроде собаки, которая гоняется за своим собственным хвостом.

Многочисленные зарубежные исследователи, специализирующиеся на истории советских разведывательных операций в США, основное внимание в своих статьях и книгах уделяют деятельности КГБ. Однако доминирующее положение КГБ в этой области сложилось только в начале 40-х годов. А в конце 20-х и на всем протяжении 30-х годов главенствующую роль на поприще внешней разведки в Советской России играло одно из управлений Генерального штаба Красной Армии – ГРУ. Продолжало оно свою работу против США и в 1940-е годы.

Лишь в нескольких дешифровках «Веноны» можно найти скупые ссылки на операции ГРУ. Возможно, что более подробно о них сообщалось в Москву в других шифртелеграммах, которые так и не были прочитаны американцами. Тем не менее в ходе проведения «Веноны» об этих операциях стало известно достаточно, чтобы составить о них общее представление. Можно сказать, что ГРУ работало в той же самой манере, что и КГБ. То есть большую часть агентов ГРУ в США составляли американские коммунисты, которые сотрудничали с Советской Россией по чисто идеологическим соображениям.

Ярким примером такого сотрудничества является деятельность наиболее известного агента ГРУ в США Элджера Хисса. Хисс завязал контакты с американскими коммунистами еще в первой половине 30-х годов, став самым ценным агентом разведывательной группы, возглавляемой Чэмберсом. Когда в 1938 году Чэмберс решил дезертировать, Хисс был всего лишь чиновником средней руки в Государственном департаменте. Однако в следующем десятилетии его ждало большое будущее. К концу Второй мировой войны Хисс дослужился до должности старшего помощника государственного секретаря и вошел в американскую делегацию, которая в 1945 году вместе с президентом Рузвельтом отправилась в Ялту для участия в конференции, посвященной выработке Англией, США и Советской Россией совместной стратегии действий на заключительном этапе Второй мировой войны. Затем Хисс возглавил отдел Государственного департамента, который ведал вопросами американской дипломатии в ООН. В 1945 году он председательствовал на учредительной конференции ООН в Сан-Франциско. В 1946 году Хисс ушел из Государственного департамента, чтобы возглавить один из престижных фондов.

Таким образом, в течение продолжительного времени Хисс считался уважаемым членом американского истеблишмента. Однако мало кому было известно, что свой пост в Государственном департаменте Хисс был вынужден покинуть, поскольку администрация Трумэна опасалась скандала. В руках ФБР скапливалось все больше улик, свидетельствовавших о тесных связях Хисса с советской разведкой.

В 1945 году шифровальщик ГРУ Гузенко попросил политического. убежища в Канаде. На серии допросов, которые ему учинила канадская полиция, Гузенко, в частности, рассказал, как в его присутствии сослуживцы хвастались, что у ГРУ есть агент из числа помощников государственного секретаря США. В том же году показания Гузенко дополнила Элизабет Бентли, рассказавшая ФБР, что один из членов разведывательной группы, Перло, ранее входил в другую группу, которой руководил Элджер Хисс. В ФБР припомнили, что еще в 1939 году Чэмберс в беседе с помощником государственного секретаря Адольфом Берлем упомянул об участии Хисса в коммунистической подпольной ячейке. Свои показания Чэмберс повторил и на заседании сенатского комитета по расследованию антиамериканской деятельности.

В ответ Хисс заявил, что никогда не был связан с коммунистическим движением в США и что никакого Чэмберса знать не знает. Однако после того, как Чэмберс поведал о таких фактах из личной жизни Хисса, которые он никогда бы не узнал, не будучи знаком с ним лично, тот пошел на попятный и сказал, что когда-то давно знал Чэмберса, но совсем под другим именем, да и знакомство было шапочным. Чтобы впредь оградить себя от обвинений со стороны Чэмберса, Хисс подал на него в суд по обвинению в клевете.

В ходе подготовки к процессу против Чэмберса адвокаты Хисса потребовали от него предъявить все документы, имевшие отношение к делу. Чэмберс их просьбу выполнил. Во-первых, он продемонстрировал 4 написанных от руки листочка бумаги с информацией, имевшей отношение к Государственному департаменту. Проведенная экспертиза доказала, что почерк принадлежал Хиссу. Во-вторых, Чэмберс показал 64 машинописных листа с отрывками из конфиденциального доклада, подготовленного в 1938 году в Государственном департаменте. Согласно экспертам, эти отрывки были перепечатаны на машинке, принадлежавшей Хиссу. В-третьих, Чэмберс предъявил микрофильм, на котором были запечатлены различные документы Государственного департамента. На всех документах стояли инициалы Хисса. В результате в 1950 году Хисс был приговорен к трем с половиной годам тюремного заключения за лжесвидетельство.

Таким образом, не вызывает сомнений тот факт, что Хисс сотрудничал с советской разведкой в 1930-е годы. Однако до последнего времени было неясно, продолжил ли он свое сотрудничество с ней в 1940-е годы. Ведь все изобличавшие Хисса документальные материалы, продемонстрированные Чэмберсом, относились именно к 30-м годам. Кроме того, известно, что многие агенты КГБ и ГРУ попросту дезертировали с «невидимого фронта». Одни сделали это публично, как Чэмберс и Бентли, другие – по-тихому, не привлекая к себе всеобщего внимания. Может быть, Хисс как раз и принадлежал к этой второй категории?

О Хиссе говорится в открытую только в единственной дешифровке «Веноны»: в сентябре 1943 года нью-йоркская резидентура ГРУ проинформировала Москву о том, что в КГБ был подготовлен доклад, в котором упоминается Хисс. Неясно, был ли это сам Элджер Хисс или его брат Дональд, также состоявший на службе в Государственном департаменте США (других Хиссов в 1943 году там не было). В еще одной дешифровке «Веноны» сказано о недавно состоявшейся встрече между офицером КГБ и агентом «Алесом». В примечании, которым аналитики из АНБ снабдили эту дешифровку, указано, что «Алес», возможно, это Элджер Хисс.

Следует отметить, что в этой встрече не было ничего экстраординарного. И КГБ, и ГРУ старались работать так, чтобы их агентурные сети на территории США пересекались как можно меньше. Однако КГБ было наделено полномочиями прибирать к рукам любых агентов ГРУ. Поэтому, например, когда по распоряжению Сталина добывание информации о разработке в США атомной бомбы стало для советской разведки делом первостепенной важности, все атомные шпионы перешли из-под контроля ГРУ в ведение КГБ.

5 марта 1945 года в Москву из вашингтонской резидентуры КГБ ушла шифровка, в которой говорилось, что Гарольду Глассеру, сотруднику Министерства финансов США, работавшему на КГБ, поручено представить отчет об «Алесе». Согласно этой шифровке, «Рубль» отзывается об «Алесе» как об исключительно надежном члене компартии. «Рубль» сообщает, что «Алес» является сильным и решительным человеком, обладающим твердым и неколебимым характером».

Если учесть, что в 1930-е годы Глассер и Хисс были активными членами одной подпольной коммунистической ячейки, то становится ясно, что Глассер как раз и являлся тем человеком, у которого были все основания дать такую характеристику Хиссу.

30 марта 1945 года вашингтонская резидентура КГБ отправила в Москву длинную шифртелеграмму, посвященную «Алесу»: «В результате беседы А.[80] с «Алесом» было установлено следующее: 1. «Алес» постоянно работает с «Соседями», начиная с 1935 года.

В прошлом в течение нескольких лет он был руководителем одной из групп «Стажеров» у «Соседей», состоявшей в основном из его родственников.

И члены группы, и сам «Алес» добывают только военную информацию. Утверждается, что материалы, касающиеся «Банка»[81], очень мало интересуют «Соседей», и он приносит их нерегулярно. 4. На протяжении последних нескольких лет «Алес» работает с «Полом»[82], который редко встречается с другими членами группы. 5. Недавно «Алес» и вся его группа были награждены различными знаками отличия. 6. Якобы после Ялтинской конференции в ходе поездки в Москву одна очень важная персона («Алес» дал понять, что это был товарищ Вышинский[83]) вступила в контакт с «Алесом», от имени и по поручению «Соседей» выразив ему благодарность и все такое прочее».

Можно сказать, что у Хисса подозрительно много общего с «Алесом». Согласно Чэмберсу, Хисс вступил в контакт с американскими коммунистами-подпольщиками в 1934 году, и уже на следующий год начал регулярно приносить им с работы конфиденциальные документы, к которым имел доступ по роду службы, став, таким образом, членом разведывательной группы, которой руководило ГРУ. Хиссу активно помогала его жена Присцилла, перепечатывавшая на машинке документы, которые Хисс приносил с работы.

«Алес», как и Хисс, работал в Государственном департаменте США. ГРУ заставило «Алеса» сосредоточиться на добывании сведений военного, а не дипломатического характера. И здесь просматривается совпадение между поведением «Алеса» и Хисса: в сентябре 1945 года Хисс удивил своих коллег-дипломатов неожиданным предложением создать в своем отделе новую должность «специального помощника по военным вопросам». А в 1946 году при проведении расследования в отношении Хисса ФБР с огромным запозданием обнаружило, что тот уже давно проявляет особый, но ничем не обоснованный интерес к совершенно секретным докладам по вопросам атомной энергетики и военной разведки, далеко выходящим за пределы его компетенции. Наконец, подобно «Алесу», Хисс побывал в 1945 году на Ялтинской конференции и вскоре через Москву вернулся обратно в Вашингтон.

Таким образом, показания Гузенко, Бентли и Чэмберса, будучи дополненными информацией, почерпнутой из дешифровок «Веноны», позволяют обоснованно предположить, что сотрудничество Хисса с советской разведкой, начатое в 1930-е годы, продолжалось, по крайней мере, вплоть до середины следующего десятилетия.

Агентом ГРУ оказался и Иосиф Бернштейн, некоторое время работавший в редакции американского журнала «Амеразия». Он попал в поле зрения ФБР в ходе расследования факта опубликования «Амеразией» отрывков из секретного доклада, подготовленного в УСС. Журнал издавался на деньги американского предпринимателя Филиппа Джаффа. Тайно проникнув в помещение редакции «Амеразии» весной 1945 года, сотрудники ФБР обнаружили там сотни копий секретных правительственных документов. Благодаря установленным в редакции подслушивавшим устройствам, со слов Джаффа в ФБР узнали, что бывший сотрудник редакции «Амеразии» Бернштейн в течение уже многих лет работает на советскую разведку. Подтверждение этого факта было получено и в ходе проведения операции «Венона».

Из дешифровок «Веноны» известно, что Бернштейн снабжал ГРУ информацией, которую получал из разных источников. Все пять дешифровок «Веноны», в которых упоминается Бернштейн («Маркиз»), датированы 1943 годом. В одной из них Павел Михайлов, резидент ГРУ в Нью-Йорке, сообщает в Москву о том, что Бернштейн познакомился с неким Томасом Биссоном, которому в последующих шифровках был присвоен псевдоним «Артур». Виссон являлся близким другом Джаффа. Будучи государственным служащим, он через Бернштейна снабжал ГРУ конфиденциальными данными, касавшимися оценки американцами и англичанами положения на советско-германском фронте, переброски американских войск в Китай, экономических связей между Китаем и Японией, а также обстановки на Дальнем Востоке. Эти данные пересылались в Москву дипломатической почтой, а уведомления об их отправке можно найти в дешифровках «Веноны».

Бернштейн руководил разведывательной группой, в которую помимо него входили еще два агента – Филипп и Мэри Кини. В 1940 году Филипп поступил на работу в Библиотеку Конгресса США, откуда вскоре был переведен в УСС на должность библиотекаря. В 1940-е годы Мэри, как и Филипп, работала библиотекарем в различных правительственных учреждениях. Кини состояли в дружеских отношениях с четой Сильвермастеров, Уильямом Ульманном и Моррисом Гальпериным.

О Филиппе и Мэри Кини говорится в трех дешифровках «Веноны». В первой из них, датированной маем 1942 года и присланной Зарубину в Нью-Йорк из Москвы Фитиным, содержатся комментарии по поводу лиц, которых можно было бы, по мнению Фитина, использовать для проникновения в УСС. В ней также упоминается о том, что Яков Голос встретился в Библиотеке Конгресса с Филиппом Кини[84]. В ответной шифртелеграмме Зарубин отметил, что Кини был «вверен заботам нашей агентуры».

Такая фраза на жаргоне КГБ означала, что процесс вербовки Кини в ближайшее время будет завершен. Однако в 1942 году этого не произошло. Скорее всего, потому, что Кини уже работал на ГРУ. В подтверждение сказанному можно процитировать шифртелеграмму, отправленную нью-йоркской резидентурой КГБ в Москву в 1944 году. В ней, в частности, говорилось, что Кини «и его жена, по-видимому, были привлечены к работе «Соседями» в 1940 году».

В 1946 году супруги Кини были вызваны в один из сенатских комитетов. Там они отказались давать показания и были осуждены за неуважение к Конгрессу США. Апелляционный суд отменил этот приговор. Впоследствии Филипп и Мэри организовали рекламную фирму, наняв Иосифа Бернштейна к себе на работу в качестве автора и переводчика.

Несколько агентов ГРУ в США, идентифицированных благодаря «Веноне», в прошлом служили в батальоне Линкольна – Вашингтона, сражавшегося в Испании во время гражданской войны на стороне республиканцев. О Даниеле Зарете говорится открытым текстом в шифртелеграмме, датированной августом 1943 года. Он вернулся из Испании в 1938 году и работал на заводах по производству взрывчатки до августа 1943 года, когда перешел на службу в Управление взрывчатых веществ Министерства обороны США. Сразу после этого нью-йоркская резидентура ГРУ проинформировала Москву о том, что Зарет передал своему связнику из ГРУ данные о сырье, которое использовалось для производства снарядов, бомб и торпед.

Еще одним агентом из числа ветеранов батальона Линкольна – Вашингтона был Томас Бабин. Он родился в 1901 году в Хорватии. Нелегально проникнув на территорию США, Бабин стал там лидером хорватов-коммунистов. Он работал портовым грузчиком на Атлантическом побережье и некоторое время служил в УСС. В дешифровках «Веноны» он фигурирует как «Брем». После короткой подготовки в составе группы соотечественников Бабин должен был отправиться в Югославию для осуществления связи с югославскими партизанами. Он порекомендовал ГРУ обратить внимание на своих коллег по группе в качестве возможных объектов для вербовки. Однако в назначенный срок Бабин по каким-то причинам не смог вместе со всеми отбыть в Югославию. В июле 1943 года резидентура ГРУ в Вашингтоне отправила в Москву следующий запрос: «Поскольку несколько человек были рекомендованы для набора в группу «Бремом» по нашей просьбе, он спрашивает, что делать, если они будут отправлены без него».

Помимо сведений об УСС, Бабин поставлял в ГРУ данные о морской перевозке грузов, осуществлявшихся через нью-йоркскую гавань. Эти данные касались типов судов, их пунктов назначения и взятого на борт груза.

Самым явным агентом ГРУ в США по праву считается Леонард Минц. То, что ему вообще был открыт доступ к секретной информации, является неоспоримым свидетельством легкости, с которой агенты КГБ и ГРУ проникали в американское правительство. Минц проработал в УСС с 1942 по 1943 год, занимаясь исследованиями в области оценки запасов стратегических материалов и нефти в Азии и Советской России. Будучи вызванным для дачи показаний в сенатский комитет по расследованию антиамериканской деятельности, Минц подтвердил, что преподавал в рабочих школах, организованных американскими коммунистами, и работал в редакционной коллегии журнала «Партийное обозрение», когда этот журнал был под контролем КПА. Минц также признал, что с 1934 по 1936 год жил в Москве, однако заявил, что занимался там исключительно переводами для советской Академии наук.

Через несколько месяцев после дачи показаний Минц был уволен из УСС. Его биографические данные потрясли бы членов комитета значительно больше, если бы стали известны во всех подробностях. В архиве Коминтерна сохранились документы, которые свидетельствуют о том, что Минц вступил в КПА в 1919 году. С 1920 по 1921 год он принимал активное участие в коммунистическом движении в Германии. С 1924 по 1925 год он работал переводчиком в Исполнительном комитете Коминтерна. Следующие три года он провел в Германии. Потом Минц переехал в США, откуда в 1934 году перебрался в Москву, где вступил в Коммунистическую партию. В 1938 году ему было поручено установить контакт с немецкими писателями-антифашистами, жившими в изгнании во Франции.

Позднее Элизабет Бентли припомнила о том, как один из агентов разведывательной сети, которой она руководила, случайно столкнулся с Минцем в штаб-квартире УСС и вынужден был притвориться, что не узнал его, так как опасался быть замеченным в компании столь широко известного коммунистического деятеля. Бентли рассказала об этой встрече Якову Голосу, и тот согласился с ней, что привлечь Минца к работе в качестве агента было бы весьма глупо. По словам Голоса, «с таким же успехом тот мог бы ходить по Вашингтону с серпом и молотом на груди, размахивая красным флагом».

Несмотря на это, Минцу, который фигурирует в дешифровках «Веноны» под псевдонимом «Смит», в УСС была поручена работа в «русском» отделе. ГРУ получало от него данные, касавшиеся процесса обучения американских военных криптоаналитиков вскрытию советских шифров, а также информацию о дебатах, которые вели американский президент Рузвельт и английский премьер-министр Черчилль по вопросам согласованной политики по отношению к Советской России.

Минц также занимался отбором потенциальных агентов для ГРУ. Например, в августе 1943 года он сообщил своему связному из ГРУ о том, что его друг по имени Изадор Стейнберг, которого он хорошо знал в течение 15 лет, был приглашен на работу «в министерство обороны в качестве сотрудника издательского бюро и эксперта по вопросам изданий по военной тематике».

По словам Минца, «Стейнберг является «Корпорантом»[85] и владеет в Нью-Йорке фирмой «Иллюстрированные материалы».

Резидентура ГРУ в Нью-Йорке также доложила в Москву: «Мы считаем, что последний[86] может быть нам полезен в качестве источника информации о секретных изданиях Министерства обороны, а также военных и политических данных общего характера».

В другой дешифровке «Веноны», датированной августом 1943 года, говорится о еще одном потенциальном агенте, которому был присвоен псевдоним «Кларк». О «Кларке» известно только то, что он не был коммунистом и при налаживании с ним контакта Минцу пришлось действовать очень осторожно.

После того как Минц был уволен из УСС, он обратился с жалобой в Арбитражную комиссию по делам государственной службы. В августовской шифровке упоминается о том, что на заседании этой комиссии, посвященной рассмотрению дела Минца, сразу 6 его коллег, включая начальника «русского» отдела УСС, засвидетельствовали лояльность Минца.

А еще одна, более поздняя дешифровка «Веноны» содержит информацию о том, что в целях вербовки новых агентов для ГРУ Минц встречался с каким-то подполковником из Министерства обороны и с профессором экономики, проживавшем в городе Нашвилл в штате Теннесси. Нью-йоркская резидентура ГРУ проинформировала Москву о том, что Минцу было приказано на некоторое время воздержаться от тайных контактов с потенциальными агентами.

В дешифровках «Веноны» можно найти упоминание о еще одном агенте ГРУ – Фрэде Роузе, руководителе Коммунистической партии Канады. Роуз родился в Польше, а в Канаду перебрался в 1926 году. В начале 40-х годов он установил контакт с Яковом Голосом. В 1943 году Роуз был избран в палату общин от Прогрессивно-лейбористской партии. 12 августа 1942 года Павел Михайлов, резидент ГРУ в Нью-Йорке, с гордостью отрапортовал в Москву о том, что «Фрэд, наш человек в «Лесничестве»[87], был избран в местный парламент».

В 1945 году Роуз был арестован и приговорен к 6 годам тюрьмы. В 1951 году сразу после отбытия тюремного наказания, Роуз уехал в Польшу, где скончался в 1983 году.

Деятельность другой агентурной сети ГРУ в США была связана с Чарльзом Вельсоном, сотрудником секретного аппарата КПА. Его мать Клара Вельсон, простая швея, прославилась тем, что в 1909 году произнесла зажигательную речь, после которой по всей стране прокатилась волна забастовок работников швейной промышленности. Из дешифровок «Веноны» известно, что Вельсон с успехом выполнял задания ГРУ. В одной из них говорится о том, что он установил связь с человеком, которого ГРУ предполагало использовать в качестве источника ценной информации. В другой – что Вельсон узнал о проведении испытаний нового 75-миллиметрового артиллерийского орудия, однако пока не смог добыть о нем необходимые данные. А в третьей – что Вельсон рекомендовал ГРУ выдать агенту ГРУ Милтону Шварцу («Матвей») денежную ссуду в размере 1200 долларов, чтобы тот мог рассчитаться с долгами, в которые влез, оплачивая лечение своего больного отца.

Военно-морская разведка Советской России была малочисленной по сравнению с двумя другими советскими разведывательными ведомствами – КГБ и ГРУ. Однако она имела собственную резидентуру в США и обзавелась там рядом ценных агентов. Одним из них был Уолтер Фахи, замеченный советской военно-морской разведкой, когда он проходил службу в интернациональных бригадах в ходе гражданской войны в Испании. В 1941 году Фахи был принят на работу в Управление координации межамериканских отношений – правительственное ведомство США, занимавшееся согласованием дипломатических, пропагандистских и экономических шагов, предпринимаемых по отношению к странам Центральной и Южной Америки. В 1943 году Фахи был вызван для дачи показаний в сенатскую комиссию в числе других правительственных чиновников, подозреваемых в тайной принадлежности к КПА. Рассмотрев дело Фахи, комиссия пришла к выводу, что после 1938 года он не вступал ни в какие организации, не писал статей и не произносил речей, а также отметила, что многие уважаемые люди поручились за него. Вердикт комиссии гласил: «невиновен в ведении какой бы то ни было подрывной деятельности».

Решение комиссии было ошибочным. Почти одновременно с дачей показаний перед лицом членов комиссии, отрицая любую связь с коммунистами и провозглашая свой полный разрыв с коммунистическими идеями, Фахи продолжал снабжать конфиденциальной информацией Георгия Степановича Пашко, секретаря военно-морского атташе Советской России в Вашингтоне. В январе 1943 года руководство военно-морской разведки в Москве приняло решение о выплате Фахи («Максвелл») вознаграждения в знак признания его больших заслуг. В феврале того же года из Москвы в резидентуру военно-морской разведки в Вашингтоне пришли две шифровки. В одной из них содержался приказ начальника военно-морской разведки «сообщить Мастеру[88] по пунктам всю информацию политического характера, полученную от Максвелла[89], и телеграфировать ее мне, снабдив постскриптумом: доложено Мастеру».

Одним из самых ценных агентов советской военно-морской разведки в США был Евгений Колеман. Он никогда не занимал важных государственных постов. Колемана ни разу не приглашали в качестве обвиняемого на судебные заседания или на слушания в американском Конгрессе. Однако дешифровки «Веноны» доказывают, что в действительности он активно работал на русских.

В августе 1942 года советская военно-морская разведка отправила в Коминтерн запрос относительно Колемана. В этом запросе было сказано, что он служит в телефонной фирме и является убежденным коммунистом. На самом деле в это время Колеман работал в исследовательской лаборатории в Нью-Джерси, где принимал участие в разработке радионавигационных устройств для самолетов, предназначенных для высотного бомбометания. Одной из основных обязанностей Колемана было составление справочных руководств по этим устройствам.

Именно Колеман снабдил советскую военно-морскую разведку именами и биографиями еще четырех американских коммунистов, работавших на предприятиях военной промышленности США, для использования в качестве агентов. Из-за ограниченных возможностей, которыми обладала военно-морская разведка, ей пришлось обратиться за помощью в вашингтонскую резидентуру ГРУ, чтобы там помогли проверить возможность успешной вербовки перечисленных Колеманом людей.

Попросить содействия со стороны ГРУ военно-морской разведке пришлось и при проведении другой операции – нужно было тайно переправить нелегалку на территорию США. В дешифровках «Веноны» эта женщина фигурирует под псевдонимами «Австралийка» и «Салли», ее настоящие имя и фамилия – Франсия Митинен. Попав в США, она должна была стать Эдной Паттерсон. О Митинен говорится в девяти дешифровках «Веноны». В декабре 1942 года советский военно-морской атташе отправил из Вашингтона в Москву шифровку, в которой детально перечислил все, что, по его мнению, было нужно для «отправки и легализации Австралийки».

Митинен требовалось снабдить свидетельством о рождении и водительскими правами, а также необходимо было решить многочисленные проблемы, связанные с ее переправкой с советского корабля на берег во время стоянки в одном из американских портов. Военно-морской атташе особо отметил, что советские морячки разительно отличались от американок «своими чулками, своими беретами, своими ручными сумочками и своей неопрятностью. Они даже не удосуживаются как следует причесаться или накраситься».

Следующие несколько месяцев ушли на тщательную проработку деталей операции. В качестве места ее проведения был выбран сан-францисский порт. О прибытии Митинен были предупреждены связные в Сан-Франциско и Нью-Йорке, с ними условились о паролях и условных сигналах, в американских магазинах была приобретена необходимая одежда и разработана легенда прикрытия. Но без помощи со стороны ГРУ военно-морской разведке обойтись не удалось. За это ее руководство в Москве сурово отчитало своего атташе в Вашингтоне: «У Вас было целых восемь месяцев, чтобы подготовиться к встрече «Салли» в порту назначения. Более того, при таком большом количестве подчиненных Вам должно быть стыдно обращаться за помощью к «Соседям». Митинен приехала в США в августе 1943 года и была успешно там легализована. В 1956 году она покинула пределы США. Какое задание ей было поручено выполнить, так и осталось невыясненным.

Среди агентов советской разведки в американском правительстве в 1930-е и 1940-е годы числились несколько высокопоставленных чиновников – Элджер Хисс (помощник государственного секретаря), Лочлин Керри (помощник президента) и Гарри Уайт (заместитель министра финансов). Однако было еще довольно много государственных служащих средней руки, которые снабжали русских секретной информацией.

Одним из наиболее нашпигованных советскими агентами правительственных ведомств США было УСС. Помимо Морриса Гальперина, Дункана Ли, Юлия и Эммы Джозефов, Елены Тенни, Дональда Уилера, Филиппа и Мэри Кини, Томаса Бабина и Леонарда Минца в дешифровках «Веноны» упоминаются еще четыре сотрудника УСС, работавшие на Советскую Россию.

Личность оперативника УСС, командированного в 1943 году в Алжир, так и осталась невыясненной. Дополнительно о нем известно только то, что во время гражданской войны в Испании он воевал в составе интернациональных бригад на стороне республиканцев.

Франц Ньюманн («Ерш») эмигрировал в США из Германии в начале 30-х годов. Он принял американское гражданство в 1936 году, а в 1942 году поступил на службу в «немецкий» отдел УСС.

Линн Фариш («Аттила»[90]) работал в УСС связным с югославскими партизанами. Он погиб в авиационной катастрофе на Балканах в сентябре 1944 года.

Джон Скотт («Иванов») фигурирует в докладе, который Зарубин отправил в Москву в 1942 году. Там о нем говорится как об источнике информации в «русском» отделе УСС. В 1932 году он уехал в Советскую Россию, где провел десять лет, большую часть из которых проработал на сталелитейном комбинате в Магнитогорске. По возвращении в США Скотт опубликовал книгу «За Уралом», в которой поделился своими впечатлениями от увиденного. В ней он не только превознес до небес успехи коллективного труда в Советской России, но и правдиво рассказал о побочных негативных эффектах форсированной индустриализации – о страданиях крестьян, которых принудительно согнали на заводы и фабрики, о жестоких идеологических репрессиях, о перенапряжении, вызванном сверхурочной работой, и о многочисленных несчастных случаях на производстве.

В дешифровках «Веноны» можно найти упоминание о нескольких агентах, которые либо работали в УСС, либо имели доступ к секретам этого управления. Выяснить их личность, а также установить принадлежность к определенному государственному ведомству так и не удалось. Например, в 1945 году в Москву было сообщено о том, что, от агента «И.» был получен служебный документ, подготовленный в УСС. Агент «Гор»[91] снабжал КГБ информацией, имевшей отношение к УСС. «Хазар»[92], югослав, принявший американское гражданство, передавал КГБ данные об агентуре УСС в Югославии. От агента «Око» в 1944 году в КГБ получали сведения, касавшиеся УСС. Однако до сих пор неясно, являлись ли «И.», «Гор», «Хазар» и «Око» сотрудниками УСС.

Сколько советских агентов работали в УСС? Поскольку некоторым агентам присваивалось сразу по несколько псевдонимов, точное их число установить трудно. Глава УСС генерал Уильям Донован как-то публично заявил: «Я бы включил в платежную ведомость УСС Сталина, если бы это помогло нам одолеть Гитлера».

Фамилию Сталина в платежной ведомости УСС историкам обнаружить не удалось, однако благодаря «Веноне» стало известно, что с десяток его агентов туда попали. А если учесть, что общее количество коммунистов в УСС, по разным оценкам, составляло от пятидесяти до сотни, то цифра 20 вряд ли кому-то может показаться слишком уж завышенной при оценке числа агентов КГБ и ГРУ, работавших в УСС.

Еще одним американским правительственным ведомством, в которое в 1940-е годы проникли агенты советской разведки, было Управление военной информации (УВИ). Оно отвечало за ведение военной пропаганды в США, а также в странах – союзницах во Второй мировой войне и нейтральных странах с помощью печати, радио и кинематографа.

В дешифровках «Веноны» упоминаются псевдонимы двух агентов, чья работа на советскую разведку была связана с УВИ. «Философ» использовался для «обработки» персонала УВИ, что на жаргоне КГБ означало добывание биографических данных и составление личных характеристик сотрудников этого ведомства. Про «Леону» известно, что она была женой какого-то нью-йоркского журналиста и собиралась поступить на службу в УВИ. Однако установить, кто именно скрывался под этими псевдонимами, так и не удалось.

Самым деятельным агентом КГБ в УВИ была Флора Вовшин. Она фигурирует в 20 дешифровках «Веноны» как «Зора». Ее родители были коммунистами и в свою очередь тоже удостоились упоминания в дешифровках «Веноны» (под псевдонимами «Хитрец» и «Даша») в качестве агентов. Однако достижения Флоры на этом поприще оказались более значительными, чем у папы с мамой. Она поступила на службу в УВИ в сентябре 1943 года и уволилась оттуда в феврале 1945 года. Из дешифровок «Веноны» следует, что в этот период Вовшин в основном занималась вербовкой других агентов. Например, в 1943 году ей было поручено проверить биографические данные молодого радиоинженера из одной американской компании. Кроме того, она лично завербовала для КГБ двух агентов – Джудит Коплон и Мэрион Дэвис («Лу»).

В трех дешифровках «Веноны» обсуждается вербовка Дэвис. 5 декабря 1944 года нью-йоркская резидентура КГБ сообщила в Москву, что Вовшин «привлекает [Дэвис] к активной работе» и что планируется «доверить «Зоре»[93] постепенную подготовку «Лу»[94] к зачислению в штат[95] после того, как «Зора» поступит на работу, представляющую для нас интерес (на что «Зора» постоянно нацеливает «Лу»)».

Из этих дешифровок также следует, что КГБ завязало контакты с Дэвис еще в Мехико, во время ее служебной командировки. В ответ 8 декабря 1944 года Москва приказала Льву Тарасову, резиденту КГБ в Мехико, основываясь на впечатлениях, полученных в ходе личных встреч с Дэвис, оценить перспективность ее вербовки в качестве агента. В январе 1945 года нью-йоркская резидентура КГБ отправила в Москву шифровку, в которой говорилось о том, что Дэвис поступила на службу в Управление координации межамериканских отношений в Вашингтоне. В этой шифровке также запрашивалась санкция Москвы на завершение процесса вербовки Дэвис: «Лу» приступает к работе, и для КГБ крайне важно, чтобы ее усилия с самого начала были приложены в нужном для них направлении, а для этого необходимы прямая связь и непосредственное руководство».

Что касается Вовшин, то связные из КГБ были весьма довольны ее преданностью делу. Один из офицеров КГБ, встречавшийся с Вовшин, похвалил ее за то, что она была «чрезвычайно серьезной, развитой и осознающей поставленные перед ней задачи».

Количество информации, которую поставляла КГБ Вовшин, производило особенно хорошее впечатление на ее кураторов из КГБ. В августе 1944 года из Нью-Йорка в Москву ушла шифровка, в которой сообщалось об отправке пачки документов УВИ, полученных от Вовшин. В ноябре того же года нью-йоркская резидентура КГБ отрапортовала в Москву о том, что «на ее квартире лежит большое количество документов, которые она должна передать нам, но пока у нее не было возможности это сделать». В декабре 1944 года в Москву пришло уведомление о получении от Вовшин новой порции документов УВИ. Однако в нем с сожалением говорилось о том, что работа Вовшин в УВИ бедна с точки зрения возможностей, представляющих интерес для КГБ.

Поэтому кураторы из КГБ посоветовали Вовшин найти себе более подходящую работу и доложили в Москву, что эта чрезвычайно отзывчивая женщина уже «занялась поисками работы, которая нас устроила бы».

В феврале 1945 года ее усилия увенчались успехом, когда она поступила на службу в Государственный департамент, являвшийся более лакомым куском для советской разведки, чем УВИ.

Продуктивность Вовшин была впечатляющей. В январе и феврале 1945 года она подготовила четыре доклада, которые нью-йоркская резидентура затем переправила в Москву дипломатической почтой. В Москве их внимательно изучили и приказали резидентуре в Нью-Йорке по возможности дополнить информацию из доклада Вовшин о Ральфе Боуэне, чиновнике Государственного департамента.

В конце марта 1945 года в Москве решили, что чрезмерная энергичность, проявленная Вовшин при добывании секретных сведений для КГБ, стала граничить с неосторожностью и что ее кураторы в Нью-Йорке, находясь под впечатлением объема получаемых от нее данных, утратили бдительность. В частности, обнаружилось, что в своих докладах Вовшин вовсю использует кодовые наименования, которые оперативники из КГБ применяли для обозначения различных правительственных ведомств США. Например, она употребляла слово «Банк» как синоним Государственного департамента, «Кабаре» – вместо Управления координации межамериканских отношений, и так далее. Эти кодовые наименования должны были знать только офицеры КГБ, но никак не агенты, вверенные их заботам. Из докладов Вовшин также следовало, что она буквально заставляла некоторых своих коллег снабжать ее конфиденциальной информацией и часто затевала слишком рискованные операции.

Предупредив нью-йоркскую резидентуру о том, что если о шпионской деятельности Вовшин станет известно, это весьма негативно скажется на отношениях между Советской Россией и США, Москва приказала предпринять все необходимые меры, чтобы «прекратить опасную деятельность Зоры».

С этой целью, по мнению Москвы, нужно было указать оперативнику, отвечавшему за связь с Вовшин, на его ошибки, «запретить Зоре одного за другим вербовать своих знакомых» и «в ультимативной форме предупредить Зору о том, что в случае, если она не выполнит инструкции резидентуры КГБ и предпримет какие-либо шаги без ее согласия, они немедленно прекратят все контакты с ней».

Вовшин проработала в Государственном департаменте США до сентября 1945 года включительно. В конце 40-х годов ФБР попыталось отыскать ее, но безуспешно. В 1949 году ФБР отправило в АНБ меморандум, в котором утверждалось, что в 1946 или 1947 году Вовшин тайно покинула пределы США и отказалась от американского гражданства. Скорее всего, узнав о разоблачениях, сделанных Элизабет Бентли, и получив сведения об успехах, достигнутых в ходе операции «Венона», во избежание крупного провала КГБ нелегально вывез Вовшин из США. В 1954 году ФБР дополнило свой меморандум, подготовленный семью годами ранее, сведениями о том, что Вовшин отправилась в Северную Корею, где работала медсестрой.

Помимо Хисса и Вовшин, у русских имелся еще один источник конфиденциальной информации в Государственном департаменте США. Лоренс Дагген поступил на службу в Государственный департамент в 1930 году. С 1935 по 1944 год он возглавлял «латиноамериканский» отдел. Затем Дагген работал дипломатическим советником в составе американской делегации в ООН и советником по внешнеполитическим делам при Генри Уоллесе[96].

В 1948 году ФБР допросило Даггена, и тот признался, что его дважды пытались завербовать русские, но не смог объяснить, почему он своевременно не доложил своему руководству об этих попытках. В ходе допроса Дагген категорически отрицал, что занимался шпионажем в пользу иностранного государства. А десять дней спустя он умер в результате падения с десятого этажа здания, где располагался его офис.

Многие весьма уважаемые люди, включая Самнера Уэллеса, бывшего заместителя государственного секретаря, и вдову президента Рузвельта Элеонору, выступили в защиту Даггена. Они назвали беспочвенными любые обвинения в адрес Даггена, касавшиеся его участия в какой-либо шпионской деятельности. Даже генеральный прокурор США Том Кларк, который лучше всех должен был знать, почему Дагген попал под подозрение, заявил, что Дагген был «лояльным служащим правительства Соединенных Штатов».

Однако и Уэллес, и госпожа Рузвельт, и Кларк, и многие другие представители американского истеблишмента глубоко заблуждались. На самом деле Дагген был агентом КГБ с солидным стажем.

Первым о связях Даггена с американским коммунистическим подпольем упомянул Чэмберс. Сделал он это на встрече с помощником государственного секретаря США Адольфом Берлем. По словам Чэмберса, еще в середине 30-х годов в ГРУ была получена информация о том, что Дагген симпатизирует коммунистам. Однако на предложение оказать посильную помощь подпольщикам-коммунистам Дагген ответил отказом. Борис Быков, офицер ГРУ, предпринял вторую попытку завербовать Даггена. И эта попытка сорвалась: неожиданно выяснилось, что Дагген уже работает на КГБ.

Из дешифровок «Веноны» следует, что в 1940-е годы Дагген продолжил свое сотрудничество с КГБ, начатое в 1930-е годы. В частности, с 1943 по 1944 год он сообщил КГБ о планировавшейся высадке англо-американских войск в Италии и Норвегии, предоставил данные о дипломатических контактах между США и Аргентиной, а также информацию о согласованной политике, которую собирались проводить Англия и США при освоении нефтяных месторождений на Ближнем Востоке.

18 июля 1944 года Дагген ушел из Государственного департамента. Он был протеже заместителя государственного секретаря Самнера Уэллеса и через некоторое время последовал его примеру, когда тот покинул свой пост в конце 1943 года в результате разногласий, возникших у него с государственным секретарем Корделлом Халлом. 22 июля 1944 года нью-йоркская резидентура КГБ отправила в Москву шифровку, в которой сообщила об отставке Даггена («Фрэнк») с занимаемого им поста в Государственном департаменте. Чтобы как-то компенсировать потерю такого ценного источника информации, резидентура заверила Москву, что «в настоящее время внимательно изучаются перспективы на будущее».

4 августа 1944 года в Москву было сообщено, что Дагген получил назначение в ООН. Также Москва была проинформирована о том, что непосредственно перед уходом из Государственного департамента Дагген предупредил своего куратора из КГБ Исхака Ахмерова о шаткости своих позиций в этом ведомстве. В ответ Ахмеров посоветовал Даггену постараться сохранить свой пост как можно дольше.

18 ноября 1944 года резидентура КГБ в Нью-Йорке послала в Москву сообщение о том, что со дня на день ожидает отставки государственного секретаря Халла, и предположила, что Дагген сможет снова занять в Государственном департаменте руководящую должность. Это предположение основывалось на слухах о том, что Рузвельт планировал сделать Уэллеса новым государственным секретарем в качестве компенсации за отказ привлечь его к участию в избирательной кампании 1944 года в качестве кандидата на пост вице-президента. Но даже если бы Уэллес не возглавил Государственный департамент, то Дагген, по мнению резидентуры, мог бы пригодиться, используя свои дружеские связи с Уэллесом для добывания интересующей КГБ информации. Однако, вопреки ожиданиям и слухам, Рузвельт заменил Халла Стеттиниусом, а Уэллеса сделал всего лишь министром торговли.

Самая ранняя шифртелеграмма, в которой упоминается Дагген, датирована 30 июня 1943 года. В ней дается краткая характеристика Даггена и имеется ссылка на женщину, по профессии писательницу. Скорее всего, это мать Даггена, которая была известной писательницей. Можно также предположить, что характеристика на Даггена была написана, поскольку после предательства Чэмберса все, кто контактировал с ним, были «отправлены в холодильник», что на жаргоне КГБ и ГРУ означало временное прекращение работы с агентом. Не избежал этой участи и Дагген. А после того как опасность разоблачения миновала, для возобновления контактов с агентом требовалась дополнительная проверка его благонадежности.

Помимо Даггена, у КГБ было еще несколько источников дипломатической информации, о которых говорится в дешифровках «Веноны». Елена Кинан («Ель») поступила на работу в Управление координации межамериканских отношений в январе 1945 года. К середине года, когда стало ясно, что сразу после окончания Второй мировой войны это ведомство будет расформировано, Кинан перешла на работу в комиссию, занимавшуюся судебным преследованием военных преступников. Резидентура КГБ в Вашингтоне проинформировала Москву о том, что одобрила этот переход, поскольку «не приходится сомневаться в том, что, работая в этой комиссии, Ель получит доступ к интересующим советскую разведку материалам […]».

Также в Москву были сообщены условные сигналы и опознавательные знаки, чтобы агенты КГБ могли вступить в контакт с Кинан, когда она отправится в служебную командировку в Европу.

В дешифровках «Веноны» неоднократно упоминаются псевдонимы не установленных советских агентов в различных американских дипломатических ведомствах. Иногда даже трудно сказать, работали ли они самостоятельно или просто служили передаточным звеном для информации, добытой кем-то еще. «Ловкач» поставлял КГБ сведения об американских дипломатах, которые специализировались на решении вопросов, касавшихся Советской России. «Факир» передавал туда документы, украденные им из Государственного департамента. «Крестная» служила для КГБ источником данных об американской политике в отношении Советской России. «Мираж» сообщал в КГБ о дипломатических шагах, предпринимаемых США в Латинской Америке. Помимо этих людей, был у советской разведки еще один агент по кличке «Роберт», служивший в Государственном департаменте. В 1945 году нью-йоркская резидентура КГБ запланировала ряд мероприятий по его вербовке, но от их проведения пришлось отказаться, когда из Москвы пришло уведомление о том, что «Роберт» уже работает на ГРУ.

Но всех их превзошел агент, который фигурирует в единственной дешифровке «Веноны» от 29 мая 1943 года под номером 19. Вообще-то, в КГБ редко использовались номера в качестве псевдонимов для агентов. К такому приему чаще прибегали в ГРУ. Согласно этой дешифровке, агент № 19 передал в КГБ отчет о своей личной встрече с президентом Рузвельтом и премьер-министром Черчиллем в ходе проведения Вашингтонской конференции[97]. В дешифрованном сообщении, подписанном Исхаком Ахмеровым, говорится: «19 сообщает, что «Капитан»[98] и «Кабан»[99], встретившись в «Стране»[100], пригласили 19 присоединиться к ним вместе с «Заместителем».

Помимо этого, агент № 19 проинформировал Ахмерова о том, что Черчилль считает нецелесообразной высадку англо-американских войск в Европе в 1943 году. Со слов агента № 19, Ахмеров также доложил в Москву, что хотя «Заместитель» и выступает в поддержку открытия второго фронта, он не имеет никакого представления о важных военных решениях, принимаемых Рузвельтом.

Трудно сказать, кто был этот агент № 19. Он должен был занимать довольно высокое положение, чтобы быть приглашенным на встречу с Рузвельтом и Черчиллем. Однако не ясно, был ли агент № 19 американским гражданином или входил в английскую делегацию, сопровождавшую Черчилля в ходе его визита в Вашингтон. На Вашингтонской конференции также присутствовали дипломатические представители других стран – союзниц по антигитлеровской коалиции. Ничего не известно и о точной дате встречи агента № 19 с Рузвельтом и Черчиллем.

Что касается личности «Заместителя», то аналитики из АНБ первоначально посчитали, что это был вице-президент США Генри Уоллес. Однако имеется, по крайней мере, пять дешифровок «Веноны», в которых Уоллес фигурирует как «Лоцман». Известно, что в КГБ время от времени меняли псевдонимы своих агентов, но там почти никогда не делали этого в отношении кодовых наименований американских правительственных ведомств или лиц, которые часто упоминались в шифровках, но не являлись штатными агентами КГБ. Например, Рузвельта в этих шифровках неизменно именовали «Капитаном», а Черчилля – «Кабаном».

