Etiiden im Schnee

Yoko Tawada

Кто-то щекотал меня за ушами и под мышками, я выгибала спину, оборачивалась полной луной и катилась по полу, хрипло повизгивая. Затем выставляла попу к небу, прижимала подбородок к груди и становилась лунным серпом. Я была еще слишком неопытна, чтобы осознавать опасность, так что без раздумий открывала задний проход навстречу космосу и ощущала его в кишках. Надо мной, конечно, посмеялись бы, заговори я тогда о «космосе», ведь я была еще такой маленькой, такой невежественной, такой новой в этом мире. Без пушистого меха я едва ли показалась бы любому чем-то крупнее младенца. Я еще не умела уверенно ходить, хотя мои лапы уже научились хватать и удерживать. Да, каждое неловкое переступание с лапы на лапу переносило меня чуть вперед, но можно ли назвать это ходьбой? Перед глазами все плыло, в ушах раздавалось гулкое эхо. Ничто из видимого и слышимого не имело четких контуров. Моя воля к жизни гнездилась в когтистых пальцах и на языке.

Язык помнил вкус материнского молока. Я брала в рот указательный палец человека, посасывала его и успокаивалась. Волоски на внешней стороне человеческого пальца напоминали щетину обувной щетки. Он червяком вползал ко мне в рот, покалывая его изнутри. Затем человек толкал меня в грудь и вызывал на бой.

Утомленная игрой, я ложилась на живот, вытягивала перед собой лапы и укладывала на них голову, не желая менять положения до той минуты, когда меня снова покормят. В полусне я облизывала губы, на языке опять возникал вкус меда, хоть я и пробовала его лишь раз в жизни.

Однажды человек надел на мои стопы какие-то странные штуковины. Я попыталась стряхнуть их — ничего не вышло. Голым передним лапам стало больно, будто пол под ними покрылся шипами. Я подняла правую лапу, потом сразу левую, но не сумела сохранить равновесие и повалилась вперед. С прикосновением к полу боль возвратилась. Я оттолкнулась от пола, мое тело вытянулось вверх и назад, я смогла на несколько секунд удержаться в вертикальном положении. Не успев перевести дух, я опять упала, на этот раз на левый бок. Испытав боль, снова оттолкнулась от пола. Понадобилось много попыток, прежде чем я научилась балансировать на двух ногах.

Как же это тяжело — писать текст. Я уставилась на предложение, которое только что вывела, и у меня закружилась голова. Где я? Похоже, перенеслась в свою историю и отключилась от настоящего. Чтобы вернуться, я оторвала взгляд от рукописи, перевела его на окно и сидела так, пока снова не оказалась здесь и сейчас. Но где это «здесь» и когда это «сейчас»?

Ночь становилась все непрогляднее. Я встала у окна гостиничного номера и посмотрела вниз на площадь, которая напомнила мне арену — вероятно, из-за пятна света вокруг горящего фонаря. Из темноты выскочила кошка и своими проворными шагами разрезала световой круг надвое. На площади царила прозрачная тишина.

Днем я участвовала в очередной конференции. Когда она закончилась, всех присутствующих пригласили на грандиозный банкет. Возвращаясь к себе в номер, я изнывала от жажды и потому, едва переступив порог, бросилась в ванную, отвернула водопроводный кран и стала жадно из него пить. С языка упорно не сходил маслянистый вкус кильки. В зеркале я увидела свекольные пятна вокруг рта. Вообще-то, я не люблю корнеплоды, но, если они плавают в борще, я готова их расцеловать. На фоне прекрасных блесток жира, которые будили во мне желание поесть мяса, кусочки свеклы смотрелись непреодолимо соблазнительно.

Я опустилась на диван, и его пружины заскрипели под моим весом. Сидя на диване, я вспоминала о прошедшей конференции, которая оказалась не менее скучной, чем все предыдущие, однако неожиданным образом вернула меня в детство. Тема сегодняшнего обсуждения звучала так: «Экономическое значение велосипедов».

У меня сложилось впечатление, что приглашенные на любую конференцию (а особенно деятели искусства) полагают, будто их заманили в ловушку. Почти никто из участников никогда не хотел высказываться по доброй воле, а вот я величаво и бесстрастно поднимала правую лапу и просила слово. Присутствующие дружно таращились на меня. Я нисколько не робела — внимание публики было мне не в новинку.

Верхнюю половину моего тела, мягкую и округлую, покрывала роскошная белая шерсть. Стоило мне торжественно взмахнуть правой лапой и расправить грудь, вокруг меня возникали восхитительные блики света. Фокус смещался на меня, а столы, стены и люди тускнели и отходили на задний план. Волоски моего блестящего белого меха были прозрачными. Через шкуру солнечный свет проникал в мою кожу и оставался под ней. Цветом меха я обязана поколениям предков, которым он помогал выжить за Северным полярным кругом.

Так вот, если участнику конференции хотелось поделиться своими мыслями с остальными, первым делом он должен был добиться, чтобы его заметил председатель. Для этого требовалось поднять руку раньше других. Едва ли кто-нибудь из собравшихся сумел бы сделать это столь же быстро, как я. «Похоже, вы любите выражать свое мнение» — такой ироничный комментарий я однажды услышала в свой адрес. Помню, я нанесла ответный удар простой фразой: «Но ведь в этом и состоит основной принцип демократии, разве нет?»

Увы, на сегодняшней конференции я пришла к выводу, что подняла лапу вовсе не по своей свободной воле, а под действием рефлекса, который ловко направил мою лапу вверх. Едва я осознала это, у меня закололо в груди, я поспешила прогнать боль и вернуться к своему ритму, который строится на такте в четыре четверти. Первый удар — сдержанное «пожалуйста» из уст председателя, второй — слово «я». Я щелкнула им по столу. С третьим ударом все слушатели проглотили слюну, а на четвертом я отважилась на мужественный шаг — отчетливо произнесла слово «думаю». Чтобы мелодия приобрела свинговое звучание, я, разумеется, делала акцент на втором и четвертом ударах.

Я не собиралась танцевать, но инстинктивно начала раскачиваться на стуле. Тот мигом включился в игру и с удовольствием заскрипел. Каждый ударный слог был как хлопок в бубен, который придавал ритм моей речи. Зрители завороженно внимали мне, позабыв о тревогах, тщеславии и самих себе. Губы мужчин невольно раскрылись, их зубы поблескивали кремово-белым, а с языков слюной капала разжиженная чувственность.

— Несомненно, велосипед — величайшее изобретение в истории нашей цивилизации. Велосипед — сокровище цирковой сцены, звезда экологической политики. В недалеком будущем велосипеды захватят крупнейшие города мира. И не только города, в каждом доме появится собственный генератор, подсоединенный к велосипеду. Люди станут крутить педали и одновременно вырабатывать ток. Можно будет сесть на велосипед и поехать с неурочным визитом к друзьям, вместо того чтобы заранее звонить им или посылать письмо. Когда мы начнем применять велосипеды мультифункционально, необходимость во многих электронных устройствах отпадет.

Я отметила про себя, что лица некоторых участников заволакиваются облаками недоумения, и продолжила более напористо:

— Мы станем ездить на велосипедах к реке и стирать там белье. Мы станем ездить на велосипедах в лес за дровами. Нам не будут нужны стиральные машины, мы сможем обогревать жилье и готовить еду без тока и газа.

Кое-кого из присутствующих мои рассуждения позабавили, и в уголках их глаз залегли морщинки смеха, в то время как лица других участников приобретали каменно-серый оттенок. «Все хорошо, — подбодрила я себя, — не робей! Не отвлекайся на скучных людей! Расслабься! Забудь о двуличной публике, которая сидит перед тобой, представь себе сотни радостно сияющих глаз и продолжай говорить! Это цирк. Любая конференция — это цирк».

Председатель недовольно кашлянул, будто желая показать, что не собирается плясать под мою дудку. Затем многозначительно переглянулся с сидящим по соседству бородатым чиновником. Я вспомнила, что председатель и этот чиновник входили в конференц-зал плечом к плечу. Чиновник, худой как щепка, был в тускло-черном костюме, хотя пришел вовсе не на похороны. Не попросив слова, он бесцеремонно затараторил:

— Отказ от автомобилей и возвеличивание велосипедов являют собой сентиментальный декадентский культ, который мы уже наблюдаем в ряде западных стран, например в Нидерландах. Однако реальность такова, что обществу надлежит развивать именно культуру машин. Нам нужны рациональные пути сообщения между рабочими местами и местами проживания. Велосипеды рождают иллюзию, будто человек может в любое время поехать, куда ему вздумается. Культура велосипеда потенциально опасна для нашего мира.

Я подняла лапу, желая парировать его выпад, но председатель сделал вид, что не заметил этого, и объявил перерыв на обед. Молча покинув зал, я выскочила из здания, точно первоклассница на школьный двор.

В те времена, когда я ходила еще в подготовительную школу, я всегда первой выбегала из класса, едва начиналась перемена. Я уносилась в дальний угол двора и вела себя так, словно тот клочок земли значил для меня что-то особенное. На самом же деле это было ничем не примечательное место в тени инжирного дерева, куда бессовестные граждане тайком выкидывали мусор. Кроме меня, никто из детей не бывал там, и это меня очень даже устраивало. Как-то раз один из них притаился за инжирным деревом, дождался меня и в шутку атаковал со спины. Я перекинула его через плечо. Во мне всего лишь сработал инстинкт самосохранения, я не держала зла на этого мальчика, но, поскольку была сильной, он взмыл в воздух и больно шлепнулся оземь.

Позже я выяснила, что за глаза меня называют «остроморденькой» и «снежным ребенком». Я не узнала бы об этих дразнилках, если бы один из ребят не наябедничал мне. Делясь со мной секретом, он вел себя так, будто находится на моей стороне, но, полагаю, на самом деле маленькому детскому сердцу было в радость причинить мне страдание. До нашего с ним разговора я никогда не задавалась вопросом, как выгляжу в глазах других детей. Форма моего носа и цвет шкуры были не такими, как у одноклассников. Осознать это мне позволили только клички.

Рядом с конференц-центром располагался тихий парк с белыми скамьями. Я нашла одну в тени и села отдохнуть. За моей спиной что-то журчало, неподалеку протекал ручей. Скучающие ивы снова и снова опускали тонкие пальцы в воду, и мне чудилось, будто они заигрывают с ней. На ивовых ветвях виднелись новые светло-зеленые листочки. Земля возле моих ног была рыхлой, но не из-за кротовьих ходов, а благодаря усилиям прорастающих крокусов. Особенно отчаянные из их числа брались подражать Пизанской башне. У меня зачесались уши. «Только не ковырять!» — напомнила я себе правило, которого никогда не нарушала, по меньшей мере в те времена, когда работала в цирке. Однако зуд вызвала не ушная сера, а пыльца и пение птиц, которые неутомимо выклевывали из воздуха шестнадцатые ноты. Розовая весна поразила меня своим внезапным приходом. Что за ухищрения помогли ей столь быстро и незаметно добраться до Киева с этой огромной делегацией птиц и цветов? Может, весна тайком готовилась к своему торжественному появлению на протяжении нескольких недель? Или это я ничего не видела, потому что была занята зимой и та овладела моим сознанием? Я не люблю разговоры о погоде и потому часто не понимаю прогнозов, обещающих ее резкие перемены. Та пражская весна тоже стала для меня громом среди ясного неба. Стоило мне услышать название города Праги, мое сердце начинало биться быстрее. Кто знает, а вдруг в скором времени погода опять радикально изменится и я окажусь единственной, кто совершенно не подозревает об этом?

Мерзлая земля оттаивала и пускала слякотные слезы. Из чешущихся ноздрей выползали сопли. Из отекшей слизистой оболочки глаз пробивались слезинки. Другими словами, весна — время скорби. Некоторые утверждают, будто весна их омолаживает. Но тот, кто молодеет, возвращается в детство, и это может причинить ему страдания. Пока я гордилась тем, что первой высказываю мнение на каждой конференции, со мной все было в порядке. Я не хотела знать, каким событиям обязана своему быстрому движению лапой вверх.

Прозрение неумолимо впитывалось в мою голову, будто пролитое на скатерть молоко. От скатерти поднимался сладчайший молочный аромат, и я оплакивала свою весну. Детство покалывало язык горьким медом. Еду мне всегда готовил Иван. О матери я ничего не помнила. Куда она делась?

Тогда я еще не ведала, каким словом обозначаются мои конечности. Жгучие боли прекращались, если я отдергивала их, это было похоже на рефлекс. Однако мне не удавалось сохранять равновесие долго. Я снова падала вперед. Едва эта часть тела соприкасалась с полом, мне опять делалось больно.

Я слышала, как Иван восклицает: «Ай, больно!», когда ударяется ногой о колонну или когда его жалит оса. Мне становилось понятно, что выражение «Ай, больно!» относится к некоему ощущению, которое испытывает человек. Я полагала, что при моем соприкосновении с полом боль чувствует пол, а не я. Пол, а не я должен был что-то предпринять, чтобы боль ушла.

Движимая болью, я отталкивалась от пола и поднимала верхнюю половину тела. При этом я вытягивала позвоночник как лук, но напряжение было запредельным. Я сдавалась и снова оказывалась на четырех точках опоры. Если я отталкивалась энергичнее, то плюхалась на спину или на бок. Страшно сказать, сколько тренировок мне понадобилось, чтобы простоять на ногах хотя бы несколько секунд!

После банкета я вернулась в гостиницу и дописала текст до этого предложения. Письмо давалось мне с трудом. Навалилась усталость, и я уснула прямо за столом. Проснувшись на следующее утро, я почувствовала, что постарела за ночь. Начинается вторая половина жизни. Будь я бегуньей на длинную дистанцию, это был бы поворотный пункт, в котором я должна была бы развернуться и взять курс обратно на линию старта. Боль кончится там же, где возникла.

Иван вытаскивал из банки кусок сардины, мял его в ступке, добавлял молока и ставил получившуюся смесь передо мной. Это блюдо он готовил специально для меня. Если я срыгивала, Иван тотчас подходил с веником и совком и все убирал. Он никогда не ругал меня. Чистота для Ивана всегда была на первом месте. Каждый день он притаскивал длинный покачивающийся шланг и швабру, чтобы вымыть пол. Иногда Иван направлял шланг на меня. Я обожала ледяной душ.

Изредка у Ивана выдавалась свободная минута. Тогда он садился на пол, брал в руки гитару, перебирал ее струны и пел. Печальная мелодия окраинного переулка сменялась ритмичной танцевальной музыкой, а под конец падала в пропасть беспрерывного сетования. Я внимательно слушала игру Ивана, и во мне что-то просыпалось — вероятно, первая страсть к путешествиям. Неведомые далекие края влекли меня, я разрывалась между тем местом, где находилась, и тем, куда мечтала попасть.

Иногда наши с Иваном взгляды случайно встречались, и в следующий момент я уже оказывалась в его объятиях. Он клал мою голову себе на плечо, терся щекой о мою шею. Он щекотал меня, катал по полу и шутливо боролся со мной.

С возвращения из Киева прошло немало времени, а я все сидела в своей московской квартире и старательно выводила буквы. Голова склонялась над листками почтовой бумаги, которую я без спросу прихватила с собой из гостиницы. Я снова и снова закрашивала кусочек своего детства и почти не продвигалась вперед. Воспоминания набегали и отбегали, точно волны на берег. Каждая волна походила на предыдущие, при этом ни одна не была точь-в-точь такой же, как другая. Мне оставалось только воссоздавать в памяти одну и ту же сцену и гадать, которая из картинок верна.

Я долго не понимала, что все это означает. Сидя в клетке, я всегда находилась на сцене и никогда не была зрителем. Если бы меня выпустили, я увидела бы печку, установленную под клеткой. Увидела бы, как Иван кладет в печь дрова и поджигает их. Увидела бы и граммофон с гигантским черным тюльпаном, который стоял на подставке за клеткой. Когда пол в клетке нагревался, Иван опускал иглу на пластинку. Звук фанфар разбивал воздух, точно кулак оконное стекло, поверхность моих передних лап пронзала обжигающая боль. Я вставала на задние, и боль прекращалась.

Одна и та же игра повторялась дни и недели напролет. Дошло до того, что я поднималась машинально, едва слышала фанфары. Тогда я не понимала, что такое стоять, но точно знала, какое положение тела освобождает от боли, и это знание было выжжено в моем мозгу вместе с приказом Ивана: «Вставай!» — и палкой, которой он взмахивал.

Я выучила слова «Вставай», «Хорошо» и «Еще раз». Полагаю, странными штуковинами, которые надевали мне на ноги, были специальные жаропрочные башмаки. Пока я стояла на задних лапах, мне не было больно, как бы сильно ни припекало от пола. Если фанфары умолкали, а я все еще удерживалась на двух ногах, наступало время для куска сахара. Иван отчетливо произносил: «Кусок сахара», затем совал его мне в рот. Выражение «кусок сахара» стало для меня первым наименованием сладкого удовольствия, которое таяло на моем языке после звука фанфар и подъема на ноги.

Неожиданно в комнате появился Иван и снисходительно взглянул на то, что я написала. «Иван! Как дела? Где ты пропадал?» — хотела спросить я, но голос не слушался меня. Я сделала несколько глубоких вдохов и выдохов, и фигура Ивана бесшумно исчезла. Осталось знакомое тепло его тела да легкое жжение на моей коже. Дыхание никак не возвращалось к привычному ритму. Иван, который умер для меня уже так давно, воскрес, потому что я начала писать о нем. Когти невидимого орла впились мне в грудь, я стала задыхаться. Мне нужно было немедленно выпить той священной прозрачной воды, которая помогает сбросить невыносимое давление. Раздобыть в городе хорошую водку было сложно, потому что большей частью она шла на экспорт и тем самым привлекала в страну иностранный капитал. Управдом плохонького дома, в котором я жила, имела полезные связи, благодаря чему ей время от времени удавалось разжиться дефицитными продуктами. Я знала, что иногда в ее шкафу можно отыскать заветную бутылку.

Выскочив из квартиры, я торопливо сбежала вниз по лестнице, постучалась в дверь домоуправши и огорошила ее вопросом, нет ли у нее кое-какой водички. На лице дамы появилась таинственная улыбка, которая навеяла мне воспоминания о шумерской клинописи. Она с намеком потерла указательный палец о большой и осведомилась:

— Вы что-нибудь… принесли?

Я взволнованно отвечала:

— Нет! У меня нет иностранной валюты!

Эти бессердечные и сухие слова — «иностранной валюты», прозвучавшие из моих уст, обнажили волнительно-сладкий секрет, который управдом хотела разделить со мной, и она с оскорбленным видом повернулась ко мне спиной. Так, надо немедленно спасать положение!

— Вот это да, у вас новая прическа. Вам идет!

— О чем вы? Не голова, а воронье гнездо, всю ночь крутилась на подушке.

— А ваши новые туфли? Какие красивые!

— Туфли? О, вы заметили? Только они не новые. Мне их родственники подарили. Хорошие туфли, мне нравятся.

Мои комплименты прозвучали как неуклюжая лесть, но собеседница все-таки перестала дуться. Ее взгляд заполз на меня, точно жирный волосатый червяк.

— Вы ведь почти не пьете. Зачем вам вдруг понадобилась моя водка?

— Я вспоминала детство и теперь не могу успокоиться. Трудно дышать.

— Вспомнили о чем-то неприятном?

— Нет, то есть я пока не разобралась, неприятно это или нет. Прямо сейчас меня тревожит только проблема с дыханием.

— Спиртное тут не поможет. Если будете пить, кончите как бедолага-чиновник, который жил над вами.

Что-то тяжелое грохнулось на камни мостовой перед домом. Судя по звуку, упало нечто гораздо более крупное, чем тело взрослого мужчины. Звук повторился, и я вся покрылась гусиной кожей.

— Попробуйте вести дневник. Это поможет вам освободить душу от переживаний и в то же время сохранить их.

Предложение управдома поразило меня, из ее уст оно прозвучало слишком интеллектуально. Задав наводящие вопросы, я выяснила, что неделей раньше она прочла «Сарасина Никки», шедевр японской средневековой литературы в жанре дневника, переведенный на русский. Нужные связи помогли моей собеседнице раздобыть экземпляр книги, хотя ее скромный тираж в пятьдесят тысяч экземпляров был распродан уже по предварительным заказам. Полагаю, наша управдом прочла «Сарасина Никки» исключительно потому, что гордилась своими полезными связями.

— Найдите в себе смелость писать, как автор этого дневника!

— Мне казалось, в дневнике описывают текущие события. Меня интересует другое, я хочу через письмо воскресить в памяти отрезок жизни, который никак не могу вспомнить.

Домоуправша выслушала меня и предложила:

— Тогда напишите автобиографию!

Я завершила сценическую карьеру и начала проводить свое бесценное время на смертельно скучных конференциях не по собственной воле. Однажды, когда я была звездой нашего цирка, нам довелось выступать в одной программе с кубинским танцевальным коллективом. Изначально мы должны были исполнять свои номера отдельно друг от друга, но наше сотрудничество переросло в нечто большее. Я влюбилась в южноамериканское искусство танца, захотела овладеть им и включить в свой репертуар. Мне организовали ускоренный курс обучения латиноамериканским танцам, и я принялась усердно тренироваться, но перестаралась. Раскачивание бедрами при исполнении танцевальных шагов травмировало мои колени, да так сильно, что мне было не выполнить больше ни один акробатический номер. Я стала бесполезной для цирка. Другого медведя на моем месте пристрелили бы, но, к счастью, меня перевели в управление на должность канцелярской служащей.

Никогда бы не подумала, что у меня такие способности к конторскому делу. Отдел кадров всегда умел применить таланты работников себе во благо, вот и в моем случае он не прогадал. По-моему, канцелярское мышление было свойственно мне от природы. Мой нос умел отличить важные счета от неважных. Мои внутренние часы тикали правильно, так что я везде и всегда появлялась вовремя. Что касается зарплатных смет, мне никогда не приходилось мучиться с числами, потому что я читала по лицам сотрудников, какое жалованье они должны получить. При желании я могла уговорить шефа на любой проект, каким бы утопичным он ни был. Мой рот владел искусством разжевывания жестких планов и скармливания их в удобоваримой форме.

Другими словами, я выполняла самые разные задания, касающиеся деятельности нашего цирка и балета: готовила заграничные турне, сотрудничала с прессой, искала новых сотрудников, занималась делопроизводством, а главное — участвовала в конференциях.

Такая жизнь устраивала меня, пока я не начала писать автобиографию. Желание посещать конференции отпало напрочь. Сидя у себя в комнате и полизывая кончик карандаша, я хотела и дальше полизывать этот карандаш, всю зиму никого не видеть и работать, работать над автобиографией. Письмо не отличалось от зимней спячки. В глазах посторонних я, вероятно, выглядела вечной соней, но на самом деле в медвежьей берлоге своего мозга я рожала собственное детство и взращивала его тайком от всех.

Как-то раз, когда я сидела за столом и мечтательно посасывала карандаш, мне принесли телеграмму, в которой говорилось, что на следующий день я участвую в заседании на тему «Условия труда деятелей искусства».

Заседания своей плодовитостью напоминают мне кроликов: на большей части заседаний постановляют, что необходимо провести следующее заседание. Заседания быстро размножаются. Если против этого ничего не предпринять, вскоре их станет так много, что мы уже не сможем удовлетворять их потребности, даже если каждый из нас изо дня в день будет жертвовать основную часть своего времени на заседания. Надо что-то придумать, чтобы упразднить их, иначе от слишком долгого сидения наши ягодицы станут плоскими и при этом такими массивными, что все организации и учреждения обрушатся под их весом. Все больше людей используют свои мозги преимущественно для того, чтобы изобретать правдоподобные отговорки, почему они не могут явиться на следующее заседание. Таким образом, вирус отговорки распространяется стремительнее, чем самый заразный грипп. Да и родственникам, реальным и выдуманным, приходится умирать по несколько раз в жизни, чтобы приглашенные на конференции могли якобы ходить на их похороны. У меня нет родни, которую я могла бы отправить на фиктивную смерть. Мое тело устроено так, что не болеет гриппом, тут мне тоже не отвертеться. Чем дольше я разъезжала по всяческим конференциям, тем сильнее черная плесень регистрационных заявок и приглашений поражала страницы моего ежедневника.

Наряду с заседаниями и конференциями я должна была посещать официальные приемы, заботиться о гостях цирка и присутствовать на деловых обедах. От такого рода заданий мои бока делались пухлее и пухлее, и это были единственные светлые моменты в моей новой жизни. Вместо того чтобы танцевать на манеже, я сидела в удобном кресле в конференц-зале, а затем пачкала пальцы маслянистыми пирогами, уминала сытный борщ, лакомилась блестящей черной икрой и накапливала в теле жировой запас.

Я могла бы и дальше вот так коротать свой век, если бы не та весна, внезапное наступление которой настолько сильно поразило и даже потрясло меня. Теперь я лежала неподвижно, будто упала с высокой лестницы. Когда в первый весенний день смотришь на черепичную крышу дома, как-то не думаешь о том, что этот дом может развалиться в любую секунду. Безупречно организованный союз, бронзовые изваяния героев, стабильность без взлетов и падений, размеренный ритм жизни — все это было близко к разрушению, а я ничего не подозревала. Оставаться на тонущем корабле было бы неразумно, следовало прыгать в открытое море и шевелить конечностями. Впервые в жизни я отказалась участвовать в заседании. Я боялась, что из-за этого меня уничтожат, ведь тому, кто не выполняет свой долг, незачем жить на свете. Но мое желание дальше работать над автобиографией было раза в три сильнее страха уничтожения.

Написание автобиографии рождало во мне странные ощущения. Прежде я использовала язык в основном для того, чтобы вытаскивать свое мнение наружу. Теперь язык оставался при мне и касался мягких мест внутри меня. Казалось, я совершаю нечто запретное. Я стыдилась этого и не хотела, чтобы кто-то читал историю моей жизни. Но когда я видела, как буквы расползаются по бумаге, во мне крепло стремление показать их кому-нибудь. Я напоминала себе малыша, который горделиво демонстрирует всем дурно пахнущий продукт собственного производства. Однажды я зашла в квартиру нашего управдома, а ее внучка как раз представляла вниманию взрослых свою свежеиспеченную коричневую колбаску. Та еще дымилась. Тогда поведение девочки вызвало у меня отвращение, но теперь мне стала понятна ее радость. Испражнения оказались первым результатом, которого ребенок добился сам, и ругать его было бы неверно.