Может быть, «Заместителем» был близкий друг и помощник Рузвельта Гарри Гопкинс? Но о Гопкинсе в открытую говорится в нескольких дешифровках «Веноны», в то время как псевдоним «Заместитель» встречается только в одной. И хотя шифровальщики КГБ иногда оставляли в тексте шифруемых сообщений настоящие имена людей, для которых уже были выбраны псевдонимы, тот факт, что, как правило, они все-таки этого не делали, говорит против того, что «Заместителем» был именно Гопкинс.

В дешифровках «Веноны» можно найти упоминание о других агентах КГБ и ГРУ в американских правительственных ведомствах. «Айсберг» информировал КГБ о дислокации американской авиации в Азии, «Лиза» работала секретаршей в Министерстве обороны США, «Нелли» имела доступ к данным о поставках по ленд-лизу, а «Тур» держал КГБ в курсе американских планов по высадке войск во Франции. Среди агентов ГРУ числились капитан ВМФ США «Дональд», какой-то мелкий чиновник из Генштаба и служащий Министерства финансов по кличке «Цербер»[101].

Многие видные американские коммунисты поддерживали тайные отношения с советской разведкой. К примеру, Эрл Браудер, с 1930 по 1945 год возглавлявший КПА, фигурирует в общей сложности в 24 дешифровках «Веноны» как «Рулевой». В некоторых из них он просто упоминается мимоходом, а в других использует коммуникационные каналы резидентур КГБ в США для связи с Коминтерном при решении политических вопросов. Но есть среди дешифровок «Веноны» и такие, которые свидетельствуют о том, что Браудер занимался разведывательной деятельностью в пользу Советской России.

Браудер регулярно передавал КГБ информацию, которую он получал от своих знакомых. Например, в мае 1943 года он проинформировал КГБ о содержании беседы, которую один известный писатель имел с заместителем государственного секретаря Самнера Уэллеса. Из дешифровок «Веноны» также следует, что время от времени Браудер являлся получателем разведывательной информации, а не ее источником. В январе 1945 года офицер КГБ Исхак Ахмеров сообщил в Москву, что Соломон Адлер, входивший в разведывательную группу Натана Сильвермастера, потребовал, чтобы данные, которые он добывал для КГБ по Китаю, доводились до сведения Браудера. Такое требование было наследием 30-х годов, когда многие из агентов, работавших на КГБ в 1940-е годы, были активными членами американского коммунистического подполья. Как позднее написал в своей автобиографической книге Джон Абт, один из руководителей этого подполья, тайные коммунистические ячейки внутри правительства США снабжали руководство КПА сведениями о правительственных планах и программах. Их целью было оказание содействия КПА в ведении политической борьбы. После того как большинство из этих ячеек перешли под прямой контроль КГБ, их члены долго не могли понять, почему результатами их работы нельзя было поделиться с руководством КПА. В конце концов, по их мнению, все это были звенья одной цепи.

Ахмеров сообщил в Москву о требовании Адлера, поскольку оно противоречило принятым в КГБ правилам работы с агентурой. Однако эти правила были установлены совсем недавно. Яков Голос, руководивший разветвленной разведывательной сетью КГБ, регулярно встречался с Браудером, чтобы поделиться с ним сведениями, полученными от своих агентов и представлявшими, по мнению Голоса, интерес для КПА. Голос был коммунистом старой закалки. В 1930-е годы он успешно сочетал свою деятельность в качестве легального партийного функционера с подпольной работой. Однако в 1940-е годы КГБ стало рассматривать такое сочетание как крайне опасное.

В ноябре 1943 года, сразу после смерти Голоса, его ближайшая помощница Элизабет Бентли дважды встречалась с Браудером, который требовал, чтобы она передала всех агентов Голоса под прямой контроль КГБ. Три частично дешифрованных сообщения нью-йоркской резидентуры КГБ имеют непосредственное отношение к этим событиям. В них Зарубин проинформировал Москву о встречах Бентли с Браудером.

Бентли не имела того веса и авторитета в партийной среде, которым обладал Голос, чтобы убедить КГБ сохранить существующее положение вещей и сыграть роль посредника между КПА и КГБ, которую прежде с успехом исполнял Голос. КГБ низвело Бентли до роли простой связной с агентами разведывательной сети Голоса, с самого начала рассматривая ее как промежуточную фигуру в процессе перехода этих агентов под прямой контроль со стороны КГБ.

Браудер также занимался для КГБ отбором кандидатов для последующей вербовки. Осенью 1940 года он составил характеристику на Пьера Кота, члена французской радикальной партии, в 1930-е годы неоднократно входившего в состав различных правительственных кабинетов Франции. Кот был горячим сторонником советско-французского альянса, направленного против Германии. В 1937 году он был обвинен в передаче русским секретных данных, к которым получил доступ на посту министра авиационной промышленности. В 1940 году, после оккупации Франции Германией, Кот перебрался в США, где установил контакт с Браудером.

Шифровка с характеристикой Кота, составленная Браудером, попала сначала к Фитину, а потом была переадресована в Коминтерн. По словам Браудера, Кот поручил ему проинформировать Москву о том, что он продолжает стремиться к заключению всеобъемлющего соглашения между Советской Россией и Францией о вступлении в коалицию, которая может быть в полной мере реализована только при содействии Французской компартии (ФКП). Браудер также сообщил Фитину, что Кот «желает, чтобы руководители в Советской России были в курсе его готовности выполнить любую миссию, которую они пожелают ему поручить, и с этой целью он даже готов поступиться своими взглядами и воззрениями».

В КГБ обратили особое внимание на сообщение Браудера. В июне 1942 года Владимир Правдин, офицер КГБ, работавший в США под журналистским прикрытием, встретился с Котом. Правдин сообщил в Москву, что Кот с одобрением отнесся к его попытке установить с ним более тесный контакт. На это Москва ответила предложением зачислить Кота в штат (что на жаргоне КГБ означало завершить процесс вербовки Кота). Ему был присвоен псевдоним «Дедал»[102]. Связь с Котом было поручено осуществлять Зарубину.

Из дешифровок «Веноны» явствует, что в 1943 году Зарубин получил от Кота ряд докладов с анализом различных политических событий, имевших место в этом году. Кот также поддерживал тесный контакт с Коминтерном и Французской коммунистической партией. В одной из дешифровок «Веноны» упоминается о послании руководителя ФКП Андре Марше, адресованном Коту. А в сообщении, отправленном Зарубиным 1 июля 1943 года, говорится о предложении Кота отправиться в Алжир, чтобы помочь в разрешении какой-то возникшей там проблемы. В нем Зарубин отметил, что Кот «готов повиноваться беспрекословно».

Кот также передал в КГБ составленную им характеристику различных французских политических деятелей, с которыми он встречался в США. После окончания Второй мировой войны Кот вернулся в большую политику. На некоторое время он снова стал министром авиационной промышленности во Франции. Одновременно Кот продолжал бороться за установление более тесных дружеских отношений между Францией и Советской Россией, за что в 1953 году был награжден Сталинской премией.

Не всегда информация, которую добывал Браудер, была точной. 18 июля 1943 года сотрудник нью-йоркской резидентуры КГБ Павел Кларин сообщил в Москву, что знакомая Браудера, тайно состоявшая в КПА, встретилась с президентом США Рузвельтом, который время от времени использовал ее для связи с Браудером. Кларин также проинформировал Москву, что, согласно Якову Голосу, Рузвельт передал Браудеру, будто бы высадка англо-американских войск в Сицилии была прелюдией к более крупномасштабной операции в Европе, которая должна была начаться летом, против чего резко возражал английский премьер-министр Черчилль. Вдогонку этой шифровке в Москву ушла еще одна, содержавшая просьбу Браудера довести данные, полученные им от Рузвельта, до сведения руководства Коминтерна. Фитин выполнил просьбу Браудера, переслав в Коминтерн его сообщение и добавив к нему пометку о том, что эти данные были переданы Браудеру Рузвельтом в устной форме.

19 июля 1943 года нью-йоркская резидентура ТРУ доложила в Москву о тайной коммунистке, которая иногда встречалась с президентом Рузвельтом. Павел Михайлов, резидент ГРУ в Нью-Йорке, сообщил, что об этом ему сказал Теодор Байер («Саймон»), глава издательской компании «Русский голос». Байер описал ее как женщину «аристократического происхождения, [которая] давно знакома с президентом и его женой и, очевидно, является членом Корпорации[103]».

Со слов Байера, Михайлов изложил содержание ее беседы с Рузвельтом, который высоко оценил руководящую роль Сталина и обозвал китайского диктатора Чан Кайши наркоманом. Михайлов предупредил Москву, что Байер не знает имени этой женщины и что информация была получена из третьих рук. Михайлов также предположил, что тем самым Рузвельт пытается завоевать доверие широких трудящихся масс в преддверии президентских выборов, которые должны были состояться в 1944 году. Через месяц Михайлов проинформировал Москву о том, что ему наконец удалось узнать имя и фамилию женщины – Жозефина Треслоу.

Кто такая эта Треслоу, в ГРУ не имели ни малейшего представления. Поэтому 21 августа 1943 года из ГРУ в Коминтерн был отправлен запрос следующего содержания: «В соответствии с полученной нами информацией гражданка США Жозефина Треслоу по распоряжению Браудера регулярно встречается с американским президентом Рузвельтом. Пожалуйста, сообщите, так ли это и располагаете ли Вы какой-либо информацией по этому вопросу».

Настоящая фамилия Треслоу была Адамс. Она родилась в Бруклине в 1887 году. С 1934 по 1941 год Адамс работала преподавательницей в колледже, скрывая от всех свои коммунистические убеждения. С Рузвельтами она познакомилась, когда ей было поручено написать портрет Элеоноры Рузвельт, посетившей колледж в 1941 году. Затем Адамс послала госпоже Рузвельт по почте еще одну свою картину и стала бомбардировать ее длинными письмами. В них она убеждала жену президента освободить Браудера из тюрьмы, куда он попал за использование фальшивых американских паспортов. Адамс была активисткой движения за освобождение Браудера. Вскоре, во время визита министра иностранных дел Советской России Молотова в США, Рузвельт выпустил Браудера на свободу в качестве жеста доброй воли, учитывая поддержку, которую американские коммунисты оказывали его политике. Такое решение Рузвельта никоим образом не было связано с кипучей деятельностью Адамс в поддержку Браудера. Но последний рассудил по-другому. В 1942 году Браудер встретился с Адамс, которая убедила его, что регулярно встречается с четой Рузвельтов, стала их близкой подругой и сумела выхлопотать у них помилование для Браудера.

Браудер не знал, что Адамс была психически больна – она страдала маниакальным синдромом. В 1950-е годы ей пришлось пройти несколько курсов психотерапии, однако в 1943 году признаки заболевания еще не были очевидны для окружающих. Браудер поверил, что обрел тайный канал связи с самим президентом США. Он даже передал Адамс материалы по политическим вопросам, которые она должна была обсудить в ходе своих встреч с Рузвельтом. А та просто взяла и включила эти материалы в письма, которые писала госпоже Рузвельт. Элеонора передала некоторые из писем своему мужу для ознакомления, снабдив их пометкой о том, что ей ничего не известно об их достоверности, а Адамс вежливо ответила: «Мои письма напрямую попали к президенту. Что с ними происходит дальше, я не знаю».

Однако Жозефина представила эти события совсем в другом свете. Она поведала Браудеру, что лично встречается с Рузвельтом. Адамс также передала Браудеру рукописные материалы, про которые сказала, что они представляют собой информацию, исходящую от президента и предназначенную для Браудера. На самом деле это были измышления самой Адамс. Она выдумала все от начала до конца, основываясь на сведениях, почерпнутых ею из газетных статей, и на своих представлениях о том, что от нее хочет услышать Браудер.

Убежденный, что получил от Рузвельта добро на сближение между АКП и Демократической партией, и ободренный сведениями о роспуске Коминтерна и о встрече в Тегеране между Сталиным, Рузвельтом и Черчиллем[104], Браудер кардинально пересмотрел политику КПА. В 1944 году он преобразовал КПА в Коммунистический политический союз, который вознамерился превратить в левое крыло Демократической партии.

В Советской России новая политическая линия КПА была встречена очень холодно. Осенью 1944 года Москва выступила с резкой критикой Браудера и его политики. В результате на состоявшемся в 1945 году чрезвычайном съезде Коммунистический политический союз был расформирован, а вместо него возрождена КПА. Решением съезда Браудер был исключен из состава руководства КПА. Позднее его выгнали и из партии.

Таким образом, Адамс не только внесла значительную лепту в низвержение Браудера с вершин партийной иерархии, но и способствовала расколу в среде американских политиков. Слухи о тайных связях между Рузвельтом и Браудером постепенно стали всеобщим достоянием. Либерально настроенные политики в США не видели ничего дурного в объединении с КПА, особенно с учетом того, что в поддержку такого объединения вроде бы высказался сам президент. И хотя большинство представителей консервативных кругов отвергли слухи о контактах Рузвельта с коммунистами как безосновательные, те из них, кто отрицательно относился и к Рузвельту, и к КПА, нашли эти слухи вполне правдоподобными. Такое резкое расхождение во взглядах в конечном счете и привело к возникновению непримиримых разногласий по вопросу о судьбе и роли коммунистического движения в США в послевоенные годы.

ФБР несколько раз допросило Адамс и внимательно изучило ее переписку с Элеонорой Рузвельт, но в конце концов было вынуждено бросить это дело. В 1956 году, находясь на излечении в психиатрической больнице, Адамс обратилась в сенатский комитет по вопросам безопасности с предложением дать показания о своей роли тайной связной между президентом Рузвельтом и функционерами из КПА. Попутно она обвинила своих лечащих врачей в том, что они специально подвергают ее шоковой терапии и дают сильнодействующие лекарства, чтобы убедить, что она психически больна. Тут бы членам комитета вовремя остановиться, но нет – в январе 1957 года Адамс была приглашена в Вашингтон для участия в специальном заседании комитета и там публично заявила, что примерно 40 раз лично встречалась с Рузвельтом.

На следующий день американские газеты запестрели сенсационными заголовками о коммунистическом заговоре в самом Белом доме. Однако сенсация была недолговечной. Адамс сгубила жадность. Она заключила контракт с Исааком Левиным, известным журналистом, на написание за нее книги под броским названием «Я была тайным эмиссаром Рузвельта», повествующей о ее похождениях. Когда Адамс передала Левину письма, которые ей якобы написал Рузвельт, Левин заподозрил неладное: по своему стилю и содержанию они явно не принадлежали перу американского президента. Более того, из 22 писем, которые президент, предположительно, отправил Адамс, находясь в Вашингтоне, на 10 стояли числа, по которым Рузвельт был в отъезде. Левин поделился своими сомнениями с Адамс, и та, в конце концов, призналась ему, что письма были фальшивыми. Остаток своих дней Адамс провела в специальном санатории для психических больных.

В июне 1943 года Зарубин отправил в Москву шифровку относительно реорганизации системы связи резидентуры КГБ в Нью-Йорке с основными агентами. Он сообщил, что его жена будет курировать контакты с Яковом Голосом, которые будут осуществляться через посредников. Сам Зарубин по-прежнему должен был отвечать за связь с Пьером Котом, Исхаком Ахмеровым и Эрлом Браудером.

Через некоторое время Москва приказала резидентурам КГБ пересмотреть всю систему взаимодействия с зарубежными коммунистическими партиями. Фитин разослал циркуляр, в котором предупредил, что, продолжая контактировать с членами компартий за рубежом, офицеры КГБ рискуют создать у союзников впечатление, что роспуск Коминтерна был чисто пропагандистской акцией, призванной ввести их в заблуждение относительно истинных намерений Советской России. Фитин распорядился, чтобы сотрудники резидентур перестали встречаться с партийными функционерами и, за исключением экстренных случаев, не принимали от них никаких материалов для последующей передачи в Москву. Отныне все контакты должны были осуществляться «только со специальными надежными подпольными связными Земляков» и касаться «только специфических аспектов нашей разведывательной работы, направленной на вербовку […] агентов, получение информации, проверку тех, с кем сотрудничает резидентура, и т. д.».

Одним из таких надежных американских подпольщиков, которые использовались для поддержания связи между КГБ и КПА, был Бернар Шустер («Эхо»).

Шустер родился в 1901 году в Варшаве. В 1921 году эмигрировал в США. В 1925 году он закончил Нью-Йоркский университет, после чего некоторое время работал бухгалтером. В 1930-е годы Шустер стал совладельцем нескольких компаний, которые использовались в качестве ширмы для подпольной деятельности КПА. В 1943 году он был назначен казначеем партийной кассы регионального отделения КПА в штате Нью-Йорк. Элизабет Бентли в своих воспоминаниях вкратце упомянула о Шустере как о старом друге Якова Голоса, который вербовал для них агентов. Дешифровки «Веноны» подтверждают этот факт.

Шустер упоминается в более чем 30 дешифровках «Веноны», датированных 1944 и 1945 годами. В соответствии с распоряжением Фитина нью-йоркская резидентура КГБ использовала Шустера в качестве посредника для связи с Браудером, отказавшись от личных встреч с ним, которые практиковались до этого. Более того, прежде чем контактировать с Браудером через Шустера, резидентура обязательно заручалась согласием Москвы на осуществление такого контакта. А Браудер передавал в Москву свои доклады с оценкой политической обстановки в США только через Шустера.

В нескольких дешифровках «Веноны» обсуждается работа Шустера по проверке потенциальных объектов вербовки. Когда американская коммунистка Мэри Гроль уехала в Мексику и там сошлась с агентом КГБ Хосе Педросом, именно Шустер проинформировал Москву о том, что с последнего места работы Гроль была уволена из-за своей некомпетентности. Шустер также принял необходимые меры, чтобы КГБ не потерял контакт со своим агентом Самуилом Родманом, который отправился в служебную командировку в Югославию. От Шустера в КГБ узнали, что американский ветеран-коммунист Иосиф Раппопорт является «надежным и ответственным товарищем».

Отмечен случай, когда на запрос из КГБ Шустер ответил, в КПА ничего не известно о лице, заинтересовавшем КГБ. Также в КГБ наотрез отказывались иметь дело с агентом «Лилией» и ее мужем до тех пор, пока там не получили благожелательный отзыв о них от Шустера. А Браудер не раз через Шустера предупреждал КГБ о ненадежности и недостоверности того или иного источника информации.

В качестве связного Шустер принял посильное участие в разведывательных операциях КГБ по добыванию информации о разработке в США атомной бомбы. Например, он регулярно встречался с Юлием Розенбергом. В одной из шифровок резидентура КГБ в Нью-Йорке передала в Москву запрос Шустера, который хотел знать, насколько там были довольны работой Розенберга. Также резидентура обратилась в Москву за разрешением попросить Шустера «через «Либерала»[105] получить сведения о людях, работавших над «Гигантом»[106] и в других технических областях».

А когда молодые американские ученые Сэвилл Сакс и Теодор Холл связались с КГБ и сообщили, что Холла переводят в Лос-Аламос для участия в работе над созданием атомной бомбы, Шустеру было поручено проверить их биографические данные.

Шустер также занимался подбором явок для конспиративных встреч офицеров КГБ со своими агентами. С этой целью он, в частности, рекомендовал воспользоваться квартирами Луи Гурвица и Поля Бернса, ветеранов КПА. Нью-йоркская резидентура КГБ переправила полученную от Шустера информацию в Москву. А три дня спустя Фитин обратился в Коминтерн с просьбой предоставить в КГБ данные на Гурвица, сотрудника юридической конторы, и Бернса, работника социальной сферы и ветерана батальона Линкольна – Вашингтона. В конце 1944 года офицер КГБ Леонид Квасников[107] воспользовался одной из этих явок для встречи со своим агентом.

Однако с конца 1944 года Шустер стал игнорировать задания КГБ. Причины такого поведения Шустера до конца неясны. Незадолго до этого КПА была распущена, а вместо нее сформирован Коммунистический политический союз. Возможно, у Браудера возникли сомнения относительно уместности деятельного участия американских коммунистов в работе на КГБ в свете планировавшегося им сближения с Демократической партией. Так или иначе, но в октябре 1944 года резидентура КГБ в Нью-Йорке пожаловалась в Москву, что Шустер отказался выполнять ее распоряжения. В ходе встречи с агентом КГБ Иосифом Кацем Шустер прямо заявил, что должность, которую он занимает в Коммунистическом политическом союзе, не позволяет ему участвовать в подборе явок, вербовать новых агентов и выполнять другие подобные задания. Шустер предложил, чтобы КГБ попросил Браудера выделить «ответственного работника, который мог бы принимать необходимые меры, не спрашивая каждый раз разрешение у вышестоящего начальства».

В другой дешифровке «Веноны» содержится предупреждение Шустера о том, что он может эффективно работать только в Нью-Йорке и окрестностях, а на все остальное должен сперва получить санкцию от Браудера. Кроме того, Шустер заявил, что коммунистам в США стало труднее выполнять поручения КГБ из-за реформ, затеянных Браудером.

В ответ Фитин приказал сотрудникам нью-йоркской резидентуры КГБ довести до сведения Шустера, что «в дальнейшем он должен выполнять наши задания, не прибегая к помощи Рулевого».

По распоряжению Фитина в ноябре 1944 Шустер отправился отдыхать в Мексику. Тем временем КГБ занялся планированием его будущих заданий. В частности, предполагалось нацелить Шустера на получение сведений о структуре УСС. В январе 1945 года Шустер вернулся в Нью-Йорк и больше не отказывался от поручений, которые ему давал КГБ.

Препирательства с Шустером относительно его дальнейшего участия в разведывательных операциях КГБ совпали по времени с разногласиями, возникшими внутри самого КГБ и касавшимися того, насколько важным для успеха этих операций было тесное сотрудничество между КГБ и КПА. В 1943 году Зарубин, руководивший работой «легальной» резидентуры КГБ в США, был сначала переведен в Вашингтон, а затем и вовсе отозван из страны. Анатолий Громов, назначенный вместо Зарубина, прибыл в Вашингтон несколько месяцев спустя после отстранения своего предшественника. В этот период между Степаном Апресяном, сменившим Зарубина, и Владимиром Правдиным разгорелась борьба за право осуществлять руководство всей деятельностью КГБ в США. Оба бомбардировали Москву шифровками, в которых обвиняли друг друга в некомпетентности и плохой работе. Апресян осуждал Правдина, так как тот полагал, что «без помощи «Земляков» они совершенно бессильны.

Апресян считал, что хотя им придется обращаться за помощью к «Землякам» […], они не должны являться нашей единственной опорой, особенно если принять во внимание тот факт, что в случае избрания «Кулака»[108] этот источник может иссякнуть».

Недовольство Апресяна действиями Браудера и КПА было связано с попытками КГБ взять под свой прямой контроль разведывательные группы, работой которых прежде руководил Яков Голос. Его агенты были коммунистами, которые совмещали партийную работу со шпионской деятельностью, нарушая при этом элементарные правила конспирации. Они хранили у себя дома секретные документы и даже планировали купить ферму, чтобы всем вместе на ней трудиться. Ахмеров попытался было внести изменения в их методы работы, сделав ее более профессиональной, однако натолкнулся на сопротивление со стороны руководителя одной из самых крупных разведывательных групп – Натана Сильвермастера, который заявил Ахмерову, что «не верит в их ортодоксальные методы».

Больше всего Сильвермастер и его агенты возражали против стремления КГБ воспрепятствовать передаче добытых ими данных руководству КПА. Ахмеров даже обратился в Москву с просьбой разрешить сделать для них исключение из общего правила и позволить им передавать часть полученной информации Браудеру. А иначе, с огорчением констатировал Ахмеров, «Земляки могут попытаться осуществить эту передачу в обход нас».

Помимо Шустера, у КГБ был еще один агент, который выполнял примерно те же обязанности, что и Шустер, но только делал он это не на Восточном побережье США, а на Западном – в Калифорнии. В 1930-е годы Исаак Фолкофф возглавлял калифорнийский филиал подпольного аппарата КПА. Он родился в 1881 году в Латвии, откуда в 1904 году перебрался в США, став американским гражданином в 1912 году. В 1930-е годы Фолкофф тесно сотрудничал с Уиттейкером Чэмберсом и был вынужден покинуть свой партийный пост, рискуя быть разоблаченным после того, как Чэмберс дезертировал с «невидимого фронта».

Фолкофф упоминается в более десяти дешифровках «Веноны» в период с 1943 по 1946 год. Он организовывал встречи оперативников КГБ с теми американскими коммунистами, с которыми они желали установить более тесный контакт. Кроме того, Фолкофф («Дядя») снабжал КГБ информацией о потенциальных кандидатах для вербовки. Например, в феврале 1944 года в качестве источника информации он предложил использовать сотрудника одной из американских нефтяных компаний. В шифровке, в которой сан-францисская резидентура КГБ сообщила об этом в Москву, также говорится о том, что Фолкоффу была выплачена сумма в пятьсот долларов. А в другой шифровке предлагалось с помощью Фолкоффа завербовать какого-то портового грузчика.

Самым ценным агентом, с которым КГБ поддерживал связь через Фолкоффа, был Уолтер Миллер, переводчик, работавший в Управлении почтовой цензуры. Он представлял большой интерес для КГБ, поскольку имел легальный доступ к списку почтовых отправлений, содержание которых подлежало особому контролю со стороны его ведомства. Уроженец России, Миллер был известен своим соратникам по КПА под именем Виктор Мило. В 1943 году Фолкофф передал своему связнику из КГБ материалы, полученные им от Миллера. В ноябре 1943 года резидентура КГБ в Сан-Франциско попросила согласие Москвы на «зачисление «Растяпы»[109] в штат» и предупредила, что в силу излишней болтливости Миллера следовало бы попросить Фолкоффа сделать так, чтобы Миллер передавал информацию через своих партийных товарищей и «даже не подозревал, что эта информация попадает к нам».

Чрезмерная готовность Миллера к сотрудничеству вызвала в КГБ подозрение, что тот является двойным агентом, но, как сообщил в Москву глава сан-францисской резидентуры Григорий Хейфец, «Земляки категорически отвергают такое предположение».

Вскоре Миллер стал снабжать КГБ информацией через своего старого приятеля Гаррисона Джорджа. Из дешифровок «Веноны» следует, что КГБ сумело успешно провести одну операцию в Мехико, получив от Миллера гарантии того, что почтовая корреспонденция, которой в ходе подготовки этой операции обменивались ее участники, не была перехвачена американскими цензорами.

В конце 1943 года Миллер предупредил Джорджа, что в Управлении почтовой цензуры обнаружили тайнописное сообщение в письме, которое сотрудник военно-морской разведки Советской России отправил в Москву. В ФБР обратили особое внимание на Миллера в 1944 году, когда узнали о его принадлежности к КПА, и целых шесть раз зафиксировали его встречи с офицером КГБ Хейфецем. Эти встречи происходили исключительно на безлюдных улицах Сан-Франциско, причем Миллер о чем-то рассказывал Хейфецу, а тот внимательно слушал и делал пометки в блокноте. А когда выяснилось, что Миллер сделал копию письма, не имея на это полномочий, его вынудили по-тихому уволиться.

Известно, что Хейфец, возглавлявший резидентуру КГБ в Сан-Франциско, поддерживал близкие отношения с Луизой Розенберг, дочерью богатого еврейского торговца, после смерти которого она унаследовала все его состояние. Отношения Луизы и Хейфеца были настолько близкими, что по Сан-Франциско ходили слухи, будто Луиза является любовницей Хейфеца. Кроме него, Розенберг дружила с Натаном Сильвермастером, которого нередко навещала в Вашингтоне. Она также часто виделась с Исааком Фолкоффом и Мэри Прайс.

Луизу Розенберг не удалось идентифицировать в дешифровках «Веноны». Однако именно она является наиболее вероятной кандидаткой на роль агента, имеющего псевдоним «Карта». В качестве связной между КГБ и несколькими агентами «Карта» упоминается более чем в десяти шифровках, отправленных из Сан-Франциско в Москву.

Среди знакомых Луизы числился и Владимир Александрович Познер, который вместе с семьей бежал из России во Францию в 1917 году. В 1941 году, после того как Франция была оккупирована Германией, Познеры перебрались в США. В 1943 году Познер возглавил «русскую» секцию отдела фильмокопий Министерства обороны США, а в июле 1943 года нью-йоркская резидентура КГБ отправила в Москву шифровку, в которой говорилось о том, что она планирует использовать Владимира Александровича Познера («Платон»).

В ней также обсуждались биографические данные Познера, восхвалялись его обширные связи и содержалась информация о том, что одну из его секретарш предполагалось задействовать в роли связной между КГБ и Познером. В той же шифровке содержится просьба резидентуры КГБ в Нью-Йорке «проверить «Платона»[110] и санкционировать его использование в качестве «Стажера» и источника информации».

Из дешифровок «Веноны» следует, что на КГБ работал и функционер КПА Болеслав Геберт. В 1918 году Геберт эмигрировал в США из Польши. В конце 20-х годов он возглавлял польскую фракцию в КПА, а в 1930-е годы руководил районными партийными организациями в Чикаго и Питтсбурге. По окончании Второй мировой войны Геберт вернулся в Польшу, где занял руководящую должность в польских профсоюзах. В начале 50-х годов он вернулся обратно в США, где исполнял обязанности посла Польской Народной Республики.

Геберт упоминается в девяти дешифровках «Веноны», датированных маем – октябрем 1944 года. В первой приводится его настоящее имя и присваивается псевдоним «Атаман». Про Геберта, в частности, говорится, что он является сыном крестьянина немецкого происхождения и женщины-польки, а также что он женат на еврейке. В остальных приводится информация о событиях в политической жизни польской диаспоры в США и обсуждаются детали перехода Геберта под контроль другого куратора КГБ. Особняком стоит шифровка, в которой резидентура КГБ в Нью-Йорке сообщает в Москву о том, что Геберту была обещана дотация в размере тысячи долларов на издание книги на польском языке. Однако из этой тысячи Геберту была выплачена только половина, и теперь он требовал выдать причитавшийся ему остаток.

Наибольший интерес представляют шифровки, в которых обсуждаются отношения Геберта и Оскара Ланжа, известного польского экономиста. Ланж родился в Польше в 1904 году. В 1937 году он приехал в США, уже завоевав признание в своей стране как выдающийся экономист. Ланж преподавал в Чикагском университете и принял американское гражданство в 1943 году. В том же году он открыто заявил о поддержке усилий, предпринимаемых Сталиным по созданию новой Польши, дружественной Советской России. В 1944 году в беседе с американским послом в Советской России Гарриманом Сталин упомянул имя Ланжа в числе польских политиков, которых он хотел бы видеть в составе обновленного правительства Польши.

В апреле – мае 1944 года Ланж посетил Москву, где встретился со Сталиным и министром иностранных дел Молотовым. В тот же день, когда Ланж беседовал со Сталиным, нью-йоркская резидентура КГБ послала в Москву шифровку с информацией, которую, по мнению Геберта, следовало обязательно довести до сведения Ланжа в ходе его визита. Эта информация касалась иммиграционной политики США. В конце мая 1944 года КГБ получил от Геберта новую порцию данных о Ланже.

По возвращении из Советской России Ланж встретился с официальным представителем Государственного департамента США и призвал его оказать давление на польских политических эмигрантов, находившихся на территории США, с тем, чтобы они согласились сотрудничать со Сталиным. В августе 1944 года резидентура КГБ в Нью-Йорке присвоила Ланжу псевдоним «Друг» и сообщила в Москву о том, что он, несомненно, будет «играть значительную политическую роль в Польше в будущем».

В 1945 году Ланж отказался от американского гражданства и вернулся на родину. Через короткое время он опять приехал в США, но уже не в качестве эмигранта, а как первый посол Польши в США. В качестве источника информации значительный интерес для советской разведки представляли американские журналисты. В конце концов именно добывание информации являлось первостепенной задачей для каждого из них. Занятие журналистикой служило также хорошим прикрытием для шпионской деятельности.

Уиттейкер Чэмберс, который в 1944–1945 годах возглавлял отдел зарубежных новостей американского еженедельника «Тайм», старался редактировать статьи так, чтобы представить Советскую Россию в невыгодном для нее свете. Эта политика Чэмберса вызвала негодование нескольких журналистов, которые даже потребовали, чтобы главный редактор еженедельника уволил Чэмберса. Особенно враждебно были настроены двое из них – Ричард Лаутербах, корреспондент «Тайм» в Москве, и Джон Скотт, который активно сотрудничал с КГБ, когда служил в УСС.

Лаутербах упоминается в двух дешифровках «Веноны». От своего агента Джека Собля в декабре 1944 года в КГБ узнали о том, что Лаутербах был тайным членом КПА и по возвращении из служебной командировки в Москву сообщил Соблю, что его пытались заставить написать для еженедельника «Тайм» серию антисоветских статей, но он отказался, пригрозив увольнением. Собль, на которого этот поступок Лаутербаха произвел сильное впечатление, рекомендовал привлечь его для работы на КГБ. Владимир Правдин занялся изучением кандидатуры Лаутербаха в качестве объекта вербовки, запросив Москву на предмет проверки его деятельности во время пребывания в Москве. Несколько недель спустя в Москву ушла еще одна шифровка, в которой Правдин просил «ускорить проверку и телеграфировать инструкции относительно П»[111], поскольку Лаутербаху в скором времени предстояла служебная командировка за пределы США.

Другой влиятельной фигурой в еженедельнике «Тайм» был Стефан Лейрд, отвечавший за работу с зарубежными корреспондентами. Из дешифровок «Веноны» следует, что Лейрд был агентом КГБ. В августе 1944 года резидентура КГБ в Нью-Йорке передала Лейрда под контроль нового куратора – офицера КГБ Константина Шабенова. 14 августа 1944 года Шабенов отправил в Москву шифровку, в которой дал следующую характеристику своему подопечному: «Лунь»[112] производит впечатление политически хорошо развитого человека, который хочет нам помогать. Однако он считает свои возможности ограниченными, поскольку занимается в журнале только технической работой. Он может снабжать нас телеграммами корреспондентов, но мы получаем их из других источников. Используя свои связи в журналистской среде и изучая материалы журнала, он мог бы писать для нас политические доклады, но у него отсутствует необходимая для этого усидчивость. […] «Лунь» утверждает, что он знаком с работой репортера и хотел бы снова отправиться за границу, но владелец журнала этого не сделает, поскольку не одобряет его радикальные взгляды. Недавно кинокомпания РКО взяла его на работу в качестве кинопродюсера благодаря его связям среди актеров и продюсеров. По словам «Луня», в свое время «Вардо»[113] не возражала против такого шага, и впоследствии благодаря этому он сможет совершать поездки в Европу и выполнять полезную для нас работу. В середине сентября «Лунь» переезжает в Голливуд. Мы считаем целесообразным продолжать поддерживать с ним связь в Голливуде. Телеграфируйте, следует ли установить для этого новый пароль».

Вскоре Шабенов довел до сведения Лейрда новые опознавательные знаки, которые в КГБ предполагалось использовать для установления контакта с ним в Голливуде. А перед самым отъездом Лейрд передал Шабенову материалы, присланные в редакцию еженедельника «Тайм» одним из его корреспондентов и касавшиеся переговоров между США и Португалией по вопросу о размещении на Азорских островах американской военной базы.

13 сентября 1945 года Степан Апресян, руководитель резидентуры КГБ в Сан-Франциско, отправил в Москву шифровку с просьбой выделить дополнительные денежные средства для приобретения автомобиля, поскольку в городе, по которому почти все передвигались на собственных машинах, ему было трудно добираться пешком до мест, где он встречался с Лейрдом. В частности, он пожаловался в Москву, что «в таком городе, как Канн[114], я буквально валюсь с ног от усталости».

Уолтер Бернштейн был еще одним американским журналистом, о котором говорится в дешифровках «Веноны». Бернштейн вступил в КПА в 1937 году, будучи студентом. В 1940-е годы он работал военным корреспондентом в Западной Европе и на Ближнем Востоке. Успех пришел к нему в 1944 году, когда он стал первым западным журналистом, которому удалось взять интервью у лидера югославских коммунистов Иосипа Тито.

В своих мемуарах, изданных в 1996 году, Бернштейн написал, что в 1944 году по возвращении в Нью-Йорк его тетя, сотрудница центрального аппарата КПА спросила, не желает ли он встретиться с партийными руководителями, которые хотели бы поговорить с ним о Тито. Бернштейн так описал эту встречу:

«Я рассказал им о том, что знал, – не больше того, что я уже успел написать. Они задавали умные вопросы, отказались от выпивки и, поблагодарив меня, удалились».

Но на этом дело отнюдь не закончилось.

«На одном из приемов ко мне подошел очень любезный секретарь из советского посольства. Я все еще носил военную форму, и он хотел спросить меня о пустяке – что я думал о боевом духе американских войск. Он знал меня как друга Советской России и предложил мне написать несколько слов на эту тему. Я максимально учтиво отказался и потом чувствовал себя слегка виноватым. Было бы это предательством? Русские являлись нашими союзниками. Так в чем же проблема? Я выступал против американской политики в Югославии, по сути занимаясь подрывной деятельностью в военное время. В чем разница? Следовало ли мне доложить об этом своему начальству? (Я не доложил.)».

На первый взгляд кажется, что в дешифровках «Веноны» описанные Бернштейном события изложены несколько иначе. 23 октября 1944 года нью-йоркская резидентура КГБ отправила в Москву шифровку, в которой сообщалось о том, что агент «Хан» встретился с Бернштейном. Далее в ней говорилось, что Бернштейн «с одобрением отнесся к восстановлению контакта с ним и обещал написать отчет о своей поездке к 1 ноября».

В АНБ и ФБР не смогли идентифицировать «Хана». Из других дешифровок «Веноны» известно, что «Хан» служил связником между КГБ и агентами в этнических филиалах КПА. Наиболее вероятной кандидатурой на роль «Хана» является Авраам Лэнди, сын эмигрантов из России, отвечавший в КПА за работу среди национальных меньшинств. Элизабет Бентли упомянула о нем как об агенте, работавшем на Якова Голоса и занимавшемся поиском возможных объектов вербовки. Именно с ним Бернштейн встречался у себя дома по просьбе своей тетушки.

Однако никакого непримиримого противоречия между историей, рассказанной самим Бернштейном, и фактами, изложенными в упомянутой выше шифровке за 23 октября 1944 года, нет. Бернштейн, приветствуя «восстановление» контакта с ним, скорее всего, считал, что восстанавливает связь с КПА. А «Хан», будучи агентом КГБ, вполне обоснованно полагал, что восстановлена была связь именно с его ведомством, о чем и было сообщено в Москву.

Иоанн Стил, американский радиокомментатор и журналист, симпатизировавший коммунистам, фигурирует в нескольких дешифровках «Веноны» как «Дики». Из одной из них следует, что Стил работал на КГБ, выискивая потенциальных кандидатов для вербовки в качестве агентов. В июле 1944 года Владимир Правдин проинформировал Москву о том, что в течение некоторого времени ему приходится под разными предлогами уклоняться от встречи с Романом Можульским, директором Польского телеграфного агентства[115]. Он также сообщил, что, по словам Стила, Можульский питает по отношению к Советской России дружеские чувства и желает установить контакт с КГБ. Стил сказал Правдину, что знает Можульского несколько лет, что тот не любит «польских фашистов» и хотел бы покинуть свой директорский пост.

Стил предложил Можульскому не увольняться, чтобы помочь нейтрализовать польскую реакционную пропаганду. Стил организовал встречу Правдина с Можульским. На этой встрече Можульский заявил, что, по его мнению, будущее Польши целиком зависит от установления дружеских отношений с Советской Россией и что «обдумав всю серьезность и все возможные последствия своего шага, он поступает в распоряжение советской разведки и готов передавать ей всю имеющуюся у него информацию и советоваться с ней по вопросам, касающимся его деятельности».

По словам Правдина, Можульский заявил, что если одного ручательства за него со стороны Стила будет недостаточно, он на практике сумеет доказать серьезность своих намерений и тем самым завоюет доверие своих новых товарищей. Правдин отреагировал на это заявление Можульского следующим образом: «В ответ ему было сказано, что мы оказываем радушный прием тем людям, которые хорошо к нам относятся, и что он, конечно же, должен сам доказать искренность своих намерений».

В августе 1944 года, стремясь «доказать искренность своих намерений», Можульский передал Правдину список эмигрантов-поляков, проживавших на территории США, и американских граждан польского происхождения, снабдив этот список комментарием по поводу их истинного отношения к Советской России.

Зарубежные корреспонденты американских газет и журналов были особенно полезны КГБ для использования в качестве связных и посредников в США и за его пределами. Риккардо Сетаро, заместитель начальника латиноамериканского отдела американской радиовещательной корпорации Си-би-эс, с успехом исполнял обе эти роли. Дешифровка «Веноны», датированная 1943 годом, свидетельствует о том, что Сетаро служил промежуточным звеном в цепи, по которой осуществлялось финансирование операций КГБ в Центральной и Латинской Америке. В ответ на запрос, поступивший из Москвы, нью-йоркская резидентура КГБ дала следующую характеристику Сетаро:

«Гонец[116] работает заместителем начальника Провинциального[117] отдела «Columbia Broadcasting System». Нами он использовался главным образом для связи с Артуром[118] в качестве промежуточного звена. […] Здесь мы используем его для обработки[119] [служащих] CBS и дипломатических представителей Страны[120] в Провинции[121]».

Таким образом, журналисты представляют собой очень хорошую мишень для вербовки. Профессия репортера, который находится в постоянном поиске информации, является отличным прикрытием для шпионской деятельности. И даже если какого-то корреспондента не удается по тем или иным причинам завербовать в качестве агента, с ним можно установить дружеские отношения, чтобы выуживать из него недоступную широкой публике информацию и пользоваться его способностью докапываться до самой сути политических событий. Например, известный политический комментатор Уолтер Липпманн не питал ни малейших симпатий к коммунизму. Однако его секретарша, коммунистка Мэри Прайс, снабжала КГБ информацией, которую Липпманн решал не предавать широкой огласке, и сведениями о том, откуда Липпманн черпал эту информацию.

Еще один пример подобного использования журналистов можно найти в шифровке, посланной в Москву 10 октября 1944 года резидентурой КГБ в Нью-Йорке. В ней содержится отчет о деятельности Владимира Правдина, офицера КГБ, работавшего в США под журналистским прикрытием, и, в частности, сообщается, что несколько его знакомых журналистов «представляют огромный интерес с точки зрения легальности. Они хорошо информированы и, хотя не говорят всего, что знают, тем не менее их комментарии полезны как источник информации о внешней политике» США. В качестве одного из таких источников упоминается Иосиф Барнс из Управления военной информации, впоследствии ставший редактором в отделе внешней политики газеты «Нью-Йорк геральд трибюн». Барнса неоднократно обвиняли в том, что он является агентом КГБ. Под присягой он отверг эти обвинения. Из дешифровок «Веноны» следует, что Барнс не лгал. В одной из них говорится, что «зачисление Барнса в штат[122] очевидно не только нецелесообразно, но и невозможно. Однако желательно его использовать без зачисления в штат».

Заметную роль в деятельности КГБ по добыванию информации в журналистских кругах и вербовке репортеров играл Самуил Крафсур. Он был членом КПА и сражался в составе интернациональных бригад во время гражданской войны в Испании. В 1941 году Крафсур был принят на работу в корреспондентский пункт ТАСС, самой крупной информационной службы Советской России.

Крафсура завербовал Владимир Правдин, который оценил широкий круг знакомств, которыми обзавелся Крафсур в среде американских политиков и бизнесменов. В мае 1944 года резидентура КГБ в Нью-Йорке отослала в Москву шифровку, в которой предложила использовать Крафсура («Язь») в качестве агента «для работы с источниками в журналистских кругах в Вашингтоне».

В ней Крафсур был охарактеризован как коммунист, который всегда рьяно выполняет даже мелкие поручения, предоставляет хорошие возможности для получения ценной информации и для изучения отдельных объектов в целях зачисления в штат. Москва санкционировала вербовку Крафсура.