Кому же я могла показать свое произведение? Уж точно не управдому. Она приятельствовала со мной вполне искренне, тем не менее слежка за жильцами дома составляла часть ее работы. Родителей у меня не было, коллег я в расчет не принимала, потому что они старались избегать меня. Друзьями я тоже не обзавелась.

Мне вспомнился человек, которого звали Морским львом, — редактор литературного журнала. Во времена, когда я блистала на арене цирка, он был одним из моих преданных поклонников и нередко наведывался ко мне в гримерку, преподнося огромные букеты цветов.

Морской лев больше напоминал тюленя, нежели льва, но, поскольку он носил прозвище Морской лев, я буду называть его так, потому что его настоящее имя вылетело у меня из памяти. Он утверждал, что его бросило в жар, едва он увидел меня на манеже. Он утверждал, что безнадежно влюблен в меня. Во время одного из визитов в гримерку он по секрету признался мне, что хотел бы разделить со мной ложе. К счастью, он понимал, что природа создала наши тела несовместимыми.

Мне тоже с первого взгляда было ясно, что соединиться нам не суждено. Его тело было потным и скользким, мое — сухим и жестким. В его бородатом лице все было великолепно, а вот крайние части его четырех конечностей выглядели плачевно слабыми. У меня, напротив, жизненная сила сосредоточивалась именно на кончиках пальцев. Он с рождения был безволосым, в то время как мое тело с головы до самой интимной области покрывала толстая шерсть. Хорошей пары из нас не вышло бы. Впрочем, однажды нам довелось поцеловаться. В тот миг я почувствовала себя так, словно в моем рту трепыхается крошечная рыбка. У Морского льва были неровные зубы, но это не смутило меня, ведь на его зубах не оказалось кариеса, что в моих глазах является подлинным признаком мужественности. На мой вопрос, почему у него нет гнилых зубов, он ответил, что не ест сладкого. А я вот не могла отказаться от него. Если бы я вычеркнула сладости из своего рациона, осталась бы без единственного удовольствия в жизни.

С нашей последней встречи прошло много времени. Впрочем, Морской лев не позволял забыть о себе, регулярно присылая мне свежие справочники, в которых значился адрес его издательства. Я собралась с духом и решила нанести ему визит без предупреждения.

Контора его издательства, которое называлось «Полярная звезда», располагалась на южной окраине города. При взгляде на здание с улицы было нипочем не догадаться, что в его стенах может находиться издательство. В вестибюле стоял молодой мужчина и курил сигарету. Он строго спросил, что мне здесь нужно. Едва я произнесла слова «Морской лев», человек попросил меня следовать за ним и походкой робота направился в коридор. Обои на его стенах наполовину отклеились и свисали, точно обгорелая кожа. Коридор уводил нас все дальше от входа и заканчивался зеленой дверью. Молодой человек открыл ее, за дверью обнаружилась комната без окон и с низким потолком, захламленная грудами пожелтевших рукописей.

Морской лев уставился на меня, а затем резко мотнул головой в сторону, будто я дала ему пощечину.

— С чем пожаловала? — спросил он холодно.

Только в это мгновение я осознала, что в мире нет никого опаснее бывших поклонников. Слишком поздно. Я, жалкая экс-звезда цирка, беспомощно стояла со своей наивной историей перед кровожадным издателем. В былые времена я танцевала на гигантском мяче, ездила на трехколесном велосипеде и на цирковом мотоцикле. Однако публикация автобиографии оказалась куда более рискованным акробатическим номером.

Я осторожно раскрыла сумку, вытащила стопку исписанных сверху донизу листков почтовой бумаги и молча положила их на стол. Вопросительный взгляд Морского льва замер на моем носу. Увидев рукопись, он поправил очки в круглой оправе, склонился над столом, сгорбив спину, и стал читать. Прочел первую страницу, прочел вторую. Чем больше он читал, тем более восхищенно светились его глаза, но, возможно, мне просто так показалось. Одолев несколько страниц, Морской лев пригладил бороду и широко-широко раздул ноздри.

— Это ты написала? — спросил он дрожащим голосом.

Я кивнула. Он свел брови, а потом, точно маску, надел на лицо усталое выражение.

— Оставляю рукопись у себя. Честно говоря, я несколько разочарован тем, что она такая короткая. Может, напишешь продолжение и принесешь его мне на следующей неделе?

Мое молчание только раззадоривало Морского льва.

— И вот еще что. У тебя нет бумаги получше? Ты эту из гостиницы украла? Горемыка! На, возьми мою, если хочешь.

Он протянул мне стопку швейцарской почтовой бумаги с водяным знаком, изображающим Альпы, а вдобавок блокнот и ручку «Монблан».

Поспешив домой, я вывела на листе только что раздобытой благородной бумаги: «Стоя на двух ногах, я была Ивану до пупка». Я царапала металлическим кончиком стержня по ее тонкой волокнистой поверхности. Это действовало на меня так же благотворно, как если бы я скребла когтями чешущуюся спину.

Однажды Иван явился ко мне верхом на странном агрегате. Несколько раз проехал на нем по кругу, спешился и катнул агрегат, который назвал трехколесным велосипедом, между моих ног. Я впилась зубами в ручку велосипеда, та оказалась куда тверже, чем кусок серого хлеба, который иногда бросал мне Иван. Усевшись на пол, я стала исследовать трехколесник. Иван позволил мне поиграть какое-то время, после чего снова поставил велосипед между моих ног. На этот раз я удержалась на сиденье и получила в награду кусок сахара. На следующий день Иван поместил мои ноги на педали. Я надавила на них так, как он показал, и велосипед немного проехал вперед. Тогда я получила кусок сахара. Надавила на педали — получила сахар. Снова надавила на педали — снова получила сахар. Мне так понравилось, что я не хотела останавливаться, но в какой-то момент Иван забрал у меня велосипед и закончил рабочий день. Назавтра наша игра повторилась, послезавтра тоже, потом еще и еще, пока однажды я не уселась на трехколесник по собственной воле. Стоило мне усвоить основной принцип езды, все стало получаться как надо.

Спустя еще некоторое время я приобрела новый опыт, связанный с этим велосипедом, но не радостный, а горький. Утром от Ивана разило противной смесью духов и водки. Я почувствовала себя обманутой и растоптанной, швырнула велосипед в Ивана, тот умело увернулся и рявкнул на меня, при этом его руки закрутились над головой, будто велосипедные колеса. На сей раз вместо сахара он потчевал меня хлыстом. Мне понадобилось немало времени, чтобы уяснить, что существует три категории действий. За действия, относящиеся к первой категории, я получала сахар. Действия второй категории не приносили мне ни сахара, ни ударов хлыстом. А за действия третьей категории меня вознаграждали исключительно ударами хлыста. Я сортировала новые действия по трем категориям, как почтовый служащий посылки.

Закончив эту часть автобиографии такими словами, я отправилась с ней к Морскому льву. На улице дул свежий ветер, но воздух в редакции был спертым и пах холодным дымом советских сигарет. На письменном столе я увидела тарелку, полную костей, вероятно, от куриных крылышек; Морской лев сидел за столом и сосредоточенно ковырялся зубочисткой во рту. Я подала ему на десерт свою рукопись с плотно прижимающимися друг к другу буквами. Он жадно сожрал ее, хрипло откашлялся, зевнул и произнес:

— Все равно слишком мало. Пиши еще!

Меня разозлил его надменный тон.

— Длина моих текстов — мое личное дело. И кстати, что ты мне дашь, если стану писать больше?

Былое величие цирковой звезды вернулось ко мне. Морской лев был раздосадован — очевидно, не рассчитывал, что я чего-то потребую. Нервно выдвинув ящик стола, он вытащил плитку шоколада и протянул ее мне со словами:

— Вот, отличный продукт из ГДР. Ты знаешь, я сладкого не ем, так что забирай.

Я не поверила ему, потому что упаковка, которая заковывала шоколад, точно в металлические доспехи, блестела совсем не на восточногерманский манер. Скорее всего, Морской лев раздобыл этот шоколад благодаря связям на Западе. «А ведь я могла бы донести на тебя!» Впрочем, мне нельзя было подавать виду, что я его раскусила, и я просто разломила плитку шоколада вместе с оберткой. Обнажилась привлекательная жемчужно-коричневая поверхность плитки. К сожалению, на вкус шоколад показался мне горьковатым.

— Продолжишь писать — снова угощу таким шоколадом. Хотя, по правде говоря, я сомневаюсь, что тебе еще есть о чем рассказать.

Морской лев опять нацепил маску очень занятого издателя и стал перебирать глупые бумажки.

Взбудораженная его дешевой провокацией, я поспешила домой и уселась за письменный стол. Легковоспламеняющуюся силу гнева можно с пользой применить для создания текста и тем самым сэкономить энергию, которую в противном случае пришлось бы откуда-то брать. Дрова ярости не заготовишь ни в одном лесу. Поэтому я благодарна каждому, кто вызывает во мне ярость. По-видимому, во время письма я слишком сильно сжимала пальцы. Ручка не выдержала давления, лазурная кровь «Монблана» вытекла наружу и окрасила мой белый живот. Зря я разделась. Писателю не подобает работать нагишом даже в жару. После того как я сполоснулась, чернильное пятно пропало.

Я научилась носить девичью юбку с кружевами, точнее сказать, научилась выносить ее. По крайней мере, я больше не срывала ее с себя. Большие банты на голове я тоже терпела. Иван говорил, что я должна терпеть их, потому что я девочка. Я не могла проглотить этот его довод, в отличие от сахара, который была готова глотать без конца. На мою голову повязывали какие-то куски ткани, но и это с каждым разом мешало мне все меньше, да и устрашающие лучи прожекторов уже не раздражали. Я не теряла самообладания, даже если видела перед собой бурлящую людскую массу. Фанфары возвещали о моем выходе, и я на трехколесном велосипеде выезжала на ярко освещенную арену. Мои бедра прикрывала кружевная юбка, на голове покачивался огромный бант. Я слезала с велосипеда, клала правую лапу на плечо Ивана, затем взбиралась на мяч и старательно балансировала на нем. Слыша бушующие аплодисменты, я видела, как на ладони Ивана, точно вода из источника, появляются кусочки сахара. Сладкий вкус на языке и облака радостных испарений, которые поднимались из пор зрителей, опьяняли меня.

За неделю я с трудом сумела дописать до этого предложения и снова отправилась с визитом к Морскому льву. Он жадно пробежал рукопись глазами, удерживая на лице выражение безразличия. Закончив читать, Морской лев неожиданно сказал:

— Если в каком-нибудь из номеров у нас вдруг образуется окно, возможно, мы напечатаем твою историю. — Он снова сунул мне плитку западного шоколада и быстро отвернулся, будто желая утаить от меня свои мысли. — Кстати, гонорары авторам мы принципиально не платим. Если тебе нужны деньги, попытайся вступить в союз писателей.

Однажды я прилетела в Ригу на очередную конференцию. Мне сразу бросилось в глаза, что некоторые участники искоса поглядывают на меня, при этом в их взглядах нет знакомого мне недоверия, а есть нечто другое. «Может, я что-то упустила», — предположила я. В перерыве участники разбились на группки и перешептывались. Когда я приблизилась к одной, люди быстро перешли на латышский, и я не поняла ни слова. Я убежала в коридор и встала у окна. Меня догнал человек в очках.

— Я прочел ваше произведение! — обратился он ко мне.

Другой человек услышал его слова, торопливо подошел к нам и воскликнул, краснея:

— Вы так интересно пишете! Жду не дождусь, когда выйдет продолжение!

Дама, которая, кажется, была его женой, прильнула к нему, улыбнулась мне и шепнула своему супругу:

— Вот это тебе повезло! С автором познакомился!

Спустя недолгое время вокруг меня уже толпились десятки людей. Не сразу, но до меня дошло, что Морской лев напечатал мою автобиографию в своем журнале, ничего мне не сообщив. Этот поступок показался мне очень обидным.

Конференция закончилось раньше назначенного срока, и я со всех ног помчалась в книжный магазин на центральной торговой улице, чтобы отыскать заветный журнал. Продавец огорошил меня известием, что если мне нужен свежий номер, который сейчас у всех на устах, то он уже распродан. Окинув меня взглядом, продавец добавил:

— В театре напротив ежедневно дают «Чайку» по пьесе Антона Чехова. Актер, исполняющий роль Треплева, сегодня купил экземпляр этого журнала. Он играет нынешним вечером.

Я поспешила в театр и постучалась в застекленную дверь так сильно, что она треснула. К счастью, этого никто не видел, если не считать молодого человека с перекошенным лицом на плакате. Он подмигнул мне правым глазом, как бы приободряя: «Спокойно, никто ничего не заметил».

Рядом с театром находился парк. Выпив там стакан кваса, я коротала время за чтением газет, которыми были обклеены стены киоска. Ровно за час до начала представления я вернулась к театру.

— Мне нужно поговорить с Треплевым, — обратилась я в окошечко кассы.

До спектакля час, — ответили мне. — К артистам сейчас никого не пускают.

Это был отказ, категорический и недвусмысленный. Пришлось купить билет на представление, возвратиться в парк и выпить еще стакан кваса. Часом позже я с надменной миной вошла в театр через парадный вход и заняла место в зрительном зале. Происходящее было для меня таким непривычным. Работа в цирке отнимала все мои силы, и прежде мне не доводилось смотреть чужой спектакль, тем более со стороны публики. Кроме того, театральный мир и мир цирка, как Восток и Запад, разделяла прочная стена. В этот день я поняла, что зря пренебрегала театром, зря вела себя как ребенок, который отказывается есть те или иные овощи, даже не попробовав их на вкус. Я могла бы многому научиться в театре, например тому, как менять темп представления или сочетать меланхолию с юмором. Знай я об этом в те времена, когда выходила на цирковую арену, непременно устраивала бы себе театральные вечера.

Представление было изысканным, особенно аппетитной мне показалась мертвая чайка на сцене.

После спектакля я пробралась в гримерную, где резко пахло пудрой. Перед настенными зеркалами стояли разноцветные баночки с косметикой. Актеры еще не вернулись. Я увидела искомый журнал, схватила его, торопливо перелистала и нашла текст собственного сочинения. Над ним имелся заголовок, но я не припоминала, чтобы как-то называла свой рассказ или просила кого-нибудь сделать это. Разумеется, дурацкий заголовок «Буря оваций моим слезам» придумал Морской лев. Мало того, он приписал, что это первая часть, а значит, будут и следующие! Негодяй анонсировал продолжение, даже не посоветовавшись с автором! Нет, его самоуправство определенно зашло слишком далеко.

Я услышала голоса из коридора, учуяла запах пота, смешанного с ароматом роз. Актеры и актрисы резко отпрянули к дверям, когда увидели меня в своей гримерной. Подняв журнал над головой, я провозгласила:

— Я — автор «Бури оваций моим слезам»!

Вошедшие недоуменно переглянулись и зашушукались, но мои слова возымели нужное действие: оцепенение на лицах людей уступило место благоговению. Эта перемена произошла в области их ртов, затем медленно поднялась ко лбам. Ресницы артистов кокетливо запорхали.

— Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, присаживайтесь! — воскликнули голоса.

Мне предложили шаткую табуретку. Едва я попробовала сесть на нее, она захрустела, готовая развалиться под моим весом. Я предпочла продолжить беседу стоя.

— Позвольте ваш автограф! — подбежал ко мне Треплев, от которого пахло мылом, потом и спермой.

Вечером я прилетела обратно в Москву. Лежа в кровати и вдыхая знакомые ароматы, я размышляла о случившемся. Итак, теперь я автор, и обратного пути у меня нет. Раздумья мешали мне заснуть, и даже теплое молоко с медом не спасло положение. В детстве я всегда находилась в жестких рамках и всегда засыпала рано, чтобы вовремя встать на следующее утро и сразу приступить к тренировкам. Не так давно я поняла, что моему детству предшествовал еще один отрезок жизни, на протяжении которого мной не руководили никакие распорядки и часы. Я разглядывала луну, чувствовала на себе солнечные лучи и узнавала, как свет и тьма постепенно сменяют друг друга. Засыпание и подъем были не моим личным делом, а свойством природы. С началом детства природа закончилась. Я хочу разобраться, что происходило со мной до детства.

Повернувшись на спину, я уставилась на потолок и обнаружила там креветку, которая на самом деле была заурядным пятном. Сквозь него проступило худое лицо Треплева, который, впрочем, не имел сходства с креветкой. В течение предстоящих дней, недель, месяцев и лет этот человек будет выступать на сцене, будет в кого-нибудь влюбляться. Настанет день, и он умрет. А я? Я умру раньше. А Морской лев? Он умрет еще до меня. После смерти наши неисполненные желания и несказанные слова станут парить в воздухе, перемешиваться и опускаться на землю в виде тумана. Интересно, как этот туман будет выглядеть в глазах живых? Может, они забудут об усопших и, поднимая головы к небу, примутся вести банальные разговоры о погоде в духе: «Ну и ну, какой сегодня туман!»

Когда я проснулась, время шло к полудню. Я поспешила в издательство и застала Морского льва за работой.

— Дай мне, пожалуйста, свежий номер журнала!

— У нас не осталось ни одного экземпляра. Весь тираж распродан!

— Ты напечатал мою автобиографию.

— Может, и так.

— Почему ты не отправил мне авторский экземпляр?

— Ты же знаешь, отправка бандеролей — дело ненадежное. Я хотел при случае занести тебе журнал лично, но, как видишь, у меня дел по горло, а тот экземпляр, который я приберег для тебя, куда-то запропастился. И потом, зачем тебе перечитывать текст? Ты ведь помнишь, о чем писала, скажешь — нет?

На его лице не промелькнуло ни следа угрызений совести. Да и откуда им было взяться? Впрочем, он сказал правду — мне ни к чему было перечитывать собственный текст.

— Кстати, вторую часть ты должна сдать не позднее начала следующего месяца. Смотри не ленись! — произнес Морской лев и откашлялся.

— Почему ты пообещал продолжение, не спросив меня?

— Ну, право, было бы обидно, если бы такую увлекательную биографию не рассказали до конца!

Его лесть на короткое время смягчила мой гнев, но тут я вспомнила еще кое о чем.

— Тебе ведь известно, что я не умею плакать. Так почему ты выбрал это идиотское название?

Морской лев потер руки, будто вымешивая тесто, из которого слепит новый хлеб вранья. Я не унималась:

— Не смей ничего озаглавливать, не посоветовавшись с авторами! Хоть иногда вдумывайся в значение слов! Слезы — выражение человеческих эмоций. У меня нет слез, а есть только лед и снег. Но размораживать их, чтобы превратить в слезы, нельзя, понимаешь?

Морской лев ухмыльнулся и пошевелил подбородком. Похоже, он отыскал способ, как повернуть дело в свою пользу.

Ты видишь слово «слезы» и решаешь, будто речь идет о твоих слезах. Однако мир не вращается вокруг тебя. Не ты, а читатель должен проливать слезы. Ты же должна не плакать, а соблюдать сроки сдачи рукописей.

Я оробела от его хамства, почувствовав себя беззащитным тюлененком с недоразвитыми конечностями. При этом я не утратила способности проворно хватать, так что могла бы с легкостью обездвижить врага. Тот плюнул в меня следующей порцией сарказма:

— Ну, выговорилась? Тогда иди домой! У меня дел невпроворот.

Вместо того чтобы дать ему пощечину, я высунула язык, который помнил некий горьковато-сладкий вкус.

— Кстати, западный шоколад, которым ты угостил меня в прошлый раз, был недурен. У тебя что, хорошие связи на Западе?

Морской лев изменился в лице, вытащил из ящика стола плитку шоколада и кинул ее мне.

Вернувшись к себе, я тотчас подсела к письменному столу. Злость еще не прошла, и стремление творить сжимало мою лодыжку капканом. Я подумала о Средневековье: уже в те времена существовали люди, подобные Морскому льву, которые ставили в лесах медвежьи капканы. Поймав медведя, они украшали его цветами и водили по улицам, заставляя плясать. Народ веселился, воодушевленно хлопал, бросал медведю монеты. Рыцари и ремесленники, вероятно, презирали таких медведей, потому что те выглядели как бродячие артисты, которые заигрывают с людьми, подчиняются им и зависят от них. Однако, с точки зрения медведя, дело было совсем в другом. Он хотел входить в транс вместе с публикой либо обращаться к духам и мертвецам при помощи своих танцев и музыки. Он не знал ни того, что за люди толпятся вокруг него, ни того, что значит «заигрывать».

С детства я каждый день выходила на арену, но понятия не имела, что еще там демонстрируют. Иногда я слышала львиный рык, но ни разу не видела, как львы выступают на манеже. Помимо Ивана, со мной работали еще два человека. Один приносил лед и бросал его на пол моей клетки, другой убирал посуду. Если я спала, они переговаривались вполголоса и передвигались на цыпочках, чтобы не разбудить меня. Я посмеивалась над ними, ведь мои уши слышали даже сквозь сон, если в дальнем углу комнаты мышка начинала умывать мордочку лапкой. А уж запах, исходивший от Ивана и других мужчин, был таким сильным, что мой нос ощущал его и во время самого глубокого сна.

Из всех пяти чувств я в первую очередь полагалась (и до сих пор полагаюсь) на обоняние. Если мой слух уловил чей-то голос, это не всегда означает, что владелец голоса находится поблизости. Граммофон и радио тоже умеют передавать голоса. Зрению я не доверяю. Тряпичная чайка или человек, одетый в медвежью шкуру, — это все обманки для взора. Иметь дело с запахами куда проще. Я всегда учую, курит ли человек, любит ли он лук, носит ли кожаную обувь, менструирует ли… Аромат духов не скрывает запах пота и чеснока. Напротив, он подчеркивает его, только вот люди, по-видимому, об этом не подозревают.

Снежная пелена окутывала мое поле зрения. Все вокруг переливалось оттенками белого. В желудке у меня было пусто, голод жалил его изнутри. Наконец я унюхала запах снеговой полевки, роющей подземный туннель. Он пролегал не очень глубоко, я прижала нос к покрытой свежей порошей земле и поползла на запах мыши. Хотя я ничего не видела, мне было легко понять, где она сейчас. Вот она! Хватаю! Я проснулась. Белая поверхность перед моим взором оказалась не снежной пеленой, а чистым листом бумаги.

Сетчатка моих глаз отчетливо помнит первую пресс-конференцию, в течение которой вспышки фотоаппаратов пронзали ее каждые пять секунд. Иван был в костюме, тесно обтянувшем его плечи и грудь, и выглядел окаменевшим. Удивило меня и то, что, в отличие от обычных цирковых представлений, в зале было всего десять человек.

— Сосредоточься, это пресс-конференция! — предупредил меня Иван.

Мы смело уселись друг рядом с другом на подиуме. На нас градом обрушились вспышки фотоаппаратов. По другую сторону от Ивана разместился его начальник, запах волос и трусовато-садистские движения пальцев которого приводили меня в бешенство. Если бы он подошел, я мигом оскалила бы клыки. Видимо, он догадывался о моей неприязни и потому никогда не подходил ко мне слишком близко.

— Цирк — это превосходное развлечение для рабочего класса, потому что…

Начальник уже собирался сдобрить свою скудную речь жиром важности, но тут его перебил кто-то из журналистов:

— Вас когда-нибудь кусали хищники?

Тот не нашелся что ответить, и все вопросы посыпались на Ивана:

— Правда ли, что вы разговариваете на медвежьем языке?

— Считается, что медведи похищают души людей, отчего те скоропостижно умирают. На ваш взгляд, это суеверие?

— Кхм, э-э… Я… в общем… простите… одним словом… э-э, но это не означает… — бубнил в ответ Иван.

Несмотря на его косноязычие, неделю спустя статьи о нас были опубликованы не только в нашей стране, но и в Польше, и в ГДР.

Именно то, что я сделалась автором, бесповоротно изменило мою жизнь. Точнее, это не я сделалась автором, а предложения, которые я написала на бумаге, сделали меня автором, и на этом моя история не заканчивалась. Одно достижение породило другое, моя жизнь перешла на такой уровень, о котором я прежде не имела понятия. Литературная деятельность представляла собой более опасную акробатику, чем танцы на катящемся мяче. Танцы на мяче были тяжелой работой костей и связок, причем во время репетиций у меня случались переломы и растяжения, но в итоге я все же добивалась поставленной цели и твердо знала, что мне по силам балансировать на движущемся мяче. А вот с писательством дело обстояло сложнее. Если сравнить его с мячом, куда он должен катиться? Очевидно, не по прямой, иначе я упаду. Мячу писательства следует вращаться вокруг своей оси и одновременно вокруг центра арены, как земному шару вокруг Солнца.

Письмо стоило мне тех же усилий, что и охота. Когда мой нос улавливал запах добычи, первым делом я чувствовала отчаяние. Смогу ли я поймать ее или опять не справлюсь? — типичный вопрос охотника. Если голод оказывался невыносимым, я была не в состоянии охотиться. Мне хотелось плотно поесть в первоклассном ресторане, а уж потом идти на охоту. Кроме того, перед каждой вылазкой мое тело требовало полноценного отдыха. Мои предки отсыпались в своих хорошо защищенных берлогах все зимы напролет. Как было бы здорово, если бы я могла хоть раз в год залегать в спячку и не пробуждаться, пока очередная весна не поманит меня! Настоящая зима не знает ни света, ни шума, ни забот. В крупных городах зима сокращается, а с ней сокращается и продолжительность жизни.

Воспоминание о первой пресс-конференции было поразительно четким, но все, что произошло со мной после нее, начисто стерлось из памяти. Одна работа сменялась другой. Десять с лишним лет я безостановочно выступала в жарких условиях и могла только мечтать о зиме. Все, что разрушало и нагружало мой организм, мгновенно превращалось в подкормку для моей карьеры. Других воспоминаний у меня не сохранилось.

Мой репертуар расширялся, а словарный запас разрастался, но я никогда больше не испытывала такого всеобъемлющего изумления, как в тот день, когда до меня дошло, что же представляет собой сценическое искусство. Я разучивала новые и новые номера, чувствуя себя служащей фабрики, которая, даже получая более сложное задание, воспринимала его как нечто скучное и не испытывала удовлетворения от своего труда. «Работа в цирке во многом напоминает работу на конвейере», — заявила я на конференции под названием «Гордость рабочего класса».

Морской лев прочел мою новую рукопись и сказал:

— Старайся обходиться без политической критики. Да и философия у тебя какая-то нудная. Читателям было бы куда интереснее узнать, как ты овладела цирковым искусством, не потеряв дикого начала в себе, и что ты при этом чувствовала.

Его слова вывели меня из себя, по дороге домой я купила на рынке банку меда и опорожнила ее в один миг. Больше я не писала о политике, хотя так и не разобралась, что в моих сочинениях имело к ней отношение.

Возможно, кто-то считал, что у меня врожденные способности к акробатике, которые я раскрыла благодаря тяжелым тренировкам и гордо демонстрировала публике. Но эта версия ошибочна. Я не выбирала профессию, не развивала свои задатки. Я просто ездила на велосипеде по арене и получала за это сахар. Вздумай я вместо езды зашвырнуть велосипед в угол, вместо еды получила бы удар хлыстом. У Ивана тоже не было выбора. Полагаю, даже пианист, который не являлся сотрудником цирка и играл у нас только от случая к случаю, никогда не задавался вопросом, есть ли у него прямо сейчас желание музицировать. Изо дня в день мы пребывали в некоем заколдованном круге, а потому делали самый минимум того, что позволяло нам выжить, и это одновременно являлось самым сложным испытанием. Я не была жертвой насилия Ивана. Ни одно движение, которое я выполняла на арене, не было излишним или бесполезным.

В жизни вообще нет выбора, а потому, оглядываясь назад, мы понимаем, что наши умения не так многочисленны, как нам виделось когда-то. Но если мы не пользуемся ими на сто процентов, нам не выжить. Таковы условия игры, и они действуют для всех, даже для избалованной молодежи из состоятельных слоев общества.

Если бы мои физические силы, старания Ивана или интерес публики хоть ненамного ослабли, сценическое искусство перестало бы существовать.

Мой рассказ, опубликованный усилиями расторопного, но не слишком совестливого издателя, привлек внимание русскоязычных людей, живущих за рубежом. Берлинский славист по фамилии Айсберг перевел первую часть моей автобиографии на немецкий язык и напечатал ее в литературном журнале. О переводе хорошо отозвались в одной весьма влиятельной немецкой газете. На адрес редакции журнала рекой потекли письма читателей, которые интересовались продолжением. Когда в Берлине вышла первая часть, здесь, в Москве, уже выпустили вторую. Оригинал и перевод начали исполнять фугу. Мне происходящее больше напоминало игру в кошки-мышки, нежели такую возвышенную разновидность музыкального произведения, как фуга. Я чувствовала себя мышью, за которой гонится кошка, и бежала все быстрее, чтобы она не поймала меня.

Конечно, господин Айсберг не смог бы опубликовать мою историю пиратским образом. Скорее всего, Морской лев продал Айсбергу права на перевод, не сообщив мне. Таким образом, мой текст превратился в некую сумму в западной валюте, которая осела в карманах Морского льва. На эту махинацию мне намекнула управдом. Я тут же помчалась к Морскому льву и призвала его к ответу. Он заверил, что ничего об этом не знает. Из-за его толстокожести я никогда не могла понять, лжет он или нет. Морской лев отвернулся и отпустил еще одно хамское замечание:

— Вместо того чтобы волноваться из-за прав на перевод, шла бы лучше писать продолжение!

Его слова проникли в мой желудок и закрутились там, вызывая желание как следует сплюнуть. Мной овладела идея мести, и я кое-что придумала, хотя самой было противно. Из телефонной будки я позвонила управдому здания, в котором располагалось издательство «Полярная звезда», и рассказала ему, что Морской лев прячет в тайнике солидную сумму в западной валюте. Вероятно, тот и так был в курсе; возможно, он тоже извлекал из этого свою выгоду. Но он должен был учитывать, что анонимный звонок мог поступить от органов безопасности, которые хотели проверить его законопослушность. Он не мог позволить себе оставить мое сообщение без внимания, иначе рисковал сам оказаться за решеткой. Так что он первым делом проинформировал Морского льва и только потом донес на него в органы. Впрочем, все это лишь мои предположения. При обыске у Морского льва полиции не удалось найти ни кусочка западного шоколада, не говоря уже об иностранной валюте.

Вскоре до меня дошли слухи об одной одесситке, купившей у отдыхающего из Греции белоснежную машину «тойота». Соседи удивлялись, откуда у дамы взялось столько западной валюты. Незадолго до этого в Одессу заезжал Морской лев. Какой-то свидетель заявил, будто видел, как мошенник с большой спортивной сумкой заходил в дом, где проживала та дама. Мозаика в моей голове сложилась: Морской лев продал права на перевод моей автобиографии, выручил энную сумму денег в западной валюте и купил на них машину своей одесской любовнице.

Для меня все это оборачивалось бедой, потому что господин Айсберг оказался талантливым переводчиком. Он превратил мои медвежьи фразы в художественное произведение, которое получило восторженный отзыв в уважаемой западной газете. При этом ни один литературный критик не хвалил поэтичность моей автобиографии. В центре внимания были совсем другие вопросы, о которых я не имела понятия.

В Западной Германии действовало движение против эксплуатации животных в цирках. Его представители утверждали, что дрессировка нарушает права животных и что в странах Восточного блока они подвергаются еще большему насилию, чем на Западе. У нас вышла книга «Дрессура любви» некоей дамы, доктора Айковой. Ее отец был зоологом. Вероятно, именно поэтому ей удавалось без хлыста и ему подобных средств обучать цирковому искусству сибирских тигров и волков. По большей части книга состояла из интервью, в которых автор рассказывала о своем заботливом обращении с животными. Книга взбудоражила умы западных журналистов. «Дикие звери ни за что не стали бы заниматься сценической деятельностью, если бы люди не принудили их к этому» — примерно так заявляли они в своих гневных статьях. Вот почему их привлекла моя автобиография, в которой они увидели доказательства ненадлежащего обращения с животными в соцстранах.

Спустя недолгое время весть об успехе моей книги на Западе дошла и до соответствующих ведомств в нашей стране. Морской лев прислал мне телеграмму, в которой сообщал, что больше не будет меня печатать. Я разозлилась на Морского льва, но твердо знала, что писать не прекращу. Не хочет — пусть не публикует, найду издательство и получше. Хватит с меня ядовитых колкостей, которыми он раз за разом выклевывал из меня новые строки! Я перестану оглядываться на всех подряд и просто уединюсь с бумагой и ручкой, чтобы наслаждаться писательской работой.

Моя жизнь стала тихой, как камин, в котором давно погас огонь. Раньше, стоило мне выйти в магазин за парой банок консервов, со мной непременно заговаривал кто-нибудь из поклонников. Теперь ко мне никто не приближался. Даже в суете воскресного базара мои глаза не встречались ни с чьими другими. Взгляды разлетались, словно поденки, я не могла поймать ни один. Я обрадовалась, когда почтальон принес письмо от моего начальства, но, увы, в письме мне велели не появляться в конторе, пока положение не выправится. Кроме того, меня освободили от нового проекта с кубинскими музыкантами. Приглашения на конференции тоже перестали приходить.

Да, журнал Морского льва не имел исключительных прав, но, как ни странно, ко мне не обращалось ни одно другое издание. Все писательское сообщество сговорилось против меня. При этой мысли я ощутила во рту привкус желчи, ударила кулаком по столу и только потом заметила, что держу в лапе шариковую ручку. Ее шея переломилась, голова застряла в деревянной плоти письменного стола, а тело осталось в моих пальцах.

Раньше любой символический акт представлялся мне смешным; например, я не видела ничего примечательного в том, что некий двуногий автор в знак протеста переламывает ручку. Однако сегодня я сама сломала свою ручку. Я полагала — письменные принадлежности придадут мне уверенности в трудные времена, но оказалось, что их можно сломать так же легко, как руку грудного ребенка.

По прошествии некоторого времени я получила письмо от отечественного объединения Союз развития международной коммуникации. Текст вызвал у меня недоумение: «Приглашаем Вас принять участие в проекте посадки апельсиновых деревьев в Сибири. Для нас очень ценна поддержка такой известной личности, как Вы. К тому же общими усилиями мы могли бы привлечь больше внимания к упомянутому проекту». Я? Известная личность? Эти слова, подобно цветам роз, ласково щекотали внутреннюю поверхность моих ушей. Я без промедления ответила, что согласна участвовать.

В тот же день я собралась вынести мусор, вышла из квартиры и зашагала вниз по ступенькам. Когда я шла мимо двери домоуправши, та выглянула на лестничную площадку и осведомилась, как у меня дела. В ее вопросе мне почудился подвох.

— Вот, зовут на работу в Сибирь, — ответила я гордо и рассказала о почетном приглашении.

Управдом страдальчески поморщилась.

— Проект посвящен выращиванию апельсинов в холодных условиях, — добавила я для пущей ясности.

Моя собеседница едва не взвыла. Она крепко прижала свою сумку к груди и торопливо простилась со мной, сославшись на неотложные дела.

Я с наивным оптимизмом верила в то, что в Сибири могут расти апельсины. Выращивают же в Израиле киви и помидоры, а там ведь пустыня. Так почему бы не быть апельсинам в Сибири? И потом, я как нельзя лучше подходила для работы в сибирском климате, холод был моей страстью.

С того дня управдом избегала меня. Каждый раз, когда я выходила из квартиры, она быстро покидала лестничную клетку, где стояла до этого, и пряталась за своей дверью. Выбегая на улицу, я регулярно замечала, что управдом наблюдает за мной из-за занавесок. Однажды, когда я постучалась к ней с каким-то вопросом, она притворилась, что ее нет дома.

Мои уши зарастали плесенью, потому что со мной никто не разговаривал. Язык существует не только для бесед, его еще можно использовать для приема пищи. А вот уши даны нам лишь для того, чтобы различать голоса и звуки. Мои уши слышали исключительно трамвайный лязг и ржавели, как колеи заброшенной железной дороги. Тоскуя по людским голосам, я решила обзавестись радиоприемником и отправилась в магазин электротоваров, но продавец объяснил мне, что в настоящее время все приемники в стране раскуплены. Это известие скорее обрадовало меня, чем огорчило. Даже если бы я приобрела радиоприемник, он оказался бы настолько плохого качества, что его звук едва ли можно было бы отличить от трамвайного грохота. По пути домой я заглянула в канцтовары, чтобы купить почтовой бумаги, и рассказала тамошнему продавцу о проекте «Апельсины в Сибири». Он отреагировал на мои слова точно так же, как управдом:

— Очень вам сочувствую. Надо что-то придумать.

Я догадалась, что мое будущее все-таки в опасности. Войдя в подъезд, я стала подниматься к себе, но тут из своей квартиры выскользнула управдом и молча протянула мне листок с именем и адресом неизвестного мне человека. Я сообразила, что он может спасти меня, но не стала спешить к нему. Минула неделя, а я так ничего и не предприняла.

На восьмой день пыхтящий почтальон с разрумяненными щеками вручил мне заказное письмо — приглашение на международную конференцию в Западном Берлине, написанное в сухом и холодном тоне. Тем сильнее меня удивила приписка, что за мое участие в конференции организатор заплатит гонорар в размере десяти тысяч долларов. «Я что-то не так поняла», — подумала я и перечитала письмо. Слова «десять тысяч долларов» и «Западный Берлин» были выведены в нем черным по белому. С какой стати мне отстегнут столько денег? И почему вознаграждение будет переведено на счет союза писателей моей страны, а не выдано мне? В конце концов до меня дошло: если бы не этот выкуп, не видать бы мне разрешения на выезд. Не прошло и двух недель, а в моем распоряжении уже имелись все нужные документы, в том числе билет на самолет Москва — Берлин-Шёнефельд.

Багажа у меня почти не было, поездка обещала быть короткой. В самолете стоял запах плавящейся пластмассы, а сидение на одном месте угнетало меня, потому что кресло оказалось очень тесным. Самолет приземлился в аэропорту Берлин-Шёнефельд. Там меня встретили полицейские, по-видимому специально дожидавшиеся меня. Мы вместе забрались в грузовик, и тот довез нас до вокзала, где меня посадили в элегантный поезд до Западного Берлина. Когда явился пограничник, я показала ему все документы, которые взяла с собой. Поезд был странно безлюдным, по ту сторону толстого оконного стекла пролетали пустынные ландшафты. Внезапно в мой лоб врезалась муха — впрочем, нет, то была не муха, а мысль: «Я еду в эмиграцию!» Только тут я начала догадываться, что со мной происходит. Кто-то организовал мне этот побег, чтобы спасти от неизвестной мне угрозы. Перед моими глазами возникли очки в красной пластиковой оправе. Они сидели на переносице девушки лет двадцати. Та о чем-то спросила меня, и я ответила по-русски:

— Не понимаю.

Тогда девушка в очках поинтересовалась на ломаном русском:

— Вы русская?

Разумеется, я не была русской, но как я могла рассказать ей про свой жизненный путь? Пока я подыскивала слова, она затараторила:

— Ага, так вы принадлежите к этническому меньшинству? Я писала работу о правах этнических меньшинств и впервые в жизни получила хорошую отметку. Это было незабываемо. Да здравствуют меньшинства!

Она уселась рядом со мной, а я все продолжала обдумывать ее вопрос. Был ли мой род этническим меньшинством? Возможно, мы не столь многочисленны, как русские, по крайней мере в городах, но далеко на Севере живет гораздо больше наших, чем русских.

— Меньшинства чудесны! — возбужденно вскричала девушка. — А куда вы направляетесь? А у вас есть друзья в Западном Берлине?

Я промолчала, не желая отвечать на типично шпионские вопросы.

Платаны, которые еще недавно так энергично бежали за окном поезда, вдруг зашатались, будто дряхлые старики на костылях. Поезд вполз в нечто напоминающее своим видом огромный собор, лязгнул и остановился.

Внутри вокзал был похож на огромный цирковой шатер. На высоких столбах сидели голуби и ворковали. Я знала, что голуби появляются из шляпы фокусника. Мимо меня протопал железный осел, который нес на спине гору чемоданов. На мигающей волшебной доске вспыхивали объявления о новых цирковых номерах. Откуда-то появилась пестро одетая женщина в юбке выше колен. Микрофон представлял звезд публике. Позади меня кто-то свистнул, и из толпы показалась собака в человеческой одежде. На прилавке лежали груды кусков сахара — классического вознаграждения для артистов.

К моему носу, который растерянно блуждал в воздухе, прижался букет цветов, источающий аромат нектара. Сквозь цветы до меня донеслись приветственные слова:

— Добро пожаловать!

Затем я увидела несколько рук: пухлая рука, костлявая рука, тонкая рука, рука, рука, рука, рука, рука. Протянув лапу, точно политик, я с важным видом пожимала эти руки.

Мне никогда прежде не дарили столь шикарных букетов. За что, собственно, мне преподнесли его сегодня? Я ведь не продемонстрировала никаких выдающихся способностей. Разве эмиграция была танцем на канате, за удачное исполнение которого меня следовало поощрить? Да, отыграть этот номер без репетиций и страховки оказалось непросто, и все же он не потребовал от меня большого труда. Женщина с выкрашенными в рыжий цвет волосами, которая вручила мне цветы, вероятно, хотела о чем-то спросить, потому что ее губы шевелились, как если бы она говорила, однако из ее рта не доносилось ни звука. Ко мне приблизился аппетитно пухленький, точно младенец, молодой человек и воскликнул:

— Добрый день! К сожалению, я единственный, кто говорит по-русски. Меня зовут Вольфганг. Рад познакомиться.

Рядом с ним стоял потный мужчина, держащий в левой руке увесистую дорожную сумку, а в правой — знамя с надписью: «Гражданская инициатива „ХАОС: Хватит Авторов Отправлять в Сибирь!"» Все собравшиеся были в идеально отглаженных джинсах и начищенных кожаных туфлях (я предположила, что участникам этой инициативы предписывалось носить такую униформу).

Люди перешептывались, а я не понимала ни слова. Вскоре простился один, ушел второй, третий, толпа постепенно редела, и вот уже возле меня остался один Вольфганг.

— Ну, идемте.

Мы вышли из вокзала, и по обеим сторонам дороги я увидела множество зданий. Они были разной высоты, но гораздо ниже московских. Некоторые дома напомнили мне изысканно украшенные торты. Проезжающие по дороге машины переливались на солнце, на их металлической поверхности я могла разглядеть свое отражение. Все мужчины и женщины в этом городе щеголяли в синих джинсах. Порыв ветра донес до моего носа запах подгорелого мяса млекопитающего, угля и сладковатых духов.

Вольфганг подвел меня к подъезду свежевыкрашенного дома и пригласил войти. — Ага, видимо, тут я и буду жить», — сообразила я. Едва мы переступили порог, я бросилась в кухню и распахнула холодильник. Внутри обнаружился сказочный холмистый ландшафт из упаковок розового лосося, нарезанного на бумажно тонкие полоски и запаянного в прозрачный полиэтилен. Я мигом схватила упаковку, разорвала ее и попробовала ломтик рыбы. На вкус он был неплох, но отдавал дымом. Наверно, рыбак во время ловли слишком много курил. Я уминала кусок за куском, и вскоре дымный привкус начал мне нравиться. Вольфганг осмотрелся и произнес:

— Прекрасная квартира, не правда ли?

Квартира меня не интересовала. Я предпочла бы залезть в холодильник и остаться там. Вольфганг заметил, что я не отвожу взгляда от лосося, и засмеялся.

— Как видите, рыбы мы вам купили достаточно. На первое время должно хватить.

Едва он вышел за дверь, я съела весь приготовленный для меня запас лосося.

Я постояла перед открытой дверцей пустого холодильника, наслаждаясь прохладным воздухом. Затем вытянула нижний ящик. Он был набит маленькими аппетитными кубиками льда. Я набрала их в рот и стала грызть.

Кухня мне быстро наскучила, я перешла в комнату, где стояли телевизор и стул. Я аккуратно опустилась на стул, он тотчас затрещал, одна из его ножек подломилась. К комнате примыкала ванная, крохотная, как в вагончике бродячего цирка. Я сполоснулась ледяной водой и вышла из ванной, не обсушившись. По коридору поползла лужа. Я стряхнула с себя воду, легла в кровать и вдруг рассмеялась, вспомнив сказку про трех медведей: сварили однажды три медведя похлебку и пошли гулять. Пока их не было, в дом забрела девочка. Она съела похлебку, сломала стул, легла в кровать и уснула. Вернулись медведи домой и удивились — почему миска пуста, почему стул сломан? Посмотрели на кровать, а в ней девочка спит. Та проснулась, перепугалась, выпрыгнула из кровати и убежала, а возмущенные медведи остались одни. Я почувствовала себя девочкой из этой сказки. «Что мне делать, если сейчас те три медведя вернутся с прогулки?» — размышляла я.

Но не три медведя, а один Вольфганг вернулся на следующий день, чтобы узнать, как я обживаюсь в новой квартире.

— Как у нас дела сегодня? — спросил он.

— Чувствую себя девочкой из детской книги про медвежонка.

— Про какого медвежонка? Винни-Пуха или, может быть, Паддингтона?

Ни одного из этих медвежат я не знала.

— Нет, про трех медведей. Лев Толстой!

— Впервые слышу о такой книге, — отозвался Вольфганг.

Между нами образовалась ледяная завеса. Лед кажется прочной материей, однако быстро тает, если нагревается от тепла живого тела. Я шутливо, но твердо положила лапу на плечо Вольфганга, тот на удивление ловко высвободился, сделал суровое лицо и проговорил:

— Я принес вам бумагу и ручку. Мы очень хотим, чтобы вы продолжили работу над своим произведением. Ее необходимо начать как можно скорее и закончить как можно раньше. Вознаграждение мы вам гарантируем.

Изо рта Вольфганга пахло ложью. Есть разные виды лжи, каждый из них пахнет по-своему. В данном случае пахло подозрительно — скорее всего, Вольфганг передавал не собственные мысли, а слова своего начальника. Вольфганг был лжецом, однако, к счастью, он был пока что молодым лжецом. Запах выдавал, что он еще ребенок, а запах не врет. Я шутливо толкнула Вольфганга, он не отреагировал, и я толкнула его снова. Он поджал губы и крикнул: «Прекрати!», однако не мог сдержать ребяческого желания побороться со мной. Я аккуратно бросила его на пол, стараясь, чтобы он не сильно ушибся. Пока мы играли, запах лжи выветрился из его тела.

Вскоре мой желудок стянуло голодом, я забыла о Вольфганге, побежала в кухню и распахнула холодильник. Лосося там не было, да я и так это знала. Вольфганг вошел следом и увидел пустые полки холодильника.

— Получается, я зря боялся, что вкус лосося тебе не понравится, — весело хмыкнул он, вероятно надеясь скрыть свой ужас под непринужденным тоном.

На следующий день Вольфганг снова навестил меня, хотя я не просила об этом.

— Как у нас дела сегодня? — осведомился он, лихорадочно моргая и слегка запинаясь.

— Не очень хорошо.

Я не умела улыбаться и потому часто производила ошибочное впечатление. Вольфганг боязливо посмотрел на меня и спросил:

— Не очень хорошо? А что случилось?

— От голода я становлюсь больной.

Не знал, что голод — это болезнь.

Я уже размышляла на эту тему. В сущности говоря, заболеть я не могу. Когда-то мне рассказывали, что болезнь представляет собой театральную роль для конторских служащих, которые не осмеливаются играть в других спектаклях и потому по понедельникам, когда им ни капельки не хочется тащиться на работу, примеряют эту роль на себя. Лично я не болела никогда в жизни.

— Чем ты занималась вчера вечером?

— Сидела за письменным столом, но не смогла написать ни строчки.

Глаза Вольфганга на мгновение блеснули льдом.

— Не торопись! Если слишком спешить, начнешь нервничать, а из этого ничего хорошего не выйдет.

От него опять запахло ложью, и меня бросило в озноб. Он сказал:

— Голод — не лучший друг вдохновения. Пойдем за покупками!

— У меня нет денег.

— Тогда мы откроем на твое имя банковский счет. Кстати, наш начальник сразу предложил сделать это.

По пути к банку мы прошли мимо двух огромных слонов, которые стояли у обочины. Они были сделаны из чего-то серого — похоже, из бетона.

— Там что, цирк?

— Нет, это ворота зоопарка.

— За воротами живут бетонные звери?

— Нет! В зоопарке обитает множество настоящих зверей. Они живут на больших огороженных участках земли.

— А есть там львы, леопарды, лошади?

— Да. Более сотни различных видов зверей.

У меня пересохло во рту.

В том, что мы далее предприняли в банке, конечно, не было ничего криминального, однако после этого визита меня стали мучить угрызения совести. Мы вошли в здание, на фасаде которого виднелся загадочный логотип. Вольфганг приблизился к окошку и долго о чем-то шушукался с человеком, сидящим по ту сторону. Когда разговор закончился, человек принес мне листок с какими-то заклинаниями. Я поставила на нем отпечаток лапы вместо подписи и открыла свой первый банковский счет. Мне сказали, что банковская карта будет готова примерно через неделю. Вольфганг продемонстрировал, как при помощи такой карты достают деньги из банкомата. Меня неприятно поразило то, что он стоял перед этим автоматом, расставив ноги слишком широко. Из банка Вольфганг повел меня в супермаркет, который располагался под железнодорожным путепроводом. В дальнем конце магазина, где в самом ярком свете были выставлены самые холодные товары, лежал копченый лосось.

— В ближайшие несколько дней я не смогу навещать тебя, мне дали важное поручение. Через неделю вернусь, и мы вместе сходим за твоей банковской картой. А пока придется тебе обойтись тем, что мы сейчас купим. Старайся не объедаться!

Полную упаковку лосося, которую взял для меня Вольфганг, я умяла тем же вечером. В следующие дни я ничего не ела, но, к счастью, не чувствовала голода.

— Тебе не следовало бы есть так много дикого канадского лосося! — спокойным тоном предостерег меня Вольфганг, открывая дверцу моего холодильника неделей позже.

У меня перехватило дыхание, я догадывалась, что в душе Вольфганг ругает меня и что он был бы рад сейчас наорать на меня. Но он сдерживал свой гнев и говорил ровным голосом, тщательно выбирая слова. Я чувствовала себя циркачкой, которая совершила перед публикой грубую ошибку. Мысли бестолково крутились вокруг вопроса, почему мне не следует есть слишком много канадского лосося.

— А что не так с Канадой?

Вольфганг замялся, судорожно подыскивая простое объяснение.

— С Канадой все в порядке, она не виновата в том, что дорогой лосось плывет в сторону ее берегов. Проблема в том, что этот лосось сжирает твои накопления. Деньги нужно экономить.

Я не поняла, что именно он хотел сказать, но сделала в памяти зарубку: слово «Канада» звучит прохладно и приятно.

— Ты бывал в Канаде? — поинтересовалась я.

— Нет.

— А что это за страна, ты знаешь?

— Очень холодная.

Услышав эти слова, я тотчас захотела в Канаду.

Как заманчиво звучит прилагательное «холодный»! Я пожертвовала бы всем, лишь бы перебраться туда, где холодно. Красота Снежной королевы. Знобящее желание. Ледяная правда. Смелые трюки, от которых стынет кровь. Талант, перед которым бледнеют и дрожат конкуренты. Разум, отточенный остро, точно сосулька. У холода широкий спектр.

— Там и вправду так холодно?

— Да, просто невероятно холодно.

Я принялась мечтать о морозных городах, где стены домов вырублены из прозрачного льда, а по улицам вместо едущих машин плавают лососи.