Из дешифровок «Веноны» следует, что одним из объектов, «изучением» которых активно занимался Крафсур, был Иосиф Бергер, председатель Демократического национального комитета[123]. В 1945 году Бергер совершил поездку в Москву в составе Комиссии по репарациям. В шифровке, датированной 25 мая 1945 года, Владимир Правдин проинформировал Москву, что Крафсур в течение 5 лет знаком с Бергером и отзывается о нем как о прогрессивном политике, хорошо относящемся к Советской России. По словам Крафсура, Бергер выразил желание жить в Советской России и поддерживал связь с КПА. В шифровке особо отмечается, что с учетом связей Бергера и его будущих назначений «он мог бы стать ценным «Стажером». Рекомендовалось бы использовать поездку Б.[124] в Смирну[125] для работы с ним и возможно для зачисления в штат[126]».

Правдин также отметил, что Бергер повидался с Крафсуром перед самым отъездом в Москву и настойчиво интересовался, с кем ему следовало бы встретиться в ходе своей поездки.

Был ли Бергер «зачислен в штат» КГБ? В дешифровках «Веноны» нет никакой информации на этот счет. В 1946 году Бергер оставил большую политику и ушел с государственной службы, перестав представлять интерес для КГБ.

В упомянутой выше шифровке, запрашивающей разрешение Москвы на вербовку Крафсура, также отмечается, что помимо Бергера Крафсур занимался «изучением» еще одного объекта – «брата знаменитого журналиста. […] «Язь» состоит в очень дружеских отношениях с ними обоими».

Имена этих братьев-журналистов в опубликованных дешифровках «Веноны» вымараны, однако известно, что старший родился в 1897 году, а младший – в 1899-м. Скорее всего, это были Дрю Пирсон и его брат Леон. В 1951 году ФБР допросило несколько человек, и всем им задавался один и тот же вопрос – были ли среди знакомых Леона журналист по имени Крафсур и какой-то оставшийся неназванным русский. Можно вполне обоснованно предположить, что была прочитана шифровка, в которой упоминалось об интересе, проявленном КГБ к Леону Пирсону. ФБР попыталось выяснить характер его отношений с Крафсуром и Правдиным.

Крафсур также посоветовал КГБ обратить внимание на знакомого Дрю Пирсона. В шифровке, отправленной в Москву 15 июля 1944 года, Правдин сообщил об информации, полученной «Язем» от журналиста Давида Карра.

В то время Карр был помощником у Пирсона. В дальнейшем Карра ждала головокружительная карьера, важные посты в американской промышленности и дружба с самыми высокопоставленными в США политическими деятелями. Однако его постоянно преследовали обвинения в том, что он является агентом КГБ. Все же одной дешифровки «Веноны» недостаточно, чтобы обоснованно судить о том, случайно ли Карр поделился информацией со своим коллегой-журналистом или же он сознательно передавал сведения агенту иностранной разведки.

Еще одним объектом особого внимания со стороны Крафсура был Исидор Фейнштейн, сын евреев-эмигрантов из России. Он был известным журналистом, писавшим свои статьи под псевдонимом И.Ф. Стоун и с симпатией относившимся к Советской России. Высказанное в начале 50-х годов предположение о том, что он сотрудничал с КГБ, с негодованием было отвергнуто многими американскими коммунистами как совершенно необоснованное.

Отставной генерал КГБ Олег Калугин вновь затронул этот вопрос в своем интервью английскому журналу, в котором рассказал, что у советской разведки был агент – известный американский журналист с хорошей репутацией, который порвал контакты с ней в 1956 году. Он лично убедил этого журналиста возобновить их. Но в 1968 году, после вторжения в Чехословакию, он сказал, что больше никогда не будет брать у КГБ никаких денег.

В повторном интервью Калугин подтвердил, что имел в виду именно Стоуна, но отказался признать, что тот был шпионом. Позже в своей автобиографии Калугин охарактеризовал Стоуна как попутчика[127], «который не скрывал своего преклонения перед советской системой» в 1940-е годы. Он заявил, что в полученном им приказе о возобновлении контакта со Стоуном ни слова не было сказано о том, что «он был агентом советской разведывательной службы, а лишь то, что он был человеком, с которым мы регулярно контактировали».

В 1960-е годы Калугин работал в США пресс-атташе посольства Советской России. Он встречался со многими журналистами, и даже если Стоун знал, что Калугин – офицер КГБ, он всего лишь беседовал с ним. Стоун не был допущен к государственным секретам, все его действия были абсолютно законными. А на последней встрече с Калугиным Стоун осудил Советскую Россию за вторжение в Чехословакию и заявил, что больше не будет ни с кем видеться и даже оплатил обед, которым его обычно угощал Калугин.

Из дешифровок «Веноны» следует, что КГБ считало Стоуна перспективным объектом для вербовки. В сентябре 1944 года нью-йоркская резидентура КГБ сообщила в Москву, что Стоун «занимает высокое положение в журналистских кругах и обладает обширными связями». Чтобы выяснить «точнее его отношение к русским, резидентура КГБ поручила «Эхо»[128] произвести проверку». И Правдин, и Крафсур несколько раз попытались встретиться со Стоуном, но он от этих встреч уклонился, сославшись на занятость.

В октябре 1944 года Правдину удалось вступить в контакт со Стоуном, которому был присвоен псевдоним «Блин». По информации Правдина, Стоун сказал ему, что «обратил внимание на попытки «Язя» и людей из «Треста»[129], но отреагировал на них отрицательно, опасаясь последствий. В то же время он намекнул, что попытки возобновить контакт были сделаны без должной осторожности и людьми недостаточно ответственными. В ответ на слова «Сергея»[130], что они, естественно, не хотели для него неприятных осложнений, «Блин» дал понять, что не отказывается помогать, но необходимо принять во внимание тот факт, что у него трое детей и он не хочет привлекать внимание ФБР».

Таким образом, Стоун явно заигрывал с КГБ. Если бы Стоун считал Правдина простым журналистом, вряд ли бы он вел себя так осторожно и был до такой степени напуган происходящим. Ведь в 1944 году, когда США и Советская Россия были союзниками, встреча с советским репортером не вызвала бы у ФБР никаких подозрений. Тем более что Стоун продолжал регулярно встречаться с Калугиным в 1960-е годы, когда отношения между Советской Россией и США были значительно более напряженными. Из дешифровок «Веноны» неясно, увенчались ли успехом попытки КГБ завербовать Стоуна. Однако заявление Калугина о том, что ему было приказано возобновить контакты со Стоуном, свидетельствует в пользу гипотезы о более тесных связях последнего с КГБ.

Проверенная тактика борьбы сталинского режима со своими политическими оппонентами и в стране, и за рубежом основывалась на проникновении в диссидентские организации и движения для подрыва их изнутри. Главными врагами Сталина в 1930-е и 1940-е годы были Лев Давидович Троцкий (настоящая фамилия – Бронштейн) и его соратники. После смерти Ленина Троцкий считался его политическим наследником, однако постепенно Сталин оттеснил Троцкого с главных ролей. В конце 20-х годов его учение было объявлено вне закона, а сам он исключен из Коммунистической партии и отправлен в ссылку. В 1929 году Троцкому было разрешено уехать за границу.

К этому времени в троцкистское движение уже были внедрены сразу два агента КГБ – братья Соболевичусы, выходцы из богатой еврейской семьи, проживавшей в Литве. В среде троцкистов они были известны под партийными псевдонимами Роман Вейл и Абрам Сенин.

Будучи руководителем группы троцкистов, обосновавшихся в Берлине, Сенин несколько раз встречался с Троцким, последний раз – в 1932 году в Копенгагене, куда Троцкий прибыл для чтения лекций. После копенгагенской беседы с Сениным Троцкий сказал, что больше никогда не будет встречаться с ним, и сообщил друзьям о своих подозрениях, что Сенин и Вейл являются тайными агентами Сталина. Однако до самой смерти Троцкий считал, что до определенного времени они все же были его настоящими сторонниками, и не верил, что с самого начала своей деятельности действовали как агенты-провокаторы. В конце 30-х годов братья Соболевичусы перебрались в США, где продолжили свою агентурную деятельность среди троцкистов под именами Джек Собль и Роберт Соблен. В дешифровках «Веноны» они фигурируют как «Абрам» и «Роман».

Помимо братьев Соболевичусов, в 1930-е годы в руководстве троцкистского движения у КГБ был еще один агент. Марк Зборовский родился в 1908 году в украинском городе Умань в состоятельной еврейской семье, в 1920 году в полном составе эмигрировавшей в Польшу. В 1926 году он вступил в Польскую коммунистическую партию, а в 1928 году бежал во Францию, опасаясь возможного ареста. В 1933 году Зборовский встретил человека, который предложил ему эмигрировать в Советскую Россию, пообещав ему там более благоприятные материальные условия проживания, чем во Франции. Спустя некоторое время этот же человек свел Зборовского с работником советского посольства – резидентом КГБ, который заявил, что просьба Зборовского о получении въездной визы будет удовлетворена, если он на деле докажет свою преданность Советской России. Зборовский заполнил подробную анкету и написал автобиографию. После тщательной проверки сообщенных им данных Зборовский был «зачислен в штат». В 1941 году он эмигрировал в США, где продолжил свою работу на КГБ. В дешифровках «Веноны» Зборовский упоминается как «Тюльпан» и «Кант».

Изначально в КГБ планировали, что в США Зборовский сосредоточится на добывании информации об американских троцкистах. Однако там Зборовский отличился, став ключевым агентом в деле человека, не имевшего прямого отношения к троцкизму. Этим человеком был Виктор Кравченко, советский инженер и руководитель среднего звена, прибывший в США в 1943 году для работы в составе Советской закупочной комиссии. 3 апреля 1944 года Кравченко заявил на пресс-конференции, что осуждает репрессивную политику Советского государства и просит «американское общественное мнение» защитить его.

Интересно, что Зборовский узнал о бегстве, которое задумал Кравченко, заранее, прежде чем тот успел осуществить свой преступный замысел. Дело в том, что еще в 1930-е годы, живя в Париже, Зборовский сблизился со Львом Седовым, сыном Троцкого. Он, Седов и Лилия Эстрин стали редакторами троцкистского журнала «Бюллетень оппозиции». Перебравшись из Франции в США, Зборовский поселился в том же доме, где проживала Лилия, вышедшая к тому времени замуж за Давида Даллина, эмигранта-меньшевика[131]. И вот однажды в марте 1944 года к Зборовскому на улице обратился какой-то русский, который искал квартиру Даллинов. На следующий день Давид и Лилия Даллин поведали Зборовскому, что к ним приходил русский перебежчик, однако отказались раскрыть его настоящее имя. Зборовский рассказал услышанное от Даллиных Роберту Соблю, а тот передал полученную информацию Зарубину. Однако Кравченко успел сбежать раньше, чем Зарубин смог установить его личность и предпринять какие-либо меры.

После побега Кравченко Зборовскому было поручено попытаться завязать с ним дружеские отношения (в дешифровках «Веноны» Кравченко фигурирует как «Гнус»). В течение нескольких недель Зборовский безуспешно пытался найти Кравченко, однако самостоятельно сделать это у него никак не получалось, а действовать через Даллиных он побоялся, чтобы не вызвать у них подозрений. За это время в КГБ была получена неутешительная информация от агента «Грина»[132], который сообщил, что Кравченко встречался с двумя известными американскими журналистами – Евгением Лайонсом и Иосифом Шапленом. Лайонс пообещал Кравченко помочь перевести на английский язык и отредактировать книгу, которую тот собирался написать, а Шаплен – давать Кравченко советы по части правильного поведения при общении с американской прессой с тем, чтобы информация о нем как можно дольше не сходила со страниц газет и журналов.

КГБ получал информацию о Кравченко и от Кристины Кротковой, работавшей в УВИ. В дешифровках «Веноны» она упоминается как «Джин» и «Ола». Подобно Зборовскому, она использовала дружбу с Лилией Даллиной, чтобы выуживать у нее сведения о Кравченко. Кроткова познакомилась с эмигрантом из России, который помог Кравченко бежать, и напоила его в надежде разузнать побольше о Кравченко. Она также встречалась с Шапленом. Ей, по сообщению в Москву нью-йоркской резидентуры КГБ от 3 мая 1944 года, КГБ было поручено постараться осторожно сблизиться с ним, чтобы раздобыть побольше информации о Кравченко. Со ссылкой на еще одного своего агента резидентура КГБ в Нью-Йорке проинформировала Москву о том, что Кравченко живет в Коннектикуте в коттедже, принадлежащем Керенскому[133].

Тем временем от Зборовского была получена информация о том, что ему удалось узнать о Кравченко от Даллиных. Они поведали Зборовскому, что Кравченко был сторонником Бухарина[134], что под диктовку Кравченко Лилия печатала текст книги, в которой тот собирался разоблачить многочисленные махинации с поставками по ленд-лизу, имевшие место в Советской России, и что Кравченко регулярно встречается с Исааком Левиным, известным американским журналистом. Но больше хорошо осведомлен о деле Кривицкого, о чем немедленно проинформировали Москву. Не менее встревожен был и Зборовский. Незадолго до своего побега Кривицкий обратился за помощью к Льву Седову, и тот на некоторое время приставил Зборовского к Кривицкому в качестве охранника.

В конце июня 1944 года Зборовскому удалось наконец встретиться с Кравченко на квартире у Даллиных. Их беседа длилась более семи часов. Зборовскому было поручено выяснить, кто помог Кравченко бежать. Своему куратору из КГБ Зборовский доложил, что Кравченко рассказал ему о своем друге, которого называл только по имени и отчеству – Константин Михайлович. Об этом Константине Михайловиче известно было только то, что он являлся лауреатом Сталинской премии в области металлургии и что в 1936 году был арестован, а через два года выпущен на свободу. Познакомившись с Кравченко в Москве, Константин Михайлович убедил его по мере сил бороться со сталинским режимом. В своей книге, вышедшей в 1946 году в США, Кравченко упомянул о своем друге Константине Михайловиче Колповском, но ничего не сказал о его антисоветских взглядах. Тем не менее благодаря Зборовскому у КГБ на руках оказалось достаточно информации, чтобы, не дожидаясь выхода книги Кравченко, изобличить Колповского.

Зборовский и Кроткова продолжали поставлять в КГБ информацию о Кравченко вплоть до 1945 года. Кроткова помогала Кравченко перепечатывать и переводить на английский язык его книгу. А Зборовский узнал о контактах Кравченко с Исааком Левиным и о том, что Кравченко опасался своей выдачи Советской России и слежки со стороны КГБ. Нью-йоркская резидентура КГБ сообщила в Москву, что Зборовский очень старательно выполняет свои обязанности.

И действительно, Зборовский снабжал КГБ обильными сведениями не только о Кравченко, но и о других политэмигрантах, перебежчиках и невозвращенцах. Например, в 1944 году он проинформировал КГБ о своей встрече с Эльзой, вдовой невозвращенца Игнатия Рейсса[135], а в 1945 году собрал информацию о планировавшейся поездке одного из руководителей троцкистского движения во Францию.

Зборовский никогда не работал в правительственных учреждениях, не выкрадывал секретные документы и не имел доступа к государственным тайнам. Его деятельность в качестве агента КГБ состояла в добывании информации о политических противниках сталинского режима. В 1944 году в КГБ было принято решение о том, чтобы Зборовский вступил в КПА. Бернар Шустер, связник между КГБ и КПА, сообщил, что для этого Зборовскому необходимо написать заявление и заполнить анкету, но если за него поручится КГБ, то можно обойтись и без этих формальностей, причем о его членстве в КПА будут знать только Шустер и еще один человек.

По словам Джека Собля, после 1945 года как агент Зборовский стал менее продуктивен, и вознаграждение, которое ему регулярно выплачивало КГБ, значительно сократилось. Однако это никак не сказалось на материальном положении Зборовского, судьба которого в конце 40-х годов складывалась самым благополучным образом. В 1947 году он получил американское гражданство. Используя диплом специалиста по этнологии, полученный во Франции, Зборовский успешно занимался антропологией, получая гранты и стипендии для ведения научной работы от Американского еврейского комитета, Министерства здравоохранения США, а также от других государственных и общественных организаций.

Зборовский был разоблачен только в 1954 году. Еще в 1938 году перебежчик Александр Орлов[136], проживавший в США под чужим именем, послал Льву Троцкому анонимное письмо, в котором достаточно полно описал деятельность Зборовского в качестве агента КГБ. Поначалу Троцкий принял некоторые меры по проверке этой информации, но Лилия Эстрин сумела убедить его, что это письмо – дело рук КГБ, стремящегося оторвать от Троцкого одного из его верных помощников, находящихся во Франции.

В 1954 году Орлов встретился с Даллиным и поинтересовался, не знает ли тот, где сейчас находится некий Марк, с которым в свое время была очень дружна жена Даллина Лилия. Орлов сказал, что ему достоверно известно о шпионской и провокаторской деятельности этого Марка во Франции. Узнав от Даллиных настоящую фамилию Марка, Орлов проинформировал о Зборовском своего адвоката, который передал эту информацию в ФБР. Вызванный на допрос в ФБР, Зборовский категорически отрицал все обвинения в шпионской деятельности не только на территории США, но и во Франции.

В 1956 году Зборовский был вызван в американский Сенат для дачи показаний. Там Зборовский признался, что в 1930-е годы работал на КГБ, но в 1939 году окончательно порвал все связи с советской разведкой. По словам Зборовского, в 1941 году КГБ попытался вступить с ним в контакт в Нью-Йорке, однако он решительно отказался продолжить свое сотрудничество с КГБ, заявив, что больше не будет иметь с ним никаких дел. Зборовский также сказал, что ему было предложено шпионить за Кравченко, но он отверг и это предложение.

В 1958 году Зборовский был предан суду по обвинению в лжесвидетельстве и получил пять лет тюрьмы – максимальный срок, полагавшийся в США за это преступление. Апелляционный суд отменил этот приговор. Зборовский был повторно судим в 1962 году и приговорен к трем годам и одиннадцати месяцам тюремного заключения. Выйдя из тюрьмы, Зборовский проработал остаток своей жизни антропологом в одном из израильских медицинских центров. Умер он в США в 1970 году.

В марте 1945 года Москва разослала резидентурам КГБ в Нью-Йорке, Мехико и Париже циркуляр, в котором предлагалось осуществлять сбор данных о старых и новых русских и националистических эмигрантах, русском, армянском и мусульманском духовенстве, троцкистах и сионистах.

В США в этих группировках у КГБ были многочисленные агенты, которые занимались сбором самых разнообразных сведений. Например, неустановленный агент по кличке «Александров» служил источником информации о русских эмигрантах. За это ему была выплачена денежная субсидия и обещано советское гражданство. Евгения Охнина («Лили») восстановила потерянную связь с КГБ в 1945 году и поставляла туда данные о православных церковных деятелях в США. Ей, как и «Александрову», в награду было обещано советское гражданство. Агенты «Стрелка» и «Скоба» собирали сведения о выходцах с Карпат, эмигрировавших из России в США, и румынских эмигрантах. У «Скобы» был сын по имени Деметр, служивший сержантом на Аляске. Работая в контрразведке, он добыл для КГБ какой-то военный справочник. Деметр считался в КГБ перспективным агентом. Там планировали финансировать его обучение в колледже после того, как он вернется из армии.

Одним из самых ценных агентов КГБ в эмигрантской среде был Сергей Николаевич Курнаков («Кавалерист»). Бывший царский офицер, служивший в кавалерии и эмигрировавший в США, он сменил политическую ориентацию и стал убежденным коммунистом. Курнаков не только передавал КГБ информацию о других эмигрантах, но и выполнял обязанности связника. Впоследствии он и его сын были тайно вывезены из США в Советскую Россию.

Михаил Ткач, редактор газеты «Украинские известия», выходившей в Нью-Йорке на средства КПА, возглавлял небольшую группу агентов КГБ в среде украинских эмигрантов (псевдоним «Шест»). А его дочь Анна («Белка») вместе с мужем Михаилом Сидоровичем («Объектив») входили в разведывательную группу Юлия Розенберга.

Из дешифровок «Веноны» следует, что у КГБ были несколько хорошо информированных агентов в еврейской общине в США. Журналист «Марк» снабжал КГБ сведениями о еврейских группировках (в 1944 году он был «заморожен», поскольку получаемые от него данные не имели большой ценности). Агент «Гудзон» руководил маленькой группой агентов в различных еврейских и сионистских организациях. В эту группу также входила Эстер Рэнд, в детском возрасте эмигрировавшая из России вместе со своими родителями. По настоянию КГБ она собиралась поступить на службу в американскую Ассоциацию еврейских писателей и художников. Там, как было сказано в шифровке нью-йоркской резидентуры КГБ от 5 сентября 1944 года, ей удалось бы «расширить свои возможности в том, что касается работы с еврейскими организациями и известными деятелями».

Из дешифровок «Веноны» неясно, смогла ли Рэнд выполнить это поручение.

В 1928 году от КПА отделилась небольшая фракция троцкистов во главе с Джеймсом Кэнноном, одним из основателей КПА. Затем эта фракция претерпела несколько реорганизаций, прежде чем в конце 30-х годов была преобразована в Социалистическую рабочую партию (СРП), которая насчитывала всего несколько сотен членов и по своему влиянию никак не могла соперничать с более организованной и многочисленной КПА. Тем не менее в 1940-е годы СРП стала объектом пристальной слежки со стороны КГБ.

В мае 1944 года резидентура КГБ в Нью-Йорке отправила в Москву отчет, составленный Бернаром Шустером. В этом отчете сообщалось о жалобе, поступившей от Натана Эйнхорна, главы нью-йоркского отделения Гильдии американских журналистов и тайного коммуниста. Тот пожаловался, что муж его сестры Залмонд Франклин постоянно хвастается перед родственниками тем, что выполняет секретные задания КГБ. И хотя все родственники Франклина состояли в КПА, Эйнхорн счел подобное хвастовство своего родственника весьма неосмотрительным. В КГБ согласились с Эйнхорном: нью-йоркская резидентура проинформировала Москву, что Франклину было приказано завершить свой отчет о последнем выполненном задании, после чего он будет «заморожен». А Шустер должен был проследить за Франклином и доложить, если тот опять начнет болтать лишнее.

На КГБ работала и бывшая жена Франклина Сильвия Каллен. Через своего связника Григория Рабиновича она получила от КГБ задание внедриться в СРП. С этой целью Каллен переехала жить в Нью-Йорк и стала работать секретаршей у Джеймса Кэннона. Сначала она передавала собранные ею сведения Рабиновичу, которого вскоре сменил Джек Собль. Каллен фигурирует в нескольких дешифровках «Веноны» как «Сатир»[137]. О ней сообщается как об очень ценной агентессе, которая «имеет дело с Хорьками[138]».

Каллен знакомила КГБ с почтовой корреспонденцией руководителей СРП, информировала о финансовом положении и состоянии здоровья вдовы Льва Троцкого Натальи, а также о доходах, получаемых СРП.

В 1950-е годы Каллен два раза представала перед Большим жюри[139]. В 1954 году она отказалась давать показания о своем членстве в СРП и сотрудничестве с КГБ, сославшись на 5-ю поправку к Конституции США. В 1958 году Каллен оказалась более сговорчивой и призналась, что регулярно встречалась с Рабиновичем и Соблем для передачи им собранных ею материалов об американских троцкистах.

Еще одним коммунистом, который сумел внедриться в СРП, стал Флойд Миллер. Связниками у Миллера были Иосиф Катц и Ребекка Гетцофф (в дешифровках «Веноны» они фигурируют как «X» и «Адам» соответственно), которая также выполняла роль связной с Марком Зборовским. Весной 1944 года руководство СРП поручило Миллеру встретиться в Мехико с Натальей Троцкой, чтобы показать ей микрофильм с корректурным оттиском биографии Сталина, написанной ее покойным мужем. Перед отъездом из Нью-Йорка Миллер повидался с Соблем, который скопировал этот микрофильм для КГБ.

В трех шифртелеграммах, отправленных нью-йоркской резидентурой КГБ весной 1944 года, обсуждаются детали поездки Миллера в Мехико и содержатся советы Миллеру по поводу того, как наилучшим образом воспользоваться представившейся возможностью, чтобы лучше узнать о троцкистах, проживавших в Мексике. Резидентура также запросила разрешение Москвы на то, чтобы Миллер побольше времени провел в обществе Натальи Троцкой и составил план дома, где она проживала. В КГБ были весьма обеспокоены тем фактом, что, будучи троцкистом, Миллер находился под негласным наблюдением ФБР и во время своего пребывания в Мексике наверняка стал бы объектом слежки со стороны американских контрразведчиков. Это могло сильно затруднить контакты КГБ с Миллером на мексиканской территории.

11 июня 1944 года резидентура КГБ в Нью-Йорке доложила в Москву об отбытии Миллера в Мехико и переслала туда пароли и условные сигналы, которыми должны были воспользоваться сотрудники резидентуры КГБ в Мехико, чтобы установить связь с Миллером. Ровно в 9.00 по местному времени Миллеру следовало позвонить в советское посольство в Мексике и попросить к телефону секретаря посла. Представиться Миллер должен был как господин Леонард. Это означало, что в 7 часов вечера того же дня Миллер будет стоять в условленном месте с журналом «Лайф» в руках и в очках, которые то и дело будет снимать и снова одевать. Связной из КГБ, держа в руках журнал «Тайм», должен был подойти к Миллеру и спросить его по-английски:

– Вы господин Торен?

На что Миллеру следовало ответить:

– Нет, меня зовут Чарльз Бруно.

Однако сотрудникам резидентуры КГБ в Мексике очень не понравилось место, выбранное для встречи с Миллером. Они пожаловались в Москву, что оно находится перед кафе, часто посещаемым политическими эмигрантами из России, которые могли заметить, как Миллер встречается с сотрудником советского посольства.

По возвращении из Мехико Миллер составил отчет, в котором рассказал о том, как прошла его поездка. 10 августа 1944 года из Нью-Йорка в Москву ушла шифровка с информацией о приезде Миллера и о полученном от него отчете, в котором подробно описывались взаимоотношения между троцкистами и другими эмигрантскими политическими группировками в Мексике, а также перечислялись адреса, по которым проживали наиболее активные члены этих группировок. Что касается Миллера, то сообщалось, что он стал матросом на патрульном катере, чтобы избежать неминуемого призыва в американскую армию, и поэтому в ближайшее время не сможет добывать сведения о троцкистах. Тем не менее нью-йоркская резидентура КГБ была намерена «продолжать продвигать его на посты в Штабе[140] и способствовать укреплению его авторитета среди Хорьков».

В 1945 году Миллер встретился с Джеком Соблем. На этой встрече Собль проинформировал Миллера, что отныне у него будет другой куратор – Роберт Соблен, которого Собль представил Миллеру как своего двоюродного брата. Шифровка, отправленная из Нью-Йорка в Москву 25 мая 1945 года, подтверждает, что в мае 1945 года Собль передал всех подконтрольных ему агентов среди троцкистов и сионистов своему брату.

Агентом КГБ также был близкий друг Миллера Роберт Менакер, сын эмигранта из России. Он упоминается в общей сложности в шестнадцати дешифровках «Веноны», однако роль, которую Менакер играл в операциях КГБ по проникновению в троцкистское движение в США, до конца неясна. В августе 1944 года Миллер случайно узнал, что Менакер похвастался своим родственникам, будто на самом деле он никакой не троцкист, а проник в их среду по заданию КПА. Тогда же нью-йоркская резидентура КГБ сообщила в Москву, что Миллер «опасается, что об этом могут узнать Хорьки, и они станут подозревать Хе…[141], который вступил с ними в контакт через Билла[142]».

Известно, что в работе с Менакером сотрудники резидентуры КГБ в Нью-Йорке постоянно испытывали какие-то трудности. В 1944 году, по возвращении из Чили, он поступил на работу в фирму, которой владел некий Майкл Берд, являвшийся, подобно Менакеру, агентом КГБ. Вскоре после этого Берд пожаловался в резидентуру, что Менакер умудрился вступить в конфликт сразу с несколькими компаниями, являвшимися давними деловыми партнерами Берда. Сообщая об этом в Москву, нью-йоркская резидентура КГБ отметила, что в работе с Менакером «необходимо делать скидки» на то, что он не прошел необходимую подготовку и надлежащую проверку, прежде чем приступить к непосредственному выполнению заданий.

В одной из дешифровок «Веноны» обсуждается возможность использовать агента КГБ Лоренса Даггена, недавно уволившегося со службы в Государственном департаменте США, для того чтобы выполнить какое-то задание в Чили вместе с Менакером или вместо него. В частично дешифрованном сообщении от 17 октября 1944 года говорится о том, что, будучи в Чили, Менакер использовался в качестве курьера и что «отношения между Бобом[143] и X[144]» были «не вполне нормальными».

Также в этом сообщении обсуждается вопрос о выплате Менакеру вознаграждения, и содержится информация о том, что кто-то должен ему тридцать тысяч долларов, но сможет выплатить их Менакеру только через год.

Эмигрант из Литвы Иосиф Катц, который упоминается в общей сложности в тридцати трех дешифровках «Веноны», работал связным с многочисленными агентами КГБ в США. Он активно контактировал с Эрлом Браудером, Элизабет Бентли, Флорой Вовшин и Бернаром Шустером. Из дешифровок «Веноны» следует, что КГБ финансировал его коммерческую деятельность, которая служила Катцу прикрытием для работы на КГБ. После предательских разоблачений, сделанных Бентли, Катц покинул пределы США и в начале 50-х годов поселился в Израиле.

Большая часть членов разведывательной группы Джека Собля и Роберта Соблена активно работала против троцкистов и членов других оппозиционных политических движений. Остальные сосредоточились на проникновении в американские спецслужбы и на создании фирм, которые в КГБ использовались в качестве ширмы для разведывательной деятельности в США.

Борис Михайлович Мороз принадлежал ко второй категории агентов. Он родился в 1895 году в Санкт-Петербурге. В 1922 году Мороз эмигрировал в США, где стал известным музыкальным продюсером и композитором. По словам самого Мороза, все началось с того, что в 1930-е годы он согласился сотрудничать с КГБ, чтобы посылки, которые он посылал своим близким родственникам, проживавшим в Советской России, доставлялись по назначению. В 1942 году к Морозу обратился за помощью человек, назвавшийся Василием Зубилиным (настоящая фамилия – Зарубин). В обмен на помощь Зарубин пообещал посодействовать Морозу, чтобы его отец смог беспрепятственно эмигрировать из Советской России в США. Мороз поначалу пытался сопротивляться попыткам Зарубина использовать свою фирму в качестве прикрытия для проведения операций КГБ, заявив тому, что она слишком мала, чтобы служить ширмой для деятельности такого масштаба. Однако вскоре Зарубин придумал, как решить эту проблему. Осенью 1943 года он сообщил Морозу, что разыскал богатую семейную пару, которая готова вложить немалые деньги в его коммерческое предприятие. В декабре того же года Зарубин познакомил Мороза с Альфредом и Мартой Штерн.

Штерны были идеальными коммунистическими попутчиками. В 1936 году Альфред развелся со своей первой женой и получил миллион долларов отступного. Два года спустя он женился на Марте Додд, дочери американского посла в Германии. Тогда же они примкнули к американскому коммунистическому движению, посвятив ему свои жизни, таланты и немалое состояние.

Уильям Додд, брат Марты, фигурирует в одной из дешифровок «Веноны» как «Сицилия». В 1944 году резидентура КГБ в Нью-Йорке спросила Москву, можно ли Додду временно поступить на работу в местное представительство советского агентства новостей. По сообщению резидентуры, Додд в прошлом использовался в качестве источника информации, когда служил в УВИ.

В начале 1944 года связником Мороза вместо Зарубина стал Джек Собль. К этому времени чрезвычайно обострились отношения между Штерном и Морозом. Штерн считал свои капиталовложения в фирму Мороза выброшенными на ветер. В четырех шифровках, посланных в Москву нью-йоркской резидентурой КГБ в конце 1944 – начале 1945 годов, говорится, что, по мнению Штерна («Луи»), Мороз («Мороз») разбазарил большую часть его денег и что Штерн отказывается вкладывать дополнительные средства в это предприятие. В одной из шифровок со ссылкой на Штерна сообщается, что возникшие проблемы напрямую связаны с отъездом Зарубина из США. Штерну было приказано воздерживаться от любых контактов с резидентурой до тех пор, пока ее сотрудники сами не свяжутся с ним. Однако ситуация явно вышла из-под контроля. Штерн написал докладную записку, которую передал Елизавете Зарубиной. В этой записке, в частности, говорилось: «Я хочу вновь подтвердить свое желание быть полезным. Моих денежных средств хватит для ведения любого надежного и конструктивного бизнеса, но я не намерен молчать, когда мои деньги, время и усилия тратятся впустую».

Особенно раздражала Штерна растрата 130 тысяч долларов, которые он в свое время вложил в фирму Мороза: «Учитывая плохое руководство и дурной артистический нрав, непригодный для систематического занятия бизнесом, этой суммы явно недостаточно. […] Мой партнер игнорирует мои советы; все мои начинания заканчиваются практически ничем, и даже вызывают презрение».

В 1947 году Мороз явился в ФБР с повинной и согласился стать двойным агентом. ФБР понадобилось десять лет, чтобы с его помощью собрать достаточно улик против Джека Собля и предать его суду по обвинению в государственной измене. Под давлением собранных улик Собль согласился дать показания против Марка Зборовского и своего брата Роберта Соблена. Он бы мог стать ключевым свидетелем обвинения на процессе Альфреда и Марты Штерн, но те вовремя сумели удрать в Чехословакию и оказались недосягаемы для американского правосудия, которое вовсю отыгралось за них на Зборовском и Соблене.

Зборовского, правда, удалось посадить за решетку только со второй попытки, зато в 1961 году был приговорен к пожизненному тюремному заключению Роберт Соблен. Будучи временно выпущен на свободу под крупный денежный залог, он сбежал в Израиль. В сентябре 1962 года израильские власти приняли решение о выдаче Соблена американцам. На борту самолета он попытался покончить с собой, но неудачно. На промежуточной посадке в Лондоне Соблену была оказана необходимая медицинская помощь. Узнав, что ему грозит неминуемая высылка в США, Соблен предпринял вторую попытку самоубийства, которая наконец удалась.

Еще два члена разведывательной сети Собля были заочно осуждены в 1957 году. Джейн Фостер и Георгий Злотовский жили во Франции и отказались вернуться в США, чтобы предстать там перед судом. Им повезло больше, чем Соблену: по невыясненным причинам французское правительство не депортировало их в США.

Фостер вступила в КПА в 1938 году. В 1941 году она вышла замуж за Злотовского и примерно в то же время познакомилась со Штернами и Уильямом Браудером, братом руководителя КПА. Фостер хорошо владела малайским языком и вскоре была принята на работу в разведывательное управление, специализировавшееся по Индонезии. Осенью 1943 года она перешла в УСС и в начале 1944 года отбыла в служебную командировку на Цейлон.

Впоследствии в своей автобиографии Фостер написала, что никогда не была агентом КГБ и довольно невнятно поведала о своих взаимоотношениях с Морозом и Соблем. По ее словам, оба этих человека были нечистыми на руку бизнесменами. С Соблем Фостер познакомилась в 1946 году. Она одолжила ему порядка двух тысяч долларов, не взяв с него расписки, и передала ему доклад УСС, на котором стоял гриф секретно, хотя Фостер отрицала, что приведенные в нем данные действительно были секретными. Собль представил ее Борису Морозу, которому Фостер тоже ссудила некоторое количество денег. Что касается мужа Фостер, то он к тому времени закончил Армейскую контрразведывательную школу и отбыл в Австралию в качестве следователя военной контрразведки США.

Данные, приведенные в автобиографической книге Фостер, расходятся с информацией, ставшей известной из дешифровок «Веноны». Фостер упоминается как «Сленг» в нескольких сообщениях, датированных 1942–1944 годами. О ней говорится как об источнике разведывательных сведений и агенте, выполнявшем различные задания КГБ. В 1942 году Зарубин известил Москву:

[…] Мы работаем с американкой Джейн Фостер, которую планируем зачислить в штат. Ей примерно 30 лет. Она служит в Вашингтоне […] переводчицей с малайских языков. […] Она является «Землячкой». Другие «Земляки» характеризуют ее […] как очень преданного товарища».

Помимо Фостер и Злотовского, в разведывательную группу Собля входили три эмигранта из Германии – Иоанна Бекер, дочь известного немецкого коммуниста Уильяма Коэнена, а также Ганс Херчфильд и Хорст Байернспранг, работавшие консультантами в УСС. Согласно показаниям, данным самой Бекер на судебном процессе над Соблем, она была завербована КГБ в 1937 году, а в 1942 году Зарубин передал ее Соблю, у которого она исполняла обязанности курьера.

В дешифровках «Веноны» об этой троице сказано очень немного. Бекер, предположительно, фигурирует в трех из них как «Клеменс» и «Ли» как агент, которая работала среди немецких эмигрантов в США и являлась хозяйкой явочной квартиры. А еще одна связана с предложением, которое Роберт Соблен сделал своему брату Джеку Соблю относительно использования Херчфильда и других немецких эмигрантов.

В эту разведывательную группу КГБ также входил племянник Соблена и Собля Илья Уолстон. В своей автобиографической книге Мороз припомнил, что Собль как-то рассказал ему о своем родственнике по имени Илья, который работал на КГБ на Аляске и имел псевдоним «Слава». Из дешифровок «Веноны» следует, что память не обманула Мороза. Уолстон был офицером разведки и информировал КГБ о подготовке специалистов по Советской России в одной из военных разведывательных школ США. Согласно данному ему заданию, Уолстон должен был выискивать других офицеров разведки, которых можно было бы завербовать для работы на КГБ. Нью-йоркская резидентура КГБ высоко ценила своего агента Уолстона, и в шифровке, отправленной в мае 1943 года, заверила Москву, что «Слава был предупрежден о соблюдении соответствующих мер секретности и предосторожности».

Закончив свое обучение в разведывательной школе, Уолстон получил назначение на Аляску в подразделение военной контрразведки, которое занималось поимкой советских шпионов. О таком назначении можно было только мечтать: советскому агенту было поручено бороться с агентурой КГБ! О дальнейшей судьбе Уолстона из дешифровок «Веноны» ничего не известно. Возможно, он сменил свой псевдоним. Наиболее вероятным кандидатом на роль Уолстона в более поздних шифровках является агент «Скрип». Про этого агента известно, что в декабре 1944 года он прислал Морозу письмо, в котором сообщил, что готов приступить к работе. В 1950-е годы Уолстон тяжело заболел. Он проигнорировал все повестки в суд, которые ему присылали. В конце концов Уолстон был осужден за неуважение к суду, получив всего один год тюрьмы условно.

20 августа 1940 года увенчалась успехом операция КГБ, целью которой было физическое устранение Троцкого. В этот день на виллу в Мексике, где проживал Троцкий, приехал Рамон Меркадер. С собой он привез статью, которую Троцкий согласился прочитать и прокомментировать. С Троцким Меркадера свела его любовница Сильвия Агелофф, переводчица по профессии и троцкистка по своим убеждениям, которая работала у Троцкого секретаршей. Вилла Троцкого к тому времени была превращена в настоящую крепость, защищенную железными решетками, проводами с пропущенным по ним электрическим током, автоматической системой сигнализации, пулеметами и патрулируемую отрядом из десяти местных полицейских и боевиков-троцкистов.

Меркадер был агентом КГБ, которого завербовал Наум Александрович Эйтингон («Том»), один из немногих евреев в КГБ, которым удалось пережить чистки 30-х годов. В 1938 году он участвовал в гражданской войне в Испании, консультируя интернациональные бригады по вопросам ведения партизанской войны в тылу националистов. Там Эйтингон сошелся с коммунисткой из Барселоны Каридад Меркадер, завербовав ее саму и ее сына Рамона.

Пока Троцкий сидел за своим столом в кабинете, читая статью, Меркадер вынул из кармана ледоруб, закрыл глаза и изо всех сил обрушил его на голову Троцкого. Однако вопреки ожиданиям Меркадера Троцкий не умер, а издал ужасный крик, повернулся, вцепился зубами в руку своего убийцы и схватился за ледоруб. 21 августа 1940 года Троцкий, не приходя в сознание, умер в больнице.

Меркадер был арестован на месте преступления. В тот же день мать Меркадера и Эйтингон бежали в Советскую Россию по заранее подготовленному маршруту. Сразу после ареста Меркадера в КГБ приступили к проведению операции по вызволению его из тюрьмы. Из дешифровок «Веноны» известно, что этой операции было присвоено кодовое наименование «Гном». В ее проведении участвовала большая группа американских коммунистов, которые работали на КГБ в качестве агентов, связников и курьеров. С ноября 1941 года по ноябрь 1943 года ФБР перехватило в общей сложности двадцать четыре тайных сообщения, отправленных из США в Мексику по почте или с помощью курьеров. Правда, до сих пор неизвестно, откуда ФБР узнало об этих сообщениях и как оно смогло их перехватить.

В дешифровках «Веноны» упоминаются две женщины, причастные к организации тайной пересылки корреспонденции при проведении операций КГБ в Латинской Америке. Лидия Альтшулер («Лидия») эмигрировала из Германии в США, где некоторое время работала менеджером по продаже советских фильмов. 6 декабря 1942 года агент КГБ в Буэнос-Айресе сообщил в Нью-Йорк о том, что несколько его писем, которые он послал на адрес Альтшулер, были перехвачены американскими цензорами. Этот же агент предупредил нью-йоркскую резидентуру КГБ о том, что необходимо «принять меры в отношении Лидии».

В перехваченных письмах содержалась информация о маршрутах передвижения агентов КГБ, их финансировании и организации связи с ними.

Анна Колломс («А») впервые попала в поле зрения ФБР в августе 1943 года во время поездки в Мехико. С собой она везла тайные сообщения, которые спрятала в коробку с канцелярскими принадлежностями. На таможне эта коробка была конфискована и возвращена Колломс при возвращении в США. Все сообщения имели отношение к операции КГБ по освобождению Меркадера из тюрьмы.

В КГБ довольно скоро узнали о том, что один из тайных каналов связи с агентурой был скомпрометирован. 29 сентября 1943 года нью-йоркская резидентура КГБ предупредила своих коллег в Буэнос-Айресе: «Больше не присылайте ничего на адрес Анны Колломс. Предупредите об этом «Александра»[145].

О Колломс упоминается в еще одной шифровке, отправленной в Москву 14 марта 1944 года резидентурой КГБ в Буэнос-Айресе. В этой шифровке говорится о том, что сотрудники резидентуры заметили «слежку за «Ноной»[146] и курьером «А»[147], которые прибыли в «Провинцию» для связи с «Гарри»[148], но ничего не смогли сделать».

Резидентура заверила Москву, что были предприняты необходимые меры, чтобы избавиться от слежки.

Яков и Руфь Эпштейн были агентами КГБ, которые фигурируют в нескольких дешифровках «Веноны». Яков родился в 1902 году в Бруклине в семье эмигрантов из России. В 1938 году он сражался в Испании в интернациональных бригадах, был тяжело ранен и в госпитале познакомился с Руфь, на которой вскоре женился.

Первое упоминание Эпштейна в дешифровках «Веноны» датировано 28 мая 1943 года. Двумя днями позже из Нью-Йорка в Москву было сообщено, что Эпштейну удалось внедрить двух своих агентов в тюрьму (в дешифровках «Веноны» – «Госпиталь»), где содержался Меркадер. Соответственно одному из этих агентов был дан псевдоним «Доктор», а другому – «Пациент». Еще несколько агентов КГБ находились поблизости от тюрьмы и в Мехико. После побега из тюрьмы они должны были переправить Меркадера за пределы мексиканской столицы. Однако офицер КГБ Павел Кларин доложил из Нью-Йорка в Москву, что разработка плана операции идет чрезвычайно медленно.

Узнав, что его тайная переписка с Эпштейном перехватывалась сотрудниками ФБР, Кларин был вынужден лично отправиться в Мехико, чтобы на месте руководить операцией по освобождению Меркадера. Кларин прибыл в Мехико 23 ноября 1943 года в качестве второго секретаря советского посольства.

Руководитель резидентуры КГБ в Мехико Лев Тарасов, числившийся первым секретарем советского посольства, 23 декабря 1943 года сообщил в Москву, что «хирургическая операция, запланированная Доктором», должна начаться через четыре дня, и попросил прислать 20 тысяч долларов для покрытия расходов на ее проведение.