День и ночь я не закрывала окон в квартире. Берлин казался мне тропиками. Жара не давала мне покоя даже по ночам, я не могла спать. Хотя на календаре был февраль, температура поднялась выше нуля. Я приняла окончательное решение об эмиграции в Канаду. Мне уже удалось переселиться из одной страны в другую, и я надеялась, что удастся и во второй раз.

Неделей позже мы с Вольфгангом пошли в банк за моей картой. Подойдя с ней к банкомату, я сунула карточку в щель, четыре раза нажала на единицу (это был мой секретный код) и наблюдала, как автомат выплевывает банкноты. После этого я четыре раза нажала на двойку.

— Ты что творишь?! Ты уже получила деньги! — тихо, но резко одернул меня Вольфганг.

Мне было любопытно, выплюнет ли автомат что-то поинтереснее, если я наберу другие цифры.

Из банка мы снова отправились в супермаркет, и мне в нос ударило бессчетное количество запахов. Я запуталась, где искать лосося. И зачем в магазине продают столько всего бесполезного и абсурдного? Предлагали бы покупателям самое важное — лосося! Я то и дело останавливалась и спрашивала у Вольфганга, указывая на тот или иной товар:

— Что это? Это съедобно?

На прилавках чего только не лежало, и почти ничего из этого я никогда в глаза не видела. Да, у природы тоже есть свои странности, например то, что некоторые животные предпочитают питаться оборванными листьями, выкопанными кореньями или упавшими яблоками, но это ничто по сравнению с диковинами, до которых додумались люди. Жир, который мажут на щеки; густая жидкость, которой красят ногти; крохотные палочки, которыми, вероятно, ковыряют в носу; мешки, в которые складывают то, что собрались выкинуть; бумага, которую используют для вытирания зада; круглые бумажные тарелки на один раз и тетрадки с пандой на обложке. Все эти товары издавали странный запах. Стоило мне коснуться их, лапы сразу начинали чесаться.

Запахи супермаркета утомили меня, я хотела обратно за письменный стол, где меня ждала автобиография. Когда я сказала об этом Вольфгангу, на его лице мелькнуло явное облегчение.

Впрочем, стол мне тоже перестал нравиться, он вдруг показался мне слишком низким, слишком низким и обыденным для того, чтобы написать за ним приличную автобиографию. Если бы бумага располагалась настолько близко, что при необходимости могла бы впитывать капли крови, вытекающие из моего носа, тогда я спокойно перекладывала бы на нее каждое свое воспоминание. По-видимому, уединение было мне в тягость, при этом я сама попросила Вольфганга оставить меня, едва мы пришли ко мне домой.

Вольфганг не показывался несколько дней. Полагаю, банковский счет был задуман как замена романтическим отношениям. На мой счет переводились деньги, я снимала их с карты, шла за покупками и съедала купленное. Спустя некоторое время меня снова одолевали голод и тоска, возлюбленный понимал это и вместо свидания отделывался от меня очередной стопкой банкнот. Они были несъедобны, и потому я обменивала их в супермаркете на лосося. Я ела, ела, ела и никак не могла наесться. Мой мозг неуклонно деградировал, ночами я лежала в кровати без сна и поднималась по утрам с огромным трудом. Мои конечности стали как лапша, в душе царил мрак. Настоящая дегенерация. Я хотела как-то противостоять ей и мечтала, что разучу новый номер для выступлений на морозе, за который публика будет награждать меня оглушительными рукоплесканиями.

Я вышла из дома. Мимо с жутким грохотом пронесся мотоцикл. Когда-то давно я тоже водила мотоцикл, изготовленный специально для меня. Поначалу шум его мотора внушал мне такой страх, что я шарахалась от него. Я преспокойно раскатывала на своем трехколесном велосипеде, но этот двухколесный громыхающий агрегат мне было не приручить. Мне смастерили мотоцикл с тремя колесами, который не кренило. Иван снова и снова включал перед моей клеткой мотор, чтобы приучить меня к его звуку. Да, я сидела в клетке. Слово «клетка» испортило мне все настроение. Желание писать разом угасло.

Я бросила карандаш и пошла в город. Впереди меня шагала дама в шубе. Это выглядело так, словно она несла на себе стаю мертвых лисиц. За стеклянными витринами я видела не только товары на прилавках магазинов, но и еду на тарелках посетителей ресторанов. Другие пешеходы, очевидно, маялись скукой и потому рассматривали каждую вещь в магазине и каждую тарелку в ресторане, если окна были достаточно велики. Что ж, раз они интересуются содержимым тарелок незнакомых людей, думаю, историю, в которой ребенок сидит в клетке, они сочтут необычайно занимательной.

На противоположной от банка стороне улицы находился книжный магазин. Проходя мимо в другие дни, я не раз видела за его окнами продавца в белом свитере, который притягивал мой взгляд. Сегодня я осмелилась зайти в магазин, потому что поначалу он показался мне безлюдным. Оказавшись в окружении книжных стен, я замерла, точно оглушенная, и вздрогнула, когда чей-то голос сзади спросил, какую книгу я ищу. Я обернулась и увидела продавца в белом свитере. Поскольку он загораживал выход, мне было не убежать.

— У вас есть автобиография? — полюбопытствовала я (на тот момент я уже могла поддержать несложную беседу по-немецки).

— Чья конкретно, позвольте спросить?

— Это не имеет значения.

Белый свитер указал на полку чуть наискосок от себя и пояснил:

— Это все автобиографии!

Узнав, что в мире существует столько многостраничных автобиографий, я испытала разочарование. Они заполняли все пространство на десяти полках магазинного стеллажа. Я сделала вывод, что автобиография — это текст, который пишет каждый, кто может держать в руке перо.

— Все на немецком?!

— Да, а что тут такого необычного?

— Я не смогу их прочесть. Мне еще только предстоит выучить немецкий.

— В этом нет нужды. Язык, на котором вы говорите сейчас, и есть немецкий.

— Говорить я могу, это в моей природе. А вот читать и писать…

— Тогда пойдемте вон к той полке. У нас большой выбор учебников немецкого языка. Вам с английскими пояснениями?

— Нет, с русскими. Или с северно-полярными.

— Кажется, у меня как раз есть пособие на русском языке.

Учебник немецкого стоил дешевле большой упаковки лосося, но, к сожалению, был менее удобоваримым. Автор рассказывал о глаголах, существительных, прилагательных и других частях речи так, словно перечислял детали автомобиля в инструкции. Мне не верилось, что по этой инструкции можно что-то собрать. В конце учебника я нашла главу «Прикладная грамматика»; там был рассказ для чтения. Я проглотила его, как лосося, позабыв обо всех грамматических правилах.

Главной героиней рассказа была мышь. Она работала певицей, ее публикой был народ. В словарике я нашла немецкий перевод слова «народ».

Когда-то я была убеждена, что этим словом обозначается публика в цирке. Позже, на многочисленных конференциях и собраниях, я выяснила, что заблуждалась, но подыскать более точное определение слову «народ» так и не смогла, впрочем, это нисколько мне не мешало.

Пока мышь пела, народ одаривал ее вниманием. Никто не дразнил ее, никто не хихикал, никто не мешал концерту мышиной возней. Так же вела себя моя публика… Сердце забилось сильнее, стоило мне вспомнить о цирке. Каждый из моих зрителей мог ходить на двух ногах и ездить на трех колесах. Тем не менее они взирали на меня с таким восторгом, будто я демонстрировала чудо. А под конец великодушно аплодировали мне. Почему, спрашивается?

Когда я снова заявилась в книжный магазин, продавец тотчас подбежал ко мне, сухо кашлянул и спросил, помогли мне учебник немецкого.

— Грамматику я не поняла, но рассказ в конце мне понравился. История певицы-мыши по имени Жозефина.

Мой ответ рассмешил его.

— Если вы поняли эту историю, грамматические разъяснения вам ни к чему.

Продавец снял с полки другой томик и протянул мне.

— Эту книгу написал автор истории о Жозефине. В числе прочего у него есть рассказы, написанные от имени животных.

Наши взгляды встретились. Продавец, похоже, понял, что ляпнул бестактность, и добавил второпях: — Я считаю, эти рассказы ценны как литература, а вовсе не потому, что они написаны от лица меньшинств. Собственно говоря, их основные персонажи — это не животные. В процессе, когда животное превращается в неживотное или человек в нечеловека, у него пропадает память. Именно эта потеря памяти и является в рассказах самым существенным.

Много гарнира на тарелке и полное отсутствие мяса — вот какие ассоциации вызвали у меня разглагольствования продавца. Мне было не уследить за ходом его мысли, но он, кажется, не замечал этого. Я опустила взгляд и сделала вид, будто размышляю о новой книге. Постояв так, я решила полюбопытствовать:

— А как вас зовут?

Человек был удивлен моим вопросом.

— О, простите! Я Фридрих.

Он не спросил, как зовут меня.

Я открыла книгу, как ломают каравай, — на середине. С моими длинными когтями невозможно перелистывать страницы аккуратно. Раньше я пыталась стричь когти, но теряла при этом много кро-ви. Теперь я просто отращиваю их. С книжной страницы мне в глаза бросился заголовок со словом «собака». Откровенно говоря, я всю жизнь терпеть не могла собак, этих коварных и трусливых существ, которые приближались ко мне сзади, безобидно семеня, и при первом удобном случае впивались зубами мне в ноги. Я бы и дальше сторонилась собак, если бы их единоплеменницу не вынесли в заголовок, который с наслаждением прочел Фридрих: «Исследования одной собаки». Выходит, собаки могут обладать пытливым умом. Новое знание смягчило мое предубеждение против этого биологического вида. Фридрих перелистал страницы и открыл книгу на рассказе, в котором речь шла о какой-то академии.

— Возможно, эта история увлечет вас больше, чем та, что о собаке, — произнес он с видом школьного учителя, счастливого, что приохотил учеников к чтению.

Я купила сборник рассказов и первым прочла «Доклад для академии». Вынуждена признаться, что нашла эту обезьянью историю интересной. Но интерес может иметь разные источники и возникать в том числе на почве ярости. Чем дальше я читала, тем более неконтролируемой становилась моя ярость, и я не могла прекратить читать. Обезьяна была существом тропической природы, и уже по одной этой причине обезьянья литература не особенно шла мне на пользу. Желание быть человеком и рассказывать о собственном вочеловечении показалось мне слишком тщеславным, слишком обезьяньим. Я представила себе обезьяну, которая подражает человеку, и у меня сразу же зачесалась спина, да так невыносимо, будто блохи в моей шкуре заплясали твист. Обезьяна-рассказчик, очевидно, считала, что написала историю успеха. А я вот уверена, что хождение на двух ногах — никакой не успех.

Мне стало дурно, когда я вспомнила, как тренировалась ходить на двух ногах. Я не только научилась этому, но и написала о своем обучении, и это было опубликовано. Вероятно, читатели решили, что своим по-обезьяньи чванливым отчетом о личном опыте я пытаюсь поддержать теорию эволюции. Прочти я обезьяний доклад раньше, написала бы автобиографию совсем иначе.

На другой день меня навестил Вольфганг. Я тут же рассказала ему об обезьяне, потому что ее история занимала мои мысли. Вольфганг изменился в лице и с негодованием воскликнул:

— На чтение чужих книг у тебя время есть, а на собственную работу нет? Пойми, наконец, если автор все время читает, то он не автор, а лентяй. Чтение крадет у тебя часы, которые ты могла бы посвятить письму.

— Чтение помогает мне учить немецкий. Я пишу по-немецки, и это экономит время. Перевод больше не нужен.

— Нет, так не пойдет! Пиши на родном языке. Ты должна излить душу, а это можно сделать только естественным образом!

— Что такое родной язык?

— Язык твоей матери.

— Я никогда не разговаривала со своей матерью.

— Мать есть мать, даже если ты никогда не говорила с ней.

— Не думаю, что моя мать говорила по-русски.

— Твоей матерью был Иван. Ты забыла? Времена матерей-женщин прошли!

Я пришла в смятение, потому что от Вольфганга не пахло ложью, то есть он верил в то, в чем убеждал меня, но я не могла согласиться с ним. Разумеется, это его начальник придумал навязать мне русский язык, чтобы переводчик мог добавить в мой текст нужные политические акценты. Пчелы превращают цветочный нектар в мед. Нектар сладок сам по себе, приторно-сладким медом он становится только благодаря процессам брожения, которые запускаются под действием отвратительной жидкости, выделяемой железами данных насекомых. (Кстати, этими знаниями я обязана конференции «Будущее пчеловодства».) Вольфганг и его друзья хотят подмешать жидкости из своих желез в мою автобиографию и сделать из нее нечто совсем другое, чем было у меня. Чтобы избежать этой опасности, я должна писать сразу на немецком. Заголовок на этот раз я придумаю сама.

Вольфганг сказал, что не хочет отвлекать меня от письма, и покинул квартиру. Я смотрела на него в окно. Едва он сел в автобус и уехал, я вышла из дома и направилась в книжный. В магазине был посетитель. Он стоял в углу, повернувшись ко мне спиной. Его черные волосы насыщенного оттенка магнитом притянули мой взгляд. Фридрих заметил меня, распахнул ресницы, отчего его глаза словно увеличились в размере, и растянул губы в подобии дружелюбной улыбки.

— Как у вас дела? Сегодня так холодно, — произнес он.

Я всегда удручаюсь, когда кто-нибудь говорит мне в жаркий день, что на улице холодно. На мой взгляд, от болтовни о погоде лучше воздерживаться, потому что погода — вещь сугубо индивидуальная, на этой теме буксует любая беседа.

— «Доклад для академии», конечно, забавен, но мне было сложно угнаться за рассуждениями обезьяны. А ее подражание человеку насмешило меня.

— Как вам показалось, она делала это по собственной воле?

— Она просто не могла иначе. Об этом она и пишет. У нее не было выбора.

I — Вот-вот. Полагаю, именно эту мысль и пытался донести до читателей автор. Мы, люди, тоже не по доброй воле сделались такими, какие мы сейчас. Нам приходилось меняться, чтобы выжить. Другого варианта нет и никогда не было.

В этот момент незнакомец, внимательно читавший книгу, повернулся к нам и кончиками пальцев аккуратно поправил очки на носу.

— Товары под маркой «Дарвин» снова успешно продаются! Почему женщины красятся? Почему лгут? Почему ревнуют? Почему мужчины воюют? Единственный ответ на все эти вопросы звучит так: того захотела эволюция. Это оправдывает все. Однако мне в голову не приходит ни одного ответа на другой вопрос — чем хорошим может обернуться для земли то, что вредоносный гомо сапиенс продолжает производить потомство? А тебе, Фридрих?

Тот изменился в лице и пронзительно выкрикнул:

— Брат!

Черноволосый и Фридрих радостно обнялись. Заметив, что я не хочу им мешать и пытаюсь выскользнуть из магазина, Фридрих потянул меня назад и представил своему брату:

— Это автор «Бури оваций моим слезам».

Я была озадачена. Выходит, он знал, кто я такая?..

Фридрих был основной причиной, почему я зачастила в этот книжный магазин. Мне очень нравились мужчины вида гомо сапиенс — маленькие, мягкие, хрупкие, но с чудесными зубами. Их пальцы были тонкими, а ногти такими крохотными, будто их вовсе нет. Иногда мужчины напоминали мне плюшевые игрушки, которые люди так любят прижимать к груди.

Однажды в книжном магазине меня подкараулила знакомая Фридриха по имени Анне-Мари. Она входила в организацию, которая боролась за права человека, и хотела побеседовать со мной о положении деятелей искусства и спорта в Восточном блоке. Я ответила, что права человека — не моя тема. На лице Анне-Мари появилось разочарование, которое через секунду сменилось растерянностью.

Мне стало ясно, что моя жизнь судьбоносно связана с правами человека и что я не могу ничего с этим поделать. Люди, которые думают только о людях, изобрели понятие «права человека». Подобных прав не имеет ни один одуванчик, ни один дождевой червь, ни один дождь, ни один заяц. Разве что кит. Я вспомнила статью, которую читала к конференции «Китобойный промысел и капитализм»: крупным млекопитающим предоставлено больше прав, чем мелким животным, таким как мыши. Вероятно, дело во вкусовых предпочтениях определенной группы людей, которые придают чему-то крупному большую ценность, чем чему-то мелкому. Мы, белые медведи, — самые большие из млекопитающих, которые не являются вегетарианцами и не живут в воде. Полагаю, именно этим объясняется интерес ко мне людей, желающих наделить меня правами человека.

Анне-Мари покинула магазин, а я все стояла с пустой головой между книжными полками, ощущая на себе сверляще-серьезный взгляд Фридриха.

— Какую книгу ты порекомендуешь мне сегодня? Он протянул мне томик.

— «Атта Тролль». Это для тебя! Настоящая медвежья история.

«Генрих Гейне» — стояло на обложке. Я открыла книгу наугад и увидела одну из немногочисленных иллюстраций, сопровождающих текст. На картинке, раскинув лапы, лежал большой черный медведь. Он был невыносимо привлекателен. Я уже собралась заплатить, но тут Фридрих ласково коснулся моей лапы и промолвил:

— У тебя рука холодная. Мерзнешь?

Моя улыбка была горькой на вкус.

На следующее утро я снова примчалась в магазин и с порога осыпала Фридриха упреками:

— Что за книгу ты мне подсунул? Ее совершенно невозможно читать!

— На то есть причины. Автор намеренно усложнил повествование, чтобы спастись от вражеских нападок.

— Какие у него могли быть враги?

— Цензура, например.

— Цен… что?

— Цензура, сенсор власти. Ты разве не слышала этого слова в Советском Союзе?

Я покопалась в памяти, но не нашла там ничего, кроме замешательства.

— Поэтому и пишут так запутанно?

— Даже если автор пишет очень просто, для читателя это может оказаться трудным. — Фридрих взял томик, полистал его и настойчиво добавил: — Тебе нужно прочесть эту книгу! Ты не раскаешься, что купила ее.

«Природа не может предоставить людям права, потому что права противоестественны», — мелькнуло у меня в голове.

Фридрих сказал:

— Если люди хотят иметь права человека, они должны давать животным права животного. Однако как я оправдаю то, что ел вчера мясо? Я недостаточно мужественен, чтобы додумать свой ответ на этот вопрос до конца. Кстати, мой брат стал вегетарианцем.

Он многозначительно взглянул на меня.

— У меня не получится быть вегетарианкой, — выпалила я скороговоркой.

Я знала, что когда-то мои предки и дальние сородичи обходились без мяса. В основном они ели овощи и фрукты, очень редко разживались крабом или рыбиной. Мне вспомнилась конференция о капитализме и мясоедстве, на которой меня спросили, почему я убиваю других зверей. Ответа я не нашла.

Сегодня я стыжусь того, что в прежние времена иногда плохо владела собой. Я и сейчас мысленно слышу, как наша воспитательница воодушевленно обращается к своим подопечным:

— Теперь все вместе встаем в хоровод и танцуем!

Я не могла встать в круг с остальными. Воспитательница брала меня за лапу и тянула в хоровод. Так повторялось несколько раз, потом она перестала звать меня в игру и оставила в покое. Стоя в углу зала, я наблюдала за происходящим. Кто-то из ребят спросил воспитательницу, почему я не танцую с ними. «Потому что она считает себя пупом земли», — ответила та и тут же получила от меня удар, от которого упала на пол. Во всем был виноват мышечный рефлекс, побудивший меня применить силу. Я испугалась самой себя, выпрыгнула в окно третьего этажа, ловко приземлилась и побежала без оглядки. Никто не мог поймать меня. С тех пор на мне официально поставили клеймо трудного ребенка. Я была спортивной, но асоциальной. Меня решили отправить в учреждение для одаренных детей, потому что в нашей стране пестовали спортивные таланты. Так называемый институт, куда меня привезли, оказался клеткой. Оттуда мне было не видно солнца. Едва я вспомнила о клетке, ко мне вернулось ощущение влажного полумрака. Перед клеткой стоял Иван. Итак, судя по всему, мое детство завершилось незадолго до встречи с ним.

В дверь постучали, и моя автобиография прервалась. Пришли Вольфганг и какой-то незнакомец. Выяснилось, что это он возглавляет гражданскую инициативу «ХАОС». Очевидно, человек был в курсе, что мой немецкий пока далек от совершенства.

— Как поживаете? — осведомился он, нацепив на лицо фальшивую улыбку.

Эти слова прозвучали так, будто он принимает у меня экзамен. Новый знакомый носил фамилию Егер[1], которая показалась мне вульгарной. У него было аристократическое лицо с белой бородкой, придававшей ему сходство с офицером. Иногда во время цирковых выступлений я замечала в первом ряду военных с подобными лицами.

— Как успехи с автобиографией? Дело спорится?

Я замялась, испугавшись, что он отнимет у меня мою автобиографию.

— Пока тяжело. Язык мешает.

— Язык?

— Немецкий.

Господин Егер с упреком взглянул на Вольфганга, и я почувствовала, как в нем закипает гнев. Тем не менее голос господина Егера оставался спокойным и прохладным, когда он произнес:

— Я полагал, мы достаточно понятно объяснили вам, что вы должны писать на своем собственном языке, потому что у нас есть фантастический переводчик.

— Мой собственный язык? Я не знаю, что это за язык. Какой-нибудь из северно-полярных языков?

— Вы шутите? Русский — самый великолепный литературный язык мира.

— Я почему-то больше не способна писать по-русски.

— Быть того не может. Пишите, что вам придет в голову, но, пожалуйста, на своем собственном языке! О средствах к существованию не беспокойтесь, — пока вы пишете, мы платим.

С его лица не сходила улыбка, а от плеч разило вероломным обманом. Люди слишком часто пытаются казаться мне великодушными, чтобы лучше манипулировать мной. Я хотела попросить помощи у Вольфганга, но тот стоял ко мне спиной и всем своим видом показывал, что оконное стекло ему куда интереснее, чем я.

— Уверен, ваша автобиография будет бестселлером.

После этой беседы мой карандаш ослабел. Изображение карандаша как предмета, который либо стоит вертикально, либо не стоит, представляется мне слишком мужским. Будучи самкой, я скорее сказала бы так: чем меньше новорожденный текст, тем лучше, потому что в этом случае у него больше шансов выжить. Кроме того, для работы мне нужна полная тишина. Мать-медведица рожает детей в темной берлоге, рядом с ней никого нет. Она никому не сообщает о рождении детей, вылизывает их, едва видя их очертания, чувствует животом, как малыши сосут из нее молоко. Никто не должен смотреть на медвежат, мать касается и обнюхивает их, но не видит. Только когда дети достаточно подросли и окрепли, мать выходит с ними из берлоги. Может статься, что умирающий с голоду отец случайно встретит зверят и съест их, не подозревая, что это его собственные дети. Классическая тема, на которую писали еще древние греки. На мой взгляд, белым медведям-отцам следует поучиться у пингвинов, в семьях которых оба родителя высиживают яйцо поочередно. Для пингвина-отца немыслимо съесть это яйцо. Он высиживает его, замерзая в снежную пургу, и неделями дожидается жену, которая ищет пропитание.

«У пингвинов все браки одинаковые, у белых медведей все браки разные». Я написала фразу по-русски и положила листок бумаги на стол, чтобы господин Егер сразу заметил его, если ему вздумается навестить меня без предупреждения. Как я и предполагала, спустя несколько дней господин Егер и Вольфганг снова пришли ко мне и тотчас увидели листок с выведенным мной предложением.

Вольфганг перевел его на немецкий язык и возбужденно воскликнул:

— Это литература мирового уровня!

Господин Егер взял меня за лапу и горячо добавил:

— Пишите дальше, пишите еще! Чем быстрее, тем лучше. Сократить текст и отшлифовать его вы всегда успеете. Когда писатель слишком много раздумывает и слишком медленно пишет, он совершает большую ошибку!

По-видимому, этими словами он пытался подбодрить меня.

— До эмиграции у меня было о чем писать. Темы множились, будто личинки на трупе. Но, оказавшись здесь, я словно утратила связь с прошлым.

Нить воспоминаний оборвалась. История совершенно не хочет продолжаться.

— Вероятно, вы еще не акклиматизировались.

— Здесь невыносимо жарко. Терпеть не могу жару.

— Но ведь сейчас зима, и у вас холодные руки.

— Так и должно быть. Обогрев конечностей — пустая трата энергии. Главное, чтобы сердце всегда оставалось теплым.

— Вы не простужены?

— Я не простужалась никогда в жизни. Только уставала.

— Если вы устали, посмотрите телевизор.

Господин Егер завершил свой визит этим дельным советом и откланялся. Вольфганг тоже попрощался со мной. Глядя на опущенные плечи обоих мужчин, я угадывала их легкое разочарование.

Едва они закрыли за собой дверь, я включила телевизор. На экране появилась дама, похожая на панду. Стоя перед пятнистой географической картой, она произнесла высоким голосом:

— Завтра будет на три градуса холоднее.

Голос звучал так драматично, словно разница в три градуса могла изменить мировую политику. Я переключила канал и увидела двух панд в вольере, возле которого обменивались рукопожатиями два политика. Сперва меня покоробило, что панды вмешиваются в политику гомо сапиенсов, но потом мне пришло в голову, что я тоже вовлечена в политику, а значит, ничуть не лучше этих панд. Запертая в невидимой клетке, я выступала доказательством нарушения прав человека, не будучи при этом человеком. Я выключила телевизор, который был готов дальше мучить меня дурацкими картинками. На темном экране появился расплывчатый силуэт круглобокой дамы. Это была я, дама с узкими плечами и узким лбом. Из-за острой морды я выглядела не такой симпатичной, как панды. Я начала вымешивать свое чувство неполноценности, будто тесто для хлеба: это занятие было знакомо мне с детства. Внезапно в моих глазах вспыхнули огоньки. Я вспомнила, что однажды меня утешали. Кто это был, когда это было?

Я росла коренастой белой девочкой, в то время как все остальные были стройными и бурыми, с короткими носами и широкими лбами. По их плечам я видела, как они горды собой.

— Завидую я другим девочкам. Они красавицы. Вот бы мне тоже стать такой, как они, — вздохнула я сентиментально-кокетливо.

Человек отозвался:

— Это бурые медведи. Видишь ли, не всякий медведь является бурым. Оставайся такой, какая ты есть. Кроме того, со своим неуемным характером ты можешь стать звездой сцены.

Он стоял с метлой в руке. Это был один из множества дворников, которые наводили порядок в садиках и школах. Они всегда маячили на заднем плане, но я не интересовалась, как их зовут. К ним никогда не обращались по имени. Днем эти люди работали анонимно, вечером они, вероятно, возвращались в свои семьи и снова обретали имена.

Я благодарна тому безымянному человеку за его слова.

Я была сильной девочкой и могла без труда подбросить любого из ровесников в воздух. Однажды я так и поступила, и ребенок обругал меня. Он произнес слово, которое потрясло меня. Внезапно мне бросилось в глаза, что у всех детей, кроме меня, на шеях повязаны одинаковые платки. Я не принадлежала к их числу. В отличие от них, у меня не было родного дома. Вероятно, поэтому арена и стала моим домом, стала местом, где проходила моя жизнь. Я была свободна, получала свою долю аплодисментов и испытывала восторг до изнеможения.

Вольфганг явился ко мне без сопровождения. Мне следовало бы удержаться, но я не смогла и показала ему свежеиспеченную, еще дымящуюся рукопись. Вольфганг прочел ее не снимая куртки. Дойдя до последней строки, он рухнул на стул и произнес:

— Я был в таком отчаянии, что снова начал грызть ногти. Подтолкнуть тебя к работе оказалось нелегко. Но, к счастью, твоя творческая жилка опять пульсирует. Ура!

— Тебе нравится то, что я написала?

— Это феноменально! Прошу, продолжай писать! Упоминание галстуков — просто находка. Все остальные дети входили в пионерскую организацию, а ты нет. У нас была подобная организация, которая называлась скаутской. Все мои друзья состояли в ней и носили одинаковые галстуки. Я завидовал им, но мне с ними было нельзя.

— Почему?

— Мама была против. Она говорила: «Это идеология», а я не понимал, о чем она.

— Какая идеология?

— Точно не знаю. Вероятно, имеется в виду готовность жертвовать собой или что-то в этом духе. Ради отечества, например. Мама считала, что таким идеям не место в детских головах.

— Она правда так считала?

— Да. А какой была твоя мать?

— Сегодня прекрасная погода. Давай прогуляемся.

— Куда ты хочешь пойти?

— В торговый дом.

Место под названием «торговый дом» оказалось более печальной версией супермаркета. Там было меньше товаров на квадратный метр, чем в супермаркете, и почти ни одного посетителя. Лосось гриль. Простыня с рисунком в цветочек. Большое зеркало. Дамская сумка, поверхность которой напомнила мне шкуру тюленя. Мы вошли в торговый зал, где не было ни одного покупателя. По пустому помещению разлетались звуки музыки. Они доносились из граммофона на подставке, рядом с которым стояла пластмассовая собака, белая с черными пятнами. Ее изображение красовалось на каждой грампластинке, что показалось мне до неприличия излишним.

— Далматинец, — сказал Вольфганг и добавил с умным видом, словно только что совершил потрясающее открытие: — Я вот о чем подумал. Собаки разных пород так непохожи друг на друга, и тем не менее все они — собаки. Правда, занятно?

Я охотно ответила бы ему, что уже читала об этом в «Исследованиях одной собаки», однако промолчала, не желая, чтобы он догадался, что я прочла очередную книгу.

Торговый дом не только вносил сумятицу в мои чувства, но и лишал сил, хотя я ничего не собиралась покупать. Я не находила товаров, которыми хотела бы владеть. Вскоре навалилась усталость, и я почувствовала себя проигравшей. Рядом с торговым домом был парк. Я предложила Вольфгангу сходить туда, он явно был не в настроении, но я не сдавалась, ворчливо и упрямо настаивала на своем, будто желая отомстить за что-то.

Мы зашли в парк и уселись на скамью. Вольфганг спросил, смотрела ли я телевизор.

— Да, но передачи какие-то скучные. По всем каналам одни панды.

— Почему панды вызывают у тебя скуку?

— Потому что они ярко накрашены от природы и нисколько не стремятся работать над собой. Не овладевают сценическим искусством, не пишут автобиографий.

Вольфганг едва не лопнул от смеха. Я и не подозревала, что он умеет так хохотать. Мимо прошла сухонькая дама, в руке она держала скрученную кожаную веревку, однако впереди дамы бежал не пес, а мужчина. Вольфганг принес два до смешного маленьких стаканчика ванильного мороженого, один из которых протянул мне. Мой язык мигом слизнул мороженое. Затем с того же языка сорвалось мое заветное желание:

— Я хочу эмигрировать в Канаду!

— Что-что?

— Я хочу эмигрировать. В Ка-на-ду!

От изумления Вольфганг едва не подавился.

— Почему именно туда? Там ведь так холодно!

— Потому что холод — моя стихия. Ты до сих пор не понял? И когда тебе просто тепло, я уже умираю от жары.

Глаза Вольфганга наполнились слезами, его лицо напомнило мне собачью морду. Если собаки потеряли кого-то из своей стаи, они начинают как сумасшедшие разыскивать его и отчаянно выть. Но ими движет не любовь, а экзистенциальный страх. По их мнению, они могут выжить только в группе. Я не считаю себя пупом земли, как говорила про меня воспитательница, но мне приятнее быть одной, это рациональнее с точки зрения поиска пищи, да и практичнее.

Коротко простившись с Вольфгангом, я порадовалась тому, что могу спокойно продолжать работу. Мне хотелось немедленно погрузиться в воспоминания о граммофоне из моего детства. Увы, как я ни старалась, единственным граммофоном, приходившим мне на ум, был тот, который я видела сегодня в торговом доме и рядом с которым стоял наглый далматинец. Он вел себя так, словно имел полное право находиться там, хотя даже не был настоящим псом. Фрагмент моих воспоминаний заменился в магазине на товарный знак.

Писать автобиографию — значит угадывать или додумывать все, что успел забыть. Мне казалось, я достаточно подробно описала Ивана, в действительности же я едва помнила его. Или даже так: временами я вспоминала его поразительно отчетливо, и это могло означать только то, что данный Иван был лишь плодом моего воображения.

Воспоминания сохранились в движении моей лапы. Оно потрясло меня на той конференции. Когда я пыталась воссоздать в памяти лицо Ивана, мне виделся исключительно Иван-дурак из сказок.

В отношении письма у меня назревало новое сомнение. Вместо того чтобы дальше писать автобиографию, я схватила книгу, которую, к счастью, мне не пришлось писать самой, потому что ее уже сочинил кто-то другой. Чтение стало бегством от письма, но, вероятно, меня можно было простить, ведь я перечитывала уже прочитанную книгу, а не бралась за новую. Пес в рассказе «Исследования одной собаки» фокусировался на настоящем, ворчал и размышлял, вместо того чтобы смастерить себе достоверное детство. Почему я не могу писать о настоящем? Почему вынуждена изобретать правдоподобное прошлое? К тому же автор собачьей истории писал не автобиографию, а просто наслаждался тем, что становился то обезьяной, то мышью. В течение дня он принимал вид человека, ходил на работу, исполнял роль служащего, а ночами сидел за рукописью. Однажды я была на конференции в Праге. Фамилия Кафка не прозвучала там ни разу. Позднее этот город тоже пережил свою весну, но Кафка жил гораздо раньше. Еще до зимы. Он не знал реалий нашей страны и тем не менее понимал, что я подразумеваю, говоря, что никто не может действовать исключительно по собственной свободной воле.

Один тропический день следовал за другим. Обрывки мыслей метались между раскаленными мозговыми клетками и не желали срастаться. В стране снега и льда я могла бы охлаждать голову, чтобы чувствовать свежесть. Хочу эмигрировать в Канаду! Я ведь однажды уже убежала с Востока на Запад. Но как убежать с Запада на Запад? Настал день, когда правильный ответ на этот вопрос стал очевидным.

Я шла по городу, и неожиданно мой взгляд наткнулся на ландшафт, покрытый снегом и льдом. Он был втиснут в плакат. На стене рядом с ним висели другие плакаты, и я сообразила, что стою перед кинотеатром. Поспешив в кассу, я купила билет так запросто, словно все это было для меня привычным делом, хотя ни разу не бывала в кино прежде. Демонстрировали канадский фильм о жизни на Северном полюсе. Зайцы-беляки, черно-бурые лисицы, белые плотоядные звери, серые киты, тюлени, морские выдры, косатки и белые медведи. Тамошняя жизнь показалась мне невообразимой, но в то же время я знала, что именно так жили мои предки.

На обратном пути я срезала дорогу через темный переулок за вокзалом. Возле одного из домов ошивались пятеро парней, один из них держал в руке флакон аэрозоля и с его помощью выводил на стене какие-то таинственные знаки. Мне стало любопытно, я остановилась и молча наблюдала за ними. Самый низкорослый из парней заметил меня и гаркнул:

— Иди отсюда!

Терпеть не могу, когда кто-то пытается таким вот образом исключить меня из группы. Я не шелохнулась и продолжила смотреть, чем они занимаются. Вскоре остальные четверо тоже увидели меня. Один из них спросил, откуда я.

— Из Москвы.

В тот же миг все пятеро набросились на меня, точно слово «Москва» было условным знаком, дающим сигнал к нападению. Я не хотела покалечить этих тонкокостных молодых людей с гладко выбритыми головами, но должна была защитить себя. Разведя передние лапы в стороны, я нанесла обидчикам несколько аккуратных ударов. Первый паренек упал на спину, не мог встать и пораженно таращился на меня снизу вверх. Второй отлетел в сторону, поднялся, стиснул зубы и попытался атаковать меня, но снова перышком отлетел прочь. Третий достал из кармана куртки ножик и двинулся на меня. Когда он подошел совсем близко, я шагнула в сторону, развернулась и наотмашь ударила его. Он с грохотом повалился на припаркованную машину, вскипел от злости и, закусив лопнувшую губу, кинулся ко мне. Я опять уклонилась и легонько толкнула его. Он рухнул наземь, опять подскочил, но на этот раз понесся прочь от меня. Его друзей давно уже не было видно. Гомо сапиенсы передвигаются так лениво, словно у них на теле много лишнего мяса. Они очень часто моргают, а это мешает в ответственные моменты, когда необходимо видеть все. Если ничего не происходит, они сами выдумывают какие-нибудь угрозы и лихорадочно спасаются от них, но, едва на горизонте замаячит настоящая опасность, они действуют крайне медлительно. Гомо сапиенсы не созданы для борьбы, так что им следовало бы брать пример с зайцев и косуль и учиться у них мудрости и искусству бегства. Но они любят борьбу и войну. Кто сотворил эти глупые создания? Некоторые люди утверждают, будто созданы по образу и подобию Бога. Это было бы оскорблением для Бога. На севере нашей Земли обитают маленькие народы, которые еще помнят, что Бог имел облик медведя.

На земле осталась валяться черная кожаная куртка неплохого качества. Я прихватила ее в подарок для Вольфганга.

Как по заказу, Вольфганг явился ко мне на следующий день.

— Я нашла на улице кожаную куртку, но она мне мала. Примеришь?

Сперва Вольфганг бросил на куртку безразличный взгляд, затем изменился в лице.

— Откуда у тебя эта куртка? — ужаснулся он. — Ты что, не видишь свастику?

На куртке и впрямь были изображены скрещенные линии. Я испугалась, что ранила людей из Красного Креста, но, приглядевшись, заметила, что на куртке нарисован другой крест.

— Эти типы первыми на меня напали, — стала оправдываться я. — Я всего лишь оборонялась.

Вольфганг почему-то разозлился сверх всякой меры. Кажется, он меня недопонял.

— Ну, честно говоря, они получили легкие ранения. Если нужно, я схожу к ним и извинюсь. Возникло недоразумение. Я сказала: «Москва», и эти молодчики бросились на меня, будто по команде. Разве «Москва» — какое-то кодовое слово?

Вольфганг со стоном плюхнулся на стул и объяснил, что, по статистике, неонацисты чаще всего нападают на немцев советского происхождения, таких же светлых, как я, а не на темнокожих и черноволосых. Люди, придерживающиеся радикально правых взглядов, боятся людей, которые похожи на них и в то же время являются другими.

— Я на них ни капли не похожа, — возразила я.

— Вероятно, ты права. Но географическое название «Москва» будит много разных чувств. В ком-то оно может разжигать ярость.

Вольфганг созвонился с руководителем инициативы «ХАОС», затем уведомил полицию. Позже мне показали газетную статью «Автора в изгнании атаковали правые экстремисты». Поскольку я не получила телесных повреждений, в статье не написали, что тяжелораненая жертва лежит в больнице (это звучало бы убедительнее). Из стычки в переулке я вышла целой и невредимой, тем не менее факты были таковы, что на меня, существо женского пола, напали пятеро мужчин. Это послужило достаточным основанием для того, чтобы Вольфганг и его друзья обратились в канадское посольство с вопросом, готова ли Канада принять меня как политическую беженку, ибо оставаться дальше в ФРГ мне было небезопасно. Полагаю, «ХАОС» хотел избавиться от меня, потому что я ела слишком много лосося и слишком мало писала.

— Осталось дождаться ответа от канадского посольства, — повторял Вольфганг голосом шипастой розы.

Желание перебраться в ледяные края не ослабевало, но теперь меня беспокоило еще кое-что.

Сперва эта тревога казалась незначительной и заключалась лишь в вопросе, придется ли мне учить английский язык. Неужели усилия, которые я приложила, изучая немецкий, пропадут впустую? Надеюсь, я не запутаюсь, когда начну описывать свою жизнь сразу на нескольких языках! Еще больше меня смущал такой момент: то, что я уже изложила на бумаге, теперь точно не пропадет, ну а как насчет событий, которые ждут меня в новом мире? Я не могу учить новые языки с той же скоростью, с которой меняется моя жизнь. Кое-что, а именно «я» оказалось под угрозой исчезновения. Смерть означает, что живого существа больше нет. Прежде я не боялась смерти, но с тех пор, как начала автобиографию, у меня появился страх, что я умру раньше, чем опишу свою жизнь до конца.

Мои предки, разумеется, не знали, что такое бессонница. По сравнению с ними я переедала и недосыпала. Моя эволюция была однозначным регрессом. Я достала бутылку водки, которую на случай бессонных ночей хранила в тайнике за письменным столом. В Москве я могла раздобыть бутылку «Московской» исключительно благодаря связям, тогда как в Западном Берлине водку можно было купить в любом привокзальном киоске. Я поднесла бутылку к губам, точно трубу, чтобы сыграть фанфары, и принялась утолять жажду. В какой-то миг я ощутила, что не могу отвести бутылку от лица. Если я пыталась оторвать ее, мне было больно. Бутылка вросла в меня, я стала единорогом. Неожиданно я заметила, что ко мне приближается белый медведь, и страх бросил меня в ледяную воду. Медведь рассерженно запыхтел, оставшись без добычи. Я узнала его, это был мой дядя. Почему он хотел съесть меня?

— Здравствуйте, дядюшка, — вежливо обратилась я к нему.

Он оскалил зубы и зарычал. Ах да, он не понимает мой язык. Ничего удивительного. В воде я чувствовала себя уверенно, потому что вода была моей стихией. Рядом со мной плыл еще один единорог. Он шепнул мне:

— Нашла время пьянствовать! О чем ты только думаешь! Сюда плывут косатки!

— Что за вздор! Здесь косаток нет, — возразил невесть откуда взявшийся другой единорог.

— А вот и есть. Они мигрируют, потому что на их родине больше нечего есть.

— Поплыли отсюда!

Плечом к плечу мы втроем двинулись в северном направлении. Мы погружались в льдисто-голубое море и снова выныривали, опускали головы между покачивающимися льдинами и снова поднимали. Это было, как говорит молодежь, «зверски круто». Мне совсем не было больно, разве что в те мгновения, когда я врезалась головой в дрейфующие льдины. Вскоре я потеряла бдительность. Тут-то он и появился: поначалу он выглядел как маленькая безобидная льдина, но на самом деле это был огромный айсберг, от которого я видела лишь верхушку. Мой рог натолкнулся на ледяного великана, треснул и разломился. «Ничего-ничего, рог — всего лишь украшение», — приободрила я себя, но тут же обнаружила, что без рога мне не удержать равновесие. Меня закрутило волчком, стало утягивать под воду. На помощь! Задыхаюсь! Я видела множество новорожденных тюленят, которые лихорадочно били лапками по воде. Вероятно, они тоже тонули. Я бы с радостью съела тюленят, если бы не была занята спасением собственной шкуры.

Ночные миражи рассеялись, я проснулась и поняла, что боюсь переезжать в Канаду. Я заставила себя сесть к письменному столу и, собираясь с мыслями, перевела взгляд на окно, но тотчас пожалела об этом. На улице я увидела мальчика, который медленно ехал на странном велосипеде, напоминающем таксу. Мальчик с силой потянул на себя обе ручки, переднее колесо поднялось, и он поехал на заднем. Поездил по кругу, снова опустил переднее колесо наземь, затем развернулся всем телом, продолжая ехать, и оказался спиной к рулю. Несомненно, он тренировался выступать ла цирковой арене, пусть даже и не знал, когда сможет выйти на нее. Внезапно мальчик повалился набок, будто его ударила чья-то коварная незримая рука. Обнаженные колени стали красного цвета. Это не остановило мальчика, он встал и настойчиво продолжил упражняться, начав отрабатывать стойку на голове во время езды. Мне вспомнилось выражение «рулевое колесо»: точно, мне нужно рулевое колесо, с помощью которого я могла бы управлять своей судьбой. Для этого я должна продолжать писать автобиографию. Мой велосипед — это мой язык. Я буду писать не о прошлом, а обо всем, что еще только случится со мной. Моя жизнь пройдет именно так, как я напишу.

В аэропорту Торонто меня приветливо встретит ледяной ветер. Я знала, как можно описать сцену, в которой меня забирают незнакомые люди, но это было бы копированием пережитого в Берлине, а о нем я уже рассказывала. Как автору избегать повторов, если в жизни постоянно повторяются одни и те же сцены? Что писали о своей жизни другие, которые тоже эмигрировали в Канаду? С этими вопросами следовало обратиться в хороший книжный магазин.

— Иммигрантская литература у нас вон там. — Фридрих указал на полку с вывеской «Философия», которую еще не успели заменить на новую.

Выбор был так велик, что я не знала, корешка какого тома коснуться в первую очередь. Фридрих посоветовал мне три книги, и я взяла все три.

В первой сообщалось, что государство Канада с первого дня хорошо обращается с иммигрантами. Для каждого, кому дают гражданство, организуют церемонию в ратуше, на которой бургомистр лично пожимает руку новому гражданину и вручает ему букет цветов. Я выписала на бумажку этот отрывок.

Далее я узнала о том, как автор посещал языковую школу. Мысль о новом языке удручала меня. Я еще недостаточно хорошо освоила немецкий, новый язык мне было не осилить. На одном из снимков в книге изображался класс языковой школы, в котором стояли хилые стулья. «Стоит ли тогда эмигрировать, если придется часами маяться на этих идиотских стульях и вдобавок учить очередные грамматические правила?» — засомневалась я. Кроме того, автор упоминал, что классы хорошо отапливаются, — так хорошо, что невольно задумываешься, не многовато ли энергии тратится впустую. Но это не повод для беспокойства, потому что Канада располагает неистощимым источником энергии. Что за кошмарный рассказ! Придя в ужас от первой книги, я бросила ее в угол и взялась за вторую. Ее автор повествовал о том, как на лодке приплыл с юга Американского континента на север и тайком сошел на берег в Канаде. «Ночью я прибыл в безлюдный рыболовецкий порт. Дрожа от холода, снял мокрую, тяжелую от морской воды одежду и завернулся в рыболовную сеть. В нос ударил запах фукуса». Мне так понравилось описание задубевшей от воды одежды и аромата водорослей, что я тотчас переписала и этот отрывок текста. Впрочем, его автор не стал засиживаться на берегу, уже на следующий день он пошел к властям и вскоре тоже очутился в языковой школе. Я захлопнула вторую книгу и раскрыла третью приблизительно на середине, мне хотелось высадиться в центре жизни. Там меня ожидала первая встреча, томление, первый поцелуй… Я втянулась в книгу с первых же строк.

И я стала ходить в профессиональное училище на специальные курсы. Поначалу моей единственной целью было выучить английский язык. Я охотно говорила с каждым и не отвлекалась на мысли о том, что обо мне подумают другие. Шли недели, и однажды я вдруг заметила, что я — единственная белоснежная особа в своем классе. Чувство неполноценности расцвело, будто ядовитый цветок. Меня никто не оскорблял — полагаю, остальные просто не обращали внимания на мою внешность, но зеркало показывало мне бледное лицо и нашептывало, что у меня нездоровый и печальный вид. Когда занятия заканчивались, я отправлялась на озеро на окраине города и ждала, что свершится чудо и я загорю, но моя природа не позволяла наложить на меня ни один мазок другой краски, кроме белой. В моем классе был парень по имени Кристиан, он мне нравился. Как-то раз он участливо поинтересовался, что меня гложет. Не отвечая на вопрос, я предложила Кристиану вместе сходить на озеро в следующее воскресенье. Он сразу согласился.

Искупавшись, мы лежали на берегу озера и грелись в мягких лучах заходящего солнца. Кристиан оказался таким же белым, как я, и я изумлялась, почему не заметила этого раньше. Я поделилась с ним своей печалью, он в ответ рассказал мне сказку про гадкого утенка. Кристиан гордился своим родным городом Оденсе, в котором появился на свет и автор этой сказки. Я повеселела, наши взгляды встретились, я положила лапу на голову Кристиана. Он медленно наклонился и прижался носом к моей груди. Пока мы любезничали, солнце спустилось по последним ступенькам лестницы и исчезло в подвале. Мы остались на берегу втроем — Кристиан, я и ночь.

Кристиан сказал, что не хочет венчаться со мной в церкви, ибо религиозные обряды — пережиток прошлого. Мы отпраздновали свадьбу в собственных четырех стенах. Я забеременела практически сразу и родила двойню — девочку и мальчика. Мальчик умер, не успев получить имя. Девочку я назвала Тоской.

Выписывая эти эпизоды, я вошла в рассказываемую историю как главная героиня. Я хотела применить то, о чем шла речь в книге, к своей жизни и самой пережить эти события до последнего знака препинания. Я громко читала каждое предложение вслух и переписывала его, но в какой-то момент прекратила смотреть на страницы. Чей-то голос из книги нашептывал мне историю. Я внимательно слушала и писала. Эта работа отнимала у меня много сил.

Мы с мужем закончили училище, он нашел работу часовщика, я устроилась медсестрой. Вскоре муж вступил в профсоюз квалифицированных рабочих, начал вести активную политическую деятельность и перестал возвращаться домой вовремя. В выходные вместо того, чтобы отдыхать, он отчаянно боролся за права рабочих. Воспитанием нашей дочери Тоски занималась только я. Она росла веселой девочкой и, в целом, радовала меня, однако временами я не знала, как реагировать на ее поведение. Ей нравилось плясать и петь на улице, а когда пешеходы останавливались возле нее и воодушевленно аплодировали ей, Тоска прыгала от радости. Однажды муж поразил меня предложением:

— Давай убежим в Советский Союз.

Я пришла в смятение. Скольких усилий и страданий стоило мне оставить родину! Что со мной будет, если там меня заклеймят как предательницу? Узнав о моих тревогах, муж не стал больше уговаривать меня эмигрировать в СССР. Вздохнув с облегчением, я понадеялась, что тема переезда осталась в прошлом. Я очень любила Канаду, но не хотела бы преувеличивать эту любовь, ведь я любила и Соединенные Штаты или, по меньшей мере, блинчики, которые они там пекли. Через неделю выяснилось, что муж со своей навязчивой идеей не расстался. Он огорошил меня новым предложением:

— Давай сбежим в Восточную Германию! Там ничего не знают о твоем прошлом. Мы подадим заявку как канадцы и скажем, что хотим помогать в строительстве идеального государства. Я люблю Канаду не меньше, чем ты, но не вижу тут для нас никакой перспективы. Вспомни, как я рассказывал тебе, что моя мать потеряла работу в Дании, потому что участвовала в акции левых радикалов. Вместе со мной она переехала в Канаду, но вскоре невротичный любовник убил ее. Если мы останемся здесь, как бы мы ни вкалывали, зарабатывать будем столько же, сколько сейчас. Тоска не получит должного образования, а ведь она исключительно одарена. Зато на Востоке ее будут всему учить бесплатно, и, заметь, учить отлично. Она сможет стать фигуристкой или артисткой балета.

После этих доводов мужа я согласилась переехать в Восточную Германию.

Застонав от облегчения, я бросилась на кровать, опустила ухо на мягкую подушку. Лежа в позе полумесяца, я обнимала еще не родившуюся Тоску. Я пребывала в полусне, и она была частью моего видения. В одном я не сомневалась: настанет день, моя дочь выйдет на театральную сцену и исполнит главную роль в балете Чайковского «Озеро белых медведей». У нее родится сын, такой милый и сладкий, что каждому будет хотеться потискать его. Моего первого внука назовут Кнутом.

Я посмотрела на широкое поле без домов и деревьев, до самого горизонта покрытое льдом, встала и заметила, что пол состоит из льдин. Мои ноги пошли ко дну вместе с льдиной, на которую я ступила, и вот я уже стояла в ледяной воде по колени, вода поднималась выше, увлажняя мой живот и плечи. Плавать я не боялась, находиться в ледяной воде было приятно, тем не менее я не была рыбой и потому не могла оставаться в воде все время. Я увидела поверхность, похожую на сушу, но едва я дотронулась до нее, она отъехала в сторону и скрылась в море. Тогда я принялась искать большую глыбу льда. После нескольких неудачных попыток мне удалось найти массивную льдину, которая выдержала бы мой вес. Взобравшись на нее, я устремила взгляд вперед и почувствовала, что от тепла моих подошв льдина стремительно тает. Сейчас ледяной островок был величиной с мой письменный стол, но вскоре и он исчезнет. Сколько времени у меня в запасе?