Однако меньше чем через неделю Тарасов проинформировал Москву о том, что операция «Гном» закончилась провалом. Меркадера планировалось освободить по пути из тюрьмы в здание суда. Эпштейн подкупил охрану, чтобы узнать маршрут, по которому собирались перевозить Меркадера. Ударная группа, составленная из агентов КГБ, должна была устроить засаду, захватить Меркадера и увезти его из Мехико. Однако на пути осуществления этого плана возникли непреодолимые преграды, главная из которых состояла в том, что ключевая встреча между Клариным, Эпштейном и другими основными участниками операции «Гном» по невыясненным причинам так и не состоялась.

Вскоре в КГБ узнали, что в Мехико за Эпштейном ведется слежка, а в Нью-Йорке наблюдение установлено за его женой. Было принято решение об отзыве Эпштейна из Мехико, чтобы не ставить под удар успешное проведение операции «Гном». Эпштейн отбыл в Нью-Йорк в мае 1944 года. Согласно инструкциям, полученным от Эйтингона, Кларин распустил ударную группу и занялся поиском альтернативных вариантов проведения операции «Гном». В шифровке, отправленной в Москву 29 марта 1944 года, Тарасов описал два из них. Согласно первому предполагалось воспользоваться послаблениями, которые делались для заключенных на Пасху. Агент «Коршун» должен был подкупить начальника охраны и вызволить Меркадера из тюрьмы. Второй вариант предусматривал помощь со стороны сотрудника мексиканского Министерства юстиции (агентурный псевдоним «Лорд»).

Из этого ничего не вышло, и 24 мая 1944 года Кларин отбыл из Мехико. В июне того же года Тарасов послал в Москву длинную шифровку, в которой описал новый план проведения операции «Гном». Он предложил воспользоваться услугами своего агента в тюремной администрации, который был близок к губернатору одного из мексиканских штатов. Но и этот план не удалось претворить в жизнь.

Но в КГБ не собирались отказываться от идеи освободить Меркадера из тюрьмы. В марте 1945 года в резидентуру КГБ в Мехико пришла шифровка из Москвы. В этой шифровке содержалось распоряжение «детально изучить распорядок дня и все мероприятия, какое наблюдение установили за ним специальные агенты Противника[149]».

В ней также говорилось о том, что Меркадер настолько хорошо известен, что даже настоящих документов на него будет недостаточно, чтобы вывезти его из страны через контрольно-пропускные пункты на границе.

Меркадер отсидел от звонка и до звонка двадцать лет, положенные ему по приговору суда. Он сохранял свою веру в сталинизм в течение всего срока своего заключения. В глазах истории, постоянно повторял Меркадер, он навсегда останется солдатом мировой революции, оказавшим рабочему классу огромную услугу, избавив его от лидера, взявшего курс на предательство. Если бы Меркадер назвал себя или рассказал о своих связях с КГБ, его могли бы выпустить под честное слово. Но он отказался и вышел из тюрьмы только в 1960 году, переехал из Мексики сначала на Кубу, а затем транзитом через Чехословакию прибыл в Советскую Россию.

В 1940-е годы одним из самых активных агентов КГБ в Мексике была Китти Харрис. Она родилась на рубеже веков в Лондоне в семье еврейских эмигрантов из России. В США Китти попала через Канаду вместе со своей многочисленной родней. Один из ее братьев и два зятя сражались в составе интернациональных бригад в Испании. Еще один брат Китти и сестра работали в Амторге, а вторая сестра – в представительстве советского Агентства новостей в США. В КПА Китти Харрис вступила в 1923 году. Вскоре после этого она стала любовницей Эрла Браудера, с которым в 1928 году отправилась в Китай по заданию Коминтерна. В 1929 году Харрис и Браудер по отдельности вернулись из Китая в США, и с тех пор их жизненные пути не пересекались. В 1932 году Харрис была депортирована в Канаду.

В 1943 году Харрис приехала в Мексику по фальшивым документам в качестве связной между КГБ и Винсенте Толедано, президентом самой крупной в Мексике конфедерации рабочих. Толедано придерживался просоветских политических взглядов, однако предпочитал держаться в стороне от мексиканских коммунистов.

Из дешифровок «Веноны» явствует, что в Мексике Харрис приняла участие в операции КГБ по добыванию легальных транзитных документов для семейной пары неких Фишеров. Причем эти Фишеры были настолько важными агентами КГБ, что там не пожалели значительных денежных средств и приложили значительные усилия, чтобы получить для них документы, дававшие право на въезд из США в Мексику. В Мексике КГБ действовал через Адольфа Альба, работавшего в Национальной комиссии по ирригации и в 1946 году ставшего министром ирригации.

29 апреля 1944 года Москва распорядилась, чтобы Лев Тарасов, глава резидентуры КГБ в Мехико, «через Аду[150] поставил перед Ш…[151] задачу организовать с помощью» Альбы получение въездной и транзитной визы для Фишеров. За эту услугу Тарасов попытался передать Альбе деньги, но Толедано запретил Альбе брать их, а Тарасову пояснил, что Альба живет исключительно на свою зарплату и не сможет вразумительно объяснить, откуда у него появился дополнительный доход. В конце концов выдача виз Фишерам была задержана вплоть до 1945 года. Произошло это по инициативе ФБР, у которого появились сомнения относительно подлинности швейцарских паспортов, предъявленных Фишерами. В январе 1945 года резидентура КГБ в Нью-Йорке отправила в Москву шифровку, в которой сообщалось, что ФБР обратило особое внимание на Мексику, поскольку считало эту страну «фокальной точкой для разведывательных операций» КГБ.

Эпизод с отказом принять деньги, предназначенные для Альбы, характеризует осторожность, с которой Толедано относился к своим контактам с КГБ. Когда в апреле 1944 года Толедано отправился с визитом в США, Тарасов проинформировал Москву, что Харрис не советовала использовать другого агента КГБ в качестве связного для Толедано, как это планировалось ранее. В другой шифровке Фитин приказал Тарасову отказаться от личных встреч с Толедано и сделать так, чтобы тот осуществлял связь с Москвой через Уманского[152], с которым Толедано мог видеться, не вызывая никаких подозрений.

Из других дешифровок «Веноны» следует, что в своем сотрудничестве с КГБ Толедано придерживался определенных рамок. Это не могло не раздражать Москву. Одной из основных задач резидентуры КГБ в Мехико являлась легализация своих агентов, многие из которых были политическими эмигрантами из Испании, нашедшими себе приют в других странах и завербованные там КГБ. Например, 16 апреля 1944 года Москва распорядилась, чтобы сотрудники резидентуры в Мехико «обратились к Ш… через Аду, чтобы Альба оказал содействие в получении бумаг, необходимых для легализации одного из агентов КГБ в Мексике. Однако Толедано находился в США, а Харрис отказалась напрямую обращаться к Альбе, поскольку Ш… запретил, не ставя его в известность, обращаться к кому-либо».

В Москве сочли недопустимой ситуацию, при которой агент КГБ подчиняется Толедано, не считаясь с мнением Москвы. 10 мая 1944 года Тарасов получил шифровку из Москвы, в которой ему было приказано довести до сведения Харрис, «что мы требуем исполнения наших приказаний без всяких разговоров. Необходимо объяснить ей, что она получает приказы и задания только от Вас и выполняет их по Вашему требованию».

Ранее Харрис допустила еще один прокол. В декабре 1943 года она была прооперирована по поводу аппендицита. В начале 1944 года в КГБ стало известно, что Харрис контактировала со своей сестрой в США. Из Москвы в резидентуру КГБ в Мехико пришла шифровка, в которой говорилось, что «Аде категорически запрещается» общаться со своей семьей. Однако некоторое время спустя Москва все-таки согласилась, чтобы Харрис обменивалась с сестрой письмами, которые пересылались через канал связи, признанный в Москве достаточно надежным.

В июне 1944 года Тарасов сообщил в Москву, что из-за халатности, допущенной Толедано и Зарубиным, один из депутатов мексиканского парламента «был проинформирован о работе нашего нелегала Ады». В качестве ответной меры Москва приказала Тарасову «тщательно разработать новую легенду для нее».

После этого в Москве приняли решение о том, чтобы Харрис прекратила все контакты с Толедано, а Тарасову было велено составить доклад с предложениями, «как ее следует использовать в будущем, и изложить свои соображения относительно завершения […] ее легализации».

Последнее сообщение, касающееся Харрис и дешифрованное в ходе операции «Венона», датировано 28 апреля 1946 года. В резидентуру КГБ в Мехико пришел запрос, в котором Москва интересовалась, как идет подготовка к отъезду Харрис из Мексики. О дальнейшей судьбе Харрис из дешифровок «Веноны» больше ничего не известно.

В 1940-е годы добывание конфиденциальной технической и научной информации было одной из приоритетных целей советской разведки в США. При этом интерес представляли как технологические секреты американской промышленности, так и любые данные, имевшие отношение к созданию в США атомного оружия.

Основной приманкой для вербовки агентов служила коммунистическая идеология. Успешной работе в этой области способствовали коренные изменения, произошедшие в 1930-е годы в профессиональном облике среднестатистического члена КПА. Если в 1920-е годы большинство американских коммунистов в основном были малообразованными эмигрантами, то в следующее десятилетие в КПА вступили много технически грамотных специалистов. Следует также учесть, что коммунисты повсеместно считали деятельность американских научных и промышленных корпораций как проявление эксплуататорской сущности капиталистического государства. И когда советские разведчики обращались к члену КПА с просьбой поделиться известными ему секретами этих корпораций с первым в мире социалистическим государством, возражений у него, как правило, не возникало. А после того, как 22 июня 1941 года Советская Россия подверглась вероломному нападению Германии, готовность американских коммунистов делиться с советской разведкой любой доступной им технологической информацией возросла. Ведь единственной стране победившего социализма угрожала смертельная опасность, помочь в отражении которой считал своим долгом любой член КПА.

Свою шпионскую карьеру Гарри Голд[153] посвятил в основном промышленному шпионажу. Родители Голда были евреями, эмигрировавшими из России в начале века. Он родился в 1912 году в Швейцарии. Еще до того, как Гарри исполнилось два года, его привезли в США. После окончания средней школы Голд работал лаборантом в компании по производству сахара и одновременно учился в Пенсильванском университете.

Голд с симпатией относился к Советской России, которую он представлял страной, где не было места безработице и антисемитизму. Одно время он даже собирался эмигрировать из США в Биробиджан, еврейский национальный автономный округ в составе Советской России. В 1932 году его друг Томас Блэк попытался заманить Голда в КПА, но тот отказался стать членом партии, поскольку счел партийную жизнь весьма скучным делом. В 1935 году Блэк обратился к Голду с еще одним предложением. На этот раз речь шла о том, чтобы помочь Советской России добиться экономических успехов, поделившись с ней секретной информацией о последних достижениях США в области науки и техники. Голд согласился.

В 1950 году Голд был арестован и осужден за шпионаж в пользу Советской России. Он раскаялся в содеянном и подробно поведал о своей шпионской деятельности. В дешифровках «Веноны» можно найти подтверждение рассказанному им о своей работе на советскую разведку В 1944 году резидентура КГБ в Нью-Йорке попросила у Москвы разрешения, чтобы агенты КГБ, занятые сбором научно-технической информации, передавали ее Голду (псевдонимы «Гусь» и «Арнольд»). В этом же сообщении говорится о том, что Голд потребовал объяснений по поводу задержки ежемесячно выплачиваемого ему вознаграждения в сто долларов.

В декабре 1944 года нью-йоркская резидентура КГБ проинформировала Москву о том, что Голд хочет открыть свою собственную лабораторию и желал бы получить от КГБ субсидию в размере 2 тысяч долларов. По оценке сотрудников резидентуры, Голд явно занизил сумму, которая ему была нужна для создания лаборатории. Москва отклонила просьбу Голда, и тот поступил на работу в фирму, которой владел некий Абрам Бротман, фигурирующий в двух дешифровках «Веноны» как «Эксперт» и «Конструктор» в качестве источника информации для Голда. В этих дешифровках говорится о том, что Бротман собирается создать новую машиностроительную компанию, уволившись из фирмы, в которой он работал над усовершенствованием свойств синтетической резины. После того как в 1950 году Голд сознался в своей шпионской деятельности, Бротман был арестован и осужден за лжесвидетельство.

Голд помог разоблачить еще одного агента КГБ – Томаса Блэка (псевдоним «Негр» и «Петр»). Однако, в отличие от Бротмана, Блэку удалось избежать обвинительного приговора. Он отрицал свое участие в разглашении государственных секретов, сознавшись только в том, что участвовал в промышленном шпионаже, за который в то время в США не было предусмотрено никакого уголовного наказания. ФБР также приняло во внимание готовность Блэка к сотрудничеству.

По словам Блэка, он вступил в КПА в 1932 году, а двумя годами позже обратился в советское торговое представительство в США Амторг по поводу возможного трудоустройства в Советской России. Побеседовать с Блэком вызвался Гайк Овакимян, офицер КГБ, работавший под прикрытием сотрудника Амторга. Овакимян пообещал посодействовать Блэку, но сначала предложил ему доказать свою полезность, добыв для Советской России представляющие интерес научно-технические данные. Исполнение своего обещания Овакимян откладывал до тех пор, пока Блэк не стал полноценным агентом КГБ, в обязанности которого входил не только промышленный шпионаж, но и выполнение других ответственных заданий.

Из дешифровок «Веноны» следует, что на допросах в ФБР, желая избежать ответственности за шпионаж в пользу Советской России, Блэк умолчал о некоторых существенных сторонах своей работы на КГБ. В частности, о том, что он служил посредником между КГБ и несколькими другими агентами, занимавшимися в США добыванием научно-технических секретов. Один из таких агентов работал в Бюро стандартов США, которое занималось целым рядом проектов, имевших военное значение.

Помимо Гарри Голда, у КГБ в США был еще один агент, который попросил денег на развитие своего бизнеса. Уильям Малисов эмигрировал вместе с родителями из России в США в совсем еще юном возрасте. Закончив Колумбийский университет, он основал собственную фирму. О Малисове упоминается в девяти дешифровках «Веноны» (псевдонимы «Талант» и «Генри») как о ценном источнике информации. В 1944 году Леонид Квасников, офицер КГБ, специализировавшийся на промышленном шпионаже, отрапортовал в Москву, что за истекший год он встречался с Малисовым в общей сложности 20 раз.

В середине 1944 года Малисов обратился к Квасникову с просьбой оказать ему финансовую помощь, чтобы его фирма могла обзавестись собственными производственными мощностями. В КГБ Малисову отказали. В шифровке, отправленной Квасниковым в Москву 4 мая 1944 года, эти события были описаны так: «Антон»[154] проинформировал «Таланта»[155] о невозможности крупной одноразовой помощи. Как мы и ожидали, «Талант» воспринял данное сообщение исключительно болезненно».

Малисов уже ставил вопрос об оказании ему финансовой помощи перед двумя предшественниками Квасникова – Гайком Овакимяном и Михаилом Шаляпиным. По словам Квасникова, Малисов пожаловался ему, «что переданные им материалы по одной только теме – нефти, по его оценке, за последние несколько лет принесли [Советской России] миллионы, а помощь, о которой он просит, является незначительной». Обиженный Малисов заявил Квасникову, что в будущем вряд ли стоит многого от него ожидать, как от агента. В заключение Квасников отметил, что «Малисова нельзя в таком состоянии заморозить[156], это будет выглядеть как попытка совсем от него избавиться».

Квасников порекомендовал проявить максимум терпения в отношении Малисова и продолжать контактировать с ним до тех пор, пока тот окончательно не успокоится.

КГБ отказывало в денежных субсидиях отнюдь не всем своим агентам. Один из них, «Одиссей», получил от КГБ 2 тысячи долларов на покупку фотоаппарата, печатного станка, кассовой машины, осветительных приборов и прочего подобного оборудования. Агент КГБ «Букинист» возглавил другое предприятие, деньги на которое также были получены через КГБ. Оба этих предприятия были как-то связаны между собой. Опираясь на информацию, полученную из дешифровок «Веноны», можно обоснованно предположить, что они занимались изготовлением фальшивых документов и фотографированием разведывательных материалов.

Помимо Голда, Бротмана и Блэка, в дешифровках «Веноны» фигурируют еще множество агентов, поставлявших КГБ научно-техническую информацию разведывательного характера. Это Александр Беленький (эмигрант из России, работавший на заводе корпорации «Дженерал электрик»), Михаил Лешинг (начальник лаборатории кинокомпании «XX Век Фокс», передавший советским разведчикам технологию, которая использовалась этой компанией при производстве цветных фильмов), Бертон Перри (источник сведений о бомбах с радарным наведением), Джон Йорк (авиационный инженер, принимавший участие в проектировании гражданских и военных самолетов), Фрэнк Дзедзик (сотрудник крупной нефтяной компании, имевший доступ к технической документации по химическим соединениям, которые разрабатывались для использования в фармакологии), Герман Якобсон (служащий крупной машиностроительной корпорации), Евгений Колеман (сотрудник научно-исследовательской лаборатории в Нью-Джерси, разрабатывавшей радионавигационные устройства для высотного бомбометания) и Абрам Зарет (инспектор по технике безопасности в Управлении взрывчатых веществ Министерства обороны США).

Помимо них, у КГБ были другие агенты, которых так и не удалось идентифицировать в ходе проведения операции «Венона». «Болт» был специалистом в области радиоуправления. «Брат» работал в авиационной промышленности. «Сигнал» служил источником разведывательной информации о военном самолетостроении. «Рыбак» руководил небольшой агентурной группой, специализировавшейся на добывании научно-технических данных. Промышленным шпионажем в пользу Советской России занимались также агенты «Серб», «Октан» и «Карл». Последний, скорее всего, был сотрудником секретного аппарата КПА, поскольку в одной из шифровок нью-йоркская резидентура КГБ отправила запрос в Москву относительно целесообразности получения от «Карла» материалов, которые тот обычно передавал через Эрла Браудера. Еще трое агентов работали на ГРУ: «Джек», «Джонни» и «Оппен».

С 1942 по 1946 год в служебной командировке в качестве авиационного инспектора в США находился Андрей Иванович Шевченко. В его обязанности входило испытание самолетов, которые Соединенные Штаты поставляли в Советскую Россию по ленд-лизу. Однако на самом деле Шевченко был офицером КГБ, присланным в США для ведения промышленного шпионажа. Точно неизвестно, когда об этом факте узнали в ФБР, однако уже в июле 1944 года за ним была установлена слежка, в ходе которой сотрудники ФБР зафиксировали встречу Шевченко с Иосифом и Леоной Франи. Леона работала главным библиотекарем в авиационной компании «Белл эйркрафт», а ее муж Иосиф – инженером в расположенной неподалеку химической компании. В августе 1944 года Франи согласились на предложение ФБР стать двойными агентами. В 1949 году на слушаниях в американском Конгрессе они рассказали о своей деятельности на этом поприще.

В дешифровках «Веноны» можно найти несколько упоминаний о Шевченко и супружеской чете Франи. В самой первой шифровке, датированной 4 июля 1944 года, говорится о том, что Шевченко поддерживает дружеские отношения с Леоной и дарит ей небольшие подарки, а также запрашивается разрешение Москвы на ее вербовку. И в этой шифровке, и в следующей (от 25 августа 1944 года) упоминается о том, что еще до вербовки Шевченко удалось уговорить Леону принести ему секретную документацию, имеющую отношение к разработке в США реактивного истребителя. Это случилось еще до того, как ФБР предложило Леоне стать двойным агентом, и позволяет несколько по-иному взглянуть на ее действительную роль в данном шпионском деле. Скорее всего, патриотизм, проявленный Леоной, стал следствием осознания ею того факта, что она уже была вовлечена в шпионскую деятельность и иного пути выпутаться из создавшей ситуации у нее не было.

Еще одним двойным агентом стал инженер компании «Белл эйркрафт» Лорен Хаас. В ноябре 1944 года резидентура КГБ в Нью-Йорке отправила в Москву шифровку, в которой сообщалось о том, что Хаас передал Шевченко подробную схему разрабатываемого в США турбореактивного двигателя. В 1945 году Хаас перешел на работу в другую авиационную фирму, где продолжил свою деятельность в качестве двойного агента.

В дешифровках «Веноны», в которых фигурирует Шевченко, нет никаких упоминаний о том, что за ним следило ФБР или что все три его источника информации в «Белл эйркрафт» были двойными агентами. Предложение ФБР арестовать или, по крайней мере, выдворить Шевченко из страны за шпионаж было категорически отвергнуто Государственным департаментом, который не желал осложнений в отношениях между США и Советской Россией.

Помимо Хааса и семейной пары Франи, у Шевченко были и другие агенты в авиационной промышленности США. Некоторых из них удалось идентифицировать (Александр Петров, Уильям Пинсли и Уильям Плурд), а другие так и остались известны только под псевдонимами, данными им в КГБ («Шлиц», «Лубок», «Горн» и «Броня»).

Известна роль, которую Юлий Розенберг сыграл в советском атомном шпионаже. Однако в КГБ его больше ценили в качестве источника другой конфиденциальной научно-технической информации, чем агента, добывавшего для Советской России американские атомные секреты. В 1945 году на допросах в ФБР Элизабет Бентли рассказала, что в 1942 году человек по имени Юлий связался с Яковом Голосом и сказал ему, что он сам и группа инженеров, являвшихся его единомышленниками, готовы оказать посильное содействие Советской России. Бентли смогла описать внешность Юлия, однако она не знала ни его фамилию, ни место работы. ФБР понадобилось пять лет, чтобы выяснить это. Не удалось только узнать, как Юлий нашел Голоса. Скорее всего, Розенберг просто обращался ко всем функционерам КПА по очереди, пока не попал на человека, который отправил Юлия по нужному адресу.

Двадцать две дешифровки «Веноны», датированные 1944–1945 годами, так или иначе связаны с Розенбергом. Первые две (от 5 и 22 мая 1944 года) позволяют заключить, что к этому времени разведывательная группа Розенберга уже установила постоянный контакт с советской разведкой. В них нью-йоркская резидентура КГБ запрашивает у Москвы разрешение «произвести проверку и санкционировать вербовку Альфреда Саранта», приводит его биографические данные и отмечает, что делается это по наводке Розенберга, который фигурирует как «Антенна». Кроме того, ссылаясь на большие объемы добываемой информации и периодическую слежку со стороны ФБР, резидентура сообщает в Москву о своем решении отказаться от практики, согласно которой все добытые ее сотрудниками материалы приносились в здание советского консульства в Нью-Йорке для последующего фотографирования. Вместо этого офицеры КГБ получили в свое распоряжение фотоаппараты, с помощью которых они могли переснимать документы на пленку у себя на квартире. Кроме того, по мнению резидентуры, было «необходимо организовать съемку материалов, полученных от Стажеров Антенны[157], самим Антенной».

Отсюда можно сделать вполне обоснованный вывод о том, что к 1944 году Розенберг уже успел проявить и зарекомендовать себя настолько хорошо, что ему было разрешено переснимать добытые им документы. Авторитет, которым Розенберг пользовался среди сотрудников нью-йоркской резидентуры, был столь высок, что рекомендации, данные им новому агенту, подлежали пересылке в Москву.

Дешифрованное в 1950 году в рамках операции «Веноны» сообщение от 22 июля 1944 года позволило идентифицировать агента «Антенна» как Юлия Розенберга. В этом сообщении резидентура КГБ в Нью-Йорке доложила в Москву о том, что «Антенна» совершил поездку в Вашингтон. Там он пытался завербовать нового агента – Макса Элитчера, давнего своего друга, инженера по специальности. В сообщении также говорится, что Элитчер и его жена были коммунистами, причем госпожа Элитчер работает в Министерстве обороны, а ее супруг возглавляет подразделение американского Бюро стандартов, занимавшееся разработкой прицела для тяжелого орудия, которое предназначалось для установки на военных судах. По словам «Антенны», приведенным в сообщении, Элитчер «имеет доступ к чрезвычайно ценным материалам».

Первоначально ни в АНБ, ни в ФБР не имели никакого представления о том, кто скрывался под псевдонимом «Антенна». Однако там хорошо знали Элитчера. В 1941 году в Управлении военно-морской разведки США зафиксировали участие Элитчера и его друга Мортона Собелла в коммунистическом митинге. В ходе проведенного расследования Элитчер отрицал любые связи с коммунистами.

В 1950 году сотрудники ФБР повторно допросили Элитчера, и тот раскололся. Элитчер признался, что летом 1944 года Юлий Розенберг навестил его в Вашингтоне и попытался привлечь к работе на советскую разведку. Элитчер отказался, и с 1944 по 1948 год Розенберг предпринял еще порядка шести попыток завербовать Элитчера. На допросах он также показал, что на Розенберга работал его друг и коллега Мортон Собелл.

Среди наиболее плодовитых агентов КГБ из состава разведывательной группы Розенберга следует упомянуть Альфреда Саранта и Джоэля Барра. Они были близкими друзьями и проживали в одной квартире. В начале войны Барр и Сарант работали над созданием военных радаров в военной лаборатории в Нью-Джерси, однако в 1942 году Барр был уволен, когда военной контрразведке стало известно о его коммунистических убеждениях. Вскоре Барр поступил на службу в компанию «Вестерн Электрик», занимавшуюся разработкой радарных прицелов для бомбометания. Через некоторое время к Барру присоединился его друг Сарант. Его уволили вслед за Барром, но не за коммунистические убеждения, а за подрывную профсоюзную деятельность.

Барр и Сарант фигурируют в семи дешифровках «Веноны». Причем там, где упоминается один (псевдоним «Скаут» и «Метр»), можно найти ссылку и на другого («Хьюз»). 14 ноября 1944 года резидентура КГБ в Нью-Йорке сообщила в Москву о том, что Юлий Розенберг «осуществил зачисление в штат Хьюза[158]», близкого друга Барра. А еще резидентура вышла с предложением «использовать их в паре и сделать так, чтобы они фотографировали свои собственные материалы с помощью переданной им камеры. Хьюз является хорошим фотографом, имеет фотолабораторию и все необходимое оборудование, однако у него нет «Лейки».

Позднее на допросах в ФБР Сарант подтвердил, что увлекался фотографией и даже устроил у себя дома любительскую лабораторию. Его увлечение разделял и Барр, который обзавелся «Лейкой», но у самого Саранта был более простой фотоаппарат.

Далее в шифровке говорится, что Розенберг должен будет забирать у Барра и Саранта пленку и передавать ее сотрудникам нью-йоркской резидентуры КГБ. И хотя Розенберг должен был служить основным передаточным звеном между ними и КГБ, иногда вместо Розенберга им надлежало встречаться с Гарри Голдом, который часто использовался в качестве связника с агентами, поставлявшими в КГБ научно-техническую информацию. Пленка, полученная от Барра и Саранта, отправлялась в Москву. Резидентура КГБ в Нью-Йорке редко сообщала в Москву о том, что именно было на этой пленке. Исключение было сделано лишь для одной пленки. В шифровке, датированной 13 декабря 1944 года, резидентура похвасталась Москве, что «Сарант передал 17 подлинных схем, имеющих отношение к APQ-7».

Под этой англоязычной аббревиатурой скрывалась новейшая секретная радарная установка, являвшаяся совместной разработкой американских военных, Массачусетского технологического института и компании «Вестерн электрик».

После окончания Второй мировой войны Сарант и Барр основали собственную фирму однако их совместный проект не принес ожидаемого успеха. В 1946 году жизненные пути Барра и Саранта разошлись. Сарант поступил на работу в физическую лабораторию при Корнельском университете, а Барр уехал в Европу, где продолжил свои научные исследования.

В конце мая 1950 года был арестован Гарри Голд. В следующем месяце та же участь постигла Давида Грингласса, приходившегося шурином Розенбергу. Примерно в это же время в Париже бесследно пропал Барр. 17 июля 1950 года ФБР задержало Юлия Розенберга, а два дня спустя оно допросило Саранта. В отличие от Розенберга и Грингласса его не арестовали, а выпустили под подписку о невыезде. 25 июля 1950 года Сарант проинформировал ФБР, что отправляется в двухнедельный отпуск на Лонг-Айленд, но вместо этого в сопровождении любовницы Каролин Дейтон пересек американо-мексиканскую границу под видом ее мужа.

В Мексике Барр и Дейтон обратились в польское посольство, которое помогло им попасть в Польшу через Гватемалу. Пробыв полгода в Польше, они уехали в Советскую Россию, где встретились с Сарантом, приехавшим туда через Чехословакию. КГБ снабдил их подходящими легендами. Сарант стал Филиппом Георгиевичем Старосом, который якобы иммигрировал в Советскую Россию из Канады, а Каролин Дейтон – его супругой Анной Старос. Стараниями КГБ Джоэль Барр превратился в Иосифа Берга, выходца из Южной Африки.

В 1979 году Сарант умер от сердечного приступа. Каролина Дейтон вернулась в США в 1991 году, а в 1992 году туда приехал Барр. Последний с негодованием отверг все обвинения в шпионаже. От имени Саранта то же самое сделала Дейтон. Оба объяснили свое бегство в Советскую Россию боязнью стать в США жертвами политических репрессий. Однако дешифровки «Веноны» свидетельствуют, что и Барр, и Сарант в свое время являлись ценными агентами советской разведки.

Значительно меньше повезло Мортону Собеллу. Он тоже попытался бежать через Мексику, взяв на работе отпуск по болезни и прихватив с собой семью. Однако там его задержала мексиканская полиция, доставила к границе с США и передала в руки ФБР. Собелл был приговорен к тридцати годам тюрьмы.

В отличие от Барра, Саранта и Собелла Уильям Перл, еще один агент из состава разведывательной группы Розенберга, решил поиграть с американским правосудием не в прятки, а в кошки-мышки. Сын еврея-эмигранта из России по фамилии Маттерперл, Уильям был блестящим специалистом в области аэронавтики, с 1940 года принимавшим участие в разработке целого ряда секретных военных проектов в США. 20 июля 1950 года он был вызван на допрос в ФБР, сотрудники которого хотели, чтобы Перл рассказал им все, что ему было известно о Саранте, Барре и Юлии Розенберге. В ФБР Перла не считали советским агентом, но тот рассудил иначе.

24 июля 1950 года Перл сообщил ФБР, что ему нанесла визит некая Вивиан Глассман, которую он знал как невесту Барра. По словам Перла, она вела себя более чем странно, упомянула Розенберга, дала ему лист бумаги, посоветовала покинуть территорию США и предложила две тысячи долларов, если Перл сделает это немедленно. Бумага содержала план побега Перла в Мексику. В ФБР Перл заявил, что не имеет ни малейшего понятия о причинах такого поведения Глассман и что он отклонил все ее предложения.

Будучи допрошенной в ФБР, Глассман сказала, что неизвестный ей человек попросил ее встретиться с Перлом и предложить ему две тысячи долларов, чтобы он скрылся в Мексике. Перл отказался, и тогда она вернула деньги. На судебном процессе, который состоялся в 1953 году, Перл под присягой заявил, что никогда не был знаком ни с Розенбергом, ни с Собеллом. Прокурор легко доказал обратное, и Перла отправили в тюрьму за лжесвидетельство. Если бы Перл признался, что знал Розенберга и Собелла, то, учитывая нежелание ФБР использовать в суде данные, полученные в ходе проведения операции «Венона», он, скорее всего, избежал бы наказания.

Из дешифровок «Веноны» следует, что в КГБ Перла считали весьма продуктивным и ценным агентом. В сообщении от 10 мая 1944 года содержится ссылка на данные, которые Перл передал в КГБ об американском истребителе дальнего радиуса действия и работах по созданию прототипа реактивного самолета в США. 20 мая того же года в Москву ушла информация о разработке реактивного двигателя корпорацией «Вестингауз». В июле 1944 года резидентура КГБ в Нью-Йорке сообщила в Москву, что дипломатической почтой туда был отослан доклад, составленный Перлом о работе Национального консультативного комитета США по аэронавтике. А в сентябре 1944 года резидентура проинформировала Москву о том, что до сих пор Перлу возмещались только его расходы на ведение разведывательной деятельности. Однако достигнутые им результаты были столь высоки, что, по мнению резидентуры, Перлу следовало выплатить премию в размере пятисот долларов подобно тому, как это неоднократно делалось в отношении других агентов разведывательной группы Розенберга.

Москва против премии не возражала: в феврале 1945 года нью-йоркская резидентура КГБ получила уведомление о том, что специалисты оценили полученную от Перла информацию как чрезвычайно полезную. В апреле того же года переданный им материал был снова расценен как важный и очень полезный.

В ноябре 1944 года резидентура КГБ в Нью-Йорке проинформировала Москву о том, что, принимая во внимание ценность и значительный объем поставляемых Перлом данных, она создала специальную группу связников, основной задачей которых является работа с Перлом. Согласно рекомендации Юлия Розенберга, для этой цели были выбраны супруги Михаил и Анна Сидоровичи. В шифровке, отосланной из Нью-Йорка в Москву 22 октября 1944 года, со слов Розенберга, Михаилу Сидоровичу была дана следующая характеристика:

«Земляк», был добровольцем в Испании, живет в западной части Нью-Йорка, последние три года не участвовал в политической работе, «Либерал» знает его с детства, включая его политическую работу, считает его и жену преданными товарищами. Жена – портниха, может открыть ателье в качестве прикрытия. […] «Либерал» считает, что «Объектив»[159] готов к тому, чтобы возобновить контакт с нами».

Нью-йоркская резидентура КГБ также попросила Москву дать своим коллегам в Мехико задание раздобыть кассеты с фотопленкой для «Лейки», которые в США были большим дефицитом. Эти кассеты предназначались как для Юлия Розенберга, так и для Михаила Сидоровича. Резидентура также проинформировала Москву, что Сидоровичи продали свой дом в Нью-Йорке и, получив от КГБ 500 долларов в качестве подъемных, переехали в Кливленд, поближе к Перлу. Туда же отправился и Розенберг, чтобы свести Перла с Михаилом и Анной.

В марте 1945 года Москва санкционировала план, предложенный резидентурой КГБ в Нью-Йорке. Этот план заключался в том, чтобы в большей степени задействовать Анну Сидорович для связи с Перлом, за что ей предполагалось выплачивать ежемесячное вознаграждение в размере 50 долларов. Как и ее муж, Анна была коммунисткой. Ее отец Михаил Ткач являлся редактором газеты, издаваемой КПА на украинском языке. Он сам был агентом КГБ и возглавлял небольшую группу агентов в среде эмигрантов с Украины.

Итак, основная задача Юлия Розенберга состояла в руководстве группой агентов КГБ, занимавшихся промышленным шпионажем. В эту группу входили Барр, Перл, Грингласс, Сарант, Собелл, Анна и Михаил Сидоровичи, а также Вивиан Глассман. Однако и сам Розенберг отнюдь не брезговал добыванием научно-технической информации для КГБ. Во время Второй мировой войны он работал инженером по инспекции электронного оборудования, разрабатываемого для войск связи США. Находясь на этой должности, он имел доступ к разнообразным военным разработкам и проектам. В 1944 году Розенберг был уволен по настоянию военной контрразведки, уличившей его в связях с американскими коммунистами. Однако вскоре после увольнения Розенберг нашел себе другую работу, которая предоставляла ему доступ к секретным военным технологиям. В марте 1945 года Москва распорядилась, чтобы резидентура КГБ в Нью-Йорке выплатила Розенбергу за его заслуги премию в размере 1000 долларов, и санкционировала выдачу более мелких сумм его агентам.

Первой в мире страной, которая приступила к работе над проектом создания атомной бомбы, стала Англия. В 1941 году к участию в этом проекте был привлечен Клаус Фукс, немец-эмигрант, принявший английское гражданство. Через некоторое время Фукс через посредников обратился в советское посольство в Лондоне, предложив свои услуги в качестве агента. Его предложение было принято, и Фукс стал поставлять в ГРУ секретную информацию о ходе работы над проектом.

Осознав, что промышленно развитая и богатая Америка сможет значительно быстрее продвинуться в реализации проекта создания атомной бомбы, Англия решила объединить свои усилия в этой области с США. В конце 1943 года Фукс прибыл в США в составе группы английских ученых, направленных Англией для участия в так называемом Манхэттенском проекте – американском аналоге английского проекта создания атомной бомбы. Первоначально Фукс работал в лаборатории при Колумбийском университете, откуда в августе 1944 года он был переведен в Лос-Аламос, где располагался исследовательский центр Манхэттенского проекта. Прибыв в США, Фукс перешел из-под контроля ГРУ в ведение КГБ. В Лос-Аламосе Фукс проработал до середины 1946 года и вернулся обратно в Англию для продолжения работы над английским проектом создания атомной бомбы. По возвращении в Англию Фукс возобновил свои контакты с советской разведкой.

Информация об агенте по кличке «Чарльз» из числа английских ученых, участвовавших в Манхэттенском проекте, была найдена в одной из первых дешифровок «Веноны». Сотрудники ФБР сопоставили эту информацию с данными, которые у них имелись на Фукса. Во-первых, его имя было упомянуто в записной книжке резидента ГРУ Заботина, которую украл перебежчик Гузенко. Во-вторых, в ФБР было известно, что в Германии Фукс фигурировал в списке членов Коммунистической партии, разыскиваемых полицией. В конце 1948 года сотрудники ФБР передали своим английским коллегам все имевшиеся данные, изобличавшие Фукса в качестве агента советской разведки. Два года спустя он был приговорен к 14 годам тюрьмы за шпионаж. Отсидев девять лет, Фукс вышел на свободу в 1959 году и уехал в Восточную Германию, где возглавил научно-исследовательский институт ядерной физики.

Поскольку на допросах Фукс довольно быстро во всем сознался, дешифровки «Веноны» в его деле были использованы в основном для проверки данных им показаний и для выяснения дополнительных деталей. Они также позволили убедиться в истинности признаний Гарри Голда, который был основным связным Фукса в США. Именно в этом качестве Голд впервые фигурирует в шифровке, посланной из Нью-Йорка в Москву в феврале 1944 года. В 1950 году, заручившись информацией, полученной от Фукса и из дешифровок «Веноны», ФБР допросило Голда, который, как и Фукс, подробно рассказал о своей работе на советскую разведку. Голда приговорили к 30 годам тюрьмы, из которых он отсидел 16, выйдя на свободу в 1966 году по амнистии.

В упомянутой выше шифровке, отправленной в Москву нью-йоркской резидентурой КГБ в феврале 1944 года, говорится о том, что Голд установил контакт с Фуксом, прибывшим в США в декабре 1943 года. В этой и в последующих шифровках в Москву сообщается, что от Фукса была получена информация о различных организационных аспектах и технических деталях Манхэттенского проекта. По мнению резидентуры, качество полученной информации было столь высоким, что Фукса следовало премировать суммой в 500 долларов.

В августе 1944 года резидентура КГБ в Нью-Йорке доложила в Москву, что Фукс пропустил несколько запланированных встреч с Голдом. Предположение о том, что Фукс вернулся в Англию, не подтвердилось. Голд побывал в гостях у сестры Фукса и выяснил, что тот был переведен в Лос-Аламос, где из-за более жестких мер контроля за персоналом не смог поддерживать контакт с Голдом. Будучи в служебной командировке в Чикаго, Фукс позвонил сестре и узнал о том, что к ней приезжал Голд. Фукс попросил ее связаться с Голдом и передать, что сможет встретиться с ним, когда получит отпуск по случаю рождественских праздников.

Благодаря переводу в Лос-Аламос у Фукса появился доступ к значительно более ценной и подробной информации о Манхэттенском проекте. Неудивительно, что в шифровках, присланных в нью-йоркскую резидентуру КГБ из Москвы, Фуксу и его работе в Лос-Аламосе уделяется повышенное внимание. При этом чувствуется, что информация, полученная от Фукса, оперативно доводилась до сведения советских ученых, работавших над созданием атомной бомбы. Шифровки из Москвы содержат множество вопросов, касающихся технических деталей Манхэттенского проекта. Эти вопросы резидентура КГБ в Нью-Йорке должна была задать Фуксу и другим агентам КГБ, принимавшим участие в американском проекте создания атомной бомбы.

Итак, признания Фукса, сделанные им в Англии, помогли ФБР добиться аналогичных признаний от Гарри Голда в США. Однако рассказанное Голдом позволило не только убедиться в искренности Фукса, но и изобличить еще одного агента КГБ в Лос-Аламосе. В большинстве случаев Голд ездил в Нью-Мексико, чтобы забирать у Фукса накопленные материалы. Однако время от времени Голд получал задание встретиться с другим агентом КГБ в Лос-Аламосе, которого Голд описал допрашивавшим его сотрудникам ФБР как «солдата-резервиста, женатого и бездетного».

Благодаря этому описанию ФБР вышло на сержанта Давида Грингласса, работавшего механиком в одной из лос-аламосских лабораторий. Грингласс признался, что занимался шпионажем вместе со своей женой Руфью и зятем Юлием Розенбергом. Руфь Грингласс подтвердила слова Давида, рассказав, что завербовал его Юлий Розенберг, женатый на сестре Грингласса Этель. На дальнейших допросах Гринглассы дали показания и против Этель, заявив, что она тоже замешана в шпионаже.

Параллельно с допросами сотрудники ФБР сравнивали рассказанное Фуксом, Гринглассами и Голдом с содержимым дешифровок «Веноны» и результатами, полученными в ходе следствия по их делам. В результате были выяснены псевдонимы, под которыми обвиняемые в шпионаже фигурировали в дешифровках «Веноны». Фукс был «Чарльзом» и «Упором», Голд – «Гусем» и «Арнольдом», Юлий Розенберг – «Антенной» и «Либералом», Давид Грингласс – «Калибром», а его жена Руфь – «Осой».

Давид и Руфь Грингласс были ярыми коммунистами. Через несколько месяцев после женитьбы Давида призвали в американскую армию. В августе 1944 года он был переведен в Лос-Аламос в подразделение, занимавшееся изготовлением составных частей атомной бомбы. В беседах по телефону и в письмах Давид поведал Руфь о своих служебных обязанностях. А Руфь, в свою очередь, рассказала старшей сестре Давида Этель и ее мужу Юлию Розенбергу. От Юлия эта информация попала в КГБ. В шифровке, отправленной резидентурой КГБ в Нью-Йорке в сентябре 1944 года, говорится:

«Либерал» рекомендовал жену брата своей жены Руфь Грингласс […]. Ей 21 год. Она является «Горожанкой»[160] и «Гимнасткой»[161]. «Либерал» и его жена отзываются о ней как об интеллигентной и умной девушке […]. Руфи стало известно, что ее муж призван в армию, но не был послан на фронт. Он является инженером-механиком и сейчас работает на заводе «Гигант» в Санта-Фе в Нью-Мексико».

Розенберги предложили Руфи уговорить Давида, чтобы он поделился известной ему информацией о Манхэттенском проекте для последующей ее передачи русским. В силу режимных соображений предварительная договоренность об этом была достигнута с Давидом по телефону и путем почтовой переписки. Правда, чтобы не вызвать лишних подозрений, пришлось прибегнуть к намекам и недомолвкам. Шифровка КГБ от 14 ноября 1944 года целиком посвящена агентурной работе Юлия Розенберга. В ней, в частности, говорится, что Руфь Грингласс согласилась помочь при вербовке своего мужа и что Юлий проинструктирует ее должным образом перед отъездом в Санта-Фе. В этой же шифровке сказано о том, что по утверждению связного, контактировавшего с Руфью Грингласс, Этель положительно отнеслась к вербовке своей невестки. Позднее и Руфь, и Давид под присягой показали, что Этель Розенберг была полностью в курсе шпионской деятельности мужа и помогала ему, перепечатывая на машинке принесенные им секретные документы.

Другое упоминание Этели в дешифровках «Веноны» относится к ноябрю 1944 года. Резидентура КГБ в Нью-Йорке так прореагировала в ответ на запрос из Москвы в отношении Этели:

«Информация о жене «Либерала». Фамилия такая же, как у мужа, имя – Этель, 29 лет. Замужем пять лет. Закончила среднюю школу. «Землячка» с 1938 года.

Достаточно хорошо политически развита. Знает о работе своего мужа и о роли «Метра»[162] и «Нила»[163]. Ввиду слабого здоровья не работает. Характеризуется положительно, в том числе – как преданный человек».