Мой позвоночник вытягивается, грудная клетка расширяется, подбородок слегка отодвигается назад. Я нахожусь перед живой ледяной стеной, но не испытываю страха. Это не борьба. Ледяная стена состоит из теплого белоснежного меха. Я смотрю на нее снизу вверх и вижу два черных глаза-жемчужины и влажный нос. Быстро кладу кусочек сахара себе на язык и вытягиваю его. Белая медведица медленно наклоняется ко мне. Сперва она сгибает колени, затем опускает голову, находит равновесие. Она пыхтит, до меня доносится аромат снега. Ее язык ловко слизывает сахар с моего. Соприкасаются ли при этом наши губы?

Публика задерживает дыхание, забывает хлопать и на мгновение застывает. Тысяча глаз со страхом глядит на белую медведицу Тоску, никто из зрителей не знает, что настоящую угрозу представляет не она. Разумеется, моя жизнь быстро закончится, если трехметровая Тоска нанесет мне своей сильной лапой хотя бы один удар. Но она не делает этого. Опасной ситуация может стать только в том случае, если нарушится гармония в ансамбле из девяти белых медведей, стоящих на заднем плане. Если кто-нибудь из них занервничает, огонек его нервозности разбудит тревогу в остальных медведях и в считаные секунды превратится в полыхающий костер, в котором сгорим мы все. Поэтому я держу под контролем каждого подопечного, в том числе тех, кто стоит за моей спиной. Все мое тело — одно сплошное щупальце. Каждая пора на моей коже — зоркий глаз. Каждый волос на моем затылке — антенна, которая следит за соотношением сил. Я сосредоточена все то время, что нахожусь на арене, за исключением единственной секунды, в течение которой мы с Тоской целуемся. В эту секунду мое внимание сфокусировано только на наших с ней языках. Моя левая рука, держащая хлыст, коротко вздрагивает при поцелуе.

Публика полагает, что мою власть над хищниками обеспечивает хлыст. На самом же деле эта кожаная змея сравнима с безвредной палочкой в руке дирижера. Ни один музыкант в оркестре не боится, что тоненькая палочка ударит его или причинит ему вред, при этом она неизменно олицетворяет власть; возможно, ее секрет в том, что она всегда на шаг впереди остальных. То же самое можно сказать о моем хлысте по отношению к хищникам, с которыми я выступаю на цирковой арене.

Я самая маленькая, самая слабая и самая медлительная среди всех живых существ на манеже. Мое единственное преимущество состоит в том, что я заранее и точно улавливаю смену настроений своих партнеров по номеру. Если баланс между девятью медведями нарушится, если хотя бы двое из девяти набросятся друг на друга, физическая сила не поможет мне предотвратить драку. Поэтому я щелкаю хлыстом и кричу, чтобы отвлечь медведей, когда чувствую возникновение малейшей враждебности. В противном случае она возрастет так быстро, что пути назад уже не будет.

Он повернул голову, но соска и не думала отставать, будто приросла к его рту. Пахло соблазнительно сладко, его мозг едва не таял от этого запаха. Нос дернулся три раза, а рот сдался и открылся. Что за теплая жидкость заструилась по подбородку — молоко или слюна? Он сосредоточил всю свою силу в губах, сделал глоток и почувствовал, как что-то теплое течет вниз и останавливается в его животе. Живот делался круглее и круглее, плечи обмякали, а четыре конечности тяжелели.

Из хаоса звуков уши различали голос. Он будил зрение. Мутные очертания предметов постепенно делались четче. Перед ним были две волосатые руки, из одной текло молоко, другая удерживала его тело в удобном положении. Во время питья он забывал обо всем на свете и засыпал, когда желудок наполнялся. Каждый раз, когда он просыпался, его окружали четыре странных стены.

Он поднимал глаза и видел белый листочек бумаги, прикрепленный к верхнему краю стены. Он думал, что сможет дотянуться до листка, но тот висел слишком высоко. Что же это такое? На бумажке виднелись два черных носа и четыре черных глаза, а все остальное было белым, белоснежным. Еще там были уши. Какой-то непонятный зверь, а то и целых два зверя смотрели на него с этого листка бумаги. Размышления перенапрягали его и погружали обратно в глубокий сон.

Вскоре он понял, что не окружен стенами, а лежит в ящике. А однажды рядом с ним примостилась какая-то мягкая игрушка. Как можно противиться желанию поспать, когда ты закутан в шерстяное одеяло вместе с этой тряпичной зверюшкой?

Едва он вошел в царство сна, воздух резко охладился и сверху на него полетели сверкающие частички серебристого света. Он смотрел, как крохотные снежинки парят в воздухе: вот они танцуют, свободные от силы притяжения, а затем падают все ниже, оказываются на мерзлой земле и исчезают. Белая ледяная земля треснула. С каждым шагом трещина расширялась, и подо льдом обнаружилась голубая вода. Сновидец переносил вес тела с ноги на ногу и видел, как в голубой воде возникают волнистые круги. Было бы приятно нырнуть в холодную воду… Но как он будет дышать, если не сумеет выбраться из нее?

Он услышал шаги. Белый мир пропал, вокруг выросла ленивая волосатая зелень. Это было бесхарактерное шерстяное одеяло, которому можно было придавать любые формы. Высокие деревянные стены украшал таинственный узор из линий и кружочков. Пленник уже знал, что не сумеет взобраться по крутой деревянной стенке, но не мог сидеть спокойно. Он поднял правую лапу и тут же упал влево. При следующих попытках упал сначала вправо, потом опять влево.

Высоко наверху раздавались чьи-то вдохи и выдохи. Его собственное и чужое дыхание не хотели синхронизироваться. Когда один вдыхал, другой выдыхал. Рот чужака был окружен бородой, над ним имелся нос, а еще выше два глаза. Из них вырастали две волосатых руки. Того, что находилось между ними, пока не было видно, но постепенно становилось ясно, что все эти фрагменты составляют одно целое и являются единым существом — источником молока. Тот, кто сидел в ящике, принялся нетерпеливо царапать стенку изнутри.

— Ага, хочешь перелезть через Берлинскую стену? Так ее уже давно нет, — сказали сильные волосатые руки и подняли стенолаза к бороде. Посреди кустов бороды сияли две влажные губы. — Ну вот, теперь ты снаружи. И как тебе тут? Позволите узнать ваши впечатления, мой господин?

Любитель молока обрадовался, узнав о существовании пространства под названием «снаружи». Из этого снаружи он получал молоко. Но снаружи нравилось ему не только по этой причине. Даже когда он не был голоден, его лапы стремились вовне и царапали стенки ящика. Он вытягивал шею, желая увидеть, что за ними происходит. Его жажда жизни не желала смириться со своим заточением.

Сила, побуждавшая его к движению, гнездилась в мордочке. Конечности были еще слишком слабыми для ходьбы. Нетерпеливая морда подгоняла их. Передние лапы то и дело оскальзывались, и подбородок падал на дно ящика.

Каждый раз, когда человек с сильными руками хотел сообщить о прибытии молока, он со значением выкрикивал: «Кнут!» Так желание пить белую жидкость получило имя Кнут.

Едва он всосал в себя несколько глотков молока, в груди потеплело. Желание молока по имени Кнут распространилось по животу. Можно было почувствовать сердце. Что-то теплое поползло от сердца во все стороны, достигая кончиков пальцев. Низ живота заурчал, задний проход зачесался, и перед тем, как заснуть, он был готов обозначить словом «Кнут» все то, что нагрелось внутри него благодаря выпитому молоку.

В помещении появился еще один человек. Молочнику с сильными руками этот человек дал имя Матиас, а любителю молока — имя Кнут. Вошедший поставил на стол коробку и сказал:

— Матиас, вот весы, о которых я мечтал. Точные, надежные, легкие. На них можно хоть блоху взвесить.

Кнут посмотрел на незнакомый предмет. «Это можно покусывать или лизать?» — с надеждой подумал он, но новый товарищ по играм быстро разочаровал его. Он был пластиковый, белый, гладкий и скучный. На его верху располагалась ванночка, в которой не было воды.

Кнута усадили в ванночку. Желая вылезти, он поставил на край правую лапу, затем левую. Матиас быстро затолкал их обратно в ванночку. В следующий раз Кнут выставил на край ванночки не только переднюю лапу, но и заднюю. Верткий, как осьминог, медвежонок приподнял попу, чтобы исследовать мир вверх тормашками. Новый человек невозмутимо снял с краев цепкие лапки Кнута и нежно надавил на его белую спинку. Затем на мгновение убрал руку, наклонился и посмотрел сбоку на весы. Закончив взвешивание, он передал Кнута в руки Матиаса и, удлинив свои пальцы при помощи карандаша, заскреб ими по поверхности открытой тетрадки. Пальцы нового знакомого и так были очень длинными. Спрашивается, какой длины они должны стать, чтобы он наконец успокоился? Матиас тоже удлинял свои пальцы металлической палочкой, когда помешивал молоко. Выходит, оба человека относились к виду, имеющему удлиняемые пальцы.

В течение дня Кнут не видел представителей других видов, кроме этих удлинителей пальцев. Ночью он слышал, как за стенками его ящика бегают мыши. Он представлял себе мышь как животное с крошечным телом и ходовым механизмом. Как-то раз одной мыши удалось перелезть через стенки, которые окружали кроватку Кнута. Мышка собиралась пересечь границу королевства Кнута. У нее было множество тонких усиков и два гордых передних зуба. Маленькая мордочка была волосатой и коричневой, а бледно-розовые лапки покрывал лишь детский пушок. Кнут, которому до смерти наскучило одиночество, ахнул от радости, хотя мышка выглядела скорее смешной, чем милой. Видимо, зря он запыхтел так громко. Мышь замерла, свалилась куда-то с бортика, и он больше никогда не видел ее мордочку, в которой, пожалуй, все-таки было что-то милое. В другой раз к нему решил наведаться смелый мышонок-мальчик. Кнут был не один, посреди комнаты стоял Матиас.

— Мышь! — вскричал он, после чего бережно положил Кнута на дно ящика и замахнулся на мышонка палкой, но тот уже давно шмыгнул в дыру в стене.

— Кристиан, из этой норы только что выбегала мышь, — обратился Матиас ко второму мужчине, который как раз входил в комнату. Так Кнут узнал, что второго человека зовут Кристиан.

Кристиан улыбнулся, слегка прикусив нижнюю губу, и произнес:

Не только гомо сапиенсы, но и мыши интересуются белым медвежонком.

Кнут сообразил, что живые существа с удлиненными пальцами называют себя «гомо сапиенс».

Во время своих ежедневных посещений Кристиан придирчиво осматривал медвежонка. Сперва он взвешивал Кнута, и результат взвешивания превращался в число с запятой посередине, которое записывалось в специальную тетрадь. Затем Кристиан совал пальцы медвежонку в рот и светил там фонариком. Глубоко в горле обитало животное под названием «икота». Всякий раз, когда рот раскрывался слишком широко, икота выбиралась наружу. Появлялся запах молока, но он не был сладкособлазнительным и имел мерзкий привкус. Кристиан совал в ухо Кнута что-то холодное, ловкими пальцами приподнимал его веки, ковырялся в анусе, ощупывал лапки и когти.

— А вот гомо сапиенсы не ходят на медосмотр каждый день, — сказал как-то Кристиан, иронично улыбаясь краешками губ.

— Я ни разу не был на осмотре с тех пор, как устроился работать в зоопарк, — поддакнул Матиас.

Кнуту было понятно и приятно все, что делал Матиас. Он давал медвежонку вкусное молоко, играл с ним, гладил животик. Кристиан же то и дело причинял Кнуту боль своими действиями, смысл которых оставался для медвежонка загадкой. При Матиасе Кнуту разрешалось играть с любыми предметами, например с ложкой, которую Матиас иногда случайно ронял на пол. Кнут хватал ее, и Матиас позволял ему побороться с металлическим приятелем. А вот Кристиан никогда не оставлял свои инструменты Кнуту. Он ничего не ронял, никогда не играл, выполнял свои странные дела и уходил. Тем не менее у Матиаса и Кристиана имелось много общего. Оба были высокими и такими худыми, что их кости явственно проступали под кожей. Поскольку руки обоих мужчин были покрыты волосками, Кнут долгое время считал, что их тела тоже волосатые, но позже выяснил, что это не так.

В отличие от Матиаса, Кристиан не носил бороды и всегда был в белом халате. При этом оба ходили в одинаковых штанах из грубого синего материала, за которые легко цеплялись когти Кнута.

— Опять пролил молоко на джинсы, — со стоном говорил Матиас.

— Жена будет ругать, — усмехался Кристиан.

— Я сам стираю свою одежду. К ней столько звериной шерсти липнет, что ее нельзя класть в стиральную машину вместе с детскими вещами. Так говорит моя жена.

— Нелегко тебе приходится.

— Я пошутил. Ничего подобного она не говорит.

— Да понял я. Мы ведь с ней знакомы. Она у тебя не только красивая, но и, как бы это выразиться, характер у нее золотой.

Кристиан двигался быстро, но, в отличие от мыши, не был проворным от природы. Он вечно торопился, делал все поспешно и шевелился крайне энергично. Терпеливостью он не отличался. Однажды во время осмотра Кнут был не в настроении и упорно цеплялся за края чаши весов. Когда Кристиан потянул Кнута за лапы, тот рефлекторно укусил его за палец. Кристиан закричал и уронил медвежонка на пол.

— Он меня укусил!

Голос Кристиана звучал выше, чем обычно.

— Сегодня наш наследный принц не в духе. Он не позволит нам делать с собой все, что вздумается, — ровным тоном произнес Матиас и погладил Кнута по голове.

Кристиан сел на стул, чего почти никогда не делал прежде. Постанывая, начал беседовать с Матиасом о том и о сем, время от времени поглядывая на Кнута. У медвежонка впервые появилась возможность внимательно рассмотреть лицо Кристиана и обдумать увиденное. Светлые волосы коротко подстрижены, каждый волосок примерно такой же длины, как щетина на щетке, которой Матиас подметает пол. Во рту Кристиана сверху и снизу белели квадратные зубы, но он никогда и ничего не ел в присутствии Кнута. Кожа чистая и гладкая, тело твердое, хоть и покрыто аппетитным тонким слоем жира. Когда он говорил, его губы горели огненно-красным. Волос вокруг его рта не было.

Кожа и волосы Матиаса выглядели сухими. Его лицо было тусклым, как будто к нему плохо приливала кровь.

Настал день, и эпоха, в течение которой в комнату Кнута входили только эти два человека, подошла к концу. Ежедневно появлялись новые лица, источавшие новые запахи пота, аромат цветов или дымный смрад. Большинство незнакомцев засыпали Кнута и Матиаса вопросами и вспышками. Матиас болезненно щурился и смотрел на фотографов со страдальческим выражением лица. Иногда он поднимал руку, чтобы защитить лицо от людей с фотоаппаратами в руках.

Матиас не был силен в ответах на вопросы, звучавшие из уст этих людей. Когда он пытался найти ответ, его губы шевелились, но звук не шел. Кристиан вставал перед камерами и поражал вопрошавших умными словами, будто хотел защитить Матиаса.

Кстати, обращаясь к Кристиану, люди произносили слово «доктор».

С каждым днем тело Кнута весило все больше, и голод рос вместе с ним. Слово, которое гордо произносил Кристиан, — «развитие», вероятно, относилось к этим изменениям.

Когда все посетители и Кристиан покидали помещение, Матиас в изнеможении садился на пол, опустив голову, и обхватывал руками колени. Кнут клал лапы на колено Матиаса и с беспокойством обнюхивал его бороду, губы, ноздри и глаза.

— Ты, никак, решил, что я подстреленная мать-медведица, которая рухнула наземь? Не волнуйся! Все нормально. Это была не пуля, а вспышка. Меня так просто не убить, — говорил Матиас и морщил лицо непонятным для медвежонка образом.

Кнут рос день ото дня, а бедняга Матиас все уменьшался. Однажды Кнута осенила мысль: а может, молоко вытекает из тела Матиаса? А может, ему приходится с мучением выдавливать из себя капли этого молока? Чем больше пил Кнут, тем меньше и суше делался Матиас.

Число посетителей увеличивалось, хотя к Кнуту допускали далеко не каждого журналиста. Иногда Матиасу становилось настолько невмочь, что он убегал в угол комнаты и стоял у стены опустив голову. Он хотел бы стать невидимым. Гости старательно записывали слова Кристиана в блокноты, украдкой посматривая на Матиаса. Под конец они подходили к застенчивому человеку и просили разрешения сфотографировать его. Почему-то СМИ было недостаточно делать снимки одного Кристиана. Матиас неохотно брал в одну руку бутылку с молоком, другой прижимал Кнута к груди и недовольно смотрел в объектив камеры. Кнут чувствовал дрожь тонких пальцев Матиаса, слышал океанские шумы в его кишечнике. Низ живота Кнута присоединялся к ним и тоже начинал рычать.

Глаза Матиаса страдали светобоязнью, он мигал уже при малейшей вспышке. Напротив, Кнута нельзя было ослепить. Даже если вспышки обстреливали их много раз подряд, мягкая темнота его зрачков оставалась неизменной.

Первый посетитель звался журналистом, второй — тоже журналистом. Неудивительно, что и третьего назвали журналистом. Кнут вскоре понял, что журналистов много, а Матиас и Кристиан уникальны.

Что все-таки означал этот таинственный ритуал фотографирования? Один из журналистов упоминал культ медведя, бытовавший у этнических меньшинств айну и саами. При словах «культ медведя» Кнут представил себе церемонию, в ходе которой люди окружают медведя и фотографируют его со вспышками, чтобы заморозить мгновение на века.

— Ты меня поражаешь, Матиас. Днем ты у Кнута, ночью ты у Кнута! На такое самопожертвование не всякий пойдет, — восхищенно качал головой Кристиан.

— А как еще я смогу поить Кнута молоком каждые пять часов, если уйду отсюда ночью? — равнодушно отзывался Матиас.

— Что по этому поводу говорит твоя жена? Моя вот угрожает мне разводом всякий раз, когда я работаю сверхурочно.

Кнут верил, что Матиас всегда будет с ним день и ночь. Но однажды медвежонок заметил, что иногда двуногий тайком покидает помещение. Медвежонок выпивал вечернее молоко, наступало время сна. Голоса гомо сапиенсов замолкали, зато голоса других зверей становились все громче. Словно воодушевленный их перекрикиванием, Матиас доставал гитару из черного ящика, который дожидался своего часа возле стола, и выходил с инструментом за дверь. Кнут хотел проснуться и пойти вместе с ним, но сон останавливал его. Ушки медвежонка не дремали, а остальные части тела пребывали во сне.

Кнут слышал перебор гитарных струн и успокаивался, потому что понимал: пока он слышит игру Матиаса, тот находится где-то рядом.

Когда Матиас возвращался и вынимал Кнута из ящика, гитары больше не было видно, и это огорчало Кнута.

— Мне и раньше было тяжело уходить сразу после работы. Я играл на гитаре перед медвежьим вольером. Близкие ждали меня дома, но я не хотел к ним. Можешь ли ты понять это? Наверное, нет.

Когда поблизости были другие люди, Матиас говорил мало. Оставаясь с Кнутом наедине, он рассказывал о себе гораздо больше.

Однажды Кнут заметил гитарный футляр, стоявший между письменным столом и стеной, и поцарапал его своими растущими коготками. Матиас позволял Кнуту играть с любыми предметами — ложками, ведрами, метлами, совками. Но музыкальный инструмент был ему так дорог, что он всегда держал его подальше от медвежонка. Как тот ни старался проникнуть под поверхность футляра, волшебный ящик не открывался. Алюминиевый ключик, который требовался для этого, лежал в другом ящике. Если бы Кнуту выпал случай коснуться гитары, его зубы непременно сыграли бы на ней чарующую мелодию. Даже Матиас с его тоненькими ногтями умудрялся извлекать из гитары музыку. Как волшебно она зазвучала бы, если бы по ее струнам прошлись когти медвежонка?

Кнут не помнил, когда в его жизни появилась музыка. Когда медвежонок понял, что у него есть слух, он уже находился в бесконечном потоке звуков. Эта музыка, которая началась еще до его рождения, не прервется и с его смертью. Гитарные мелодии были лишь частью звукового ансамбля зоопарка. Постепенно Кнут запоминал звуки, повторявшиеся изо дня в день: лязганье, с которым Матиас вытаскивал кастрюлю из кухонного шкафа, сменялось шумом, с которым разъединяются две резиновые поверхности. Так открывалась дверца холодильника. Далее следовала цепочка звуков, тон которых поднимался все выше. Их издавало молоко, выливаемое в кастрюлю. Во время готовки в игру включались новые музыканты. В металлическую миску насыпали порошок, его мешали ложкой, грохоча по стенкам миски. Наконец ложка решительно стучала по краю миски. Маленькая симфония под названием «Питание для медвежонка» завершалась. Воодушевление Кнута от прослушанной музыки выражали не слезы, а слюна. Кнут запоминал серии шумов, если те повторялись часто. Он отличал шаги Матиаса от шагов других людей. Едва Матиас выходил из комнаты, медвежонок весь обращался в слух и не успокаивался, пока Матиас не возвращался. Тем временем Матиас ночевал у него все реже. Крайне скверное нововведение. Вечером он давал Кнуту последнюю порцию молока, укладывал медвежонка в угол ящика вместе с мягкой игрушкой, накрывал одеялом и уходил, но не с гитарой, а с кожаной сумкой. И не возвращался до рассвета.

Ночами без Матиаса молочную вахту нес другой мужчина. Кнут больше не был младенцем и мог получать молоко не только от своей матери Матиаса. У его заместителя были пухлые щеки и чрезвычайно теплые руки. Кнуту нравилось, что от этого человека слабо пахнет маслом. Медвежонок выяснил, что и в отсутствие Матиаса может сытно питаться и приятно проводить вечера, однако слабый намек на страх не покидал его. Собственно говоря, Кнуту следовало бы радоваться, что его навещает не один, а сотни людей, которые умеют поить его молоком, но медвежонок был зациклен на Матиасе. Всякий раз, слыша его приближение, Кнут принимался как одержимый царапать когтями стенки ящика.

— Стой! Что ты творишь? Ты порвал снимок своих родителей. Он висел здесь еще в те дни, когда ты ничего не видел. Я специально купил тебе фотографию Тоски и Ларса. Понимаешь? Это твои родители!

Снимок был безнадежно испорчен. Матиасу пришлось выкинуть его в мусорное ведро. Кнут был потрясен, потому что никогда толком не всматривался в эту фотографию. Слишком поздно. Откуда ему было знать, что какой-то клочок бумаги олицетворяет его родителей? Кристиан заметил, что Кнут выглядит тревожнее, чем обычно, и сказал Матиасу:

— По-моему, Кнуту одиноко, потому что у него теперь нет снимка. Может, повесим на его место фотографию вас двоих? Ты держишь Кнута на руках и поишь его молоком из бутылки. Я считаю, приемные родители важнее биологических. Журналисты, конечно, уже сделали кучу снимков, на которых ты прижимаешь Кнута к груди, как Мадонна младенца Христа.

— Хватит издеваться! В кои-то веки я могу позволить себе вечером пойти домой. Семья снова довольна, — ответил Матиас и погладил Кнута по голове.

Слово «семья» встревожило Кнута, будто эхо грядущей беды.

Каждое утро медвежонок слышал пение и чириканье птиц, которые радовались тому, что мрак отступил, а солнце вышло на работу. Крылатые существа опасались, что не сумеют найти себе завтрак. Иногда на более слабых нападали более сильные, и слабые с пронзительными трелями улетали в небо. Кнут не видел птиц, но их щебетание было достаточно красноречивым, так что он мог вообразить, какие драмы происходят в повседневной птичьей жизни.

Некоторые дерзкие птицы время от времени заглядывали в комнату Кнута. Их всех называли птицами, но объединяло их только то, что они имели крылья. Воробей, коричневая смесь из скромности и суетливости, черный дрозд с его ненавязчивым юмором, бело-черная сорока с оперением, отливающим синим цветом, и голубь, который при каждом удобном случае повторяет: «В самом деле? Как интересно! А я и не знал». Кнут слышал бесчисленные птичьи голоса и думал, что внешний мир кишит птицами. Почему у Кнута, Матиаса и мыши нет крыльев? Будь у Кнута крылья, он полетел бы прямо к окну, чтобы выглянуть наружу.

Когда Матиас вытаскивал медвежонка из ящика, тот чувствовал себя так, будто его освободили из плена. Но медвежонок больше не желал довольствоваться этой маленькой свободой, потому что все отчетливее ощущал жизнь за пределами привычного мирка. Он хотел выбраться из комнаты.

— Наглеешь с каждым днем, — говорил Матиас, но это не было правдой.

Кнут просто не мог удерживать свои конечности на месте, потому что внешний мир дергал за них. Медвежонок начал скрести дверь, будто испугавшись чего-то. Матиас ничего не понял, стал бранить его. Кнут не хотел разговаривать о внешнем мире, ему требовалось срочно познакомиться с ним, а уж потом разочароваться в нем. А пока приходилось пользоваться методом, который помогал его душе выбираться наружу, — слушанием. Слышимый мир был настолько просторным и красочным, что видимый мир не мог затмить его. Возможно, дело было в силе музыки, о которой иногда с гордостью говорили гомо сапиенсы. Кристиан упоминал, что дома играет на пианино. Он называл это хобби.

— А если играю слишком долго, все мои домашние надевают беруши и прячутся в самый дальний угол дома. У тебя в семье как с этим? — спросил Кристиан своего коллегу с гитарой.

— Мне никогда не хотелось играть на гитаре дома. Не думаю, что мои будут возражать, но я предпочитаю играть в одиночестве. Дело не в музыке, а в удовольствии от одиночества.

Кнут едва не задохнулся при слове «семья». Это был отголосок битвы, в которой ему не одержать победу.

Медвежонок любил птичье пение и гитарную музыку, а вот звон церковных колоколов по воскресеньям терпеть не мог. Уже при первом ударе колокола он запрокидывал голову и закрывал ее лапами, чтобы защититься от звука. Затаив дыхание, он ждал последнего удара.

— Ты что, язычник? — спросил как-то Кристиан и рассмеялся, точно монета, упавшая на каменный пол. Затем добавил с серьезным видом: — Медведи! Да, точно. Тевтонцы поклонялись им наряду с волками, и Церкви приходилось бороться с ними, чтобы утвердить свое господство. И по сей день церковные колокола звонят, чтобы изгнать внутреннего медведя из наших сердец.

— Правда, что ли? — скептически хмыкнул Матиас.

— Я читал немало книг на эту тему, — рассеянно ответил Кристиан.

Его внимание уже переключилось на что-то другое. Он быстро сложил вещи и отправился домой.

По воскресеньям Матиас и Кристиан тоже приходили на работу, причем в эти дни Кристиан осматривал Кнута гораздо быстрее, чем в другие. Матиас тоже старался закончить дела к полудню. Дальше за Кнута отвечал работник, от которого приятно пахло маслом.

— Так, Морис, оставляю все на тебя и иду домой. Ты знаешь, что ближе к вечеру нужно дать Кнуту молока и уложить его спать. После этого можешь отправляться домой или куда тебе вздумается, но сюда ты должен вернуться не позднее двух часов ночи, чтобы успеть к следующему кормлению, — напоминал Матиас.

Внимая словам сменщика, Морис мечтательно (или влюбленно?) смотрел на него. Видимо, ему нравилось лицо Матиаса. Но Морис никогда не выходил из комнаты даже в перерыве между вечерним и ночным кормлениями. Если Кнут просыпался, он всегда неподалеку обнаруживал Мориса. Часто тот сидел в углу и читал книгу. Если Кнуту не спалось, Морис вынимал его из ящика и играл с ним в борьбу. Морис неспешно опускал медвежонка на пол и гладил его животик и ушки так сильно, что все тело Кнута становилось горячим.

— Так, мы устали. Перерыв. Давай я тебе почитаю. Что хочешь послушать?

Морис предлагал на выбор Оскара Уайльда, Жана Жене и Юкио Мисиму. К сожалению, Кнут не мог произнести имена авторов, но это не имело значения, потому что, какую бы книгу ни читал Морис, она превращалась в приятную колыбельную и переносила Кнута в страну сновидений.

Морис приходил все чаще, теперь он дежурил вместо Матиаса и в невоскресные дни и покидал помещение только в половине второго ночи. Когда Морис уходил домой и освобождал комнату от присутствия гомо сапиенсов, Кнут начинал слышать снаружи торжественную перекличку зверей, которые, казалось, ждали только этого момента.

Морис появлялся регулярно, но иногда вместо него о Кнуте заботился какой-то неизвестный мужчина. От него пахло Морисом. Кнут не смог узнать его имя. Когда медвежонок прислушивался к ночному шуму, по его телу бежали мурашки. Большинство звериных голосов вызывало у Кнута не страх, а своего рода уважение. В каждом из них ему чудилось что-то вроде натянутого лука. Всякое животное должно уделять самое пристальное внимание собственной жизни и в полной мере пользоваться своими способностями и интеллектом, иначе ему не выжить.

Однажды Кнут имел удовольствие выслушать серию докладов доктора Совы о темноте. Говорила Сова слишком абстрактно и сухо, и тем не менее медвежонок был впечатлен мудростью существа, которое знало, как жить во тьме. Ночной визг обезьяны, над которой издеваются сородичи, дал Кнуту представление о жестокости стайных животных. Иногда медвежонок слышал и долгие рассуждения старшей мыши. То, что она пыталась сказать, можно было резюмировать в предложении, которое звучало бы примерно так: «Если твое внимание ослабнет, тебя поймают и съедят». Существовал ли такой зверь, который мог бы съесть Кнута? Медвежонок внимательно слушал, как два разъяренных кота сражались за кошку. Оба хотели вступить в половую связь с одной и той же кошкой. Почему они борются за одну? Кнут недоумевал, в чем смысл того, чтобы стремиться к совершению полового акта с какой-то конкретной особью. Он не понимал животный мир. Колючие монологи ежей потрясли его, при этом ежи не хотели обидеть Кнута, а лишь описывали собственное мировоззрение. Кнут слушал все, что достигало его ушей. Тонкие различия между отдельными голосами и соотношение этих голосов создавали уникальный цвет каждой ночи, и это казалось медвежонку чудом.

Вскоре Кнут научился отличать друг от друга мелодии, которые по вечерам вытекали из гитары. Среди них была композиция, имитирующая жужжание насекомого. Когда медвежонок слушал ее, у него чесалась спина. Было еще одно музыкальное произведение, в звуках которого Кнут слышал сталкивание льдин, а затем журчание и капанье воды. Матиас рассказал Кристиану, что фрагмент с жужжанием называется «Эль Абехорро» («Шмель»), его автором является Эмилио Пухоль, а музыку льдин, она же «Танец мельника»[4], написал Мануэль де Фалья. Кнут понятия не имел, что за танец исполняет семейство Мюллер, но ему хотелось к нему присоединиться.

Медвежонку нравились вечерние гитарные концерты, только не слишком длинные, иначе он начинал скучать и мог думать только о возвращении Матиаса обратно в комнату. Это была не просто детская потребность в товарище по играм, а настоящая пустота внутри, которая причиняла Кнуту страдания.

В завершение Матиас всегда играл какую-нибудь печальную композицию. Затем возвращался с довольным выражением лица, убирал гитару, поднимал Кнута на руки и прижимался щекой к щеке медвежонка.

— Какую грустную мелодию ты сейчас играл. Что это?

Вопрос задал Кристиан, ни с того ни с сего заглянувший в комнату Кнута однажды вечером. Матиас ничего не ответил, а лишь ухмыльнулся, точно преступник по убеждению. Печаль музыки возвращала Матиасу жизнерадостность. Эта мелодия приводила в эйфорию и Кнута, ведь она означала, что Матиас скоро вернется.

Кнут терпеть не мог одиночества. Он обхватывал лапами потрепанную мягкую игрушку, потому что рядом никого больше не было. Медвежонка раздражало, что у игрушки в голове одна вата. Она ни на что не реагировала, как бы Кнут ни провоцировал ее. Матиас на ее месте живо оттолкнул бы Кнута или сделал вид, будто подбрасывает медвежонка в воздух. Даже Кристиан, который никогда не стремился поиграть с Кнутом, демонстрировал хоть какие-то реакции на его поступки: когда Кнут стискивал его руку, Кристиан в ответ сжимал лапу медвежонка, когда Кнут кусал его ладонь, Кристиан кричал, сжимал губы и жмурил глаза. А вот эта сонная чучелка, которая никогда и ни на что не отзывалась, была скучна до слез. Для Кнута скука означала беспомощность, печаль и покинутость. Эй, размазня! Почему твое бескостное тело вечно сидит в одной позе? Почему ты не отвечаешь ни на один мой вопрос? Тебя хоть что-нибудь интересует? Нет ответа. От тебя никакого проку, тряпичная тварь!

Когда же снова появится Матиас? Этот вопрос был невыносим для Кнута, а может, проблема заключалась не в вопросе, а во времени. Как только время стало существовать, с ним нельзя было покончить самостоятельно. Для медвежонка было мучением наблюдать за тем, как медленно окно обретает яркость, которую теряло с заходом солнца. Когда терпение Кнута иссякало, он наконец слышал шаги. Дверь открывалась, появлялся Матиас. Он склонялся над ящиком, брал Кнута на руки, прижимал человеческий нос к медвежьему и здоровался:

— Доброе утро, Кнут!

То, что Кнут называл про себя временем, куда-то исчезало. С этого мгновения у него больше не было времени размышлять о времени. Он начинал обнюхивать все вокруг, с аппетитом ел, играл в разные игры. Время снова начинало существовать только после того, как Матиас покидал комнату.

Время не было похоже на еду. Его не становилось меньше, даже если его жадно грызть. Кнут чувствовал себя бессильным в противоборстве со временем. Время было глыбой льда, состоящего из замерзшего одиночества. Кнут кусал ее, царапал, но той все было нипочем. Кристиан часто сетовал на нехватку времени. Кнут завидовал ему.

Матиас любил здороваться с Кнутом «нос к носу», а вот медвежонку это не нравилось. Он каждый раз заново начинал беспокоиться о Матиасе, потому что человеческому носу явно не хватало влаги. Если у животного такой же сухой нос, как у Матиаса, скорее всего, оно чем-то болеет. Нужно помочь Матиасу, иначе он скоро умрет. Кнут прятал мордочку в бороде Матиаса, от которой пахло вареными яйцами и ветчиной, и успокаивался. Изо рта шел запах той зубной пасты, которую выдавливали из тюбика перед каждой чисткой зубов. Кнут не любил этот запах, он предпочитал соленые капли, стекавшие иногда из глаз Матиаса, и не боялся слизывать их, если получалось. Матиас кричал: «Прекрати!» — и отворачивался, в его голосе звучало счастье, а в волосах ощущался запах мыла и сигаретного дыма.

В тот день Матиас довольно долго терпел, пока медвежонок исследовал его лицо, и наблюдал за ним прищуренными глазами.

— Знаешь, чему я не устаю удивляться? Когда я устроился ухаживать за медведями, то начал читать книги об экспедициях на Северный полюс. Я хотел узнать о медведях как можно больше. Один исследователь писал, что однажды заглянул в глаза белому медведю и едва не потерял сознание. Он так и не смог избавиться от страха, но не из-за той конкретной опасности, а из-за пустоты, которую обнаружил в глазах медведя. Они ничего не отражали. Человек, считающий, будто видит враждебность в глазах волка и привязанность в глазах собаки, не видит в глазах белого медведя ничего и боится до ужаса. Ему кажется, он больше не отражается в зеркале. Белый медведь словно бы говорит, что человечества не существует. Когда я прочел об этом, мне донельзя захотелось встретиться взглядом с медведем. Но твои глаза — вовсе не пустые зеркала. Ты отражаешь людей. Надеюсь, это не сделает тебя смертельно несчастным.

Маттиас сдвинул брови и вперился взглядом в бездонные глаза белого медвежонка. Но Кнут хотел быть борцом, а не зеркалом и потому принялся атаковать человека, которому вздумалось на время стать философом.

Однажды, закончив обязательный медосмотр, Кристиан посадил Кнута на пол и раскрыл ладонь правой руки перед медвежьей мордочкой. Кнут радостно набросился на его руку, та оттолкнула его, но медвежонок не испугался. Поводив ладонью туда-сюда, Кристиан выставил раскрытую ладонь как стену. Кнут уставился на нее и прыгнул в ту секунду, когда внутренний голос сказал ему: «Пора!»

— Так я и думал! — воскликнул Кристиан.

— Ты о чем? — удивился Матиас.

Кристиан отвечал с отеческой гордостью:

— Кнут поворачивается вправо незадолго до того, как я решаю повернуть руку вправо. То есть он читает мои мысли быстрее, чем я сам их воспринимаю. ц_{то за} вздор!

— Это не вздор. Вот попробуй!

— Может, позже.

— Это большое открытие. Я читал одну статью в научном журнале и хотел убедиться, правду ли в ней пишут. Кнуту следовало бы стать тренером футбольной команды, он может считывать движение противника, прежде чем тот сам узнает о своих намерениях. Его команда будет выигрывать все матчи.

— Я не согласен! Кнут не любит футбол. Так что даже в мечтах не превращай его в футбольного тренера.

— С чего ты взял, что он не любит футбол?

— Если по телевизору показывают бокс или борьбу, он внимательно смотрит на экран. А если футбол — даже головы не повернет.

— А твои любимые мыльные оперы?

— Такие передачи ему нравятся.

— Все дело в твоем влиянии. Как-никак, ты его мать.

— Разве я мать, а не отец?

— Да, ты его мать-мужчина. Материнский мужчина.

Время от времени Матиас усаживался перед серым телевизором, который сам принес сюда. Кнут составлял ему компанию, если понимал, что более интересных игр не предвидится. Футбол был для Кнута скучен, потому что он не видел на экране ничего, кроме черных точек, ползающих, как муравьи. Он любил вольную борьбу и еще мелодрамы, в которых женские лица демонстрировались крупным планом. Печальные лица привлекали его взор, но ему было чуждо чувство жалости. На днях показали сцену, в которой мужчина говорил женщине, что больше не придет к ней. Он захлопнул дверь и вышел на улицу, где было припарковано множество машин. У женщины были длинные волосы. Она плакала в кухне, где на тарелке лежали превосходные бананы. Мужчина обманул женщину, у него была другая женщина и биологические дети в другом городе. Матиас не мигая смотрел на экран. Кнуту вдруг захотелось плакать. Что, если однажды Матиас скажет ему, что больше не придет? Может, у него тоже есть жена и биологические дети за пределами зоопарка?

В молоко добавлялось все больше твердой пищи, и Матиасу требовалось все больше времени, чтобы приготовить еду для медвежонка.

— Мне некогда. Можешь посмотреть телевизор один и подождать? — говорил Матиас Кнуту, но сидеть у экрана в одиночку тот не мог.

Боевой дух боксера или печаль женщины Кнут мог чувствовать лишь через Матиаса. Без него аппарат представлял собой мертвый ящик с мерцающими частичками света. Только человек оживлял его, хотя Кнут все равно предпочел бы, чтобы Матиас сам играл с ним в вольную борьбу. Живое существо, даже та хилая мышка или безымянная белка, интересовало медвежонка куда больше, чем телеящик.

День за днем Кнут рос вверх и вширь. Если он цеплялся за стену и стоял на двух ногах, то иногда мог увидеть через окно, как белки карабкаются на орешник. Тела птиц и белок были почти невесомыми, они могли с легкостью двигаться по вертикали. Почему Кнут такой толстый и неуклюжий? Он мечтал залезть на стену и увидеть то, что называлось словом «снаружи».

Пока Матиас готовил сложные медвежьи блюда, Кнуту хотелось взобраться вверх по его ногам, желательно так высоко, чтобы можно было обнюхать бороду. Но человеческие ноги пока оказывались слишком длинными, и борода покачивалась далеко вверху, будто белка на дереве. Если время приготовления пищи затягивалось, от ожидания у Кнута становилось пусто сначала в животе, затем в груди и наконец в голове.

— Уже скоро. Потерпи, пожалуйста. Хочу добавить побольше полезных ингредиентов.

Матиас растирал семена кунжута, резал свежие апельсины, вываливал туда же содержимое какой-то банки, добавлял сваренную крупу и масло грецкого ореха и все старательно перемешивал.

Как-то раз он выронил из рук банку, на которой была нарисована кошка. Кнут высунул язык и в мгновение ока вытер им пол, точно тряпкой. С тех пор Кнут считал, что Матиас должен подавать ему содержимое банки в чистом виде и не разбавлять его другими компонентами. Медвежонок не понимал, зачем что-то мельчить, выдавливать и подмешивать в и так вкусную еду.

Кнут знал, что жителям Северного полюса необходим жир. Кристиан не раз объяснял это журналистам. Поскольку Кнут жил в Берлине, толстый слой подкожного жира ему не требовался. По словам людей, на календаре была зима, но жара не покидала город, и медвежонок терялся в догадках, какое время года на дворе.

Еще он слышал, что ему следовало бы потреблять свежее мясо морского льва, потому что оно богато витаминами. Так заявил Кристиан, когда его спросили о плане питания Кнута.

— Идеально было бы кормить медвежонка мясом морского льва, но, разумеется, это невозможно. Мы даем Кнуту говядину. С овощами, фруктами, орехами и крупами.

Молодой журналист в очках спросил:

— Поговаривают, что Кнут получает первоклассный кошачий корм, который стоит сотню долларов за банку. Так ли это? Замечу, корм данной марки покупают для своих питомцев миллионеры Соединенных Штатов.

Кристиан холодно усмехнулся и ответил:

— Как интересно! У вас есть в США родственники-миллионеры? Лично я впервые слышу о том, что наш медвежонок питается таким кормом. Кстати, в Бранденбурге ходит слух, что больше всего Кнут любит шпревальдские огурцы.

Матиас и Кристиан получили анонимную посылку. В тщательно упакованной картонной коробке они обнаружили два фартука, оба с изображением медведей. Кнут был вынужден признать, что это тоже медведи, хотя и очень странные. Их тела были черными, одни только шеи забыли покрасить в черный цвет. Едва двое мужчин повязали себе одинаковые фартуки вокруг бедер, их движения синхронизировались. По-видимому, в тот день Матиас и Кристиан были счастливы, потому что вместе готовили еду для Кнута. Они резали, натирали и смешивали ингредиенты дуэтом. Кнут накрыл голову короткими мохнатыми лапками, вздыхал и ждал, когда в миске наконец появится еда.

Медвежонку хотелось набивать желудок колбасой, которую Матиас иногда приносил снаружи. Когда Кнут пытался выклянчить у него хоть кусочек, жадный гомо сапиенс решительно отвечал:

— Нет, это пища для пролетариата. Наследному принцу есть такое не подобает.

Медвежонок цеплялся за штаны пролетариата, забирался к нему на колени. Матиас долго отводил руку в сторону, чтобы убрать колбасу от носа наследного принца, но в какой-то момент сдавался и жертвовал колбасу его величеству. Кнут тотчас впивался в нее зубами и съедал за несколько укусов.

Взвесив медвежонка и посмотрев на цифры на весах, Кристиан бодрым тоном произнес:

— Ваш сценический дебют совсем скоро.

Лицо Матиаса заволокли тени. Кристиан энергично продолжил:

— Если по телевизору покажут, какой хорошенький у нас Кнут, как он мило бегает по вольеру, зрители всерьез задумаются об изменениях климата. Нужно остановить таяние льдов на Северном полюсе, иначе в ближайшие пятьдесят лет количество белых медведей сократится на две трети.

Кристиан удивился, что Матиас не реагирует на его слова. Вместо этого Матиас обратился к Кнуту:

— В день дебюта ты сядешь на одеяло. Я потащу его за собой, как санки, и гордо выйду на сцену. Сможешь важно махать лапой, как датский король?

Кристиан взял правую лапу Кнута и поднял ее. Медвежонок легонько укусил Кристиана за руку, но это лишь раззадорило его.

— Кнут, ты уже надел элегантные белые перчатки, но твои манеры еще далеки от королевских. Понимаешь, кусать послов нельзя.

Кнут не знал, что такое дебют, — может, новая еда или новая игрушка? Но однажды утром он почувствовал, что день его дебюта, о котором говорил Кристиан, настал. В комнате спозаранку началась суматоха. От людей разило лживостью и беспокойством. Такая атмосфера была медвежонку не по нраву.

Маттиас появился в свое обычное время, в своей обычной одежде, вот только дышал он неровно. Кристиан нарядился в белый костюм и привел с собой гримершу по имени Роза. Она умильно посмотрела на Кнута и воскликнула, растягивая слова:

— Такой малютка! Как мягкая игрушка!

Кристиан рассердился на это замечание и объяснил Розе:

— Никакой он не малютка. При рождении Кнут весил всего восемьсот граммов. Он провел в инкубаторе сорок четыре дня. Теперь он большой. Не называйте его малюткой!

— Ох, простите! Какой большой и сильный медведь!

Влажной ваткой Роза стерла с мордочки Кнута слюни и глазную слизь. Медвежонок еще сердился на новую знакомую за оскорбительное сравнение с плюшевой игрушкой, но его неприязнь прошла, едва он заметил, что зад Розы приятно пахнет. К сожалению, она намазала подмышки чем-то кислым. Кнут отвел мордочку, чихнул и спрятался за Матиаса. Кристиан не сводил с Кнута внимательного взгляда и продолжал ласково улыбаться.

Роза наклонилась над медвежонком и попыталась приободрить его.

— Настоящая звезда — вот что сейчас необходимо Германии, — шепнула она.

Кнут вспомнил телепередачу, в которой людей разделили на две группы. Первая пела, вторая судила первую. Одному предлагали еще потренироваться, другому говорили, что он совершенно бездарен. Кнут смотрел шоу вместе с Матиасом и радовался, что не участвует в состязании. Он надеялся, что сегодняшний дебют не имеет ничего общего с той передачей. Эта мысль заставила его нервничать. Кристиан, по-видимому обрадованный присутствию Розы, источал непривычный привлекательный запах, а вот холодный пот Матиаса настораживал медвежонка. Кнут подумал, что, возможно, Кристиан захочет соединиться с Розой. Но как раз вчера тот говорил, что стройная женщина в его глазах выглядит жалко и неэротично, так ему теперь кажется, потому что он столько времени проводит в компании белых медведей. Роза была худенькой, ее запястье могло легко переломиться, если бы его клюнул черный дрозд. Интересно, был бы Кристиан счастлив с этой костлявой женщиной?

— Я слышала, ваш кабинет находится рядом с вольером фламинго, — нежно пропела Роза, обращаясь к Кристиану.

— Авы хорошо информированы! — расплылся тот в обольстительной улыбке. — Да, мы с фламинго соседи. Вероятно, именно поэтому во время работы я стою на одной ноге. Не желаете ли как-нибудь посетить меня?

Кнут завидовал гибкому и умелому языку Кристиана. Для медвежонка язык оставался пока неосвоенным инструментом. Однажды он попробовал выпить воду из глубокой миски, язык свело судорогой, и Кнут чуть не задохнулся. Кристиан тут же перевернул медвежонка вверх ногами и мягко похлопал по спине. Дыхание восстановилось. Выходит, можно убить себя собственным языком?..

Роза была похожа на воробья, она ни минуты не могла держать клюв закрытым.

— Ян-Ян долго болела, а потом умерла. Не связано ли это с тем, что вы занимались одним лишь Кнутом и почти не уделяли внимания Ян-Ян?

Голос Розы был липким. Ноздри Кристиана раздулись.

— Нет, Ян-Ян не была влюблена в меня и уж тем более умерла не от безответной любви. И, раз уж речь зашла о моих склонностях, можете быть уверены, что я влюбляюсь исключительно в представительниц вида гомо сапиенс, а не в медведиц.

Кристиан произнес эти слова с игривой гордостью и подмигнул. О чем они вообще говорят? Кто такая Ян-Ян?

Матиас взял медвежонка на руки и шепотом спросил:

— Ты уже отрепетировал песни? А танец? Пришло время твоего дебюта.

Кнут похолодел. Песни? Танец? Но он ведь ничего не учил. Каким глупцом он был! Каждый раз, когда Кнут слышал «Танец мельника», в его ногах появлялось желание потанцевать, но он просто ложился спать. Если снаружи медвежонок слышал щебетание, он мечтал петь, как крылатые существа, но никогда не пробовал этого делать, потому что боялся птичьих насмешек. Сохраняя молчание, он чувствовал себя в большей безопасности и более ценным. С какой стати ему использовать голос и выставлять себя на посмешище? Он был дерзким, высокомерным, ленивым, и все это из-за страха. Медвежонку стало стыдно. Он понял, что ко дню дебюта научился лишь тому, как жадно есть да крепко спать. И вот теперь ему придется выйти на сцену без всякой подготовки.

«Ты ничего не умеешь! Ума не приложу, как можно быть таким лентяем! Вот я в твои годы…» Кто и когда читал Кнуту эти нотации во сне? К сожалению, в те мгновения, когда перед ним стояла огромная снежная королева, медвежонок был глух к ее нравоучениям. Она была очень старой, такой старой, что ее возраст не поддавался определению. Ее тело было в десять раз крупнее, чем тело Матиаса. За ее спиной простиралось бесконечное снежное поле. Белое одеяние королевы ослепляло Кнута, он не мог уследить за ходом ее мыслей. Когда старая королева собралась уйти, Кнут опомнился и жалобно спросил: «Как вас зовут? В смысле, что вы за зверь?» Снежная королева была поражена его вопросом. «Ты и в самом деле никчемное создание! Ни знаний, ни способностей, ни искусства. Даже на велосипеде не ездишь. Симпатичность — твое единственное преимущество. Почему ты все время сидишь перед телевизором?»

Очевидно, она сама не ожидала, что так разговорится. Кнут был потрясен ее критическими замечаниями, потому что Матиас и Кристиан никогда не упрекали его.

«Зачем мне ездить на велосипеде? Какое искусство вы имеете в виду?»

Старая медведица спокойно отвечала:

«Под искусством я подразумеваю то, что будоражит души зрителей».

«Но ведь люди будут счастливы, когда просто увидят меня. Я не должен ничего перед ними изображать».

«Ты и вправду безнадежен. Не верится, что ты входишь в число моих потомков. Да, ты можешь быть популярен сейчас, потому что ты хорошенький бойкий медвежонок. Будь я на твоем месте, спряталась бы от стыда в берлоге, и вовсе не для того, чтобы зимовать. У тебя знаменитые предки, мир интересуется твоими делами, и ты живешь без всяких забот. Будь ты человеком, мог бы возглавить компанию или даже правительство. Но в мире белых медведей мы руководствуемся другими ценностями».

Кнут вспомнил об этом сновидении и занервничал сильнее. Он больше не мог закрывать глаза на факт, что дебют означает его первый выход на сцену как деятеля искусств, а он и правда ничегошеньки не умеет. Медвежонок начинал понимать, что такое раскаяние. Почему Матиас не учил его пению или танцам? Кнут заподозрил, что гитарист тренировался один, чтобы все аплодисменты достались только ему. А он, медвежонок, будет стоять рядом со знаменитым музыкантом и тупо сосать большие пальцы. Нет, Матиас не мог быть столь коварен, но почему он никогда и ничему не учил Кнута?

Гримерша Роза взглянула на Матиаса, который сидел опустив голову и, по-видимому, не хотел подпускать ее к себе. Роза приблизилась к нему и спросила:

— А как быть с вами? В телестудии мужчин тоже немного гримируют. Но сегодня запись будет вестись на улице. Так что решайте, в каком виде вы хотите сниматься — с гримом или без.

Роза взяла со стола баночку кремового цвета, но Матиас молча отвернулся.

— А как насчет вас? — спросила Роза Кристиана соблазнительным тоном, который был явно неуместен.