13 декабря 1944 года нью-йоркская резидентура КГБ сообщила в Москву о своем решении сделать Юлия Розенберга связником Давида Грингласса. А 16 декабря из Нью-Йорка в Москву ушла шифровка о том, что от вернувшейся из Санта-Фе Руфи стало известно о согласии Давида работать на советскую разведку, а также о том, что он скоро должен получить дополнительный отпуск и приехать в Нью-Йорк. А еще в этой шифровке говорится, что Юлий Розенберг считает себя недостаточно технически подкованным, чтобы правильно сформулировать вопросы, которые следовало задать Гринглассу. В январе 1945 года резидентура с гордостью доложила в Москву о том, что во время приезда Грингласса в Нью-Йорк с соблюдением требуемых формальностей он был завербован в качестве агента и что приняты все необходимые меры для поддержания связи с ним. В Москву была отправлена информация, полученная от Грингласса и касавшаяся его участия в работе по созданию взрывателя для атомной бомбы. Дешифровки «Веноны» в значительной мере способствовали расследованию, которое ФБР вело в отношении Фукса, Голда и Грингласса, позволяя проверять, насколько сделанные ими заявления и показания свидетелей соответствуют действительности. Благодаря сведениям, полученным в ходе проведения операции «Венона», можно было правильно формулировать наводящие вопросы и быстро отыскивать все новых и новых свидетелей обвинения. И хотя было принято решение не упоминать о дешифровках «Веноны» на судебных процессах, именно благодаря «Веноне» у сотрудников ФБР и других представителей американского правосудия была полная уверенность в том, что Фукс, Голд и Грингласс были действительно виновны.

Однако вскоре цепочка агентов, которых одного за другим разоблачало ФБР, оборвалась. Сначала удалось изобличить Фукса, который указал на Голда в качестве своего связника. Тот в свою очередь раскололся и вывел на Давида Грингласса, который рассказал, что ему помогала шпионить его жена Руфь. Гринглассы также обвинили в шпионаже семейную пару Розенбергов. Но тут, что называется, нашла коса на камень. Юлий, а вслед за ним и Этель наотрез отказались в чем-либо признаваться.

Показаний, которые на судебном процессе над Розенбергами дали Давид и Руфь Грингласс, Макс Элитчер, Гарри Голд, а также другие свидетели, оказалось достаточно, чтобы вынести Юлию и Этель обвинительный приговор. О дешифровках «Веноны» на суде даже не упомянули. Розенбергов присудили к смертной казни, которая состоялась 19 июня 1953 года.

Итак, дешифровки «Веноны» помогли убедиться, что Фукс, Гринглассы и Розенберги на самом деле были советскими атомными шпионами в США. И именно благодаря «Веноне» стало известно, что помимо них на КГБ активно работали, по крайней мере, еще трое участников Манхэттенского проекта.

Об одном из них упоминается в шифровке, посланной в Москву резидентурой КГБ в Нью-Йорке 21 июня 1943 года. В ней сказано, что неделей раньше сотрудник резидентуры виделся с источником «Квантом». Из шифровки следует, что сначала «Квант» вступил в контакт с высокопоставленным советским дипломатом – заместителем «Деда». Под псевдонимом «Дед» в дешифровках «Веноны» фигурирует Максим Максимович Литвинов[164]. Согласно заключению аналитиков «АНБ», «Квант», скорее всего, встречался с Андреем Андреевичем Громыко, первым заместителем Литвинова. После короткого разговора Громыко переадресовал «Кванта» к «Егору», офицеру КГБ, работавшему в посольстве под дипломатическим прикрытием. «Егор» выслушал «Кванта» и обратился за советом к своему коллеге Семенову[165], опытному сотруднику нью-йоркской резидентуры, специализировавшемуся в области научно-технической разведки.

В шифровке от 21 июня 1943 года указано, что «Квант» уверен в ценности материалов и поэтому ждет от резидентуры КГБ соответствующей компенсации за свой труд – в виде финансового вознаграждения.

Ссылка на материалы означает, что «Квант» довел имевшуюся у него информацию до сведения «Егора» не только в устной форме, но и в виде документов. Просьба о денежной компенсации несколько необычна. КГБ, как правило, ежегодно премировал своих наиболее продуктивных агентов, а также компенсировал накладные расходы, которые они несли в ходе выполнения порученных им заданий. Однако основным мотивом сотрудничества с советской разведкой была не алчность, а политические симпатии к единственной в мире стране победившего социализма.

Из дешифровок «Веноны» неясно, когда состоялся первый контакт «Кванта» с «Егором». Похоже, что встреча, имевшая место 14 июня 1943 года, была одной из самых ранних. Если бы «Квант» был агентом со стажем, то вряд ли «Егор» стал бы обращаться к Семенову с просьбой оценить сведения, полученные от «Кванта». Наиболее вероятной представляется следующая цепочка событий. 14 июня «Квант» пришел в советское посольство, где был принят одним из местных дипломатических работников, который сразу понял, что его собеседник предлагает себя в качестве агента, и пригласил офицера КГБ для продолжения беседы с «Квантом». Хотя советские дипломаты время от времени оказывали содействие сотрудникам резидентуры КГБ при посольстве, непосредственное участие в разведывательной работе считалось помехой исполнению их прямых обязанностей в качестве дипломатических представителей Советской России.

Семенов высоко оценил информацию «Кванта» и распорядился выплатить ему триста долларов. Эта информация касалась технических деталей трудоемкого процесса обогащения урана с помощью газовой диффузии. Из-за трудоемкости советские ученые считали его бесперспективным, однако изменили свое мнение, когда ознакомились с разведывательными данными, предоставленными им КГБ. Там не только смогли узнать, что американские и английские ученые разработали реальный метод обогащения урана с помощью газовой диффузии, но и сумели выяснить детали этого метода. Одним из агентов, который помог это сделать, был «Квант».

ФБР так и не установило личность «Кванта». Вероятно, он был квалифицированным инженером или ученым, поскольку для уяснения процесса обогащения урана путем газовой диффузии требовалась солидная техническая подготовка. Об этом также свидетельствует способность «Кванта» добиться встречи с высокопоставленным советским дипломатом и убедить офицера КГБ в серьезности своих намерений. Судя по кличке, «Квант» был физиком. Однако все это догадки. Достоверно известно только одно: 14 июня 1943 года на встрече, состоявшейся в здании советского посольства в США, «Квант» передал советской разведке ценную секретную информацию, касавшуюся американского проекта создания атомной бомбы.

Дальнейшая судьба «Кванта» неясна. В августе 1943 года резидентура КГБ в Нью-Йорке сообщила об отсылке в Москву отчета с информацией, полученной от «Кванта». Больше «Квант» в дешифровках «Веноны» не упоминается. Объяснений этому факту может быть дано несколько. Возможно, ему был дан другой псевдоним, либо шифровки, в которых он фигурирует, так и не были прочитаны, либо его сотрудничество с советской разведкой ограничилось той самой единственной встречей, о которой говорится в шифровке от 21 июня 1943 года.

Участником Манхэттенского проекта был и агент КГБ «Перс». В феврале 1944 года резидентура КГБ в Нью-Йорке отослала в Москву пространный технический отчет, подготовленный на основе информации, которая была получена от «Перса». В рамках операции «Венона» были дешифрованы лишь мелкие разрозненные части этого отчета, и сказать что-то определенное о его содержании очень трудно. В июне того же года в Москву ушло уведомление нью-йоркской резидентуры о том, что она отсылает план здания, используемого для производственных нужд в рамках Манхэттенского проекта. План был получен от «Перса». И, наконец, в декабрьском сообщении из Нью-Йорка что-то говорится о работе, выполняемой «Персом». Однако составить точное представление о ней невозможно, поскольку криптоаналитики из АНБ не смогли дешифровать ее описание. Подытоживая сведения о «Персе», которые были получены в ходе операции «Венона», можно сказать только, что он имел доступ к технической информации об американском проекте создания атомной бомбы. Был ли «Перс» инженером, ученым или просто техником, и какие именно сведения он поставлял советской разведке – все это так и осталось невыясненным.

Благодаря «Веноне» стала известна личность третьего участника Манхэттенского проекта, являвшегося крупным агентом КГБ. В отличие от широкой публики американские власти давно знали об этом человеке, однако он никогда не подвергался судебному преследованию и встретил свою старость в Англии, не испытывая материальных затруднений и угрызений совести за содеянное. В 1995 году, когда АНБ предало гласности некоторые из дешифровок «Веноны», из них была вымарана сноска, в которой идентифицировался агент «Млад». Однако информация о нем, почерпнутая из дешифровок «Веноны», все-таки позволила дотошным американским журналистам выяснить, кто именно скрывался под этим псевдонимом.

Теодор Холл[166] фигурирует в семи дешифровках «Веноны», включая его вербовку в декабре 1944 года и работу в Лос-Аламосе в июле 1945 года. В 1944 году Холл закончил Гарвардский университет в возрасте 18 лет и был привлечен к участию в Манхэттенском проекте. Он уехал в Лос-Аламос, где приступил к работе в составе группы, занимавшейся исследованием физической природы ядерного взрыва.

В октябре 1944 года Холл приехал в отпуск в Нью-Йорк, где встретился со своим лучшим другом Сэвиллом Саксом, также выпускником Гарвардского университета. Оба были ярыми приверженцами коммунистических идей и быстро пришли к выводу, что в Советской России должны быть в курсе новейших американских разработок в области ядерных вооружений. Сакс отправился в нью-йоркскую штаб-квартиру КПА, однако дальше секретаря Эрла Браудера его не пустили. В конце концов кто-то посоветовал Саксу обратиться к Сергею Курнакову, советскому журналисту, публиковавшему свои статьи в газете американских коммунистов «Дейли уокер», а также в ряде других печатных изданий. Курнаков был офицером КГБ, работавшим в США под журналистским прикрытием.

Курнаков внимательно выслушал Сакса и встретился с Холлом. По итогам этой встречи резидентура КГБ в Нью-Йорке сообщила в Москву о том, что у Холла «необычайно острый ум и широкие взгляды» и что он «политически развит».

На первой же встрече с Курнаковым Холл передал ему отчет, в котором содержалась информация о расположении и внутреннем устройстве служебных зданий в Лос-Аламосе, о результатах проводимых там исследований и роли, которую в них играли отдельные ученые, трудившиеся над созданием атомной бомбы. Курнаков немедленно проинформировал о встрече с Холлом своих начальников – Анатолия Антоновича Яцкова, офицера КГБ, специализировавшегося в области научно-технической разведки, и Степана Апресяна, начальника резидентуры КГБ в Нью-Йорке. Спешка была вызвана скорым возвращением Холла в Лос-Аламос. По приказу Апресяна Курнаков снова повидался с Холлом, договорился о последующих контактах и сфотографировал его, чтобы связной мог опознать Холла при встрече. Однако первоначально связником Холла должен был стать Сакс, поскольку у КГБ не было времени, чтобы детально проработать этот вопрос.

Как следует из других дешифровок «Веноны», нью-йоркская резидентура навела дополнительные справки о Холле и Саксе через Бернара Шустера, своего связника с КПА. Холлу был присвоен псевдоним «Млад» (ему только что исполнилось 19 лет), а Саксу – «Стар» (он был несколько старше Холла). Вскоре от Холла была получена серия отчетов, касавшихся разработки детонационной системы для плутониевой атомной бомбы и методов, которые использовались для разделения урановых изотопов. Положение, которое занимал Холл в служебной иерархии в Лос-Аламосе, было не таким высоким, как у Фукса, однако он имел доступ к наиболее секретной части Манхэттенского проекта. В марте 1945 года Москва проинформировала нью-йоркскую резидентуру КГБ о том, что материалы Холла представляют огромный интерес. В Москве эти материалы были доведены до сведения Игоря Курчатова, руководителя советского проекта создания атомной бомбы, который дал им высокую оценку. В 1945 году Холл был призван на военную службу. Однако, учитывая его ценность как ученого-ядерщика, Холла немедленно произвели в офицеры и вернули в Лос-Аламос.

После окончания Второй мировой войны Холл перешел из Лос-Аламоса в Чикагский университет, где в 1950 году получил докторскую степень по физике. В 1962 году он переехал в Англию.

Холл и Сакс оказались в поле зрения ФБР в 1949 году, когда в ходе операции «Венона» в частично дешифрованном сообщении были обнаружены их имена. Это был доклад в Москву о первой встрече Курнакова с Холлом и Саксом, которым в тот момент еще не успели присвоить псевдонимы. В 1951 году сотрудники ФБР допросили Холла и Сакса. Оба заявили, что никаких контактов с советской разведкой у них не было. А Холл обвинил ФБР в том, что оно преследует его исключительно по политическим мотивам из-за его коммунистических взглядов. Учитывая решение не использовать дешифровки «Веноны» в суде и не имея на руках других доказательств шпионской деятельности Холла и Сакса, в ФБР отказались от предъявления им обвинения. Поскольку ни тот, ни другой больше не имели отношения ни к каким военным проектам, в 1952 году ФБР потеряло к ним всякий интерес. На это решение не повлияло даже то, что вскоре в ходе операции «Венона» были получены дополнительные сведения, изобличавшие Холла и Сакса в качестве агентов КГБ. Более того, после обнародования дешифровок «Веноны» в 1995 году ФБР попыталось скрыть этот факт от общественности.

В дешифровках «Веноны» также упоминается семейная пара агентов КГБ, которая принимала активное участие в добывании и передаче в Москву сведений о разработке в США атомной бомбы. Моррис Коэн (псевдоним «Волонтер» и «Луис») родился в 1910 году в Нью-Йорке в семье евреев – выходцев из России. Он был завербован в 1938 году в Испании, где сражался в составе интернациональных бригад. Со своей будущей женой Леонтиной Петке, еврейкой, вместе с родителями эмигрировавшей в США из Польши, Моррис познакомился на антифашистском митинге в Нью-Йорке. В 1942 году он был призван в армию, откуда вернулся только в 1945 году. Во время отсутствия мужа его функции агента-связника взяла на себя Леонтина («Лесли»).

В дешифровках «Веноны» практически нет никаких указаний на характер разведывательной работы, которой Коэны занимались в США в 1940-е годы. Известно только, что в январе 1945 года резидентура КГБ в Нью-Йорке отправила в Москву шифровку о том, что уже в течение нескольких месяцев Леонтина Коэн не выходит на связь и что резидентура планирует использовать ее в качестве связной. В этой же шифровке говорится о гибели Морриса Коэна на фронте. Почему в КГБ решили, что Коэн мертв? Ответ на этот вопрос можно найти, пользуясь другим заслуживающим доверия источником. Еще в 1991 году, задолго до предания гласности дешифровок «Венона», в московском еженедельнике «Новое время» была опубликована большая статья о Моррисе и Леонтине Коэн. В ней, в частности, говорится о том, что в 1945 году Леонтина некоторое время оплакивала своего мужа, когда по ошибке получила с фронта извещение о его смерти.

После ареста Голда, Грингласса и супругов Розенберг, которые были лично знакомы с Коэнами, в Москве было принято решение во что бы то ни стало спасти их от провала. В 1950 году Коэнам было приказано тайно покинуть территорию США. Они уехали в Мексику, откуда по фальшивым паспортам через Западную Европу попали в Советскую Россию.

Осенью 1945 года по распоряжению генерала Лесли Грувза, военного руководителя Манхэттенского проекта, американский физик Генри Смит написал доклад под названием «Общее описание методов использования атомной энергии для военных целей». Этот доклад в основном был предназначен для того, чтобы ознакомить широкую публику с техническими деталями процесса разработки ядерного оружия в США. Однако Грувз хотел использовать доклад еще и для того, чтобы ограничить информацию, которой американские ученые, участвующие в Манхэттенском проекте, могли делиться с публикой, не нанося ущерба интересам национальной безопасности и не выдавая противнику секреты изготовления атомной бомбы.

В КГБ обоснованно предположили, что в доклад Смита не только не вошли крайне важные секретные данные, имевшие отношение к атомной бомбе, но и была намеренно включена дезинформация для того, чтобы ввести в заблуждение советских ученых. Из дешифровок «Веноны» следует, что агенту КГБ «Эрнсту» было поручено выяснить, насколько соответствовало действительности это предположение. 27 ноября 1945 года резидентура КГБ в Сан-Франциско сообщила в Москву, что «Эрнст» был послан на встречу с Моррисом Перельманом, американским инженером, работавшим в Лос-Аламосе, и каким-то профессором, личность которого установить не удалось. Согласно сообщению, оба этих человека были знакомы со Смитом. «Эрнсту» предстояло узнать, что им известно о докладе, подготовленном по распоряжению генерала Грувза. Скорее всего, и Перельман, и безымянный профессор, беседуя с «Эрнстом», даже не подозревали, что перед ними агент иностранной разведки.

По заданию КГБ «Эрнст» также встретился с еще одним ученым, который обозначен в шифровке от 27 ноября 1945 года одной буквой – «Д.». Этот самый «Д.» и снабдил «Эрнста» данными, отсутствовавшими в докладе Смита. Причем, в отличие от двух других своих коллег, «Д.» прекрасно знал, с кем имеет дело: в шифровке имеется ссылка на готовность «Д.» в любое время «передать нам» имевшуюся у него техническую информацию о Манхэттенском проекте.

В 1944 году резидентура КГБ в Нью-Йорке предприняла попытку завербовать Кларенса Хиски. В сентябре 1943 года Хиски перешел в лабораторию при Чикагском университете, которая занималась исследованиями в рамках Манхэттенского проекта. Обучаясь в аспирантуре Висконсинского университета, Хиски принимал активное участие в работе местной ячейки КПА.

В мае 1944 года нью-йоркская резидентура КГБ сообщила в Москву, что Бернар Шустер совершил поездку в Чикаго. В шифровке перечислены люди, с которыми Шустер там встречался.

«Олсен является районным руководителем Братства[167] в Чикаго. Жена Олсена, встречавшаяся с Рамси[168], также является активной Землячкой и встречалась с Рамси по поручению организации. Мы можем попросить Эхо взять у Олсена письмо, с которым кто-то из наших людей встретится с Рамси и после этого сможет завязать с ним знакомство».

Аналитики АНБ и ФБР не смогли установить личность «Олсена». Скорее всего, это был руководитель регионального отделения КПА в штате Иллинойс Моррис Чайлдс[169], жена которого поддерживала дружеские отношения с Хиски. Пользуясь ими, в КГБ хотели свести с Хиски одного из своих агентов.

В июле 1944 года резидентура КГБ в Нью-Йорке проинформировала Москву о том, что Шустер передал Хиски письмо от Розы Олсен. Автором этого письма, возможно, была либо жена Морриса Чайлдса, либо его невестка Розалин, муж которой Джек Чайлдс являлся партийным функционером. Однако ту часть сообщения, в которой излагалось содержание письма, дешифровать не удалось.

18 сентября 1944 года нью-йоркская резидентура отправила в Москву ответ на несколько запросов, один из которых был посвящен процессу вербовки Хиски. В нем говорилось, что отчет по этому вопросу еще не готов, поскольку Бернар Шустер и Иосиф Катц, принимавшие участие в вербовке Хиски, находились в отъезде. Также сообщалось, что Роза Олсен вместе с мужем уехала в Иллинойс.

Наконец, в декабре 1944 года из Нью-Йорка в Москву ушла шифровка, в которой говорилось:

«Дик[170] вступил в непосредственный контакт с мужем Лилии[171] и с самой Лилией. Намерение отправить ее мужа на встречу с Рамси объясняется возможностью обойтись без лишних действий, связанных с передачей инструкций».

Попытка завербовать Хиски не имела успеха. Дело в том, что в 1943 году ФБР установило слежку за неким Артуром Адамсом, который подозревался в шпионской деятельности на территории США. В ходе этой слежки была зафиксирована встреча Адамса с Хиски. ФБР попыталось разрядить опасную ситуацию, устроив так, что Хиски был призван в армию и отправлен служить на Аляску.

В дешифровках «Веноны» Адамс не упоминается. Однако в одной из прочитанных шифровок ГРУ фигурирует агент «Ахилл», который вполне мог быть Артуром Адамсом[172]. В августе 1943 года Павел Михайлов, начальник нью-йоркской резидентуры ГРУ, послал в Москву шифровку, в которой говорилось об Уильяме Малисове, имевшем в Нью-Йорке собственную фирму и являвшемся агентом КГБ. Михайлов сообщил, что Малисов «знаком с людьми в специальной области, имеющей отношение к жене «Эскулапа»[173], и может порекомендовать надежных людей в качестве кандидатов на ее пост в Чикагском университете».

Однако, как заметил недовольный Михайлов, воспользоваться этой возможностью не удастся: агенту ГРУ «Ахиллу» «было запрещено встречаться с Малисовым, поскольку последний связан с Соседями».

Из дешифровок «Веноны» следует, что помимо вышеперечисленных агентов у советской разведки было несколько других источников информации об американском проекте создания атомной бомбы. Например, в августе 1943 года резидентура КГБ в Нью-Йорке проинформировала Москву, что попытается завербовать некоего ученого, являющегося одним из руководителей большой радиометрической лаборатории. Вербовку предполагалось осуществить через Пола Пински, американского коммуниста и активиста Федерации архитекторов, инженеров, химиков и техников («Фаихт») из Северной Калифорнии. «Фаихт» представляла собой небольшую профсоюзную организацию, в которой преобладали коммунисты.

В сентябре 1945 года нью-йоркская резидентура КГБ отправила в Москву сообщение, в котором упоминается агент «Волок». Из описания, приведенного в этом сообщении, следует, что «Волок» был коммунистом, который работал на одном из объектов, где проводились работы по созданию американской атомной бомбы. Однако днем раньше «Волок» с огорчением «узнал, что он уволен с работы. Поводом для увольнения послужило его участие в деятельности прогрессивных организаций в прошлом».

Поскольку большая часть сообщения посвящена работе разведывательной группы Юлия Розенберга, то, скорее всего, «Волок» был членом именно этой группы. Прогрессивными коммунисты называли политические организации, являвшиеся союзниками КПА. Известно, что основанием для отстранения сотрудника от участия в Манхэттенском проекте могло послужить членство в «Фаихт». Поэтому вполне возможно, что «Волок» был уволен именно за это.

У резидентуры КГБ в Сан-Франциско был агент «Шурин», который снабжал ее информацией о подполковнике Борисе Паше, сотруднике военной контрразведки, руководившем службой безопасности Манхэттенского проекта. А в частично дешифрованном сообщении, отправленном из Сан-Франциско в Москву 13 ноября 1945 года, обсуждается возможность установления контакта с Фрэнком Оппенгеймером, братом научного руководителя Манхэттенского проекта. Фрэнк был физиком и членом КПА. В этом сообщении также содержится информация о том, что Фрэнк находится под пристальным наблюдением американских контрразведчиков. Что же касается самого Роберта Оппенгеймера, то о нем в дешифровках «Веноны» сказано очень мало. Однако более важным в данном случае является то, чего там нет.

Оппенгеймер фигурирует в нескольких дешифровках «Веноны». В подавляющем большинстве случаев его имя дается открытым текстом – о нем говорится в донесениях агентов КГБ, однако донесения от него самого отсутствуют. В двух сообщениях присутствует псевдоним «Вексель», который, по мнению аналитиков ФБР, был присвоен Оппенгеймеру в КГБ. В одном из них сказано, что в рамках Манхэттенского проекта «Вексель» руководит объектом под кодовым названием «Заповедник». Если «Заповедник» – это Лос-Аламос, то «Векселем», скорее всего, является Оппенгеймер, научный руководитель Манхэттенского проекта.

В другом сообщении Москва приказывает резидентуре КГБ в Нью-Йорке послать одного из своих агентов, «Гурона», для восстановления контакта с двумя учеными, принимавшими участие в Манхэттенском проекте. Один из них – «Вексель», а другой – физик Гименей Голдсмит, сотрудник лаборатории при Чикагском университете. На основе этих данных можно предположить, что по заданию КГБ «Гурон» собирался воспользоваться своим знакомством с «Векселем» и Голдсмитом, чтобы выведать у них какую-либо информацию, имевшую отношение к проекту создания атомной бомбы. Никаких свидетельств того, что «Вексель» работает на советскую разведку, здесь нет. Кроме того, следует учитывать, что слово «Вексель» использовалось резидентурами КГБ для обозначения обобщенного источника материалов, поступавших от американских ученых-физиков, ни один из которых не являлся завербованным агентом советской разведки.

Особое внимание следует обратить не на то, что об Оппенгеймере говорится в дешифровках «Веноны», а на то, о чем там умалчивается. Поскольку была дешифрована лишь часть переписки резидентур КГБ в США, отсутствие упоминания о конкретном человеке еще ничего не значит. Однако в дешифровках «Веноны» есть ссылки и на атомный шпионаж, и на Оппенгеймера, и на Лос-Аламос. Сообщения, в которых присутствуют эти ссылки, составлены так, что предполагают отсутствие источника информации в руководстве Манхэттенским проектом. Ведь Роберт Оппенгеймер был осведомлен не о каких-то конкретных частях проекта. В качестве научного директора он имел представление о нем во всех подробностях, причем новые данные становились известны Оппенгеймеру одному из первых. Если бы он работал на советскую разведку, положение было бы кардинально иным, и в дешифровках «Веноны» это не могло не найти своего отражения.

То же самое можно сказать и в отношении другого советского агента, «Персея». В апреле 1991 года, повествуя о роли Леонтины Коэн в добывании американских атомных секретов, о нем впервые упомянул полковник КГБ Владимир Чиков. По его словам, «Персей» (Чиков также называет его Артуром Филдингом) в 1937 году воевал вместе с Моррисом Коэном в Испании и впоследствии сам предложил ему свои услуги в качестве агента. В начале 1992 года другой полковник КГБ, Анатолий Яцков, дал интервью, в котором рассказал о ценном агенте «Персее», который так и не был разоблачен американской контрразведкой. В 1994 году им обоим возразил генерал-лейтенант КГБ Павел Судоплатов, который заявил, что ему ничего не известно о «Персее» и что Яцков со товарищи попросту выдумали «Персея», чтобы не разглашать настоящие имена своих агентов.

И действительно, в 1996 году Чиков признался, что «Персей» был собирательным образом, в котором он и его бывшие коллеги из КГБ воплотили черты нескольких агентов советской разведки, в том числе – «Млада» и «Перса». Скрывать дальше этот факт не имело никакого смысла. Ведь в дешифровках «Веноны», опубликованных в 1995 году, не было никакого упоминания о «Персее», зато содержалась информация о «Младе» и «Персе», которая вполне соответствовала тому, что Чиков и Яцков успели поведать о мифическом агенте «Персее».

Мифотворчество Яцкова, Чикова и других ветеранов КГБ преследовало вполне понятную цель. Они явно хотели продемонстрировать, что именно советская разведка спасла Россию от уничтожения, украв у США секрет изготовления атомной бомбы и сыграв ведущую роль в установлении ядерного паритета. А заодно показать, что советские агенты перехитрили американскую контрразведку и избежали наказания за свои деяния. В результате, мол, пострадали только невинные люди вроде Розенбергов, которых незаслуженно наказали за преступления, которые те вовсе и не совершали. Пусть американские спецслужбы смущенно оправдываются за свои несуществующие прегрешения и снова начинают лихорадочно копаться в прошлом в поисках шпионов. При этом предоставлять противнику сведения, которые могли бы помочь ему в разоблачении агентов КГБ, Яцков, Чиков и иже с ними ни в коем случае не желали. Неважно, настоящие это агенты или мифические.

Что касается мифологии, то, похоже, что в придумывании псевдонимов для агентов и других кодовых имен в КГБ не последнюю роль играл поклонник классицизма и древней истории. Достаточно вспомнить, что Маклин был «Гомером», Кот – «Дедалом», Зборовский – «Кантом», Хейфиц – «Хароном»[174], а Феклисов – «Каллистратом»[175]. Нью-Йорк звался «Тиром»[176], Сан-Франциско – «Вавилоном», а Вашингтон – «Карфагеном». Возможно, в КГБ лелеяли мечту о том, что придет долгожданный момент, когда из Москвы можно будет отправить телеграмму «Carthago delenda est»[177].

Ведь не зря некоторые российские цари считали себя наследниками римских императоров, а Москву величали не иначе как Третий Рим[178].

Наследником классической традиции в КГБ предстает и Чиков, который в своей книге о супругах Коэнах «Нелегалы» Лос-Аламос именует «Карфагеном», лос-аламосскую исследовательскую лабораторию – «Парфеноном»[179], а атомную бомбу – «Горгоной»[180]. Помимо них есть в этой книге клички, которые нашли подтверждение в дешифровках «Веноны» – «Млад», «Стар», «Лесли», «Максим» и «Виктор». Однако сейчас речь не о них, а о «Персее».

Согласно древнегреческому мифу, Персей забрался в пещеру, где обитала страшная Медуза Горгона, отрубил ей голову и тем самым спас человечество от неминуемой гибели. В таком контексте вполне логичным предстает выбор Чиковым псевдонима для советского агента – основного источника информации о Манхэттенском проекте. Однако следует напомнить, что на этом приключения мифического Персея отнюдь не закончились. Правитель страны, пославший Персея убить Медузу Горгону, надеялся, что тот погибнет в сражении с ней. Однако Персей воспользовался отрубленной головой Медузы Горгоны, чтобы обратить в камень самого коварного правителя. Конечно, никто из прототипов «Персея» не отправился в Москву и не учинил физическую расправу над Сталиным. Но если учесть печальные последствия гонки вооружений для советской экономики и катастрофу на советской атомной станции в Чернобыле, прямая аналогия напрашивается сама собой. Не ходил бы ты, «Персей», в Лос-Аламос…

К началу операции «Венона» Англия имела самый богатый в мире опыт в области перехвата и дешифрования русской переписки. Еще в 1904 году, в самом начале Русско-японской войны, Англия построила несколько станций перехвата в Индии для того, чтобы получить доступ к военной и дипломатической шифрпереписке России. К 1912 году англичане настолько преуспели во вскрытии русских шифров, что могли прочесть любую русскую шифровку, отправленную с индийской территории или проходившую через Индию транзитом.

С началом Первой мировой войны английские криптоаналитики целиком переключились на немецкие шифры. Однако сразу после революции 1917 года в России Англия пожелала больше знать о намерениях недавно пришедшего к власти большевистского правительства, которое своей основной целью провозгласило прекращение участия Советской России в войне. Одной из проведенных англичанами операций стал перехват дипломатической переписки советской делегации, которая с декабря 1917 по март 1918 года вела переговоры с Германией в Брест-Литовске о заключении сепаратного мира.

После революции несколько опытных криптографов эмигрировали из Советской России в Англию. Там они были привлечены к работе над вскрытием советских шифров. Зная, как были устроены шифры царской России, которые большевики продолжали активно использовать для засекречивания своей дипломатической переписки, они смогли оказать существенную помощь английским криптоаналитикам.

К этому времени англичане сумели не только пополнить свои криптоаналитические кадры за счет эмигрантов, но и существенно расширить сеть станций перехвата. В дополнение к станциям, расположенным на Британских островах и в Индии, были построены станции перехвата в Турции и Палестине. В результате, начиная с 1919 года, английское правительство на постоянной основе получало для ознакомления дешифрованные дипломатические депеши Советской России.

В мае 1920 года в качестве первого шага на пути к установлению дипломатических отношений между Советской Россией и Англией в Лондон прибыла советская торговая делегация. Прочитав ее шифрпереписку с Москвой, английские криптоаналитики вскоре выяснили, что члены этой делегации занимаются шпионажем и подрывной деятельностью, направленной против Англии. Возмущенные члены английского кабинета министров потребовали предать эти факты огласке, против чего резко возразили английские спецслужбы, которые опасались потери ценного источника информации. В конце концов 18 августа 1920 года английский премьер-министр Ллойд Джордж официально признал, что Англия осуществляла перехват и чтение шифровок, которыми советская торговая делегация обменивалась с Москвой, и передал в распоряжение прессы тексты восьми из них. На следующий день английская газета «Таймс» опубликовала на первой полосе статью, начинавшуюся словами: «Английское правительство перехватило следующие радиограммы…»

В ответ русские сменили свою шифрсистему, но и она оказалась нестойкой и была вскрыта англичанами всего через несколько месяцев.

В мае 1923 года министр иностранных дел Англии лорд Керзон осудил подрывную деятельность большевистского правительства в Москве и послал ему ноту протеста, вошедшую в историю как «ультиматум Керзона». В этой ноте впрямую цитировались перехваченные советские дипломатические депеши и содержались язвительные замечания по поводу неспособности русских как следует защитить их содержание от посторонних глаз. В результате в конце 1923 года Советская Россия в очередной раз сменила свои шифрсистемы, которые выдерживали натиск английских криптоаналитиков вплоть до весны 1927 года.

В мае 1927 года премьер-министр Англии Стэнли Болдуин зачитал в английском парламенте несколько советских телеграмм, которые, как он выразился, «попали в распоряжение правительства». В течение нескольких дней после этого заявления Болдуина и министр иностранных дел, и министр внутренних дел обильно цитировали перехваченные советские дипломатические телеграммы. Как следствие, Москва отдала распоряжение всем дипломатическим миссиям за рубежом перейти на использование более трудоемких, но зато абсолютно стойких одноразовых шифрблокнотов. Поэтому, начиная с 1927 года и вплоть до середины 40-х годов, английские криптоаналитики, уверенные в абсолютной стойкости советских шифрсистем, не прочли ни единого слова из шифрованной дипломатической переписки Советской России. Это послужило для них уроком на будущее: стало совершенно ясно, что впредь следует весьма осторожно распоряжаться добытыми с помощью криптоанализа сведениями и резко ограничить круг допущенных к ним лиц.

В июне 1941 года, после нападения Германии на Советскую Россию, английский премьер-министр Уинстон Черчилль распорядился, чтобы ЦПС приостановило работу против русских. Однако английские криптоаналитики посчитали, что этот приказ Черчилля относился только к криптоанализу советских шифров. Поэтому, например, когда в октябре 1942 года возникла необходимость в информации о метеорологической обстановке на Восточном фронте, в ЦПС было возобновлено чтение советской шифрпереписки со сводками погоды (соответствующий шифр был вскрыт еще в 1939 году).

В июне 1944 года англичане снова приступили к работе над вскрытием советских дипломатических шифров. Однако к этому времени вся накопленная в ЦПС советская шифрпереписка была утрачена. Решив, что для засекречивания своих сообщений русские используют одноразовые шифрблокноты, не поддающиеся вскрытию, руководство ЦПС распорядилось уничтожить все перехваченные советские шифровки.

В июле 1944 года, всего лишь через несколько недель после возобновления работы над советскими шифрами, англичане вместе с американцами приступили к разработке планов по объединению усилий двух стран при ведении радиоразведывательной деятельности. 12 сентября 1945 года между Англией и США было заключено соответствующее соглашение. А 21 ноября того же года английский комитет начальников штабов обратился к американскому с предложением о «100-процентном сотрудничестве» в области радиоразведки, заявив о том, что «сотрудничать меньше, чем на 100 процентов, не стоит».

В США предложение англичан было принято без особых раздумий: там знали об успехах, которые английские криптоаналитики добились в чтении советской шифрпереписки в 1920-е годы.

В 1946 году Англию посетил ветеран криптоаналитической службы США Уильям Фридман, который принял там участие в выработке практических шагов по укреплению сотрудничества между ЦПС и АНБ. В Вашингтоне и Лондоне были созданы специальные представительства для осуществления оперативной связи между этими двумя ведомствами и координации совместных усилий с тем, чтобы по возможности исключить дублирование работы. В результате в 1944–1945 годах США и Англия построили станции перехвата в Австралии, Англии, Германии, Италии, Канаде и Сингапуре специально для слежения за советскими сетями связи. Помимо строительства станций перехвата, ЦПС и АНБ договорились с основными английскими и американскими телеграфными компаниями о предоставлении доступа к телеграфным сообщениям, которые советские дипломатические представительства отправляли, пользуясь услугами этих компаний. В 1947–1948 годах к соглашению о сотрудничестве в области радиоразведки, заключенному Англией и США, присоединились Австралия, Канада и Новая Зеландия. В соответствии с ним весь мир оказался поделен на регионы, каждый из которых был закреплен за радиоразведывательной спецслужбой одного из пяти англоговорящих государств, заключивших это соглашение. Она полностью отвечала за перехват сигналов связи, источники которых находились в данном регионе. Криптоанализ перехваченной шифрпереписки также был поделен между этими спецслужбами, однако в том, что касается советских сообщений, то здесь работа велась объединенными усилиями. Кроме того, был создан эффективный механизм обмена сведениями о достигнутых успехах и прочитанными шифровками.

Взаимодействие между АНБ и ЦПС было столь тесным, что англичане в общих чертах были проинформированы о ходе операции «Венона» в августе 1945 года, еще до того, как о ней узнали в ФБР. Прибывшего в США эмиссара ЦПС ввел в курс дела Сесил Филлипс. Более полную информацию о «Веноне» англичане получили в июне 1946 года от того же Филлипса во время посещения им Лондона. А в начале 1947 года, после того как из дешифровок «Веноны» выяснилось, что в Англии, Австралии, Новой Зеландии и Канаде функционирует разветвленная советская агентурная сеть, в ЦПС была сформирована специальная криптоаналитическая группа для активного участия в операции «Венона».

В ЦПС работа этой группы была признана второй по важности после добывания разведывательных сведений о стратегических наступательных и оборонительных возможностях Советской России.

Сотрудничество между англичанами и американцами оказалось весьма плодотворным. Криптоаналитики из ЦПС взяли на себя разработку некоторых направлений операции «Венона». В частности, они активно занялись чтением шифровок, которыми резидентура КГБ в Канберре обменивалась с Москвой. К работе также подключились контрразведчики в Англии. Дело в том, что некоторые из упомянутых в дешифровках «Веноны» советских агентов оказались английскими подданными[181], и их обезвреживание было поручено английской военной контрразведке в лице МИ-5. Именно благодаря усилиям криптоаналитиков из ЦПС в 1957 году удалось добиться первых успехов во вскрытии шифрсистем советской военно-морской разведки.

В 1950-е годы наметилось расхождение во взглядах между США и Англией по поводу дальнейших перспектив операции «Венона». С американской точки зрения дешифровки «Веноны» позволили получить детальное представление о советских разведывательных операциях в США в 1940-е годы. Эти сведения имели большую историческую ценность, однако практичные американцы не хотели продолжать тратить огромные средства на операцию, которая вряд ли привела бы к раскрытию действующих советских разведывательных сетей в США. После того как Советская Россия произвела первые испытания собственного ядерного оружия, в США все большее распространение стало получать довольно своеобразное мнение, заключавшееся в том, что в 1940-е годы, после кражи американских атомных секретов, советской разведке в США по-крупному больше нечего было и красть-то. В результате в 1954 году руководство АНБ решило сократить число своих специалистов, задействованных в операции «Венона», обосновывая это решение тем, что люди не могут десятилетиями усердно заниматься решением одной и той же задачи, сколь бы сложной она ни была.

В отличие от американцев англичане считали, что продолжение операции «Венона» сулит огромные выгоды. И не ошиблись: в конце 50-х годов им удалось добиться успехов в чтении шифрпереписки резидентуры советской военно-морской разведки в Лондоне. Это произошло после того, как в ЦПС получили от радиоразведки Швеции большое количество перехваченных шведами радиограмм с линии Москва – Лондон.

А еще в ЦПС были весьма озабочены поисками советского агента среди своих сотрудников. Дело в том, что в 1962 году англичанами была прочитана советская шифровка, датированная маем 1941 года. В ней цитировался открытый текст немецкой шифртелеграммы, перехваченной и дешифрованной в ЦПС в рамках операции «Ультра»[182]. В немецкой шифртелеграмме перечислялись названия украинских железнодорожных станций, через которые немцы предполагали осуществлять переброску своих войск при проведении операции «Барбаросса»[183]. Это означало, что в 1941 году советский агент либо работал в ЦПС, либо каким-то образом был связан с ним. В ЦПС встревожились не на шутку. Причин было две.

Во-первых, наиболее вероятным кандидатом на роль этого агента долгое время считался Джон Кернкросс, который впервые попал под подозрение еще в 1951 году и с тех пор являлся объектом длительного расследования, которое вела английская контрразведка. В конце концов Кернкросс сознался, что передал советской разведке тысячи немецких сообщений, дешифрованных в ЦПС в ходе операции «Ультра». Однако Кернкросс пришел на работу в ЦПС только в 1942 году и не имел доступа к дешифровкам «Ультра» годом ранее. Значит, в ЦПС был еще один предатель? А во-вторых, можно было предположить, что с тех пор советский агент получил повышение по службе, и с его помощью в ЦПС были внедрены другие агенты советской разведки.

В апреле 1964 года выяснилось, что этим агентом был Леонард Лонг, которого в 1937 году завербовал Энтони Блант. Как позднее вспоминал Лонг, «Блант никогда не пытался шантажировать или запугивать его, потому что они глубоко верили в коммунистические идеалы».

С началом Второй мировой войны Лонг записался в легкую кавалерию, но благодаря прекрасному владению немецким языком был зачислен в разведку в звании лейтенанта. В декабре 1940 года Лонга направили в отдел МИ-14 английского Министерства обороны, который занимался сопоставлением и анализом разведывательных данных о боевых порядках немецких войск. Здесь у Лонга был свободный доступ к суперсекретным сведениям, полученным в ходе операции «Ультра». В начале 1941 года Лонг возобновил свои контакты с Блантом. Он вспоминал потом, что Блант «попросил передавать ему любую информацию, которая могла оказаться полезной русским».

Встречались они каждую неделю, как правило во время обеда, в одной из лондонских пивных. Там Лонг под столом передавал Бланту «выжимки из недельной добычи», как он сам это называл.

Разоблачение Лонга помогло раскрыть еще одну тайну, которая повергала в недоумение западные спецслужбы, начиная с сентября 1945 года, когда в Оттаве сбежал шифровальщик Игорь Гузенко. На допросах он заявил о существовании советского агента «Элли» в МИ-5. Гузенко не знал его настоящего имени, но сообщил, что тот работает в Англии, и дал множество неполных, путаных, а порой и просто непонятных «наводок» на «Элли». Мол, «Элли» был настолько важной фигурой, что сумел изъять из МИ-5 досье, относившиеся к советским агентам в Лондоне. По словам Гузенко, когда в Москву поступали доклады от «Элли», в шифровальной комнате всегда присутствовала женщина, которая первой читала расшифровки, и если в них было что-то важное, несла их прямо на доклад Сталину. Через несколько лет на повторных допросах Гузенко изменил некоторые детали своего рассказа об «Элли». Но к тому времени алкоголизм и все ухудшающаяся память Гузенко уже не позволяли восстановить реальную историю этого советского агента.

Относительно личности «Элли» выдвигались самые разные, иногда даже фантастические догадки. На самом деле это был Леонард Лонг. И хотя он работал на КГБ, независимо от этого в 1943 году с ним попыталось установить контакт ГРУ. Лонг попросил Бланта точнее узнать, на кого же он все-таки работает. В ответ Лонгу было сказано, что ГРУ его больше беспокоить не будет. Тот факт, что сообщения Лонга поступали в Москву через Бланта, внес дополнительную неразбериху в версию Гузенко. Ведь именно Блант, а не Лонг действительно мог изъять из МИ-5 досье, касавшееся деятельности агентов советской разведки в Лондоне.

Что касается операций ГРУ в Лондоне в 1940-е годы, то информация о них была получена в основном из дешифровок «Веноны» и из показаний перебежчиков. Прочитанная шифрпереписка между лондонской резидентурой ГРУ и Москвой относится к двум периодам времени – между 3 марта 1940 года и 25 апреля 1941 года, а также между 1 сентября 1945 года и 16 февраля 1947 года. Наиболее информативным является первый период, поскольку шифровки, относящиеся ко второму, в основном посвящены рутинным вопросам, связанным с политическими событиями в Австрии и репатриацией советских граждан на Родину.

Известно, что в начале 40-х годов штат советского посольства в Англии был очень небольшим. В него входили посол, пять дипломатов и три торговых представителя. Значительно более многочисленным было советское военное представительство при посольстве. Его возглавлял военный атташе полковник Иван Скляров, назначенный на этот пост в октябре 1940 года. Большинство шифровок, отправленных в Москву Скляровым, адресованы «Директору» – генерал-майору Александру Панфилову, начальнику ГРУ, или «Администратору» – полковнику Федору Кузнецову, начальнику 1-го («западноевропейского») управления ГРУ.

В шифровке, посланной 7 июня 1941 года в Москву лондонской резидентурой ГРУ, приводится список ее сотрудников. Кроме самого Склярова, в этом списке присутствуют его секретарь Семен Кремер, прибывший в Лондон в 1937 году и убывший оттуда в 1946 году, шофер Склярова Николай Тимофеев, проработавший в Лондоне с сентября 1939 года по июнь 1943 года, помощник военного атташе Анатолий Лебедев, занимавший этот пост с апреля 1941 года по ноябрь 1943 года, его секретарь Иван Козлов, приехавший в Лондон в апреле 1941 года и уехавший из английской столицы в ноябре 1945 года, помощник военно-воздушного атташе Борис Швецов, погибший в авиационной катастрофе в апреле 1941 года, Николай Аптекарь, работавший шофером сначала у военно-морского атташе (с марта по ноябрь 1937 года), а затем у военно-воздушного атташе Ивана Черного (с ноября 1937 года по апрель 1944 года), секретарь Черного Борис Дикий, потом ставший помощником военно-воздушного атташе, и Федор Москвичев, с декабря 1939 года по январь 1941 года исполнявший обязанности писаря. Помимо этих десяти сотрудников резидентуры ГРУ в Лондоне, в дешифровках «Веноны» также упоминается еще один – Михаил Михайлов, атташе консульского отдела при советском посольстве (с декабря 1939 года – по июнь 1943 года).

В других дешифровках «Веноны» сотрудники лондонской резидентуры ГРУ фигурируют под псевдонимами – «Александр», «Барч», «Брион», «Мим», «Марк», «Дик», «Ник» и «Кларк». Впоследствии было установлено, что клички «Александр» и «Барч» принадлежали Кремеру, «Брион» был идентифицирован как Швецов, а «Мим» – как Михайлов. Личности обладателей остальных псевдонимов так и остались невыясненными.

Источниками разведывательной информации в Англии для сотрудников лондонской резидентуры ГРУ служили члены нескольких небольших агентурных сетей, а также советские торговые представители в Англии. Например, именно благодаря последним, уже в сентябре 1940 года, ГРУ удалось получить данные о первых гидролокаторах, которыми начали оснащаться английские эсминцы. Одновременно были добыты ценные сведения о размагничивании надводных военных кораблей англичан:

«Один из наших торговых представителей сообщил, что англичане оборудуют свои суда специальными магнитными устройствами против магнитных мин. Устройство состоит из специального кабеля вокруг судна и специальной магнитной установки на судне для предотвращения магнитного воздействия со стороны мины. Стоит около тысячи фунтов. Он также сообщил, что в районе Глазго наблюдается большое скопление английских кораблей».

И гидролокаторы, и размагничивание были новейшими военными технологиями, которые имели для англичан стратегическое значение. При ведении боевых действий на море немцы и итальянцы полагались исключительно на пассивные гидрофоны. Применение гидролокаторов позволяло Англии добиться заметного преимущества над своими противниками во Второй мировой войне. А магнитные мины считались в Германии весьма грозным оружием в борьбе с английским торговым флотом. Их использование грозило парализовать экономику островного государства, каким являлась Англия.

До предания гласности дешифровок «Веноны» было известно о трех разведывательных сетях ГРУ в Лондоне, действовавших в 1940-е годы. Первой из них руководил Оливер Грин, типографщик по профессии, ветеран-коммунист из Бирмингема. Сотрудники МИ-5 обратили на Грина внимание, когда он был арестован полицией за использование фальшивых купонов на бензин. В ходе обыска на лондонской квартире Грина были обнаружены фотоаппарат и пачка секретных документов. На допросе Грин признался, что регулярно встречался с несколькими агентами для получения добытых ими конфиденциальных сведений. Учитывая готовность Грина к сотрудничеству, суд наказал его лишь за мошенничество, а не за шпионаж.

Вторая разведывательная сеть ГРУ в Англии связана с именем Урсулы Кучинской, швейцарской эмигрантки, приехавшей в Лондон через Лиссабон и Гибралтар по английскому паспорту, обладательницей которого она стала, выйдя замуж за англичанина Леона Бертона. Урсула была родом из Польши. В 1932 году ее завербовал в Шанхае легендарный советский разведчик Рихард Зорге. Оттуда Урсула перебралась в Лозанну, где и познакомилась с Бертоном, ветераном интернациональных бригад, воевавшим в Испании. Когда швейцарская полиция вышла на след агентов ГРУ, работавших в Швейцарии, Урсуле было приказано отправиться в Англию, где проживали ее близкие родственники. Отец Урсулы профессор Роберт Кучинский бежал в Англию из Берлина в 1933 году и с тех пор преподавал в Оксфорде, а брат Юрген был известной личностью в среде беженцев из Германии.

Когда Леона призвали на военную службу в Коддстримский гвардейский полк[184], Урсула переехала в Оксфорд, где сыграла ключевую роль в возобновлении контакта ГРУ с Клаусом Фуксом. И хотя Урсула утверждает, что поддерживала прямую связь с Москвой только при помощи радио, из дешифровок «Веноны» следует, что это не совсем так. Например, в шифровке, отправленной 31 июля 1941 года в Москву резидентурой ГРУ в Лондоне, говорится о том, что днем раньше Кучинская встречалась с неким «Ирисом», чтобы обсудить свое финансовое положение и расписание сеансов радиосвязи с Москвой.

В своих воспоминаниях Урсула так описала встречу со связным из Москвы: «Первая встреча в новой стране всегда бывает захватывающей. Состоится ли она? Что от меня потребует Центр? Смогу ли это сделать? Что, если никто не придет? Я уже пропустила несколько встреч, поскольку не предвидела, что задержусь в Португалии и несколько недель проведу в море. Мой партнер тоже, наверное, будет рад, что наша встреча, наконец, состоялась. Давно истек назначенный час, но никто так и не пришел. Я ждала на следующий вечер – и опять напрасно. Все повторилось снова две недели спустя. Я не помню, как часто ездила в Лондон и сколько раз прошла по назначенной улице. Место встречи было выбрано неудачно. Это было пристанище проституток, которым пришлись не по душе мои частые визиты сюда. Я чувствовала себя все более неловко. Может быть, в нашу договоренность вкралась ошибка? Неужели я перепутала место встречи? Мне было запрещено приходить в советское посольство, но в любом случае я этого ни за что бы не сделала. Когда в мае я снова приехала в Лондон на встречу, у меня почти не оставалось никаких надежд. Ко мне подошел мужчина, не первый на этой проклятой улице, но он был именно тем, кого я желала увидеть. Он сказал мне пароль, которого я ждала, и я буквально полетела по улицам, как будто у меня были крылья, в направлении места, где мы могли бы поговорить. Товарищ Сергей (такой я ему выбрала псевдоним) передал мне привет из Центра и поздравил с прибытием. Он также дал мне достаточно денег, чтобы у меня не было проблем с финансами. Он немного задержался из-за автомобильной аварии».

Урсула не назвала настоящее имя Сергея, который фигурирует в нескольких дешифровках «Веноны» как «Ирис». В одной из них, датированной 1 августа 1940 года, содержится отчет о его поездке в Бирмингем. В этом отчете описываются английские военные бомбардировщики, увиденные им на местном аэродроме, и французские корабли, замеченные в порту.

За день до начала судебного процесса над Клаусом Фуксом Урсула покинула Англию и обосновалась в Берлине, где через несколько месяцев к ней присоединился Бертон. Это было мудрое решение. В феврале 1950 года Фукс был приговорен к четырнадцати годам тюремного заключения. В тюрьме началась новая серия допросов Фукса, на которых он рассказал о своей первой встрече с советским разведчиком, который проходил под псевдонимом «Александр», состоявшейся 8 августа 1941 года в Лондоне. По словам Фукса, эту встречу помог организовать Юрген Кучинский. Фукс опознал «Александра» на одной из предъявленных ему фотографий советских дипломатов как Семена Кремера. Согласно показаниям Фукса, у него состоялись четыре встречи с Кремером, прежде чем его связной стала Урсула Кучинская, с которой он поддерживал контакт вплоть до своего отъезда в США в декабре 1943 года. Именно от Урсулы Фукс получил пароль и инструкции относительно того, как он должен был действовать, чтобы возобновить контакт с советской разведкой в Нью-Йорке.

Третьей разведывательной сетью ГРУ в Англии, о которой было известно еще до начала операции «Венона», руководил пианист Эрнст Вейсс, проживавший в Англии с мая 1932 года. Членами этой сети были английские коммунисты Уилфред Вернон, сотрудник английского Министерства авиации, затем член парламента от Лейбористской партии, и Фредерик Мередит, ирландец по национальности. Когда в августе 1937 года Вернону и Мередиту было предъявлено обвинение в разглашении государственной тайны, Вейсс сумел избежать ареста и продолжил свою работу на советскую разведку. Среди агентов, которые входили в его разведывательную сеть, были эмигрант из Германии Ганс Любжинский, немецкий физик Хайнц Каллман, французский биолог Марсель Пренант, Жак Сустель, впоследствии ставший главой разведывательной службы в правительстве де Голля, и бывший сотрудник французского Министерства авиации Андре Лабарт, до сентября 1940 года занимавший пост генерального директора французского Управления вооружений и научных исследований. Секретарь Лабарта Альта Лекотре («Марта») была любовницей Пьера Кота.

Лабарт неоднократно упоминается в дешифровках «Веноны» как «Джером». Например, в шифртелеграмме, отосланной 24 августа 1940 года лондонской резидентурой ГРУ в Москву, сообщается о том, что Лабарт имел беседу с личным секретарем английского премьер-министра Черчилля Джеком Кольвиллем. В ходе этой беседы Кольвилль отметил значительно окрепший моральный дух у членов французского национального коалиционного правительства, что, по мнению Кольвилля, стало результатом успехов английской авиации и обещаний поддержки со стороны США. А из более ранней шифровки, отправленной Кремером в Москву 8 июля 1940 года, следует, что в Англии Лабарт возобновил свое сотрудничество с ГРУ, начало которому было положено еще во Франции. В ней, в частности, говорится:

«В целях выполнения Вашего поручения «Джером»[185] продолжит сбор информации под предлогом написания книги на тему военного поражения «Гастрономии»[186]. Вчера вечером «Марта»[187] передала мне материалы об изобретении, сделанном французским инженером для улучшения бомбометания. Эти материалы были предназначены для передачи англичанам. Сегодня утром материалы возвращены на место после того, как были нами сфотографированы. Они написаны на французском языке и снабжены необходимыми иллюстрациями. Благодаря тому, что «Джером» прежде работал в Министерстве авиации, он добыл эти материалы. В «Гастрономии» «Джером» привык к оплате в соответствии с выполненной работой. Я подтвердил, что это будет продолжено и здесь. Вероятно, «Марта» прежде не получала от нас ничего. […] Поскольку она получает очень маленькое жалованье как секретарша «Джерома», я пообещал оказать ей финансовую помощь. Она более политически развита, чем «Джером», который находится под ее влиянием. Мы договорились, что связь будет осуществляться только через «Марту». Кстати, «Джером» плохо говорит по-английски. Пожалуйста, дайте добро на установление с ней связи через «Аптекаря» или «Марка».

В 1965 году с разрешения АНБ руководство МИ-5 передало все имевшиеся данные на Лабарта Марселю Шале, заместителю директора французского Управления по охране территорий. На допросе Лабарт во всем сознался, однако во избежание политического скандала все детали его признания до сих пор хранятся в секрете.

Так и не был выявлен агент ГРУ «Писатель», о котором упоминается в шифровке от 15 августа 1940 года как о человеке, находившемся на борту английского судна «Малин», которое направлялось в Роттердам для эвакуации сотрудников английского консульства. От «Писателя» были получены сведения о том, что команда «Малина» спасла более 700 моряков с английских кораблей «Стерегущий» и «Графтон», потопленных немецкими подводными лодками в конце мая 1940 года недалеко от города Дюнкерка.

Из дешифровок «Веноны» следует, что в начале 40-х годов были у ГРУ и другие агенты в Англии. Согласно шифровке, датированной 3 октября 1940 года, агент ГРУ «Терапевт» имел доступ к учебным материалам, использовавшимся для подготовки пилотов боевых самолетов, а также к данным, касавшимся кадровой политики в английских ВВС. В другой шифровке, отправленной 22 июля 1940 года, фигурирует агент по кличке «Стенли», про которого говорится, что он был «очень осторожным человеком. Беспартийный, родился в Канаде в рабочей семье».

Сообщается, что «Стенли» подыскивает себе работу на сельскохозяйственной ферме, чтобы получить отсрочку от призыва в армию и восстановить свое пошатнувшееся здоровье. На ГРУ работал также лейтенант чешской армии по фамилии Хейн. В дешифровках «Веноны» ему был присвоен псевдоним «Бауэр». Хейн предпринял попытку завербовать английского офицера. Имя этого офицера осталось неизвестным, однако для ГРУ он представлял «интерес и как источник информации, и как вербовщик».

Но наиболее таинственной и интригующей является деятельность так называемой «Группы X» – разведывательной сети ГРУ, во главе которой стоял агент «Интеллигент». Ближайшим помощником «Интеллигента» был «Аристократ». О «Группе X» стало известно только в начале 60-х годов, когда в ЦПС удалось, наконец, добиться успехов в чтении шифрпереписки между Москвой и лондонской резидентурой ГРУ.

Под псевдонимом «Аристократ» скрывался Айвор Монтегю, сын лорда Свейтлинга[188]. Айвор родился в 1904 году. Закончив несколько престижных учебных заведений, он приобрел особую известность в артистических кругах. Огромное влияние на Айвора оказала дружба с Эйзенштейном[189]. Айвор прославился как сценарист, режиссер, критик и продюсер[190]. Он был сказочно богат, унаследовав огромное состояние своего отца, одного из основателей нефтяной корпорации «Шелл». Тем не менее по своим политическим убеждениям Айвор был коммунистом. В 1925 году он совершил поездку по Советской России, посетив Москву, Ленинград и Тбилиси. В 1970 году в своих мемуарах Айвор так описал впечатления об этой поездке: «Когда я вернулся из Советской России, хотя, прежде всего, я был глубоко потрясен чувством товарищества, которое там царило, и, пользуясь современной лицемерной фразой, очевидностью ветра перемен, я все равно не вступил в коммунистическую партию. Я по-прежнему не имел достаточного представления ни о коммунизме, ни о марксизме. Я восхищался и Лениным, и Троцким и не мог понять спора между советскими коммунистами и Троцким, который тогда обнаружился. Я не вступил в профсоюз ученых (сейчас он называется Ассоциацией научных работников) сразу после его создания… Я присоединился к коммунистам и нашел среди них множество политических союзников со сходными взглядами».

Монтегю упоминается в шести дешифровках «Веноны». Кремер использовал его в качестве связного с другими агентами «Группы X», поскольку, как Кремер доложил в Москву 6 сентября 1940 года, «Интеллигент живет вне столицы, и с ним трудно связаться».

В лондонской резидентуре ГРУ Монтегю настолько доверяли, что поручали вести работу с другими агентами. В шифровке, посланной в Москву 12 августа 1941 года Скляровым, говорится, что Монтегю прошел специальную подготовку, «для того чтобы помочь «Барону» выполнить очень трудное задание».

Учитывая всю важность «Барона» как агента, готовность резидентуры вверить его заботам Монтегю говорит о многом.

Монтегю был внимательным наблюдателем. Пользуясь статусом военного корреспондента газеты «Дейли уокер», он регулярно бывал в местах дислокации английских войск и делился своими наблюдениями с Кремером, который затем отсылал их в Москву. Например, в октябре 1940 года Монтегю посетил 339-ю батарею 26-го полка 1-го зенитного дивизиона. По итогам этого посещения руководитель лондонской резидентуры ГРУ отправил в Москву отчет следующего содержания: «Полк состоит из четырех батарей, в каждой из которых по четыре роты. Рота делится на два отделения. Каждое отделение представляет собой самостоятельное боевое подразделение из 12–13 военнослужащих с прожектором, звукопеленгатором, дизельным генератором и зенитным орудием. […] Отделение занимает площадку диаметром около 25 метров. Расстояние между отделениями колеблется от 2,5 до 9 километров. Прожектора автоматически наводятся на цель с использованием данных, полученных с помощью звукопеленгаторов. Дальность действия прожекторов составляет до 5 тысяч метров. Отделения имеют связь с батареей, а батарея, в свою очередь, связана с полком и с секторным операционным залом, откуда иногда поступает информация о противнике. По утверждению командира батареи, за прошедшие две недели зенитными орудиями были сбиты двое «Колбасников»[191].

Монтегю не только служил источником разведывательных данных, но и выполнял обязанности связного с членами Британской коммунистической партии (БКП), являвшимися агентами ГРУ. 20 декабря 1940 года полковник Скляров сообщил в Москву:

«Группа X» передала через «Аристократа» материал […], полученный от члена «Корпорации»[192], который выполняет работу технического характера в одном из разведывательных управлений».

О том, какого рода материалы передавал советской военной разведке Монтегю, можно судить по шифровке за 16 октября 1940 года: «Аристократ» сообщил следующую информацию о воздушном налете «Колбасников» на Филтон[193], имевшем место десять дней тому назад. Тридцать бомбардировщиков «Колбасников» и столько же истребителей прилетели из Северной Франции, используя направленное радиоизлучение. Они миновали Портленд и над Бристолем повернули в сторону авиационного завода в Филтоне. Все бомбы были сброшены в кольцо дыма, которое выпустил над заводом один из «Колбасников». Прямым попаданием были разрушены три бомбоубежища, погиб 81 человек, ранены от 300 до 500. Ущерб заводу незначителен. Английские истребители появились уже после окончания воздушного налета».

Этот отчет можно было бы расценить как простое описание немецкого воздушного налета на Филтон, который, как известно, был совершен 27 сентября 1940 года, если бы не упоминание об использовании немцами направленного радиоизлучения. Это была секретная информация, полученная в ходе допросов немецких военных летчиков со сбитых над Англией самолетов люфтваффе. Применение радиосигналов для наведения бомбардировщиков на цель в ночное время считалось технически нереализуемой возможностью. Про немецких пилотов было известно, что они становились весьма посредственными навигаторами после наступления темноты. Однако летом 1940 года их ночные летные показатели резко улучшились. Английская разведка предположила, что виной тому применение какого-то нового технического устройства. Предположение подтвердилось в ходе осмотра сбитого немецкого истребителя. 21 июня 1940 года о находке было доложено членам английского кабинета министров, а на следующий месяц в Радлетте[194] была установлена специальная радиолокационная система под кодовым наименованием «Кривоножка» для создания радиопомех сигналам, излучаемым немецкими устройствами радионаведения. Англичане держали в строжайшем секрете сведения, касавшиеся этой системы, из опасения, что немцы, узнав о ней, модернизируют свои устройства радионаведения.

Ключевой фигурой в «Группе X» был агент по кличке «Барон». Существует две версии относительно личности этого агента. Согласно одной из них, «Бароном» являлся Франтишек Моравец, шеф чешской разведывательной службы, бежавший в Англию в марте 1939 года перед самой оккупацией Чехии немецкими войсками. Генерал КГБ Судоплатов написал в своих мемуарах, что Моравец был завербован резидентом КГБ в Лондоне Иваном Чичаевым. Однако против этой версии есть два возражения. Во-первых, «Барон» был агентом ГРУ, а не КГБ. И во-вторых, он уже работал на советскую военную разведку в 1940 году, а Чичаев прибыл в Лондон только год спустя.

По второй версии под псевдонимом «Барон» скрывался Джон Кернкросс, входивший в «великолепную пятерку» агентов КГБ. И хотя он был публично изобличен последним из пяти, ему удалось проникнуть в гораздо большее число коридоров власти и разведывательных служб, чем остальным четверым. Не прошло и десяти лет после окончания Кембриджа, как он успел поочередно послужить в английском Министерстве иностранных дел, казначействе, личной канцелярии одного из министров правительства и ЦПС. Но и в этой версии имеется та же нестыковка, что и в первой: ведь «Барон» был агентом ГРУ, а не КГБ.

В дешифровках «Веноны» «Барон» упоминается несколько раз как источник информации о перемещениях немецких воинских частей в Чехии в марте – августе 1941 года. А в шифровке от 3 апреля 1941 года говорится, что данные, полученные от «Барона», были подтверждены дешифрованными немецкими сообщениями: «В ответ на Вашу телеграмму № 3075. Эта информация исходит исключительно от «Барона», ее источник Вам хорошо известен – это перехват, именуемый Энигмой[195]».

Таким образом, «Барон» либо сам имел доступ к дешифрованным немецким сообщениям, будучи сотрудником ЦПС, либо знакомился с ними в качестве сотрудника одной из английских разведывательных спецслужб. Скляров прекрасно понимал, насколько ценным агентом был «Барон». В шифровке, отправленной в Москву 17 мая 1941 года, он сообщает: «Администратору»[196]. 17 мая «Дик» встретился с «Бароном». […] Что касается получения нами перехвата, […] «Барон» заявил, что от Вашего ответа на этот вопрос будет зависеть все дальнейшее сотрудничество с ним. Учитывая крайнюю срочность дела, вышлите инструкции до 19 мая».

Помимо «Барона», личность которого так и не удалось установить со 100-процентной надежностью, у «Группы X» были и другие источники секретных данных. Первое упоминание о руководителе этой разведывательной сети ГРУ в Англии датировано 25 июля 1940 года. Кремер сообщил в Москву о своей встрече с «Интеллигентом», на которой тот сказал, что «ему приказано организовать работу с тем, но у него пока нет ни одного источника информации».

Таким образом, можно сделать вывод о том, что «Интеллигент» был преданным и надежным коммунистом, однако не обладал достаточным опытом подпольной работы. Подтверждение этому факту содержится в другой шифровке от 16 августа 1940 года, в которой говорится о том, что лондонской резидентуре ГРУ нужен агент совершенно другого калибра и значительно более энергичный, чем «Интеллигент». Автор шифровки жалуется на то, что «Интеллигент» не только не смог завербовать ни одного агента среди военных, но даже не сумел встретиться с офицером, адрес которого ему был дан его куратором из ГРУ. А 6 сентября 1940 года Кремер доложил в Москву, что «Интеллигент» отнюдь не оспаривает тот факт, что в течение целого месяца не смог вступить в контакт с армейским полковником, который был выбран нами для вербовки, хотя последний неоднократно приезжал в Лондон. Из-за этого через «Аристократа»[197] я попросил «Группу X» выделить нам кого-нибудь еще.

Из последующих дешифровок «Веноны» явствует, что «Интеллигент» все-таки сумел завербовать этого полковника, которому в ГРУ был присвоен псевдоним «Резервист». 18 октября 1940 года Скляров сообщил в Москву: «Сегодня «Барч»[198] встретился с одним из членов «Группы X». Это полковник артиллерии, служивший в английских экспедиционных войсках, но в настоящее время из-за серьезного ранения он не состоит на действительной военной службе и работает в Министерстве снабжения. Он полагает, что вернется в строй уже через два месяца. «Резервист согласился работать на нас. На следующую встречу он пообещал принести свои заметки о военной кампании во Франции и информацию об организационном строении английской армии».

Анализ разведывательных данных, полученных в ГРУ от «Резервиста», показывает, что не все они были точны. Например, на вооружении английских сил противовоздушной обороны никогда не было шестидюймовых зенитных орудий, как со ссылкой на «Резервиста» сообщил в Москву Скляров, но зато были шестифунтовые. Причиной этому, скорее всего, является неточный перевод из английской системы измерения в метрическую.

Поиск артиллерийского полковника из состава английских экспедиционных войск, раненного во Франции и в 1940 году состоявшего на службе в Министерстве снабжения, не дал никаких результатов. Такого попросту не нашлось.

Может быть, «Интеллигент» и являлся плохим конспиратором, но источники информации у него были отменными. В шифровке, датированной 2 октября 1940 года, со ссылкой на «Интеллигента» лондонская резидентура ГРУ сообщила в Москву о том, что от «Группы X» получена информация о вскрытии советского кода. Этой информацией «Группа X» была обязана своему агенту – женщине, служившей в правительственном ведомстве и заметившей в одном из документов упоминание о том, что англичане вскрыли «какой-то из советских кодов, а в одном документе она увидела фразу «советское посольство в Германии».

В ГРУ посчитали эту информацию исключительно важной и попросили «Интеллигента» «поручить группе заняться дальнейшей проработкой этого вопроса». Правда, из какого именно правительственного ведомства были получены данные о взломе советского кода, неясно.

В докладе Склярова, отосланном в Москву 11 октября 1940 года, можно найти информацию о новейшей английской разработке в области вооружений для боевых самолетов: «Интеллигент подтвердил, что англичане сделали бомбы замедленного действия более безопасными за счет замораживания их взрывного механизма».

А в другом докладе Склярова, от 15 октября 1940 года, говорится об агенте «Интеллигента» в английском Министерстве авиации. В пересказе Склярова информация, полученная от этого агента, выглядит следующим образом: «Недостаток подготовленных ночных штурманов подтверждается тем фактом, что «Колбасники» не задействуют значительные силы при проведении ночных воздушных налетов на Англию. Утверждается, что английские пилоты, совершающие ночные полеты над Германией, проходят дополнительное четырехмесячное обучение помимо стандартной шестимесячной подготовки. По-видимому, когда заградительный огонь по самолетам не ведется, «Колбасники» осуществляют бомбометание с высоты до 5 тысяч метров на скорости 290 км/час и с высоты от 6 до 7 тысяч метров на скорости 400 км/час, если такой огонь ведется. Предполагается, что наведение «Колбасников» на цель выполняется с помощью направленного радиоизлучения».

По дешифровкам «Веноны» можно составить обобщенный портрет «Интеллигента». Это был высокообразованный человек, возможно, даже ученый, живший где-то вдали от больших городов и недостаточно владевший мастерством общения с военными. Однако по роду своих занятий «Интеллигент» имел доступ к информации о наведении боевых самолетов на цель с использованием радиоизлучения и о мерах безопасного обращения с детонаторами. Кроме того, «Интеллигент» был как-то связан с коммунистическим движением в Англии.

Все эти данные вполне соответствуют биографическим данным Джона Голдейна[199]. Во время Второй мировой войны английское правительство привлекло Голдейна к участию в ряде исследовательских программ, связанных с оборонной тематикой. В частности, Голдейн занимался выработкой рекомендаций для защиты от воздушных налетов вражеской авиации.

Известный своими коммунистическими убеждениями, Голдейн сражался на стороне республиканцев в гражданской войне в Испании. В 1942 году он вступил в БКП. Убежденной коммунисткой была и жена Голдейна Шарлотта, дочь евреев-эмигрантов из Германии. С Монтегю Голдейн познакомился еще во время обучения в Кембриджском университете. В 1940-е годы, благодаря общности политических взглядов и совместной работе в газете «Дейли уокер», они сблизились еще больше. Впоследствии Монтегю дал следующую характеристику Голдейну: «Я на время потерял его из виду после окончания Кембриджа и случайно встретился с ним снова только после того, как в 1930-е годы он начал сотрудничать с «Дейли уокер». Прежний Голдейн не был марксистом; он видел ошибочность того, что марксисты называли «механическим материализмом», и больше склонялся к так называемому «богоискательству». Только познакомившись с трудами Энгельса, которого он ценил больше, чем Маркса, Голдейн изменил свои взгляды. В диалектическом материализме в изложении Энгельса он нашел адекватную теорию описания процессов и реальности, присущую науке. Тридцатые годы с их предчувствием надвигающейся бури и с очевидной беспомощностью курса, которого придерживались политики, обострили его чувство социальной ответственности – то же самое произошло и со многими другими работниками умственного труда во многих областях науки. Он спросил себя, как он мог бы использовать свои особые способности, чтобы принять участие в борьбе против фашизма и надвигающейся войны».

Тем не менее все факты, свидетельствующие о работе Голдейна на ГРУ, были по просьбе английских контрразведчиков из МИ-5 изъяты их американскими коллегами из опубликованных дешифровок «Веноны».

В Лондоне тексты советских шифровок, прочитанных в ходе операции «Венона», были восприняты как неоспоримое доказательство разведывательной деятельности, которой ГРУ занималось в Англии во время и сразу после Второй мировой войны. Однако согласно английскому законодательству, чтобы доказать вину обвиняемого в шпионаже, необходимо было либо продемонстрировать, что он передавал иностранному государству секретные сведения, либо добиться от него признания в том, что он этим занимался. И Айвор Монтегю, и Джон Голдейн были людьми опытными и умными, убежденными коммунистами, которые вряд ли бы дали показания против самих себя. Кроме того, когда в ЦПС, наконец, прочли шифровки, из которых следовало, что во время войны Монтегю и Голдейн работали на советскую разведку, ни тот, ни другой уже в течение весьма продолжительного периода времени не имели доступа к секретным документам. А подвергать их уголовному преследованию за преступления, совершенные во время войны, английские контрразведчики не захотели. Тем более что им так и не удалось склонить бывшую жену Голдейна Шарлотту, с которой он развелся в 1945 году, дать свидетельские показания против него.

6 января 1945 года австралийское военное командование сообщило правительству своей страны о нескольких вопиющих случаях утечки секретной информации, касавшейся планов боевых операций на Филиппинах и оценки оборонных возможностей японской армии на предполагаемых участках боевых действий. В ряде этих случаев источником информации был назван посол Советской России в Австралии. Сведения об утечках были получены путем перехвата и дешифрования японских радиограмм американскими спецслужбами, которые поделились этими сведениями со своими австралийскими коллегами.

Тревожные сигналы поступали от американцев и прежде. Еще в октябре 1944 года был найден наиболее вероятный источник этих утечек. Им оказался китайский военный атташе в Австралии Вонг Чи. В 1943 году Вонг уже попадал под подозрение австралийской военной контрразведки, когда в Канберре стало известно о том, что у японцев появились точные сведения о количестве союзных войск в некоторых районах, в которых в то время шли интенсивные бои. Тогда Вонг сумел оправдаться, объяснив утечку тем, что его шифр был вскрыт японцами, которые смогли знакомиться с содержанием радиограмм, отсылаемых им в Чункин, – тогдашнюю столицу Китая. Тем не менее за Вонгом было установлено постоянное наблюдение, поскольку проведенное в отношении него расследование показало, что круг его общения и характер поведения резко противоречили официально возложенной на Вонга миссии. В феврале 1944 года в перехваченной и прочитанной шифровке Вонга австралийские контрразведчики обнаружили совершенно секретные данные, к которым у него не было формального права доступа. После этого Вонг был лишен всяческой возможности знакомиться с документами, имевшими отношение к ведению боевых операций против Японии. Однако, как показало дальнейшее чтение перехваченных японских шифртелеграмм, секретная информация продолжала просачиваться в руки японского военного командования. Так, в сопроводительном письме к докладу, присланному из Токио японскому послу в Москве 13 мая 1944 года, сообщалось о том, что в основу этого доклада была положена информация, полученная генеральным консулом Японии в Харбине от своего советского коллеги. В ноябре 1944 года АНБ подготовило отчет, в котором, в частности, говорилось, что большая часть этой информации имеет «фантастический характер» и что «либо русские намеренно вводят японцев в заблуждение, либо японцы покупают эту информацию у агента, у которого слишком развито воображение».

Тем не менее, согласно данному отчету, японская разведка высоко оценивала работу своего осведомителя в Харбине, являвшегося для нее источником ценных данных «об операциях, проводимых американской армией и флотом. Предположительно эти данные берутся из телеграмм русского посла в Австралии… Большей частью они представляют собой разведывательные донесения. В Токио их считают достаточно полезными, чтобы рассылать их всем своим военным командованиям».

В АНБ вернулись к этому вопросу в сентябре 1945 года. В новом отчете АНБ было сказано, что «в течение продолжительного периода времени японский генеральный консул в Харбине посылает в Токио информацию, переданную агентом, который утверждает, что получает ее от генерального консула России. Эта информация основана на сообщениях советских дипломатов из Австралии…»

Также констатировался тот факт, что донесения японского агента в Харбине содержат явные неточности и что, скорее всего, они были сфабрикованы исключительно ради наживы.

Если предположить, что источником этих донесений было именно советское дипломатическое представительство в Австралии, то произошедшему есть несколько правдоподобных объяснений. Во-первых, теоретически японцы могли вскрыть дипломатическую шифрсистему, которая использовалась для переписки между советским посольством в Австралии и Москвой. Однако в уже упомянутом докладе АНБ, написанном в ноябре 1944 года, содержалось заключение о том, что «кроме первичного анализа переписки и общих утверждений о том, что разведывательная информация получена из сообщений русских, […] в военной переписке Японии не найдено никаких других свидетельств успеха чисто криптоаналитического характера в работе над вскрытием шифрсистем России».

Составители доклада, подготовленного в АНБ год спустя, также были настроены весьма скептически по поводу успехов, которых японским криптоаналитикам удалось добиться в чтении дипломатической шифрпереписки Советской России.

Во-вторых, японцы могли получать информацию непосредственно из советского посольства в Чункине. В тогдашней столице Китая у них был ценный агент, работавший в Министерстве иностранных дел. Однако нет никаких доказательств, что этот агент имел доступ в посольство Советской России в Чункине. Кроме того, вряд ли советские дипломаты в Канберре отсылали какую-либо информацию в Чункин. Да и добытые разведывательные данные японский агент отправлял прямиком в Токио, минуя Харбин.

В-третьих, японские агенты могли добывать секретные сведения в самой Москве. Но тогда в качестве источника этих сведений не мог быть указан Харбин.

В-четвертых, у японцев мог быть агент в советском консульстве в Харбине. Однако, остается открытым вопрос о том, зачем Москва отправляла информацию, полученную из Канберры, в Харбин.

И наконец, в-пятых, русские могли специально снабжать японских агентов в Харбине фальшивой информацией. Эту информацию они для достоверности разбавляли правдивыми сведениями, которые мало влияли на отношения между двумя странами, но зато способствовали затягиванию военных действий на Тихом океане, чтобы Советская Россия, расправившись с Германией, успела принять в них участие и насладиться плодами победы над Японией.

Однако откуда бы японцы ни получали эту информацию, открытым оставался вопрос о том, где ее добывали русские. Ведь в качестве ее источника в дешифрованных японских телеграммах неизменно указывалось посольство Советской России в Австралии. Значит, именно там, среди местных жителей, поддерживавших контакт с советскими дипломатами в Канберре, следовало искать утечку секретных сведений, о которой австралийское военное командование сообщило правительству своей страны 6 января 1945 года.

К середине 1949 года в ходе проведения операции «Венона» американцам и англичанам удалось прочесть часть шифровок, которыми с середины 1943 года и до конца 1948 года обменивалась резидентура КГБ в Канберре с Москвой. В результате они воссоздали картину деятельности советской разведки в Австралии за этот период – богатую подробностями и правдивую, хотя и несколько фрагментарную и изобилующую пробелами, которые необходимо было заполнить данными, добытыми из других источников.

Уже в апреле 1947 года Мередит Гарднер и его коллеги из Арлингтон-Холла сумели частично дешифровать несколько десятков телеграмм, присланных из Москвы в резидентуру КГБ в Канберре и отосланных оттуда в Москву в период с апреля 1945 года по апрель 1946 года. В отчете, который Гарднер подготовил 30 августа 1947 года, говорилось о том, что адресатом подавляющего большинства прочитанных советских шифровок являлся «Виктор» и только единственная шифровка была адресована «Петрову». При этом под всеми шифровками стояла одна и та же подпись – «Ефим».

В одной из прочитанных шифровок содержался отчет о работе научных ассоциаций в Австралии, а в другой говорилось о том, что агент «Бен» добыл информацию об австралийской контрразведке. В дешифрованных советских телеграммах Гарднер также насчитал 13 упоминаний агента «Клода», из которых восемь начинались словами «Клод» сообщил». Осенью 1947 года Гарднер сумел прочесть еще одну советскую шифровку, в которой «Виктору» сообщалось о том, что от своих агентов в «Захолустье» резидентура КГБ в Канберре получила копии секретных документов английского Министерства обороны. К началу 1948 года американские криптоаналитики читали советскую шифрпереписку Канберра – Москва почти сразу после ее перехвата. А в начале 1949 года благодаря совместным усилиям специалистов из АНБ и ЦПС удалось восполнить имевшиеся пробелы в частично дешифрованной советской переписке между Канберрой и Москвой за 1944–1948 годы.

В количественном отношении объем «австралийских» дешифровок «Веноны» был очень небольшим. Только для нескольких сотен телеграмм удалось получить хоть какие-то отрывки содержательного текста, что составляло примерно 10 % от общего числа всех шифровок, которые были прочитаны в ходе проведения операции «Венона». А учитывая тот факт, что с 1943 по 1948 год между Москвой и резидентурой КГБ в Канберре было переслано около пяти тысяч телеграмм, получается, что доля дешифрованной переписки составила менее 5 %. Негусто.

Была и другая отрывочная информация, которую удалось получить путем криптоанализа. Сюда относились подписи под телеграммами, имена их адресатов и некоторые стандартные словосочетания (типа «Клод» сообщил»). В некоторых случаях эта информация оказалась весьма кстати. И тогда вскрытие подписи под сообщением помогало определить псевдоним, который использовался для обозначения адресата другого сообщения. Так произошло, например, с «Петровым», который подписался под циркуляром, разосланным 7 апреля 1946 года. В нем сообщалось о предательстве шифровальщика советского посольства в Канаде Игоря Гузенко и о необходимости принять дополнительные меры безопасности в связи с этим событием.

Кроме того, повторное упоминание какого-либо псевдонима в нескольких телеграммах означало, что агент, который под ней скрывался, вел активную разведывательную деятельность, а если о двух или больше агентах говорилось в одном сообщении, то, значит, между ними была определенная связь. Однако большая часть такой отрывочной информации была малопригодна для использования и давала больше поводов для дальнейших вопросов, чем удовлетворяла любопытство заинтересованных в ней лиц.

Несмотря на свои довольно скромные масштабы, операция «Венона» в Австралии оказалась весьма плодотворной и с криптоаналитической, и с контрразведывательной точки зрения. Благодаря включению документов английского Министерства обороны в тексты донесений, которые резидентура КГБ отсылала в Москву, весной 1946 года Гарднеру и его коллегам удалось реконструировать значительную часть кодовой книги, использовавшейся для засекречивания этих донесений. Что же касается контрразведки, то для нее очень полезной стала информация о профессиональных приемах, практикуемых советскими разведчиками, о целях и задачах, которые перед ними ставило их руководство в Москве, а также сведения о советских агентах в Австралии.

Почти все телеграммы, отправленные в резидентуру КГБ в Канберре из Москвы с августа 1943 года по июнь 1946 года, были подписаны «Виктором» – генерал-лейтенантом Фитиным, начальником внешней разведки КГБ. С июля 1946 года по июнь 1948 года вместо Фитина эти телеграммы стал подписывать генерал-лейтенант Петр Васильевич Федотов («Иванов»), руководивший в этот период (с 1946 по 1949 год) внешней разведкой КГБ. Федотова сменил полковник Иван Райна («Юрьев»), в 1950 году возглавивший 1-е управление КГБ, которое занималось проведением разведывательных операций за рубежом. В особых случаях, когда в телеграммах затрагивался очень важный вопрос, под ними ставил свою подпись Берия[200] («Петров»). Если в телеграмме была информация, имевшая отношение к обеспечению связи между резидентурами КГБ за границей и Москвой, то такие телеграммы обычно отправлялись от имени полковника Алексея Щеколдина («Щек»), начальника шифровального отдела КГБ. Телеграммы из Канберры в Москву подписывал Семен Иванович Макаров («Ефим»), резидент КГБ в Австралии, работавший под дипломатическим прикрытием. В них очень часто упоминался офицер КГБ Федор Андреевич Носов («Техник»), в 1943–1950 годах действовавший в Австралии под журналистским прикрытием. Есть также ссылки на сотрудников ГРУ («Соседей»), хотя в шифртелеграмме из Москвы от 21 марта 1946 года содержится строгий приказ Макарову «не слишком откровенничать с ними».

Москва также категорически запретила своим резидентурам обсуждать оперативные вопросы в тех донесениях в Москву, в которых излагалась добытая разведывательная информация. К оперативным относились вопросы финансирования, материального обеспечения и вербовки агентов, а также указания о конкретных направлениях ведения разведывательной деятельности. Как говорится в телеграмме, отправленной 10 апреля 1945 года из Москвы в Канберру и подписанной Фитиным, сотрудникам резидентуры «запрещается касаться оперативных вопросов в разведывательных телеграммах», а шифровальщикам – «объединять разведывательную и оперативную информацию в одном и том же сообщении».

В большинстве прочитанных шифровок, которыми обменивались Москва и резидентура КГБ в Канберре в 1943–1944 годах, обсуждались организационные вопросы – такие, как работа резидентуры, а также отношения между резидентурой, с одной стороны, и коммунистами – с другой. В телеграмме от 21 августа 1943 года Москва отдала распоряжение резидентуре, чтобы та обратила особое внимание на налаживание работы нелегалов независимо от коммунистов и на привлечение к этой работе только «самых надежных и компетентных агентов, которые не находятся под подозрением у местных властей и о чьем сотрудничестве с нами известно ограниченному числу наших агентов».

В сентябре 1943 года, после упразднения Коминтерна, в отношениях с австралийскими коммунистами произошли существенные изменения. Как отметил Фитин в своей телеграмме от 12 сентября 1943 года, «изменение обстановки и особенно роспуск «Большого дома»[201] требуют внесения изменений в способ, который используют работники наших резидентур для поддержания связи с местными организациями «Земляков» по вопросам разведки».

В этой же телеграмме Фитин сообщил, что отныне «встречи наших работников могут проходить только со специальными подпольными связными из состава организаций «Земляков», которые не находятся под подозрением […] местных властей, и могут касаться исключительно специфических вопросов нашей разведывательной работы (вербовки […] агентов, выявления источников информации, проверки потенциальных объектов вербовки и т. д.)».

Десятки телеграмм были посвящены прозаическим организационным и финансовым вопросам. Ежеквартально австралийской резидентуре КГБ перечислялись деньги (в австралийских фунтах) на оперативные нужды. В результате значительная часть переписки Канберры с Москвой содержала сведения о денежных переводах и отчеты о расходах. Например, в телеграммах за 19 августа и 6 сентября 1945 года Москва проинформировала резидентуру в Канберре о том, что 500 фунтов были отправлены телеграфом в соответствии со сметой третьего квартала и что аванс в 300 австралийских фунтов также был отослан для покрытия расходов на телеграф в третьем квартале 1945 года.

Многие шифровки из Москвы в Канберру имели прямое отношение к оперативным вопросам и обеспечению безопасности. В них давались детальные инструкции о том, как организовывать тайные встречи с агентами, как фиксировать полученную от них в письменном или устном виде информацию и как поддерживать надежную связь с Москвой. Например, в телеграмме, отправленной из Москвы в Канберру 21 августа 1943 года, был приказ резиденту КГБ в Австралии Макарову связаться с нелегалом, используя следующий пароль и отзыв к нему:

– Я знал одного Боброва, он учился в Московском текстильном институте.

– У меня есть брат, но он никогда не был студентом этого института.

Часто Москва проявляла особое беспокойство по поводу того, что резидентура КГБ в Канберре не уделяла достаточного внимания вопросам безопасности. В телеграммах из Москвы можно найти жалобы на то, что сотрудники резидентуры оказываются в курсе даже тех ее дел, которые не имеют никакого отношения к выполняемой ими работе и что в отправляемых из Канберры донесениях одновременно присутствует и оперативная, и разведывательная информация. Так, в телеграмме от 30 мая 1946 года Макарову было строго указано на недостатки в том, что касается соблюдения правил безопасности. А 8 марта 1948 года он получил нагоняй за то, что в своем рапорте в Москву излишне подробно указал личные данные одного из агентов.

Москва всегда стремилась установить строгий контроль во всем, что касалось вербовки агентов и их дальнейшей «разработки». Однако часто эти усилия сводились на нет излишним энтузиазмом самих агентов. Выбор потенциальных агентов и работа с ними представляли собой весьма трудоемкий процесс, состоявший из нескольких фаз. Сначала необходимо было собрать биографические данные намеченного объекта вербовки, а также сведения о его благонадежности и полезности в качестве источника разведывательной информации. И только после того, как кандидат в агенты получал одобрение Москвы, ему присваивался псевдоним.

Уолтер Клейтон («Клод») родился в 1906 году в Новой Зеландии. Вступил в Коммунистическую партию Австралии (КПА) в 1933 году. Мало кто из соратников по партии мог сравниться с ним в созидательной энергии. Свое активное участие в партийной работе Клейтон продолжил и после введения запрета на КПА. В 1943 году он стал членом ЦК КПА, а год спустя установил тесный контакт с Носовым. Вначале информация, которой Клейтон снабжал Носова, состояла исключительно из политических слухов. Позднее, с ростом числа агентов из числа коммунистов, работавших в Министерстве иностранных дел и спецслужбах Австралии, данные, которые он передавал Носову, становились все более ценными для КГБ[202].

Катарина Причард («Академик») родилась в 1883 году на Фиджи. Эта писательница с мировым именем стала одной из основательниц КПА. Ее первая книга «Пионеры» была опубликована в 1915 году и завоевала ежегодную премию, присуждавшуюся лучшему австралийскому роману. В 1919 году Причард вышла замуж за английского военного – капитана Хьюго Тросселя. В 1922 году у них родился сын Ричард. В 1933 году Причард побывала в Москве. В том же году ее муж покончил с собой. Личная трагедия способствовала развитию политических пристрастий писательницы, и она с головой окунулась в партийную работу. Незадолго до начала Второй мировой войны Причард попала под наблюдение австралийской контрразведки, ее дом подвергался тщательному обыску, а бумаги и записи конфискованы. В 1943 году Причард была избрана членом ЦК КПА. Позднее Ричард Троссель вспоминал, что война сильно изменила ее взгляды: «Моя добрая и мягкая мать стала безжалостной и была готова оправдать все, что было полезно для дела…»

В этот период квартира Причард стала служить явкой для агентов КГБ. Кроме того, она информировала Носова, часто заглядывавшего к ней в гости, о политических слухах и разговорах, о которых узнавала от своего сына, в 1944–1945 годах работавшего стажером в австралийском Министерстве иностранных дел. До конца дней Причард оставалась верна своим принципам, даже когда они шли вразрез с официальной позицией КПА.

Альфред Хьюз («Бен») родился в 1900 году в Сиднее. В молодости он был рабочим, учился в техническом колледже, потом четыре года изучал медицину, но из-за финансовых проблем в 1924 году пошел служить в полицию. В 1932 году Хьюз вступил в КПА, членом которой он продолжал оставаться и в 1940-е годы. В 1942 году Хьюз поступил на службу в австралийскую контрразведку, где занимался слежкой за членами КПА. Хьюз был завербован Клейтоном в начале 1945 года. Благодаря этому в распоряжении КГБ оказались документы с различной оперативной информацией – о советских дипломатах и журналистах, а также о структуре и направлениях контрразведывательной деятельности.

Франческа Бернье («Сестра») родилась в 1922 году в Сиднее. В КПА она вступила в 1941 году и принимала активное участие в деятельности различных молодежных коммунистических организаций. В ноябре 1944 года Бернье поступила работать машинисткой в австралийское Министерство иностранных дел. В результате масса секретных материалов по вопросам внешней политики попадала через нее прямо в руки Клейтона.

Джеймс Хилл («Турист») родился в 1918 году в австралийском городе Гамильтоне. В 1945 году он поступил на службу в Министерство иностранных дел. В 1946–1949 годах Хилл занимался вопросами, связанными с деятельностью ООН и использованием ядерной энергии, а также военными проблемами. От него в Москву ушли копии многочисленных документов, касавшихся секретов внешней политики Англии в различных регионах мира. Однако в 1949 году из-за принадлежности Хилла к КПА его доступ к секретным документам был аннулирован.

Уилбур Кристиансен («Бригадир») родился в Мельбурне в 1913 году. В 1940-е – 1970-е годы был одним из ведущих австралийских радиофизиков, а к концу 50-х получил международное признание как радиоастроном. В 1938 году он женился на сестре Джеймса Хилла. Во время войны Кристиансен поступил на работу в крупнейшую австралийскую компанию по производству радиоаппаратуры для военной техники. В 1948 году в австралийскую контрразведку поступил сигнал о том, что Кристиансен проявлял чрезмерное любопытство в отношении частот, использовавшихся для военной радиосвязи. В течение нескольких лет Кристиансен находился под подозрением, и по рекомендации австралийских контрразведчиков его доступ к секретной информации был ограничен. Кристиансен неоднократно упоминается в дешифровках «Веноны», однако степень его участия в работе на советскую разведку так и осталась до конца невыясненной.

Ян Милнер («Бур») родился в 1911 году в Новой Зеландии. В 1930-е годы он увлекся марксизмом. В 1934 году Милнер получил престижную стипендию и отправился учиться в Англию. По пути он провел три недели в Советской России. Там на Милнера произвел неизгладимое впечатление, как он потом не раз повторял, «успешно действующий социалистический строй». После окончания учебы и нескольких лет стажировки в США Милнер вернулся в Новую Зеландию. В 1940 году он принял предложение переехать в Мельбурн для работы преподавателем в местном университете. В 1944 году Милнер стал вице-президентом общества советско-австралийской дружбы. Все эти годы он хранил в тайне свое членство в КПА. Согласно дешифровкам «Веноны», в марте 1945 года Милнер вступил в контакт с Клейтоном и после поступления на службу в австралийское Министерство иностранных дел начал передавать ему секретные данные об английских планах ведения боевых действий в послевоенное время. Осенью 1946 года Милнер был направлен на работу в штаб-квартиру ООН в Нью-Йорке. Там он прослужил три года, в том числе в комитете ООН по Палестине и временной комиссии по наблюдению за выборами в Корее. Все это время информация от него продолжала поступать в Москву. В конце 1948 года ФБР идентифицировало его в перехваченных шифровках, которыми резидентура КГБ в Нью-Йорке обменивалась с Москвой, и за Милнером была установлена слежка.

Ричард Троссель («Ферро») родился в 1922 году в австралийском городе Гринмаунт. В 1940 году он с отличием окончил педагогический колледж. С 1941 по 1943 год Троссель служил в армии, после увольнения из которой был принят стажером в Министерство иностранных дел Австралии. В 1944–1945 годах он принял активное участие в разработке основных направлений австралийской внешней политики. Согласно дешифровкам «Веноны», часть информации, переданной Клейтону Катариной Причард, поступила к ней от Тросселя. В сентябре 1945 года Троссель получил назначение на дипломатическую работу в Советскую Россию. Информация об этом поступила в Москву. Клейтону было дано задание узнать побольше и о самом назначении, и о характере Тросселя. Через год Троссель вернулся в Австралию и продолжил службу в Министерстве иностранных дел.

Дороти Джордан («Джон» и «Подруга») родилась в 1919 году в Мельбурне. В 1942 году она стала членом КПА. В 1944 году Джордан закончила Мельбурнский университет и год спустя поступила на работу в Министерство иностранных дел, в котором проработала до августа 1947 года, когда вышла замуж за Ричарда Тросселя. Информация о Джордан в дешифровках «Веноны» отрывочна и неопределенна. Так, в телеграмме от 29 сентября 1945 года Макаров доложил в Москву, что Клейтон «отыскал юную коммунистку по кличке «Подруга»[203], которая работает в архивном управлении Министерства иностранных дел» и что «Клод[204] сообщил, что, по его данным, вся дипломатическая корреспонденция австралийского Министерства иностранных дел проходит через […], которая сможет получить доступ к шифрованным телеграммам».

В мае и июне 1948 года, когда Москва планировала провести реорганизацию разведывательной сети Клейтона, Макарову было приказано выяснить у Клейтона, какими возможностями обладала Джордан и как ее можно было бы использовать в будущем.

Сообщая в Москву о завершении процесса вербовки агента, резидент КГБ обычно писал, что такой-то был привлечен к совместной работе. К этому времени в Москве не должно было оставаться никаких сомнений в благонадежности этого человека. Обычно вербовка агента сопровождалась другими сопутствующими действиями в отношении него (например, выплатой ему денежного вознаграждения), чтобы обеспечить 100-процентную лояльность с его стороны. К примеру, после успешной вербовки Клейтона Макаров сообщил Фитину в телеграмме от 5 мая 1945 года: «На очередной встрече с «Клодом» 4 мая ему под благовидным предлогом впервые были переданы 15 фунтов в качестве компенсации расходов, которые он несет при выполнении наших поручений. Сначала «Клод» был слегка застигнут врасплох и заявил, что не знает, как себя дальше вести в такой ситуации, так как он считал своим долгом оказывать помощь нашей стране. [Но потом он] быстро пришел в себя и заметно повеселел. Деньги были переданы в конце беседы. [ «Клоду»] было также сообщено, что деньги предназначались ему лично и [что] никто не должен был об этом знать».

В конце 1945 года Москва ввела в употребление кодовое слово «Атлет» для обозначения агента, процесс вербовки которого не был еще должным образом завершен, но которого можно было время от времени использовать в качестве источника секретной информации и для выполнения разовых поручений. Первым австралийским «Атлетом» стал агент по кличке «Резец», которого Москва утвердила в этом качестве в ноябре 1945 года. В апреле 1947 года «Атлетами» стали еще два агента-женщины – «Слава» и «Боевая», идентифицировать которых так и не удалось.

В дешифровках «Веноны» можно встретить упоминание более двух десятков псевдонимов, которые были даны в Москве людям, постоянно проживавшим в Австралии (кстати, не все из них были австралийскими гражданами). И хотя присвоение псевдонима свидетельствовало о том, что получивший его человек регулярно в той или иной форме оказывает услуги сотрудникам резидентуры КГБ в Канберре, это вовсе не означало, что он является агентом и сознательно снабжает русских секретной информацией. Например, Джон Фергюсон, часто встречавшийся с Носовым, Клейтоном и Причард, получил псевдоним «Рафаэль», но не потому, что являлся штатным агентом советской разведки, а поскольку очень часто упоминался в телеграммах, циркулировавших между резидентурой КГБ в Канберре и Москвой. Несколько человек, служивших для КГБ источниками информации, даже не подозревали об этом. Так случилось, например, с агентом «Внуком»[205] и с Тросселем в 1944–1945 годах. Про таких людей в КГБ говорили, что используют их «втемную». Иными словами, это были люди, которые, по терминологии КГБ, «с относительной готовностью реагировали на попытки их неосознанной эксплуатации».

С помощью «Веноны» австралийским контрразведчикам удалось составить детальное представление о методах и приемах, которые советская разведка использовала для работы со своими агентами в Австралии. Резидент КГБ в Канберре Макаров исполнял функции куратора в очень редких случаях. Например, в 1944–1945 годах он регулярно встречался с «Внуком». В свою очередь, в Сиднее другой сотрудник резидентуры КГБ, Носов, время от времени вступал в прямой контакт с несколькими агентами, в частности – с Причард.

Однако на подобные контакты сотрудники резидентуры шли в очень редких, исключительных случаях. Из дешифровок «Веноны» следует, что главным руководителем советской разведывательной сети в Австралии был Клейтон. В отличие от США и Англии, где у КГБ было несколько агентурных групп, у каждой из которых имелся свой руководитель, в Австралии была всего одна советская разведывательная сеть и ею единолично руководил Клейтон. Он не только выискивал для КГБ потенциальных агентов и вербовал их, но и давал им задания, а также забирал собранную ими информацию. Из Москвы нередко приходили запросы в адрес Клейтона с просьбой отчитаться в своей деятельности и обрисовать ее перспективы на будущее.

В феврале 1945 года у Клейтона состоялась серия встреч с Носовым. На этих встречах Клейтон в письменном виде передал Носову собранные им сведения о событиях и людях, представлявших интерес для Москвы, и получил задание раздобыть копии отдельных правительственных документов. Клейтон попытался найти подходы к нескольким тайным коммунистам, которые по роду службы были допущены к различным секретным данным. Об этой своей деятельности Клейтон не всегда информировал Москву. Например, он снабдил Бернье подробными инструкциями о том, как себя надо вести, чтобы получить доступ к интересовавшей Москву информации. Позднее Клейтон завербовал Милнера, Кристиансена и Хилла, заручившись только согласием Макарова и не поставив Москву в известность об этом факте. Иногда Клейтон даже не удосуживался раскрывать перед Москвой источники добываемых им данных.

Такое вольное поведение Клейтона встревожило Москву. 6 октября 1945 года, после того, как Клейтон получил и передал в Москву информацию от Милнера и Хилла, оттуда пришла телеграмма, в которой Макарова обязали передать Клейтону просьбу быть более осторожным и «не обременять себя получением информации, не имеющей большого значения для Москвы, а сосредоточиться на важных материалах оперативного и разведывательного характера».

Несколькими днями позже Москва распорядилась, чтобы встречи с Клейтоном происходили не чаще одного раза в месяц и чтобы «Клод вступал в контакт с Беном[206] и другими сотрудниками Захолустья[207] исключительно по организационным вопросам».

Кроме того, до специального уведомления Клейтон не должен был заниматься сбором документированной информации. В течение года после этого Клейтон и Носов встречались каждые три или четыре недели. Однако в октябре 1946 года Макаров получил из Москвы телеграмму о том, что в соответствии с полученной там информацией в Австралии отмечена активизация работы местной контрразведки (включая усиленную слежку за дипломатическим представительством Советской России в Канберре). В этой телеграмме также содержался приказ временно приостановить все контакты с Клейтоном. В ней говорилось, что «Ефим[208] должен объяснить Клоду, что в данный момент им обоим никакая непосредственная опасность не грозит и что этот временный отказ от встреч с Клодом предпринят в качестве простой меры предосторожности».

Москва руководила разведывательной деятельностью резидентуры КГБ в Канберре, формулируя конкретные направления этой деятельности и выделяя среди них наиболее приоритетные. Что касается приоритетов, то в телеграмме от 20 октября 1945 года Москва распорядилась, чтобы усилия сотрудников резидентуры по добыванию информации были сосредоточены только на Министерстве иностранных дел, политических партиях и контрразведывательных организациях.

Москва незамедлительно сообщала Макарову обо всех случаях, когда собранная им информация не имела особой ценности. Например, 19 сентября 1945 года Москва проинформировала Макарова, что данные, полученные им от «Пальмы»[209], не представляли никакого интереса. Макаров должен был довести до сведения «Пальмы», что его информация Москву совершенно не удовлетворяла.

Письменные донесения от Клейтона вместе с другими материалами полагалось отсылать в Москву курьерской почтой. Однако Макаров время от времени отправлял телеграммы в Москву с изложением содержания тех документов, с которыми там, по его мнению, должны были как можно скорее ознакомиться по оперативным или иным соображениям. Наиболее ценным источником сведений, касавшихся оперативных вопросов, был Хьюз, который в июле 1945 года показал Клейтону несколько секретных документов, имевших прямое отношение к австралийской контрразведке. 1 сентября 1945 года Макаров послал Фитину длинную телеграмму, в которой подробно изложил содержание этих документов. В ответ Фитин попросил Макарова в своей телеграмме от 15 сентября 1945 года «выразить Клоду благодарность от нашего лица за успешную работу в этой области».

В сентябре 1945 года Клейтон договорился с Хиллом, чтобы тот регулярно приносил ему телеграммы, полученные Министерством иностранных дел Австралии из Форин Офис. В течение года Хилл сумел добыть сотни этих телеграмм. Самые ранние из них были датированы декабрем 1944 года, но большинство были отправлены совсем недавно. В них затрагивались дипломатические, стратегические и политические вопросы (к примеру, обсуждалась ситуация в Болгарии и Польше, развитие событий в Исландии и Аргентине, а также проблемы, с которыми сталкивалась Индонезия). При этом добытые Хиллом телеграммы доставлялись в резидентуру КГБ в Канберре весьма оперативно. Например, резюме телеграммы, посланной из Лондона в Канберру 16 октября 1945 года, оказалось в Москве уже 8 ноября, а содержание телеграммы, которую английский премьер-министр Клемент Аттли послал своему австралийскому коллеге Бену Чифли 23 октября 1945 года, в Москве узнали не позднее 16 ноября того же года. Иногда в резюме, которые Макаров готовил на основе материалов, полученных от Хилла, можно даже встретить служебные номера телеграмм, которыми их снабжали в Форин Офисе.

Через Макарова Москва часто обращалась к Клейтону с просьбой попытаться раздобыть тот или иной документ. В начале 1946 года в Москве узнали, что у Милнера был доступ к документам английского Министерства обороны. Резидентура КГБ в Канберре получила приказ из Москвы в кратчайшие сроки добыть два секретных документа Министерства обороны Англии – «Защита Западного Средиземноморья и Восточной Атлантики» и «Защита Индии и Индийского океана». 8 марта 1945 года Макаров телеграфировал в Москву Фитину о том, что «ему стали известны некоторые детали, касающиеся документа, о котором вы знаете», и что этот «документ попал в «Захолустье», где его изучают, и возможно, что в середине месяца к нему удастся получить доступ».

19 марта 1946 года Макаров доложил Фитину, что он получил копии секретных документов, озаглавленных: «Защита Западного Средиземноморья и Восточной Атлантики» и «Защита Индии и Индийского океана». В телеграмме, отправленной Макаровым в Москву, говорилось: «Операция по передаче документов была организована «Клодом» в Канберре, куда он недавно прибыл на машине (одной из тех, что используется им для выполнения наших поручений). Документы были отданы нам на 35 минут. За это время мы сфотографировали их и вернули «Клоду».

Макаров отметил также, что хотя полученные через Клейтона документы и представляют огромный интерес для руководства в Москве, при их передаче по телеграфу объем сообщения будет непомерно велик. Тем не менее из Москвы поступил приказ Фитина телеграфировать эти документы как можно скорее. Их текст общим объемом в 12 тысяч слов был разбит на 12 частей, каждая из которых была отправлена в Москву отдельной телеграммой между 22 марта и 3 апреля 1946 года.

К концу 1947 года в Москве было принято решение активизировать работу агентурной сети Клейтона. По мнению Москвы, в 1943–1946 годах планированию деятельности этой сети уделялось слишком мало внимания. Руководствуясь исключительно собственной интуицией, Клейтон обращался к коммунистам, которых он знал лично и которые, по мнению Клейтона, могли снабжать его ценной информацией. Так случилось с Причард, которая обладала обширными политическими связями, с Бернье, имевшей доступ к секретным документам благодаря своему служебному положению, и с Хьюзом. В течение 1945 года интересы Москвы стали более четко выраженными, и Клейтон переключился на австралийское Министерство иностранных дел, где у него были несколько знакомых, включая Милнера, Хилла и Джордан. Все они были завербованы Клейтоном без предварительной консультации с Москвой. Таким образом, в распоряжении Клейтона появились несколько агентов, часть из которых работала вполне профессионально и сознательно, однако остальные были случайными людьми и не могли считаться надежными источниками информации. У Клейтона появились агенты не только в Канберре и Сиднее, но и в Мельбурне. К сентябрю 1945 года агентурная сеть, которой руководил Клейтон, разрослась настолько, что он стал испытывать трудности при поддержании связи с каждым агентом. В результате некоторые из них, включая Бернье, Хьюза, Милнера и Причард, прекратили свою работу на Клейтона.

Москва решила, что агентурную сеть Клейтона следует подвергнуть коренной реорганизации: во-первых, сократить число агентов за счет более сбалансированной репрезентативности в различных областях, представлявших интерес для советской разведки, а во-вторых, добиться более тесного контакта между входящими в эту сеть агентами. Из состава сети Клейтона были сформированы несколько агентурных подсетей, каждая из которых имела собственную систему связи с резидентурой и своего руководителя, координировавшего деятельность подчиненных ему агентов. Рекомендации по выбору руководителей таких подсетей дал Клейтон. Он же составил для Макарова подробное описание возможностей, которыми обладала та или иная подсеть, и детально охарактеризовал каждого агента. Макаров дважды встречался с Клейтоном (в марте и в мае 1948 года), чтобы обсудить с ним структурные изменения и сокращение числа агентов. Макаров получил приказ из Москвы выяснить у Клейтона, с кем из прежних агентов тот планировал продолжить сотрудничество (в дополнение к агенту, имеющему псевдоним «Профессор»[210], и Хиллу, которые, по мнению Москвы, должны были остаться). Также необходимо было решить, как быть с Бернье и Хьюзом в плане их дальнейшего использования как источников информации, и насколько перспективна Джордан в качестве агента. Кроме того, Клейтону следовало отыскать Тросселя и попытаться возобновить с ним контакт, принимая во внимание тот факт, что его мать была очень известной личностью в политике. Таким образом, агентурная сеть Клейтона должна была стать более малочисленной, однако ее деятельность планировалось сделать более целенаправленной. Воплотила ли в жизнь резидентура КГБ в Канберре планы реорганизации агентурной сети Клейтона? Неизвестно. Последний из повторяющихся листов шифровального блокнота, который использовался для связи с Москвой, был израсходован в июне 1948 года. К этому времени некоторые из посланных из Канберры в Москву советских шифровок удавалось прочесть в Арлингтон-Холле почти сразу после их отправки. Значение этого факта трудно переоценить. Текущая деятельность советской разведки в Австралии и ее планы на будущее становились известны австралийским контрразведчикам во всех подробностях. К концу 1949 года этот потенциал был почти исчерпан. Только в 1952–1953 годах криптоаналитики смогли дополнительно прочесть шесть шифровок из Москвы в Канберру, перехваченных в августе – сентябре 1943 года. А 95 % шифрованной переписки между Москвой и резидентурой КГБ в Канберре так и остались непрочитанными. Не удалось также однозначно идентифицировать ряд австралийских агентов КГБ, упомянутых в дешифровках «Веноны», включая «Внука», «Профессора» и нескольких «Атлетов» («Резец», «Слава», «Боевая»).

Как следует из дешифровок «Веноны», все источники, из которых в КГБ получали информацию в Австралии, были либо членами КПА, либо состояли с ними в родственных отношениях. КПА была основана 30 октября 1920 года. В 1920-е годы она представляла собой небольшую группу единомышленников, насчитывавшую не более 300 человек, а к 1940 году число ее членов увеличилось до 4 тысяч. До 1939 года КПА декларировала антифашистские лозунги, однако после заключения пакта о ненападении между Советской Россией и Германией объявила Вторую мировую войну империалистической и заняла пораженческие позиции, несмотря на то, что Австралия присоединилась к Англии в войне против Германии. В результате 15 июня 1940 года австралийское правительство объявило КПА вне закона. После 22 июня 1941 года КПА снова резко поменяла свой курс и призвала к более тесному союзу с Советской Россией в борьбе против немецкой агрессии. В декабре 1942 года запрет на деятельность КПА был снят. К декабрю 1944 года ее численность достигла 24 тысяч членов. Из них 4 тысячи человек служили в австралийской армии, а партийные ячейки существовали даже в штабных подразделениях. Однако на секретных совещаниях верхушки КПА предпочтение отдавалось победам советских войск, а успехи других союзников по антигерманской коалиции рассматривались как необязательные. Подобные убеждения, широко распространенные и среди рядовых членов КПА, сыграли не последнюю роль в решении ряда австралийских коммунистов пойти на сотрудничество с советской разведкой.

В феврале 1948 года в Австралию прибыли высшие чины английской контрразведки. Они привезли с собой дешифровки «Веноны», указывавшие на существование в Австралии советской разведывательной сети и на утечку секретных документов из австралийского Министерства иностранных дел. Несмотря на выявленные прорехи, австралийское правительство отказалось принять какие-либо меры без проведения всестороннего расследования. В итоге в мае 1948 года США, недовольные этим отказом, наложили полный запрет на передачу любой секретной информации Австралии. В ходе визита в Англию в июле 1948 года австралийскому премьер-министру Бену Чифли были предоставлены дополнительные данные, свидетельствовавшие об утечке конфиденциальной информации. Только после этого Чифли согласился на создание у себя в стране нового контрразведывательного ведомства: в марте 1949 года была учреждена Австралийская служба разведки и безопасности (АСРБ). Ее основной целью должна была стать поимка советских агентов по наводкам, полученным в ходе проведения операции «Венона». К этому времени уже были идентифицированы Милнер, Хилл и Бернье. А вскоре было также установлено, кто скрывался под псевдонимом «Академик». В мае 1949 года австралийские контрразведчики вплотную занялись «разработкой» советского «журналиста» Носова и «дипломата» Макарова, в которых сумели распознать «Техника» и «Ефима». Имя Клейтона всплыло в июне 1949 года, однако арестовать его не удалось – он бесследно исчез.

В сентябре 1945 года МИ-5 предложило своим коллегам из АСРБ организовать перевод Хилла на работу в Лондон. По прибытии в английскую столицу Хилл быстро наладил тесные контакты с местными коммунистами, однако слежка за ними и за Хиллом ничего нового выявить не смогла. Тогда в МИ-5 было принято решение пригласить Хилла на допрос, который поручили провести известному следователю Джиму Скардону, за полгода до этого «расколовшего» на допросе другого советского агента – ученого-физика Клауса Фукса. Чтобы сразу расположить к себе Хилла и одновременно продемонстрировать ему, что в МИ-5 известно о нем буквально все, Скардон начал допрос с упоминания об успехах, которых Хилл добился, играя в крикет за школьную команду. Однако Скардону практически ничего добиться от Хилла не удалось[211]. Хилл признался Скардону лишь в том, что, возможно, наболтал лишнего на одной вечеринке, на которой среди прочих гостей присутствовали и коммунисты.

Друзья своевременно проинформировали Клейтона о подробностях допроса Хилла, и деятельность разведывательной сети Клейтона была немедленно свернута. Сам Хилл отделался легким испугом. Вернувшись в Австралию, он получил временное назначение в Министерство иностранных дел с ограниченным доступом к секретной информации. Позднее он перешел на работу в Министерство юстиции, откуда в июне 1953 года вышел в отставку, начав карьеру частного адвоката в Мельбурне.

К августу 1949 года АСРБ удалось идентифицировать всех агентов разведывательной сети Клейтона. А в январе 1950 года правительство США приняло решение возобновить обмен секретными данными с Австралией. К этому времени Макаров и Носов покинули пределы Австралии. Разведывательная сеть Клейтона прекратила свое существование, и ее агентов на некоторое время оставили в покое.

В 1953 году австралийские контрразведчики допросили Бернье, которая обратилась с просьбой о предоставлении ей австралийского гражданства. На допросе она чистосердечно рассказала о своих контактах с Клейтоном и о том, что передавала ему конфиденциальную информацию во время своей работы в Министерстве иностранных дел Австралии. Последующие допросы (с 1953 по 1959 год их состоялось в общей сложности 9) помогли уточнить, какие именно секретные документы, касавшиеся вопросов внешней политики Англии и Австралии, попали в руки Клейтона через Бернье в 1944–1946 годах.

В апреле 1954 года произошло весьма знаменательное событие. Офицер КГБ Владимир Петров, работавший в Канберре под дипломатическим прикрытием, и его жена Евдокия, шифровальщица советского посольства, попросили политического убежища в Австралии. Петров подтвердил факт принадлежности Макарова и Носова к числу кадровых сотрудников КГБ и существование в Австралии разведывательной сети, состоявшей из членов КПА. В материалах, которые Петров передал сотрудникам АСРБ, была, в частности, телеграмма, полученная из Москвы резидентурой КГБ в Канберре. В ней говорилось о том, что Троссель является агентом, передававшим австралийским коммунистам ценную информацию, которая от них затем попадала в Москву. Другую телеграмму, также пришедшую из Москвы и касавшуюся Тросселя, Петров видел в декабре 1952 года. В ней утверждалось, что Троссель во время войны поставлял Клейтону очень важные данные. Согласно приказу из Москвы, Петров должен был возобновить связь с Тросселем. Однако, по словам Петрова, сделать это ему не удалось, поскольку Троссель не пошел с ним на контакт из чувства страха.

В марте 1953 года Троссель вернулся из Бразилии, где проработал в австралийском посольстве около двух лет. По возвращении он был допрошен сотрудниками АСРБ. В ходе допроса они пришли к выводу о лояльности Тросселя и предоставили ему неограниченный допуск к секретным документам. Однако в мае 1954 года, после того, как Петров дал против него показания, Троссель был вновь лишен допуска к любой конфиденциальной информации и опять допрошен. На допросе он отрицал свое знакомство с Клейтоном, признал, что встречался с Носовым, но продолжал настаивать на том, что «ни при каких обстоятельствах не передавал никому секретную информацию».

Показаний Петрова оказалось недостаточно, чтобы обвинить Тросселя в принадлежности к разведывательной сети Клейтона. В конце концов, следователи из АСРБ пришли к выводу о том, что в кругу людей, с которыми Троссель общался в Канберре, он вполне мог разгласить информацию, которую он сам не считал важной, но которая могла быть воспринята коммунистами как ценная и передана ими в Москву.

Из-за отсутствия допуска к секретным документам дипломатической карьере Тросселя пришел конец. Ему пришлось довольствоваться малозначительными постами в австралийском Министерстве иностранных дел. Сначала он возглавлял один из отделов, ведавший вопросами оказания экономической помощи слаборазвитым странам, а затем руководил образовательной программой, в соответствии с которой студентам из Азии предоставлялась возможность проходить обучение в Австралии. В 1983 году, после 40 лет службы в Министерстве иностранных дел. Троссель вышел в отставку. Все это время он продолжал оставаться под подозрением – австралийская контрразведка считала его законсервированным агентом, завербованным с дальним прицелом в расчете на 1970-е годы. Позднее он вспоминал: «Я думал, что эта история осталась далеко в прошлом, но она все длилась и длилась. В результате она растянулась на целых 30 лет. Мне сказали, что расследование в отношении меня никогда не будет прекращено».

Однако, несмотря на столь длительное расследование, до сих пор до конца неясно, отдавал ли себе Троссель отчет в том, что он является источником конфиденциальной информации, которая в конечном счете попадает в Москву. В АСРБ были совершенно уверены в том, что Троссель сознательно сотрудничал с КГБ, снабжая Москву секретными данными, к которым имел доступ. Их подозрения основывались на показаниях семейной пары перебежчиков – Владимира и Евдокии Петровых. Последняя дополнила показания своего мужа, сообщив допрашивавшим ее сотрудникам АСРБ, что за два года до этого она присутствовала при разговоре о том, что Троссель якобы вел агентурную работу в интересах Москвы в Бразилии.

После рассекречивания дешифровок «Веноны» Троссель заявил, что они свидетельствуют в его пользу. Однако в шпионском мире все не так просто и однозначно. Эти дешифровки достаточно фрагментарны и малы по объему. Что-то могло остаться за кадром, да и в самих дешифровках могли быть недомолвки и пропуски. Расследуя деятельность разведывательной сети Клейтона в 1950-е годы, австралийская контрразведка в подавляющем большинстве случаев действовала, основываясь на презумпции невиновности. И только в отношении Тросселя она изменила этому принципу: его продолжали считать виновным, пока он не докажет обратное.

По-иному сложилась судьба Клейтона. К 1951 году он полностью прекратил свою деятельность в роли партийного функционера и исчез с политической сцены. Начался розыск Клейтона, который велся с размахом. По радио и в газетных объявлениях регулярно давались подробные описания его внешности. Сам же Клейтон в это время скрывался на отдаленной ферме на побережье. В марте 1955 года он добровольно пришел в АСРБ, объяснив свою долгую неявку удаленностью места пребывания и отсутствием доступа к газетам и радио.

Допрос Клейтона продолжался четыре дня. В первый же день Клейтон заявил, что услышал по радио шокирующую клевету о себе и хотел бы заявить о своей полной невиновности. Он отклонил все обвинения в свой адрес, касавшиеся получения секретной информации с целью ее передачи третьим лицам, а также категорически отрицал свое знакомство в прошлом не только с Макаровым и Носовым, но и с какими-либо русскими вообще. Клейтон отказался прокомментировать ссылки на его имя в материалах, переданных перебежчиком Петровым. И хотя следствие признало Клейтона главным звеном, через которое информация из Министерства иностранных дел шла к спецслужбам Советской России, никакого судебного преследования за этим не последовало. За Клейтоном была установлена слежка, которая была столь интенсивной и устрашающей, что КПА поселила в его доме телохранителя. Образ жизни Клейтона не вызвал особых подозрений у АСРБ, а излишнее давление на него могло только усилить его враждебность и подозрительность. Поэтому после 1957 года внимание к нему со стороны АСРБ в значительной мере ослабло. К началу 60-х годов Клейтон полностью отошел от политической деятельности, хотя изредка писал статьи для коммунистической прессы. Построив себе домик на побережье, Клейтон стал заядлым рыболовом. Умер он в октябре 1997 года в возрасте 91 года.

Что касается Альфреда Хьюза, то многое в его деятельности так и осталось загадкой. В дешифровках «Веноны» содержится очень мало точных данных о характере информации, переданной им Клейтону в 1943–1945 годах. В АСРБ Хьюза неоднократно допрашивали (в 1949–1952 и 1957 годах), однако на всех допросах он категорически отрицал свое знакомство с Клейтоном, не говоря уже о фактах передачи последнему каких-либо секретных сведений. Хьюз был опытным полицейским, и поэтому допрашивать его было совсем непросто. Тем более что по должности он был знаком с содержанием всех полицейских досье, в которых были собраны подробные данные, касавшиеся КПА и ее членов. Что-либо инкриминировать Хьюзу не удалось. Да и АСРБ не было заинтересовано в публичном осуждении подрывной деятельности человека, который по роду своей службы должен был такую деятельность пресекать на корню. В результате Хьюз прослужил в полиции до 1960 года, когда с почетом был отправлен на пенсию. Скончался Хьюз в 1978 году.

В июле 1950 года (через три недели после первого допроса Хилла в Лондоне) семья Милнеров спешно покинула Швейцарию, где проводила свой ежегодный отпуск. Они отправились в Чехословакию, чтобы, по словам Милнера, дать возможность его жене подлечить ревматизм. Оттуда на прежнюю работу в ООН Милнер так и не вернулся, через год подав прошение об отставке. В Чехословакии он избрал для себя новый род деятельности, став преподавателем английского языка в одном из пражских университетов.

Тем временем в Австралии на основании дешифровок «Веноны» и показаний четы Петровых следствие признало Милнера виновным в передаче секретных сведений советским спецслужбам. В марте 1956 года Милнер отдал британскому послу в Праге для последующей отправки в австралийское Министерство юстиции в Канберре заявление, в котором отрицал все обвинения в свой адрес, включая членство в КПА. Свои связи с коммунистами и общественную деятельность он обосновывал желанием улучшить отношения Австралии с Советской Россией в интересах победы над общим врагом во Второй мировой войне.

В 1958 году Милнер развелся с женой и женился на чешской дипломатке. Вместе с ней он посвятил остаток своей жизни переводам чешской поэзии на английский язык и изданию их на Западе. Умер Милнер 31 мая 1991 года всего за неделю до своего 80-летия.

Рассекреченные документы чехословацких спецслужб подтвердили, что бегство Милнера в Чехословакию было осуществлено после получения информации от одного из агентов КГБ в ЦРУ о готовившемся аресте Милнера. Да и позднее параллельно с преподавательской деятельностью он продолжал регулярно выполнять задания чехословацких спецслужб, строча им доносы на своих знакомых среди преподавателей и дипломатов. До конца дней Милнер отрицал свою принадлежность к разведывательной сети КГБ в Австралии. Лишь в 1985 году в одном интервью, когда журналист рассказал Милнеру про операцию «Венона», он проговорился: «Если то, что вы сейчас сказали, правда, то мои дела совсем плохи».

Таким образом, данные, полученные в ходе проведения операции «Венона», подтвердили, что разведывательная сеть КГБ, созданная во многих странах мира в 1930-е–40-е годы, была довольно обширной и ее деятельность можно признать весьма плодотворной. В огромной степени этому способствовало наличие там большого числа добровольных, идейных помощников-коммунистов. Австралия не являлась в этом отношении исключением из общего правила. И хотя эта страна была лишь второстепенным участником большинства событий мирового значения, сравнительно легкий доступ к секретной информации в ней дал КГБ возможность быть в курсе многих аспектов внешней политики и военных планов ведущих стран Запада. А регионы, которых касалась полученная в КГБ информация, имели огромное значение для стратегических интересов Советской России. Сюда входили Балканы, Палестина и Корея. В итоге советскому руководству во многих деталях становились известны планы западных стран. По крайней мере, лучше, чем их собственные планы Западу. В результате, например, на Западе прозевали вторжение отлично вооруженной и обученной северокорейской армии в Южную Корею, где в августе 1952 года западным странам и США просто чудом удалось удержать фронт на небольшом гористом пятачке на юге полуострова.

11 июля 1995 года в здании штаб-квартиры ЦРУ состоялась церемония, посвященная публикации первой порции дешифровок «Веноны». Это было чисто пропагандистское мероприятие, на котором руководители американских спецслужб публично поздравляли друг друга с успешно проведенной операцией. Директор АНБ отметил гениальность и поразительное упорство ее участников. Директор ЦРУ заявил, что публикуемые данные неопровержимо свидетельствуют о том, каких потрясающих результатов удалось добиться Соединенным Штатам в области разведки. А директор ФБР назвал операцию «Венона» образцово-показательной с точки зрения сотрудничества между различными американскими спецслужбами.

Организаторы церемонии распространили среди ее участников буклет, в котором говорилось о том, что чтение советских шифровок стало результатом нечеловеческих усилий американских криптоаналитиков, применивших последние достижения научной мысли. В этом деле их единственным оружием был интеллект. Мол, все происходило без какой-либо оперативной поддержки со стороны других спецслужб в виде захваченных на поле боя кодовых книг, украденных открытых текстов или иной секретной информации, полученной из комнат, где работали советские шифровальщики. В буклете особо подчеркивался и тот факт, что все операции по дешифрованию выполнялись исключительно вручную, без привлечения компьютеров и даже калькуляторов. В результате, как говорится в буклете, «почти вся переписка КГБ между Вашингтоном и Москвой за 1944–1945 годы, которую можно было прочесть, была в большей или меньшей степени прочитана между 1947 и 1952 годом».

Но тогда очень трудно понять, почему в АНБ не смогли добиться существенного продвижения в работе над вскрытием советских шифров в 1950-е годы, когда в США появились первые полноценные аналоги современных компьютеров. Ведь если все происходило именно так, как описано в упомянутом выше буклете, дешифровальные возможности АНБ должны были существенно возрасти за счет использования компьютерной техники. А раз этого не случилось, значит, труд американских дешифровальщиков не был исключительно ручным. Подтверждение этому можно найти в воспоминаниях Р. Ламфира, который признал, что сотрудники АНБ действительно применяли в своей работе над советскими шифрами один из первых рудиментарных компьютеров, созданных в США.

Согласно тому же Ламфиру, существенную роль в дешифровании советской переписки сыграли кодовые книги, захваченные финнами в советском консульстве в Петсамо. Американская военная разведка получила к ним доступ не позднее 1945 года. И хотя в сопроводительном тексте, которым снабжены дешифровки «Веноны», выложенные для всеобщего ознакомления на интернет-сайте АНБ, говорится, что в АНБ эти кодовые книги попали только в 1953 году, трудно поверить, что на это ушло более семи лет. Кроме того, в 1945 году шифровальщик советского посольства Гузенко передал западным спецслужбам открытые тексты более ста шифртелеграмм ГРУ. А в 1948 году в распоряжении криптоаналитиков АНБ оказались также открытые тексты, украденные сотрудниками ФБР в 1944 году в ходе тайного проникновения в здания советского торгового представительства в Нью-Йорке. Таким образом, тезис о необычайных мыслительных способностях американских дешифровальщиков является, по меньшей мере, спорным.

Весьма сомнительным выглядит и заявление о потрясающих успехах, которых спецслужбам США удалось добиться в ходе проведения операции «Венона». Зафиксирован лишь один случай, когда советский агент был пойман и осужден на основе информации, почерпнутой из дешифровок «Веноны» (однако и этот случай не всеми признается как абсолютно бесспорный). Почти полное отсутствие положительных результатов в том, что касается уголовного преследования американских граждан, уличенных в шпионаже в пользу Советской России благодаря «Веноне», в основном объясняется нежеланием американских спецслужб использовать дешифровки «Веноны» в суде.

1 февраля 1956 года Алан Бельмонт, третий по важности человек в иерархии ФБР, распространил среди своих коллег, допущенных к операции «Венона», служебную записку. В ней Бельмонт изложил собственные соображения относительно перспектив судебного разбирательства в отношении лиц, доказательства вины которых базировались на дешифровках «Веноны». По мнению Бельмонта, эти перспективы были весьма неутешительными. Причин было две.

Во-первых, американские спецслужбы не хотели, чтобы противник во всех подробностях узнал об успехах, которых они добились в чтении его шифрпереписки. Этой информацией с удовольствием воспользовались бы не только КГБ и ГРУ, но и советская пропаганда. Ведь в США занимались перехватом и дешифрованием советских сообщений в то самое время, когда Советская Россия была главным союзником американцев в войне против Германии и Японии. Эти действия США выглядели особенно вероломно, если учесть, что в ходе Второй мировой войны президент Рузвельт лично разрешил советским дипломатам использовать средства радиосвязи, принадлежавшие американским военным, для отсылки своих сообщений в Москву. При этом Рузвельт клятвенно заверил русских, что правительство США не будет перехватывать их сообщения или каким-то иным образом вмешиваться в процесс осуществления связи с Москвой.

Во-вторых, большие сомнения у Бельмонта вызывала возможность использовать дешифровки «Веноны» в качестве достаточно весомых улик в суде. Он полагал, что защита немедленно заявит протест против их использования, объявив дешифровки «Веноны» доказательствами, основанными на слухах. Поскольку суд не имел возможности выслушать показания ни отправителя шифрованного сообщения, ни его получателя, содержание этого сообщения было бы признано слухами чистой воды, которые не могли служить доказательством вины. Конечно, обвинение могло попытаться отвести протест защиты, пригласив в качестве экспертов сотрудников АНБ, которые занимались перехватом и дешифрованием советских сообщений. Однако, учитывая фрагментарность дешифровок «Веноны», предположительный характер некоторых частей полученного открытого текста и повсеместное использование псевдонимов вместо настоящих имен агентов, можно было предположить, что защита высказала бы обоснованные сомнения в компетентности экспертов, приглашенных обвинением, и предложила бы привлечь к участию в судебном процессе своих экспертов-криптоаналитиков. Последние могли запросить у АНБ другие дешифровки «Веноны» на том основании, что в них, предположительно, содержалась информация, свидетельствующая о невиновности обвиняемых. Однако в запрошенных дешифровках присутствовали и сведения, касавшиеся советских агентов, в отношении которых расследование еще не было завершено. Преждевременное разглашение этих сведений ФБР считало весьма нежелательным. Кроме того, экспертам из АНБ пришлось бы подробно рассказать о методах, которые они использовали в работе над советскими шифрами, а этого американские спецслужбы не желали делать ни при каких обстоятельствах.

Самым туманным звеном в операции «Венона» продолжает оставаться процесс, в ходе которого АНБ и ФБР установили соответствие между псевдонимами советских агентов, упомянутых в дешифровках «Веноны», и их настоящими именами. Конечно, есть дешифровки, в которых одновременно приводятся и те и другие, но такое случалось весьма редко. Зато имеются и случаи, когда носитель того или иного псевдонима был идентифицирован неверно. Например, в ФБР долгое время считали, что под кличками «Серб» и «Реле» в дешифровках «Веноны» фигурирует Мортон Собелл, пока в одном из прочитанных сообщений не было найдено упоминание о том, что у «Реле» была искусственная нога. А советского агента «Антенна» в ФБР первоначально идентифицировали как Иосифа Вейсброда, биографические данные которого полностью соответствовали информации, полученной из дешифровок «Веноны». И только позже, в ходе расследования, проведенного сотрудниками ФБР, удалось установить, что это был никакой не Вейсброд, а Юлий Розенберг.

Довольно спорной представляется и идентификация советского агента «Алеса» как Элджера Хисса. В примечании, которым безымянный аналитик АНБ снабдил упоминание об «Алесе» как о ценном источнике информации военного характера, в одной из советских шифровок спустя почти четверть века после того, как она была перехвачена, говорится, что, возможно, «Алесом» был Хисс. Возможно. Однако нет никаких других доказательств, что это именно так. Несостоятельны ссылки на советского перебежчика Олега Гордиевского, который задолго до предания гласности дешифровок «Веноны» публично заявил, что Хисс и «Алес» – это одно и то же лицо. Гордиевский сослался на американского журналиста Томаса Пауэрса, который, в свою очередь, сказал, что услышал об этом от сотрудника ФБР, видевшего упомянутое выше примечание к тексту советской шифровки. Не находит подтверждения и тезис о том, что содержание этой шифровки полностью подтверждает сведения, полученные из других источников, в частности от Уиттейкера Чэмберса. Чэмберс никогда не утверждал, что Хисс служил источником секретных военных сведений. Известно также, что летом 1945 года советский посол в США Громыко официально довел до сведения своих американских коллег из Государственного департамента мнение Москвы о том, что советское правительство не возражает против назначения Хисса Генеральным секретарем ООН. Трудно предположить, чтобы таким образом Громыко пытался оказать КГБ посильное содействие в продвижении Хисса на более высокий дипломатический пост. Эффект от этих действий был, скорее, обратным.

Отдельного упоминания при обсуждении вопроса о том, был или не был Хисс советским агентом, заслуживает книга американского историка Аллена Вейнштейна и бывшего сотрудника российской Службы внешней разведки (СВР) Александра Васильева «Лес с привидениями», изданная в 1999 году. В ней обильно цитируются документальные материалы, в которых псевдонимы агентов заменены на их настоящие имена. В частности, авторы пишут, что в архивах КГБ имеются документы, подтверждающие идентификацию «Алеса» как Хисса. В 1992 году с этими документами уже знакомился известный историк Дмитрий Волкогонов, который потом сделал официальное заявление о том, что не нашел в них никаких подтверждений сотрудничества Хисса с советской разведкой. Семь лет спустя Вейнштейн и Васильев рассудили иначе. Однако по словам Бориса Лабусова, начальника пресс-бюро СВР, авторы «Леса с приведениями» не имели прямого доступа к архивным документам КГБ, а пользовались лишь выписками из них, подготовленными сотрудниками СВР. И поэтому когда в своей книге они указывают ту или иную фамилию вместо псевдонима агента, то это следует расценивать как простую догадку с их стороны. А официальная позиция СВР относительно Хисса не претерпела никаких изменений с 1992 года: в архивах этой службы нет документов, свидетельствующих о том, что Хисс когда-либо являлся агентом советской разведки.

Перевод советской шифровки, в которой упоминается «Алес», допускает неоднозначное толкование. Этот же недостаток в той или иной мере характерен для всех дешифровок «Веноны». Чтобы прояснить ситуацию, необходимо ознакомиться с открытыми текстами на языке оригинала. Но АНБ отказывается предоставить доступ к открытым текстам советских шифровок, поскольку большая их часть представляла собой черновые записи, сделанные в ходе работы над вскрытием советских шифров, и была уничтожена, а по оставшимся открытым текстам противник мог бы судить о криптоаналитических методах, которые применяются в АНБ. Есть и третья причина, о которой в АНБ не любят говорить. Сотрудники АНБ, участвовавшие в операции «Венона», прекрасно помнят скандал, который разразился, когда были опубликованы открытые тексты японских шифртелеграмм, перехваченных и прочитанных в 1940-е годы в ходе операции «Магия». Их переводы были сделаны весьма небрежно и страдали тенденциозностью. Зачастую содержание японских дешифровок в переводе на английский язык оказывалось прямо противоположным тому, что на самом деле имели в виду японцы в своих сообщениях.

Что же касается сотрудничества американских спецслужб в ходе проведения операции «Венона», то весьма показателен тот факт, что ФБР было проинформировано о ней в 1947 году, а в ЦРУ узнали о «Веноне» лишь в 1952 году. Пальма первенства в этой области принадлежит КГБ, который получил первые данные о «Веноне» намного раньше ФБР и ЦРУ – в 1945 году от своего агента в АНБ Уильяма Вейсбанда. Так что у АНБ несомненно имеется повод гордиться своим сотрудничеством не только с американскими, но и с советскими спецслужбами.

В дешифровках «Веноны» упоминаются сотни граждан США, которые в 1940-е годы поддерживали тесные отношения с советской разведкой. КГБ и ГРУ удалось довольно легко внедрить своих агентов в американские правительственные агентства, которые были наспех созданы в годы Второй мировой войны. Эти агентства нанимали служащих в обход стандартных процедур проверки благонадежности, чем не преминула воспользоваться советская разведка. Управление стратегических служб, основное разведывательное агентство в США в 1940-е годы, стало прибежищем для более пятнадцати советских агентов. В других военных учреждениях, включая Управление координации межамериканских отношений и Управление военной информации, работали, по крайней мере, еще шесть агентов.

Справедливости ради следует сказать, что и более авторитетные правительственные ведомства не обладали достаточным иммунитетом против проникновения агентов советской разведки. В Государственном департаменте таких агентов было не менее шести, двое из которых были высокопоставленными чиновниками. Как у себя дома чувствовали себя советские агенты и в Министерстве финансов США.

Впечатляет не только количество агентов КГБ и ГРУ, внедренных в правительство США, но и их качество. В их число входили помощник президента, ведущие ученые Манхэттенского проекта, старший помощник начальника УСС, заместитель министра финансов, помощник государственного секретаря, начальник отдела в Государственном департаменте и множество других правительственных чиновников средней руки.

Не всех американцев, сотрудничавших с советской разведкой, можно назвать полноценными шпионами. На каждого агента, кравшего секретные документы, приходилось еще несколько агентов, которые выполняли вспомогательную черновую работу. Они служили связниками и курьерами, отыскивали потенциальных кандидатов для последующей вербовки, проверяли их биографические данные, содержали явочные квартиры, помогали доставать поддельные паспорта и открывать коммерческие предприятия, служившие прикрытием для шпионской деятельности.

«Венона» с документальной точностью воссоздала картину проникновения советских агентов в американское правительство. Однако помочь более точно оценить ущерб, нанесенный ими, она не смогла. Слишком малое количество данных, добытых советской разведкой в США, было отправлено в Москву в виде телеграфных сообщений. Подавляющее большинство донесений агентов и копий секретных документов были посланы дипломатической почтой. Телеграфом отсылалась только информация исключительной важности и срочности. Поэтому по дешифровкам «Веноны» можно судить лишь об общем характере добытой в США разведывательной информации, тогда как почти ничего не известно о том, как в Москве сумели ею распорядиться. Отсутствие специфики при определении сути сведений, полученных советской разведкой, и невозможность что-либо узнать о том, насколько она пригодилась руководству в Москве, делает любую оценку ущерба, нанесенного государственным интересам США, весьма приблизительной. Точно известно только одно – этот ущерб был, по меньшей мере, значительным.

Несколько особняком здесь стоит советский атомный шпионаж. После 1991 года российские власти обнародовали значительное число документальных материалов, которые позволяют сделать довольно обоснованные выводы относительно роли разведки в создании советской атомной бомбы. Не вызывает сомнения тот факт, что советские ученые и инженеры обладали талантом и знаниями, чтобы создать для своей страны ядерное оружие без всякого содействия со стороны КГБ и ГРУ. Однако информация, полученная от Фукса, Холла, Грингласса и нескольких других оставшихся неназванными агентов, позволила Советской России не тратить время и ресурсы впустую на разработку тупиковых направлений исследований. Благодаря разведке было доподлинно известно, что функционировало, а что – нет. Не надо было заниматься решением сложнейших проблем разработки ключевых технологий процесса изготовления атомной бомбы. Подходы к их решению были известны вместе с данными проведенных в США экспериментов. И все это почти задаром. Разрушенная войной экономика Советской России не обладала необходимыми средствами, чтобы создать атомную бомбу в те же сроки, что и США. Однако разведка позволила русским обзавестись собственным ядерным оружием на несколько лет раньше, чем это произошло бы в случае, если бы ее работа в США не была столь успешной.

Здесь необходимо упомянуть один парадоксальный на первый взгляд факт: предложив свои услуги советской разведке, главные атомные шпионы КГБ, скорее, затормозили работу над советским атомным проектом, чем ускорили его. Дело в том, что с самого начала Берия[212] заподозрил в сведениях, полученных от Фукса, Холла и Грингласса, дезинформацию. Он посчитал, что, действуя таким образом, США пытались заставить Советскую Россию потратить громадные средства и усилия на проведение работ, которые не имели никакой перспективы. Как же так? Ведь в распоряжении Берии были точные разведывательные сведения, полученные из трех независимых источников в Лос-Аламосе!

Берия был кем угодно, но только не простачком. Два его предшественника на посту главного советского жандарма, прослужив не более двух лет каждый, попали в ту же мясорубку, которую сами сотворили. А Берия после семи лет службы удостоился звания маршала и в течение последующих семи лет успешно руководил советским атомным проектом. Для этого одной лишь патологической подозрительности вкупе с предельной осторожностью было явно недостаточно. Просто, по мнению Берии, информация Холла, Фукса и Грингласса выглядела уж слишком хорошо, чтобы быть правдой.

И действительно, это было редкостное событие, уникальное в американской истории. Сразу три человека, ничего не зная друг о друге, исходя из своих политических пристрастий, решились на шпионаж в одном и том же месте в одно и то же время и стали выдавать примерно одинаковую секретную информацию одному и тому же иностранному государству. Из этих трех советских агентов в Лос-Аламосе самым ценным был Фукс – зрелый, уравновешенный человек с боевым антифашистским прошлым, занимающий высокое положение в научной иерархии. А самым сомнительным – девятнадцатилетний Холл. В шифровке, отправленной нью-йоркской резидентурой КГБ в Москву в 1944 году, присутствует упоминание о том, что он был сыном меховщика. С точки зрения советского мировосприятия это было самое неблагополучное социальное происхождение – мелкобуржуазное. Внушал опасения и юный возраст новоявленного агента-добровольца. Короче говоря, налицо был явный инструмент дезинформации. Показательно, что Холл и Сакс, настойчиво искавшие контакта с советской разведкой, получили в КГБ псевдонимы «Млад» и «Стар» соответственно. В этом выборе, возможно, отразилось изумление советских разведчиков, которые осенью 1944 года стали в больших количествах вербовать себе агентов из числа американских граждан. Ведь слово «млад» в современном русском языке встречается только в сочетании «стар и млад», что означает «поголовно» и «все подряд». Поэтому-то Берия, не имея возможности судить о научном содержании данных, полученных от Фукса, Холла и Грингласса, был вынужден полагаться на свое чекистское чутье. А оно подсказывало ему, что, скорее всего, американские спецслужбы пытаются ввести его в заблуждение, поскольку маловероятно, чтобы сразу столько американцев решили рискнуть своей жизнью ради процветания страны социализма.

Однако это было далеко не так. Подавляющее большинство советских агентов в США были коммунистами. Именно в среде американских коммунистов КГБ и ГРУ находили себе наиболее энергичных и квалифицированных агентов. Большая часть граждан США, работавших на советскую разведку, делала это вовсе не потому, что они нуждались в деньгах или что их шантажировали. Они испытывали огромную симпатию к Советской России и были рады любой возможности ей помочь. Многие ценные советские агенты сами предложили КГБ и ГРУ свои услуги, а других не пришлось долго уговаривать. И хотя некоторые члены КПА отказались шпионить из опасения быть разоблаченными, никто из них не отверг сделанные им предложения как неэтичные и не сообщил о них властям.

Отдельно следует сказать о национальной принадлежности советской агентуры в США. Большинство агентов КГБ и ГРУ в США были евреями, эмигрантами из России или их потомками. Среди них были исключительно сильны симпатии к Советской России как к государству, которое, во-первых, фактически спасло еврейский народ от полного уничтожения в годы Второй мировой войны, и во-вторых, оказывало огромную политическую и военную помощь Израилю в его борьбе за независимость. А в-третьих, евреи играли заметную роль и в политической жизни самой Советской России. К концу 40-х годов с ними были так или иначе связаны семь из десяти самых близких сталинских сподвижников. Замужем за евреем была и единственная дочь Сталина Светлана. В 1940-е годы ведущие дипломатические посты в Советской России занимали евреи К.А. Уманский (посол в США), И.М. Майский (посол в Англии) и М.М. Литвинов (заместитель министра иностранных дел).

Имидж страны, где евреи жили спокойно и счастливо, умело поддерживался в США пропагандистскими акциями, спланированными в КГБ. В 1943 году С.М. Михоэлс, известный актер и руководитель Московского еврейского театра, вместе с И.С. Фефером, еврейским поэтом и проверенным агентом КГБ, совершил длительную поездку в США. Оперативное обеспечение визита Михоэлса и разработку его связей в еврейских общинах осуществлял Хейфец. Михоэлса и Фефера накануне их отъезда принял сам Берия и дал им указание провести в США широкую пропаганду большой значимости вклада еврейского народа в развитие науки и культуры Советской России, а также убедить американское общественное мнение, что антисемитизм в Советской России полностью ликвидирован благодаря сталинской национальной политике. В это же время Зарубин и Хейфец через доверенных лиц проинформировали Оппенгеймера о положении евреев в Советской России. Оппенгеймер был глубоко тронут тем, что в Советской России евреям было гарантировано безопасное и счастливое проживание. Тогда же до Оппенгеймера была доведена информация о плане Сталина создать еврейскую автономную республику в Крыму после победы в войне с фашизмом.

В совсем ином свете перед глазами евреев, проживавших в США, представало американское государство. Ведь прежде всего именно США активно препятствовали созданию суверенного еврейского государства Израиль до самого момента его провозглашения. Кроме того, начатая в 1946 году в США кампания против «антиамериканизма» во многом оказалась направлена против американских граждан еврейского происхождения, которые так или иначе были подвергнуты преследованиям. В результате некоторые из них покончили с собой, другие безвременно скончались, третьи были вынуждены зарабатывать себе на жизнь под чужими именами.

Весьма показателен в этом отношении пример родителей Сэвилла Сакса, евреев-эмигрантов из России, которые проживали в одном доме с такими же, как они, семьями еврейских эмигрантов. Вместе с другими членами этой отгородившейся от всего остального мира еврейской общины семья Саксов отождествляла американское общество с людьми, которые в свое время организовывали преследование евреев в царской России. По их мнению, в Советской России всем несправедливостям в отношении еврейской нации был навсегда положен конец. Такое сочетание коммунистических убеждений и идеалистических представлений о жизни евреев в Советской России пробуждало в еврейских эмигрантах и их детях патриотические чувства по отношению к этой стране, которые были намного сильнее привязанности к новой родине.

Курьезный случай произошел в 1948 году на одном из заседаний комитета американской палаты представителей по расследованию антиамериканской деятельности. Когда на этом заседании Элизабет Бентли дала показания против Лочлина Керри, который поставлял советской разведке информацию через Сильвермастера и Сильвермана, член комитета Джон Ранкин, известный своим антисемитизмом, набросился на Бентли с упреками в том, что она намеренно позорит Керри, обвиняя его в связи с двумя коммунистами. То, что евреи Сильвермастер и Сильверман были коммунистами, у Ранкина никаких возражений не вызвало. А вот насчет Керри у него было противоположное мнение – ведь тот был шотландцем по национальности и, следовательно, обладал этническим иммунитетом по отношению к коммунистическим воззрениям.

Абаринов В. Соло братьев Чайлдс // Совершенно секретно. 2002. № 6.

Абаринов В. Тень Гиммлера // Совершенно секретно. 2002. № 6.

Адриасова Т. Дело Розенбергов закрыто? // Московские новости. 1997. 11 марта.

Андреев Н. Россия остается в числе лидеров мировой криптографии // Конфидент. 1999. № 3.

Анин Б. Радиошпионаж. М., 1996.

Анин Б. Радиоэлектронный шпионаж. М., 2000.

Бунин И. Стихотворения. Переводы. М., 1999.

Волгин М. Но разведка доложила точно… // Российская газета. 1996. 20 ноября.

Горелик Г. Шпионаж века – новые имена? // Знание – сила. 1998. № 9.

Денисов В., Матвеев П. Таинственная Эрна // Независимое военное обозрение. 2001. 19 января.

Зимин Н. Человек, который уравновесил мир // Сегодня. 1997. 18 сентября.

Иванян Э. Энциклопедия российско-американских отношений XVIII–XX вв. М., 2001.

Кабаншков А. Американские шпионы подслушивали Брежнева и подглядывали за Гагариным // Комсомольская правда. 2001. 3 июля.

Кан Д. Взломщики кодов. М., 2000.

Кожинов В. Россия. Век XX (1939–1964). М., 1999.

Козловский В. Чекисты пытались «обработать» жену Рузвельта // Сегодня. 1995. 19 октября.

Колпакиди А., Прохоров Д. Империя ГРУ. М., 1999.

Крупник В. Взламывая коды // Горизонт. 2001. № 135, 138.

Лебедев И. Трагическое эхо холодной войны // Советская Белоруссия. 1998. 23 июня.

Лекарев С. Один из легендарной пятерки // Независимое военное обозрение. 13 апреля. 2001.

Липман М. На нас шпионили Стар и Млад // Итоги. 1997. 3 ноября.

Любарский Г. Генерал-лейтенант Судоплатов с точки зрения еврейского иммигранта // Вестник. 1998. 15 сентября.

Любарский Г. Советская «Мата Хари» и ее мужья // Вестник. 1998. 15 сентября.

Малеванный В. Унесенные атомным ветром // Независимая газета. 1998. 12 мая.

Миклашевская Е. Шпион – отец Зеленограда // Коммерсантъ-Daily. 1998. 21 августа.

Миропол Р. Мы запаслись терпением // Независимая газета. 1998. 11 июля.

О'Салливан Д. Проект «Венона». Неизвестные документы ЦРУ США // Новая и новейшая история. 2000. № 1.

Павлов В. Сезам, откройся! М., 1999.

Петров А., Денисов А. Советские спецслужбы помогали созданию государства Израиль, широко используя тайные каналы связи // Независимая газета. 1998. 26 июня.

Полмар П., Аллен Т.Б. Энциклопедия шпионажа. М., 1999.

Полоцк И. Агент Млад снимает маску // Бизнес & Балтия. 1997. 18 сентября.

Семейная жизнь Бетти и Вардо // Монитор. 2001. 22–27 июля.

Скосырев В. Климат предательства // Известия. 1997. 20 сентября.

Скосырев В. Кто он, английский Зорге? // Известия. 1996. 9 октября.

Скосырев В. Шпион по кличке Млад // Известия. 2000. 24 марта.

Смирнов А., Исаева Ю. Джеймс Бонд – это тоже Штирлиц // Коммерсантъ-Daily. 1996. 5 октября.

Стародымов Н. Шпионаж по ленд-лизу // Красная звезда. 14 июля. 2001.

Судоплатов П. Разведка и Кремль. М., 1996.

Тельман И. Снежная буря // Курьер. 2001. № 62.

Умное А. Несбывшиеся надежды // Независимая газета. 1996. 17 мая.

Шатерникова М. Откуда взялся маккартизм // Вестник. 1999. 27 апреля.

Шишков В. Информация чего-то стоит, если она защищена // Я телохранитель. 2000. № 3–4.

Эндрю К., Гордиевский О. КГБ. История внешнеполитических операций от Ленина до Горбачева. М., 1992.

Albright J., Kunstel M. The Boy Who Gave Away The Bomb // New York Times. September 14. 1997.

Albright J., Kunstel M. Bombshell. The Secret Story of America’s Unknown Atomic Spy Conspiracy. New York, 1997.

Alterman E. I Spy With One Little Eye // Nation. April 29. 1996.

Ball D., Horner D. Breaking the Codes. Australia’s KGB Network, 1944–1950. St. Leonard’s, Australia, 1998.

Banerjee N. Agent of Change. The Life and Times of a Soviet Spymaster // Sydney Morning Herald. August 8. 1998.

Beichman A. Guilty as Charged // Hoover Digest. № 2. 1999.

Benson R., Warner M. (eds.) Venona. Soviet Espionage and the American Response, 1939–1957. Laguna Hills, California, 1999.

Budiansky S. Battle of Wits. The Complete Story of Codebreaking in World War II. N. Y, 2000.

Grigg W. Why We Fought // New American. July 2. 2001.

Haynes J., Klehr H. Venona. Decoding Soviet Espionage in America. London, 1999.

Hodges A. Alan Turing. Enigma. London, 1992.

Ignatius D. A Father and a Spy // Washington Monthly. № 7. Vol. 31. 1999.

Jasper W. Conspiracy. Where’s the Proof? // New American. September 16. 1996.

Johnston D. Espionage of the 1940s, ‘50s Changed U. S. History // Newsline. March 21. 1997.

Knight A. The Selling of the KGB // Wilson Quarterly. Winter. 2000.

Lowenthal J. Venona and Alger Hiss // Intelligence and National Security. № 3. 2000.

McDonald H. How KGB Spies Cost Australia 444 Lives // Sydney Morning Herald. August 8. 1998.

McDonald H. Two Warriors in from the Cold War // Sydney Morning Herald. August 8. 1998.

McGroarty D. Tales from Decrypts // American Spectator. December. 2000.

Navasky V. Allen Weinstein’s Docudrama // Nation. November 3. 1997.

Perloff J. Motives Behind the Betrayal // New American. June 4. 2001.

Piatt R. Venona. The Cold War’s «Smoking Gun» // Foreign Service Journal. June. 1999.

Ryskind A. Soviet Penetration of the U. S. Gets Fresh Look // Human Events. January 29. 2001.

Schneir W., Schneir M. Cables Coming in from the Cold // Nation. August 21. 1995.

Thwaites M. Headline on Founding of ASIO Got it Back to Front // Canberra Times. September 23. 1998.

Weiner T. Soviet Spies. Did They Make a Difference? // World Policy Journal. № 1. Vol. 16. 1999.

Weinstein A., Vassiliev A. The Haunted Wood. Soviet Espionage in America the Stalin Era. N. Y, 1999.

West N. Venona. The Greatest Secret of the Cold War. L., 2000.

Wright L. Revealed. Stalin Gave Australia’s War Plans to Japanese // Canberra Times. August 4. 1998.

Zehr E. Poisoning the Well // Washington Weekly. October 5. 1998.

Арлингтон-Холл

Работа сотрудников Службы радиотехнической разведки армии США в Арлингтон-Холле

Исхак Ахмеров

Степан Апресян

Теодор Холл

Клаус Фукс

Мередит Гарднер

Элизабет Бентли

Гарри Голд после ареста

Гарри Голд перед судом

Дэвид Грингласс на слушании о шпионской деятельности

Дэвид Грингласс

Руфь Грингласс

Тюремные фото Руфь Грингласс

Гарри Трумэн

Эдгар Гувер

Уильям Донован

Лочлин Кэрри

Картер Кларк

Джудит Коплон

Арест Джудит Коплон сотрудниками ФБР

Дональд Маклин

Уиттейкер Чемберс

Супруги Розенберг в тюрьме

Супруги Розенберг после вынесения приговора

Павел Фитин

Анатолий Яковлев

Lamphere R., Shachtman T. The FBI – KGB War: Special Agent’s Story. New York, 1986.

West N. GCHQ: The Secret Wireless War (1900–1986). London, 1986.

www.nsa.gov/docs/venona/

Хотя формально АНБ было создано только в ноябре 1952 г., для простоты изложения материала эта аббревиатура используется и для обозначения всех американских правительственных организаций, являвшихся предшественниками АНБ на поприще взлома кодов и шифров других государств.

Согласно установившейся практике, в разведывательных донесениях принято указывать не настоящие имена агентов, а только их псевдонимы. Таким образом, если в донесении резидента говорится о том, что в «понедельник ко мне явилась Муза», это вовсе не значит, что источником сообщаемых в Москву сведений стала античная богиня, покровительница изящных искусств, явившаяся резиденту. Просто у агента псевдоним был такой.

«Музу» и «Крота» американцам все-таки удалось нейтрализовать, но отнюдь не благодаря «Веноне», а вследствие показаний, данных Бентли. Она идентифицировала Чарльза Крамера, служащего одного из сенатских комитетов, и Елену Тенни, аналитика Государственного департамента США, как советских агентов. В результате их втихую заставили уволиться со своих постов. О том, что «Муза» – это Тенни, а «Крот» – Крамер, стало известно значительно позже (про Тенни – лишь в 1998 г.), и ФБР продолжало охотиться за «Музой» и «Кротом», даже не подозревая, что они давно обезврежены.

Гузенко Игорь Сергеевич (1920–1968), шифровальщик советского посольства в Канаде, в сентябре 1945 г. сбежавший на Запад и предоставивший западным спецслужбам обширную информацию о деятельности советской внешней разведки того времени.

ЦРУ было в общих чертах проинформировано о «Веноне» лишь в 1952 г., а сами копии дешифровок там не получали вплоть до 1953 г.

В ходе проведения операции «Венона» американцами было прочитано в общей сложности более трех тысяч шифрованных сообщений, которыми в 1940-е гг. Москва обменивалась с советскими дипломатическими и торговыми представительствами за рубежом.

Время от времени действующие кодовые книги заменялись на новые. Делалось это довольно нерегулярно. Причиной для такой замены могли послужить сведения о том, что сами книги или закодированные с их помощью донесения были скомпрометированы.

Изобрел одноразовый шифрблокнот американский инженер Гильберт Вернам. Он запатентовал свое изобретение 22 июля 1919 г.

В большинстве дипломатических шифрсистем, которыми Советская Россия пользовалась во время Второй мировой войны, в качестве индикатора задействовался номер страницы шифрблокнота, применяемой для зашифрования сообщения (обычно в шифрблокноте было либо 35, либо 50 страниц). Советская разведка придерживалась этого правила вплоть до 1 мая 1944 г., после чего вместо номера страницы стала применять пятизначную цифровую группу, с которой начиналась страница шифрблокнота.

Во время Второй мировой войны советские дипломаты отправили в общей сложности от 200 до 300 тысяч международных телеграфных сообщений.

Название советских органов государственной безопасности, частью которых традиционно являлась внешняя разведка, в разное время скрывалось за аббревиатурами ВЧК (1917–1922), ГПУ (1922–1923), ОГПУ (1923–1934), НКВД (1934–1941), НКГБ (1941–1946), МГБ (1946–1953), МВД (1953–1954) и КГБ (1954–1991). Несмотря на частую смену названий, рядовые сотрудники этих органов традиционно именовали себя чекистами, а руководители всячески подчеркивали свою преемственность по отношению к предшественникам. Поэтому в дальнейшем для простоты все сокращенные наименования советских органов госбезопасности считаются синонимами одного, последнего – КГБ.

За один только 1943 г. из представительства Амторга в Вашингтоне в Москву и обратно было отослано около 25 тысяч шифровок.

Советское генеральное консульство в Нью-Йорке.

УСС.

Сотрудники Центра правительственной связи (ЦПС), английского аналога АНБ, подключились к операции «Венона» в 1947 г. Отличить советские шифровки, прочитанные англичанами, довольно легко – их перевод выполнен с использованием британского диалекта английского языка вместо американского.

Включая переписку КГБ между Вашингтоном и Москвой, а также между Нью-Йорком и Москвой примерно с середины 1944 по май 1945 г., переписку КГБ между Москвой и Вашингтоном за 1942–1943 гг., переписку КГБ между Нью-Йорком и Вашингтоном за 1944–1945 гг., переписку КГБ между Москвой и Сан-Франциско, а также между Москвой и Мехико за 1942–1944 гг., переписку ГРУ между Нью-Йорком и Вашингтоном за 1943 г., переписку КГБ между Лондоном и Москвой с 15 по 21 сентября 1945 г., переписку ГРУ между Лондоном и Москвой за 1940–1941 гг.

Вавилон – древний город в Месопотамии на реке Евфрат.

Карфаген – город в Северной Африке. Основан в 825 г. до н. э.

В данном случае слово «нейтрализовать» подходит для характеристики действий ФБР лучше всего, поскольку многие советские агенты, разоблаченные в ходе операции «Венона», не подвергались никакому судебному преследованию.

В очень редких случаях вместо офицера КГБ эту встречу поручалось провести одному из особо доверенных штатных агентов.

См. приложение 4.

Зарубин Василий Михайлович (1894–1974), советский разведчик. В 1941–1944 гг. возглавлял резидентуру КГБ в США. Принимал активное участие в вербовочной работе.

Непосредственное участие Филлипса в операции «Венона» продолжалось вплоть до середины 50-х гг. После этого он занимал ряд руководящих должностей в АНБ. Выйдя на пенсию в 1980 г., Филлипс установил своеобразный рекорд, проработав в АНБ 56 лет. После предания гласности дешифровок «Веноны» он с удовольствием раздавал интервью журналистам и историкам, делясь воспоминаниями о своем участии в этой операции.

Кривицкий Вальтер (Гинзберг Самуил), в 1930-е гг. являлся главой резидентуры КГБ в Западной Европе. Дезертировал в 1938 г., находясь во Франции. В 1941 г. был найден мертвым в номере одного из нью-йоркских отелей.

Филби.

Клаус Фукс.

Гай Берджесс.

Энтони Блант.

Гомер (между XII и VII вв. до н. э.), легендарный древнегреческий поэт. По преданию, был слепым странствующим певцом.

Черчилль.

Рузвельт.

Английский генерал Генри Вильсон.

Англия.

США.

Высадка англо-американских войск на юге Франции в 1944 г.

Уведомление Филби относительно Фукса, переданное Берджессу в сентябре 1949 г., попало в Москву только в феврале 1950 г., когда английские контрразведчики из МИ-5 уже установили слежку за Фуксом. Задержка произошла целиком по вине Берджесса, который страдал от алкоголизма и психического расстройства.

Судоплатов Павел Анатольевич (1907–1996), генерал-лейтенант КГБ. В 1945–1951 гг. руководил отделом, занимавшимся добыванием и обобщением разведывательных данных о создании ядерного оружия в США.

Прелин Игорь Николаевич (1937), полковник КГБ, более 20 лет прослужил в органах советской внешней разведки.

Яцков Анатолий Антонович (1913–1993), советский разведчик. С 1941 г. на оперативной работе в резидентуре КГБ в Нью-Йорке. Благодаря его работе были получены ценные данные о строительстве в США заводов по получению оружейного урана и плутония, о создании американской атомной бомбы.

Феклисов Александр Семенович (1914–2007), советский разведчик. В 1941–1946 гг. на оперативной работе в резидентуре КГБ в Нью-Йорке. Выполнял ответственные задания по получению секретной научно-технической информации, в том числе – по атомной тематике.

Чиков Владимир Матвеевич, профессиональный контрразведчик, полковник КГБ.

Заботин Николай (?–1946), полковник, резидент ГРУ в Канаде (1943–1945). Прибыл туда вместе со своим подчиненным, шифровальщиком Гузенко. Курировал деятельность канадской агентуры ГРУ, добывавшей секреты создания атомного оружия в США и Англии.

Сам Гузенко фигурирует лишь в одной дешифровке «Веноны» как «Кларк». В депеше от 25 января 1945 г., отправленной резидентуре ГРУ в Оттаве из Москвы, говорится о какой-то технической ошибке, которую Гузенко допустил при шифровании предыдущего сообщения.

Основанный в США в 1905 г. международный клуб предпринимателей и представителей свободных профессий.

В общем случае под микроточкой понимается многократно уменьшенное фотографическое изображение документа обычных размеров. Для разведывательных нужд микроточки были приспособлены немецкой разведкой незадолго до начала Второй мировой войны. Фотография разведывательного донесения сжималась до размера микроскопической точки и наклеивалась в тексте какого-нибудь безобидного письма. Для прочтения разведывательного донесения адресат письма должен был просто увеличить найденную микроточку до требуемых размеров.

Американское федеральное агентство, созданное в 1935 г. для контроля за исполнением Национального закона о трудовых взаимоотношениях. Этот закон был принят в том же году для регулирования отношений между работодателями и наемной рабочей силой.

В дешифровках «Веноны» Яков Голос фигурирует как «Звук» – оперативники из КГБ, выбирая псевдонимы для своих подопечных, время от времени были явно не прочь скаламбурить.

Ахмеров Исхак Абдулович (1901–1973), советский разведчик. Работал в Турции (1932–1934), Китае (1934–1935) и США (1935–1945). Возглавлял нелегальную резидентуру КГБ в США (1942–1945).

Настоящее имя неизвестно.

Имеется в виду не животное, а безбилетный пассажир.

Ли.

Коммунисты.

Дональд Уилер.

Военный корабль или вооруженное торговое судно, ведущее самостоятельные боевые действия на морских или океанских коммуникациях по уничтожению военных транспортов и торговых судов противника.

Кант Эммануил (1724–1804), немецкий философ.

Центральный комитет, верховный руководящий орган коммунистической партии в период между партийными съездами.

Под «информационной работой» в ГРУ понималась разведывательная деятельность в интересах Советской России.

Зарубин.

Браудер.

Бентли.

Фитин Павел Михайлович (1907–1971), начальник внешней разведки КГБ (1939–1946).

ГРУ.

Предположительно, Элджер Хисс.

Создан на основании Лондонского соглашения от 8 августа 1945 г., подписанного представителями Советской России, США, Англии и Франции. В его компетенцию входило право судить любого человека или организованную группу, деятельность которых была направлена на развязывание войны.

Ленд-лиз – система оказания военной помощи со стороны США в виде передачи взаймы или в аренду военной техники, оружия, боеприпасов, снаряжения, стратегического сырья, продовольствия, различных товаров и услуг странам – союзникам США во Второй мировой войне.

Сильвермастер.

Агенты.

Офицеры КГБ.

Свидетельство о рождении Уайта утеряно, поэтому выяснить точно его национальность не представляется возможным. Известно только, что в 1948 г. он был похоронен по иудаистскому обряду.

Сформировано 30 сентября 1939 г. в Париже из числа членов польского правительства, вместе с остатками разгромленной польской армии интернированных во Францию.

Государственный секретарь США (1944–1945).

Ахмеров.

Имеется в виду курс на сглаживание имевшихся острых противоречий во внешней политике США и Советской России.

Керри.

Овакимян Гайк Бадалович (1898–?), советский разведчик, генерал-майор КГБ. В 1933–1941 гг. работал в США по линии научно-технической разведки. В апреле 1941 г. арестован ФБР.

Эта поправка гласит, что никто не обязан давать в суде показания против самого себя.

Личность А. не установлена. Скорее всего это был Ахмеров.

Государственный департамент США.

Личность не установлена.

Заместитель министра иностранных дел Советской России.

В 1942 г. часть помещений Библиотеки Конгресса США была выделена УСС для служебных нужд.

Так в ГРУ называли членов КПА.

Стейнберг.

Канада.

Посол Советской России в США.

Фахи.

Аттила – вождь (434–454) варварского племени гуннов. Прозван «бичом божьим» за опустошения, произведенные им в Римской империи.

Гор – древнеегипетский бог света, воплощенный в соколе и борющийся с силами мрака.

Хазары – тюркоязычный народ, появившийся в Восточной Европе в IV веке после гуннского нашествия и кочевавший по Западно-Прикаспийской степи.

Вовшин.

Дэвис.

То есть к вербовке в качестве агента КГБ.

Американский политический деятель, министр сельского хозяйства (1933–1940), вице-президент (1941–1946). В 1948 г. выдвинул свою кандидатуру на пост президента от созданной им и его сторонниками Прогрессивной партии и, потерпев поражение на выборах, отошел от политической деятельности.

На этой конференции обсуждались перспективы открытия второго фронта в Западной Европе.

Рузвельт.

Черчилль.

США.

Цербер – в древнегреческой мифологии чудовищный трехглавый пес со змеиным хвостом, охранявший вход в подземное царство.

Дедал – мифический древнегреческий художник и изобретатель искусственных крыльев. Его сын Икар погиб во время полета, неосторожно приблизившись к Солнцу, которое растопило воск, скреплявший перья его крыльев.

КПА.

По мнению Браудера, это впрямую свидетельствовало о том, что Советская Россия, США и Англия, являясь союзниками во Второй мировой войне, будут еще теснее сотрудничать друг с другом в послевоенное время.

Розенберг.

Манхэттенский проект – американская программа создания атомного взрывного устройства.

Квасников Леонид Романович (1905–1993), советский разведчик. В 1943–1945 гг. работал в Нью-Йорке в качестве заместителя по линии научно-технической разведки.

Томас Дьюи, кандидат от Республиканской партии на президентских выборах в США в 1944 и 1948 гг.

Миллер.

Познер.

Лаутербах.

Лейрд.

Елизавета Зарубина, жена Василия Михайловича Зарубина, урожденная Розенцвейг (1900–1987). Вардо – так звали одну из первых выпускниц разведшколы КГБ, где некоторое время преподавала Зарубина. Обе женщины хорошо знали друг друга. Этим, видимо, и объясняется выбор псевдонима для Зарубиной.

Сан-Франциско.

Польскоязычная информационная служба при польском правительстве в изгнании.

Сетаро.

Латиноамериканский.

Личность «Артура» не установлена. Он фигурирует в нескольких десятках дешифровок «Веноны», из которых явствует, что «Артур» служил курьером между резидентурами КГБ в США и Латинской Америке.

На жаргоне КГБ это означало добывание биографических данных и составление личных характеристик.

США.

Латинская Америка.

То есть вербовка в качестве агента КГБ.

Руководящий орган одной из двух основных политических партий США, в состав которого входят 100 членов (по два представителя от каждого штата).

Бергер.

Москва.

Вербовка.

Тот, кто временно или только внешне примыкает к какому-либо политическому движению.

Шустер.

Посольство Советской России в США.

Правдин.

Меньшевики – члены одной из коммунистических фракций в дореволюционной России, ставшей самостоятельной политической партией в 1917 г.

Личность не установлена.

Керенский Александр Федорович (1881–1970), российский политический и государственный деятель, глава Временного правительства (центрального органа государственной власти в России с 15 марта по 7 ноября 1917 г.). С 1918 г. – во Франции, а с 1940 г. – в США.

Бухарин Николай Иванович (1888–1938), советский политический и государственный деятель. В ходе борьбы за власть в 1920-е гг. выступал совместно со сталинской группировкой, многое сделав для дискредитации Троцкого и его сторонников. В 1938 г. приговорен к смертной казни.

Порецкий Натан Маркович (1899–1937), советский разведчик. Действовал на территории Польши, Германии и Франции. В июле 1937 г. был отозван, но отказался вернуться, и в том же году был убит в Швейцарии.

Фельдбин Лев Лазаревич (1885–1973), майор КГБ. В 1938 г. бежал в США вместе с женой и дочерью.

Лесное божество, по своему внешнему виду больше похожее на козла, но с человеческими чертами.

Троцкисты.

Коллегия присяжных, решающая вопрос о предании обвиняемого суду.

Штаб-квартира СРП.

Частично дешифрованная кличка Миллера.

Менакер.

Менакер.

Катц.

Личность не установлена.

Руфь Эпштейн.

Колломс.

Яков Эпштейн.

Мексиканская контрразведка.

Харрис.

Псевдоним, данный Толедано в КГБ, был лишь частично дешифрован в ходе операции «Венона».

Уманский Константин Александрович (1902–1945), советский дипломат. Был поверенным в делах и послом в США (1936–1941), а также в Мексике. За две недели до прибытия в Мехико сын советского министра авиационной промышленности застрелил дочь Уманского в Москве, а потом покончил с собой. А в ночь с 25 на 26 января 1945 г. самолет, на котором Уманский направлялся в Коста-Рику для вручения верительных грамот, рухнул на землю. Погибли все пассажиры, в том числе Уманский и его жена.

Настоящее имя и фамилия – Генрих Гольдоницкий.

Квасников.

Малисов.

Перестать использовать в качестве агента.

Розенберг.

Сарант.

Михаил Сидорович.

Гражданка США.

Молодая коммунистка.

Барр.

Личность агента не установлена.

Литвинов Максим Максимович (Баллах Меир Моисеевич, 1876–1951), советский дипломат. На дипломатической работе с 1917 г. В 1941–1943 гг. советский посол в США.

Семенов Семен Маркович (1911–1986), советский разведчик. В 1938–1944 гг. на разведывательной работе в США. Привлек к сотрудничеству большую группу американских ученых и специалистов, через которых были получены ценные материалы по радиоэлектронике, реактивной авиации, химии и медицине.

Настоящая фамилия – Холлсберг. Когда Теодору исполнилось 13 лет, во время еврейской церемонии посвящения мальчика в мужчины он сменил фамилию на Холл.

КПА.

Хиски.

Настоящие имя и фамилия – Мойша Шиловский. Родился в 1902 г. под Киевом. Эмигрировал в США в возрасте девяти лет.

Катц.

Роза Олсен.

Адамс Артур Александрович (1885–?), советский разведчик. Родился в шведском городе Эскильстуне. После смерти мужа мать Адамса, еврейка из России, вернулась на родину, но в 1895 г. тоже скончалась. Адамс воспитывался у родственников матери. В 1907–1921 гг. вернулся в Советскую Россию. В 1938 г. по поддельным документам проник в США, откуда тайно выехал в 1946 г.

Личность не установлена.

Харон – в древнегреческой мифологии перевозчик душ умерших в царство теней через подземные реки.

Каллистрат (?–355 до н. э.). – афинский полководец и оратор.

Тир – древний финикийский город на восточном побережье Средиземного моря.

«Карфаген должен быть разрушен» (лат.) – крылатая фраза древних римлян стала символом неотвратимого возмездия.

Первый Рим был столицей самой большой и могущественной империи древних веков. После его падения управление восточными провинциями империи перешло в Константинополь, который стали называть Вторым Римом. В 1453 г. он был захвачен турками, окончательно уничтожившими и Римскую империю. Примерно в это же время Москва стала столицей огромного царства, по территории не уступавшего Римской империи в период ее расцвета. Тогда-то и распространилось изречение: «Москва есть Третий Рим».

Парфенон – храм богини Афины в Греции. Величайший памятник древнегреческого искусства.

Горгоны – в древнегреческих мифах чудовищные порождения морских божеств. Крылаты, покрыты чешуей, со змеями вместо волос и с клыками. Их взгляд превращал все живое в камень.

Фукс и Маклин.

«Ультра» – кодовое наименование операции по добыванию разведывательной информации путем чтения немецкой шифрпереписки в годы Второй мировой войны.

«Барбаросса» – кодовое название плана войны Германии против Советской России. Утвержден 18 декабря 1940 г. Предусматривал молниеносный разгром основных сил Красной Армии, в результате чего войну предполагалось выиграть в течение двух-трех месяцев.

Второй по старшинству среди английских гвардейских полков. Сформирован в 1650 г. и первоначально размещался в шотландской деревне Коддстрим.

Лабарт.

Франция.

Лекотре.

Монтегю Самуил (1832–1911), английский финансист. Активист международного сионистского движения. В 1882 г. посетил Россию для оказания помощи евреям, желавшим эмигрировать из страны. Через четыре года был выдворен за пределы России. Президент Русско-еврейского комитета в 1896–1909 гг. Получил титул лорда Свейтлинга в 1907 г.

Эйзенштейн Сергей Михайлович (1898–1948), известный советский кинорежиссер и теоретик искусства.

Одной из самых известных продюсерских работ Айвора Монтегю стал шпионский триллер «39 ступеней», снятый признанным мастером этого жанра Альфредом Хичкоком (1899–1980).

Немцы.

БКП.

Город в графстве Глостершир на юге Англии.

Город в графстве Хардфордшир примерно в 40 км к северу от Лондона.

Немецкая шифровальная машина, которая в годы Второй мировой войны использовалась вооруженными силами Германии для засекречивания своих сообщений.

Кузнецов.

Монтегю.

Кремер.

Голдейн Джон (1992–1964), английский биолог, генетик и популяризатор науки. Является автором нескольких научных и философских трудов.

Берия Лаврентий Павлович (1899–1953), советский политический и государственный деятель. Министр внутренних дел (1938–1945).

Коминтерн.

Не все члены КПА, служившие в австралийских правительственных ведомствах, дали свое согласие на сотрудничество с Клейтоном. Известны имена, по крайней мере, двух сотрудников Министерства иностранных дел Австралии, которые отказались это делать (в 1948 и 1950 гг.).

Джордан.

Клейтон.

Личность не установлена.

Хьюз.

Министерство иностранных дел Австралии.

Макаров.

Французский генеральный консул в Сиднее, завербованный КГБ в 1943 г. в США.

Личность не установлена.

С тех пор удача отвернулась от Скардона. В 1950-е гг. он 10 раз допрашивал Филби и 11 раз – Бланта, но так и не сумел получить от них признания своей вины.

В 1940-е гг. Берия курировал ряд важнейших отраслей советской оборонной промышленности, в том числе – все разработки, касавшиеся создания атомной бомбы.