Кристиан подставил ей щеку и шутливо отозвался:

— Нанесите мне грим, пожалуйста. И Кнута тоже надо припудрить. Зрители ведь ожидают, что им покажут белоснежного медведя, но, как видите, наш Кнут серый от пыли.

Роза намазала гладкую кожу Кристиана чем-то бежевым и заметила мимоходом:

— Сегодня ожидается прессы не меньше, чем на встрече в верхах.

Кнут почувствовал угрозу, услышав пронзительно звучащее слово «верхах», спрятался за шкафом и прижался к стене. Кристиан встал и длинными руками вытянул Кнута из пространства между шкафом и стеной.

— Звезда превратилась в тряпку.

Он принялся отряхивать Кнута от пыли.

В комнату уже просочилось несколько журналистов, которые хотели сфотографировать Матиаса перед выходом.

— Мы же договаривались, прессе сюда хода нет, — возмутился Матиас и прикрыл лицо, чтобы защититься от вспышки.

Кнут не боялся фотоаппаратов и спокойно посмотрел в объектив, которым целился в него фотограф. Он застыл, когда на него в ответ уставились два темных глаза, напоминающих спелые сочные ягоды. Кто-то из фотографов полюбопытствовал:

— Кнут уже в курсе, что он звезда?

Кристиан раздраженно фыркнул.

— Откуда ему это знать! — возразил другой фотограф, поджав губы.

— Да вы только посмотрите, как уверенно он позирует перед камерой!

— Это вы проецируете собственное представление на Кнута и видите то, чего он не делает. Он не позирует. Белые медведи почти не интересуются людьми.

— Но ведь Кнут интересуется Матиасом.

— Матиас не просто человек, он мать Кнута.

— А разве Кнуту не все равно, кто его мать? Главное, чтобы перед мордочкой держали бутылку с молоком, а уж кто ее держит, ему безразлично.

— Вовсе нет!

Кристиан рассказал журналистам о дальнозоркой даме по имени Сюзанна, которая работала в зоопарке на юге Германии. Однажды Сюзанне поручили выхаживать новорожденного белого медвежонка, и она успешно вырастила его. Ян (так назвали медведя) рос быстро. Вскоре после того, как вес его тела превысил пятьдесят килограммов, он ранил Сюзанну во время игры. Ян вовсе этого не хотел, он был еще ребенком и за игрой забыл, насколько тонка человеческая кожа. Опытная служительница не огорчилась из-за травмы и была готова продолжать заботиться о медвежонке, но зоопарк и страховая компания не позволили ей больше работать с Яном.

Сюзанна не справилась с болью разлуки, уволилась и вышла замуж за человека, безответно любившего ее еще со школьных лет. Спустя четыре года, став матерью, она пришла с дочкой в тот зоопарк. Сюзанна узнала Яна издалека. Дело было не в самом медведе, который, конечно же, очень вырос за истекшие годы, а в выражении морды, по которому Сюзанна вмиг определила, кто перед ней. Она замерла, не в силах пошевелиться, и чувствовала себя так, будто перенеслась в прошлое. Ощутила на руках белого медвежонка, силу его челюстей, которыми он крепко вцеплялся в соску бутылочки с молоком. Вспомнила тепло его тела, ускользающее выражение мордашки. Ветер подхватил запах Сюзанны и донес его до Яна. Тот насторожился, поводил носом и быстро поднялся по склону к самой вершине искусственной горки. Поскольку медведи близоруки, Ян, вероятно, не мог разглядеть очертания Сюзанны, но безошибочно узнал ее запах.

Рассказ Кристиана подошел к концу. Роза вытерла слезы с глаз.

Из коридора послышался топот и гомон. Роза убежала, ее место занял мужчина в костюме. Кнут видел его прежде, он помнил, что этот мужчина называется «директор». Следом появился еще один человек, в облике которого было что-то медвежье. Директор пожал руки Кристиану и Матиасу, взглянул на часы и произнес:

— Кнут будет находиться на публике с половины одиннадцатого до двух. Сразу после этого состоится пресс-конференция. Я ничего не перепутал?

Он обвел взглядом помещение и с удивлением спросил:

— А где же тот, кто сумеет остановить нежелательные изменения климата?

Матиас неохотно подошел к шкафу и крикнул в зазор между ним и стеной:

— Кнут, выходи!

Медвежонок прижался спиной к стене.

— Кнут немного взволнован. Давайте пока оставим его в покое, — тихо, почти безучастно проговорил Матиас.

Пол заскрипел под подошвами упитанного директора. Когда тот приблизился к шкафу, скрип прекратился. Директор наклонился, чтобы собственными глазами увидеть, что происходит в таинственном пространстве за шкафом. Его ноздри были черными, они напугали медвежонка. Неужели в носу нужно иметь столько волосков, чтобы защититься от грязного городского воздуха? Директор не сообразил, что Кнут видит в нем не человека, а лишь волосы в носу, и произнес доверительным тоном:

— Я горжусь тобой. Будущее нашего заведения зависит от тебя.

Медведеподобный господин тоже заглянул за шкаф. Его лицо сморщилось, он не мог скрыть восхищения и ляпнул:

— Ох, какой он сладкий, этот Кнут. Почти как мой ребенок.

Кристиан спокойно протянул руки за шкаф, с профессиональной ловкостью вытащил оттуда медвежонка, приподнял его на уровень глаз двоих посетителей и покрутил. Затем ветеринар унес питомца в угол, повернулся ко всем спиной и сухо пояснил:

— Надо почистить ему уши.

Кристиан вынул из кармана брюк синий носовой платок и попытался с его помощью залезть медвежонку в уши. Кнут развернулся, чтобы дать ему оплеуху, однако Кристиан оказался проворнее и в последний миг уклонился, после чего с некоторым кокетством в голосе пояснил:

— Я отлично уворачиваюсь от пощечин. Спасибо жене, натренировала!

— Пожалуйста, позвольте мне сфотографировать министра и Кнута! Господин министр, прошу, возьмите Кнута за лапу!

Кристиан мягко взял лапку медвежонка и подал ее мужчине, тот деликатно прикоснулся к ней и улыбнулся народу в объектив камеры. Вспышкам фотоаппарата не было конца.

— Мы готовы. Команда «Нью-Йорк таймс» уже прибыла. Собралась пресса со всего мира: из Египта, Южной Африки, Колумбии, Новой Зеландии, Австралии, Японии и так далее, — раздался из щели в двери взволнованный голос молодого мужчины.

Оба господина вышли из комнаты, половина журналистов последовала за ними. Вторая половина осталась в комнате и продолжила снимать Кнута.

Матиас поднял руки, покачал головой и крикнул:

— Будьте любезны покинуть помещение! Если Кнут испытает стресс, он не захочет играть при посторонних. Слишком много новых впечатлений для одного дня, ведь он еще ни разу не был на площадке!

Голос Матиаса слегка дрожал. Замолчав, он тут же устремил взгляд обратно в пол. Почему он всегда говорил так тихо, когда другие шумели? Что такое площадка? Сердце Кнута забилось чаще при мысли о том, что он сможет наконец оказаться снаружи.

— Удачи! — пожелали напоследок журналисты и вышли из комнаты.

Кнут обратил внимание на их странные жесты. Вон тот человек сжал четыре пальца и поднял один, а вот этот сделал вид, будто плюет кому-то на плечо.

В комнате воцарилась тишина. Кристиан спросил Матиаса, придут ли сегодня его жена и дети. Матиас покачал головой — точнее, Кнут предположил, что он сделал именно это. Медвежонок успокоился.

Кристиан ободряюще похлопал Матиаса по плечу, и тот словно вышел из оцепенения. Он завернул Кнута в одеяло и взял его на руки, потом вынес из знакомой комнаты. Они покинули здание, медвежонок вдохнул запахи других зверей и вскоре попал в другое здание, в другую комнату, где, по-видимому, ему предстояло дожидаться своего выхода. Матиас попытался выглянуть наружу, но его, кажется, что-то ослепило. Кнут вытянул шею. Его близорукие глаза смогли различить лишь очертания большой каменной плиты, все остальное было размыто. Услышав гул голосов, медвежонок предположил, что по ту сторону плиты стоит многолюдная толпа.

Матиас расстелил одеяло, усадил в него Кнута и потащил за собой, как на санках. Медвежонок был так счастлив, что забыл о присутствии публики. Забыл он и о том, что не владеет искусством, которое можно было бы демонстрировать на сцене. Санки въехали на небольшое возвышение на каменной плите, с которого открывался вид вдаль. Послышались ликующие возгласы. Кнут заметил, что на него смотрит множество гомо сапиенсов, но не мог разглядеть их четко.

Матиас осторожно перенес медвежонка на каменную поверхность, поднял пушистые медвежьи лапки и погладил теплый животик. Кнуту захотелось играть, он высвободился из объятий Матиаса, повернулся, приподнял попу, чтобы встать. Раз за разом он смело набрасывался на руку Матиаса. Во время очередной атаки его когти коротко царапнули тыльную сторону ладони Матиаса, и тонкая человеческая кожа слегка закровоточила. Матиас не вскрикнул от боли и продолжил весело играть с медвежонком. Тот вспомнил историю Сюзанны и испугался, что потеряет Матиаса, однако быстро позабыл свои тревоги, когда его замотали в одеяло и ему пришлось выпутываться. Кто-то из публики выкрикнул:

— Ну просто как сосиска в тесте!

Кнут не хотел быть сосиской. Его противником сейчас был не Матиас, а одеяло, тактику которого Кнут достаточно хорошо изучил. Победа была не за горами. Медвежонок пнул одеяло, впился зубами в его тряпичную плоть и храбро продолжил бой. Когда одеяло уже было готово капитулировать, Матиас забрал его и снова попытался закутать в него Кнута. Матиас явно сражался на стороне одеяла, это предательство лишило Кнута возможности победить. После недолгой борьбы Кнут сумел снова высвободиться из одеяла и побежал. Он споткнулся и покатился колесом. Зрители дружно рассмеялись. Кнут догадался, что своим падением объединил людей. В этот миг медвежонок сделал важное открытие, к которому рано или поздно приходит любой талантливый клоун. Или это знание уже было заложено в его генах?

На другой день в комнату вошел директор зоопарка со стопкой газет, которые он держал на вытянутых руках, точно подношение.

— Вчера нас посетило более пятисот журналистов. Министр сказал, что был приятно удивлен. Кто бы мог подумать, что мы привлечем столько внимания?

Кристиан не появлялся весь день — вероятно, у него был выходной. Матиас сидел на стуле, погрузившись в свои мысли. Вид у него был изможденный. Едва директор скрылся за дверью, Матиас закутался в одеяло и, точно больной, лег в углу комнаты. Кнут расценил это как приглашение к борьбе, ведь одеяло принадлежало ему, а Матиас присвоил его себе. Медвежонок радостно набросился на Матиаса, разинул пасть, чтобы спровоцировать его, сделал вид, будто кусает ему руки, царапает ткань рубашки, но Матиас не реагировал. Кнут заволновался, ткнулся мордочкой в его бороду, проверяя, дышит ли ее хозяин. Наконец полуживой человек открыл рот и произнес:

— Не беспокойся! Так быстро я не умру.

Кнут посвящал государственной службе два часа в день. Его работа заключалась в том, чтобы играть с Матиасом на площадке. Зрители выстраивались стеной по ту сторону рва и ликовали. Если бы не эта преграда, они набросились бы на Кнута. Поначалу медвежонку было жаль бедняг, которые не могут участвовать в игре, потому что их не пускают на площадку. Медвежонок телом ощущал, как людская масса жаждет схватить его и тискать долго-долго.

Кнут быстро сообразил, что публика издает одобрительные возгласы в ответ на его собственные движения. Проведя несколько экспериментов, он разобрался, какие позы особенно воодушевляют посетителей, а какие нет. Чистый восторг не был приятен медвежонку. От пронзительных воплей у него болели уши. Поэтому Кнут научился манипулировать зрителями: он медленно поднимал их настроение и незадолго до кульминации резко ронял его. Крики смолкали, и медвежонок снова подогревал всеобщее любопытство, уже начиная наслаждаться своим божественным всевластием. Он манипулировал приливами и отливами общественных настроений.

Утреннее солнце еще не рассеяло тьму, когда в дверях комнаты появился Матиас в новой куртке.

— Кнут, с сегодняшнего дня нам можно гулять по зоопарку. Тебе разрешили прогулки, — проговорил он запыхавшимся голосом.

Кнут не знал, что за игра эти «прогулки», которых с таким нетерпением ждал Матиас. Дверь открылась, медвежьи лапы последовали за ботинками Матиаса, которые широкими шагами выбирались наружу. Вскоре они очутились на свежем воздухе, но не на знакомой площадке. Ветер доносил отовсюду новые запахи, однако на пути Матиасу и медвежонку никто не встречался.

За проволочной сеткой летали птички в курточках цвета яичного желтка. Кнут уже знал их голоса и запахи, но видел впервые. Свободные воробьи приземлились перед сеткой, подобрали с земли несколько зернышек и упорхнули. Воробьи могли путешествовать, куда им вздумается, а красота, населяющая птичью клетку, такой свободой не обладала.

— Здесь живут птицы с Африканского континента. Взгляни! Разве они не восхитительны? В странах, где круглый год цветут красные и желтые цветы, пестрые оттенки считаются маскировочными. В индустриальных странах все одеваются в серое, это тоже что-то вроде маскировки, — объяснил Матиас.

Кнут присмотрелся к птицам. Цвет его собственного тела показался ему неуместным. Медвежонку стало неловко. Матиас тоже не выглядел ярко, но в его одежде хотя бы имелись синий, зеленый и коричневый цвета. Белым у Матиаса было только нижнее белье. А вот Кнут носил исключительно белое. Чего доброго, тропические пташки решат, что он ходит в одном нижнем белье, и станут презирать его. Кнут предпочел бы носить коричневый свитер и синие джинсы.

Нахальные птицы щебетали без остановки. Их пение звучало так:

— Медвежонок, медвежонок! Гуляет в одних трусах!

Возможно, все это просто почудилось Кнуту. Он перекатился по земле, утемняя лапы и плечи. Затем лег на спину и с наслаждением потер зудящее место о землю.

— Ты что творишь? — вскричал Матиас, поднимая медвежонка. — Зачем перемазался? Мы еще не были у бегемота, а ты уже ведешь себя, как он. Где ты этому научился?

Внезапно Кнут увидел каменную плиту.

— Это площадка, на которой ты всегда играешь.

Медвежонок с удивлением уставился на знакомое место, которое открылось ему с нового ракурса. В памяти опять раздались восторженные крики публики. Итак, сейчас перед ним другая, оборотная сторона сцены. Что же такое эта оборотная сторона? Кнут почувствовал, как подрагивают клетки мозга. Мозговая масса медленно повернулась вокруг оси, и из ее середины что-то вылетело. А это как понимать? Кнут взглянул на небо, что-то в нем выглядело не так, как прежде. Если бы он мог осматривать мир сверху, смена перспективы не поражала бы его так сильно.

— Кнут, что ты ищешь? Северную полярную звезду? Скоро солнце поднимется высоко и звезд на небе совсем не останется. Идем дальше!

Медвежонок зашагал вслед за Матиасом вдоль забора, на смену которому пришла перегородка из деревянных жердей и соломы. Пространство по ту сторону перегородки было огорожено проволочной сеткой, за которой Кнут увидел белых собак, сидящих кругом. Их узкие мордочки отличались благородной пластичностью, а тонкие костлявые ноги казались слабыми. Как и Кнут, они были полностью в белом, то есть принадлежали к тем видам, которые ходят в одном нижнем белье.

— Подойди, Кнут, отсюда тебе будет лучше видно. Это семейство волков из Канады.

Медвежонок подбежал к Матиасу, который махал ему рукой. Один из волков, очевидно глава семьи, сразу оскалил клыки, едва заметил Кнута. Кожа вокруг его носа была покрыта глубокими морщинами. Он зарычал, поднялся и направился к Кнуту. За ним подошла самка, а потом и остальные члены семьи. Они образовали треугольник, словно пытаясь вместе превратиться в одно огромное животное. Построившись так, волки могли бы победить великана, хотя по отдельности выглядели не особенно грозными противниками. От этой мысли у Кнута по коже побежали мурашки, и он спрятался за Матиаса.

— Не бойся! За сеткой находится глубокий ров, просто отсюда его не видно, — успокоил медвежонка Матиас. — Волк тебе не очень понравился? Понимаю. Волки всегда держатся вместе. Всех, кто не относится к их клану, они считают врагами. Волки убивают врагов, потому что они не из их стаи. Таков волчий обычай. Вы, белые медведи, — сильные одиночки. Вам не понять образ мыслей волков.

Чуть дальше впереди Кнут обнаружил пустой вольер с террасой из каменных плит.

— Тут обитает гималайская медведица. Она еще спит. Может, это разница во времени так на нее влияет. Она азиатская медведица, как и вон та, малайская.

Итак, в Африке поют нарядно одетые птицы, в Азии спят медведи, а в Канаде опасные волки ведут мирную семейную жизнь — таков был скромный итог, который Кнут подвел в конце прогулки.

Медвежонок вернулся в свою комнату, ощутил сильный голод, сунул мордочку в миску с едой и стал есть так жадно, что подавился.

— Сперва прожуй, потом глотай! — пожурил Матиас, но в слякотном завтраке не содержалось ничего, что можно было бы жевать.

Люди хотели кормить медвежонка исключительно легко усваиваемой пищей, чтобы он подрос как можно скорее. Не только белые медведи, но и вообще большинство медведей рождается некрупными. Кристиан говорил, что малый вес новорожденного медвежонка — это скорее плюс, ведь матерям приходится производить их на свет в период зимней спячки. Но тревога за маленького Кнута по-прежнему не покидала Кристиана. При каждом удобном случае он подчеркивал, на сколько граммов успел поправиться медвежонок. Своими провокационными вопросами журналисты то и дело задевали Кристиана за живое:

— Уровень младенческой смертности у белых медведей высок, особенно если их разлучают с матерью. Можно ли сказать, что риск смерти Кнута все еще очень велик?

Кнут облегченно вздыхал, когда слышал спокойный ответ Кристиана:

— Нет. Эта опасность миновала.

— Миновала во всех отношениях? Больше никакой угрозы нет?

— Больше никакой.

— Ноль процентов?

Казалось, некоторые журналисты втайне желают медвежонку смерти.

— Вероятность того, что Кнут умрет, не равна нулю. Мы с вами тоже запросто можем умереть завтра, — отзывался Кристиан раздраженно.

— Это чудо, что Кнут до сих пор жив, — со вздохом заметил однажды директор в разговоре с Кристианом.

Кнуту показалось, будто его ударили по затылку. Как это так — чудо, что он еще не умер? Кристиан лишь коротко кивнул директору.

— Людям удалось вырастить немало белых медведей. Я изучал этот вопрос. За последние двадцать пять лет в Германии зарегистрировано семьдесят таких случаев.

Директор откашлялся.

— Но рассказывать об этом нашим журналистам неразумно. Кнут уникален тем, что привлекает к себе столько внимания. Как Иисус. Многие люди воскресали, но известным стал только Иисус. В этом его неповторимость. Кнут родился под особой звездой. Он обязан нести нашу надежду на своих плечах.

Мимолетное высказывание директора в итоге превратилось в патетическую речь.

Матиас сиял от радости, когда ему разрешали выводить Кнута на «прогулку перед открытием». Под открытием он подразумевал открытие главных ворот, которыми не пользовались ни он сам, ни Кристиан, ни директор, ни Кнут. Главные ворота предназначались для людей, купивших билеты. Воробьи, вороны, крысы и кошки никогда не интересовались часами работы зоопарка и заявлялись в любое время и без входного билета.

Посетители, желающие посмотреть на медвежонка, выстраивались в змею, которая подползала к площадке, где каждый день играл Кнут. В выходные эта змея оказывалась просто бесконечной. Матиас с иронией называл происходящее словом «шоу». Журналисты же называли это арестантской прогулкой.

— Арестантская прогулка ассоциируется с тюрьмой, принудительным трудом и запиранием в камере на ночь. Мне кажется, слово «шоу» больше подходит, — сказал как-то раз Кристиан Матиасу.

Шоу доставляли Кнуту удовольствие, но вскоре он заметил, что во время шоу не учится ничему новому, тогда как прогулки были очень познавательными. Зоопарк стал для медвежонка огромным учебником. Мимо некоторых вольеров Кнут пробегал, не перемолвившись с их обитателями ни словечком. Например, он никогда не разговаривал с жирафами или слонами. Их фигуры колыхались вдали, будто миражи. Тигр в ухоженном зеленом саду не реагировал на появление медвежонка и как заведенный бегал из угла в угол. Тюлень при первой встрече так привлекательно блеснул черным бочком, что Кнут был уже почти готов наброситься на него. Матиас остановил медвежонка в последний момент и с тех пор не показывал ему тюленя. Обитали в зоопарке и такие животные, которые мало чем отличались от гомо сапиенсов.

Утренние прогулки стали неотъемлемой частью жизни Кнута. Директор спросил Матиаса и Кристиана, нельзя ли кому-нибудь из журналистов сопровождать медвежонка во время моциона.

— Кнуту уделяется много внимания в прессе. Я в долгу перед вами за это. Представляете, в интернете есть сайт, полностью посвященный нашему медвежонку! Если мы не будем сообщать новостей, разговоры о Кнуте понемногу сойдут на нет.

Вот я и подумал, что мы могли бы раз в неделю предлагать публике нечто новое, допустим на этой неделе прогулку, на следующей — урок плавания и так далее.

Матиас сглотнул, а Кристиан сделал шаг вперед и сказал:

— Еще слишком рано. Пусть пресса наберется терпения. Если во время прогулки Кнут испугается камеры и прыгнет в ров возле вольера с бурыми медведями, будет беда. И потом, как нам быть, если поклонники узнают о прогулках Кнута и проникнут утром в зоопарк? Смерть Джона Леннона доказала, что нет никого опаснее фанатов.

Директор провел левой рукой перед носом, будто веером, и вышел из комнаты.

Во время прогулок я знакомился с представителями других видов медведей. Один из них расслабленно сидел на высокой ветке, на нем была облегающая рубашка, которая придавала ему сексуальный вид.

— Не хочешь поговорить с малайским медведем?

Кнут не стал отвергать это предложение, потому что малайский медведь не выглядел ни надменно, ни отталкивающе.

— Похоже, сегодня опять будет жаркий день. Еще утро, а уже так припекает, — высказался Кнут.

— Вообще не жарко. Холодно, — буркнул малайский медведь.

— Ты слишком легко одет. Взгляни вот на Кнута, у него отличный свитер.

Услышав это, малайский медведь рассмеялся, отчего по его морде побежали морщины.

— Ты называешь себя Кнутом? Медведь в третьем лице! Давненько я не слыхал такой глупости! Ты что, все еще младенец?

Медвежонок разозлился и дал себе зарок больше не заговаривать с малайским медведем. Кнут — это Кнут, и точка. Почему Кнуту нельзя произносить слово «Кнут»? Однако язвительное замечание малайского медведя не шло у него из головы. В самом деле, если вслушаться в разговор между Матиасом и Кристианом, можно было заметить, что Матиас не называет себя Матиасом. Он не использовал собственное имя, как будто оно не имело к нему отношения, а оставлял его другим людям. Что за странность! Как бишь называл себя Матиас? «Я». Но еще более странным было то, что и Кристиан называл себя «я». Как они не путаются, когда используют одно и то же слово, говоря каждый о себе?

На следующее утро «я» снова шел мимо вольера малайского медведя, но того, к сожалению, не было видно. Вероятно, он все еще спал в своей пещере. В одном из соседних вольеров я заметил гималайскую медведицу, прочистил горло, а затем впервые произнес слово «я»:

— Я — Кнут, если вы еще не знаете.

Гималайская медведица пристально взглянула на меня, прищурила свои и без того узкие глаза и пробормотала:

— Каваий.

Я не раз слышал это слово, но всегда из уст маленьких тоненьких девочек.

— Из какого языка это слово?

— Из языка, на котором говорят в Сасебо, где родилась моя бабушка. В последнее время это слово распространилось как чума. Здесь, в зоопарке, его то и дело повторяют посетители из других стран.

— Я тоже это заметил. А что оно означает?

— Что кто-то выглядит настолько сладким, что его хочется взять в лапы и съесть.

Стать одним из блюд ее меню я не хотел и ушел, не попрощавшись. Матиас, который не понял ни слова из нашей беседы, догнал меня и засыпал вопросами:

— Что с тобой? Зачем так спешить? Ты обратил внимание, какой у этой гималайской медведицы грязный воротник? Его неплохо бы отдать в чистку! Но сначала придется простирнуть тебя. Зачем ты катаешься по песку? Думаешь, тебе нужна маскировочная окраска? Зима в Берлине серая, и потому тебе тоже хочется стать серым. Представляю, как прекрасны белоснежные зимы на Северном полюсе…

Кнут лихорадочно соображал, что означают слова гималайской медведицы. «Взять в лапы и съесть»? Неужели на ее родине Сасебо такие обычаи? Я еще не видел ни одного зверя, который показался бы мне «каваий». Матиас всегда был со мной приветлив, но мне никогда не хотелось его съесть. Я безуспешно искал связь между симпатичностью живого существа и желанием его съесть.

Мое прогулочное обучение успешно продолжалось, но оставляло глубокие раны на сердце. Тот, кто говорит о себе в третьем лице, приравнивается к младенцу. Этим заявлением малайский медведь уязвил мою гордость. Поскольку я симпатичен, меня могут съесть. Малайский медведь превратил меня в пугливого кролика. С тех пор как я начал называть себя «я», слова других стали ранить меня, будто камни. Я ложился спать измученный и обессиленный, думая, как было бы здорово, если бы я мог проводить все время наедине с Матиасом. Быть с ним вдвоем так же приятно, как быть одному, вернее, даже лучше, потому что рядом с Матиасом я мог бы снимать с плеч новую ношу, которая называлась «я», и расслабляться, вновь чувствуя себя Кнутом. Впрочем, после спокойного ночного отдыха я опять хотел узнавать новое о внешнем мире.

Во время одной из прогулок нас сопровождал фотограф. Он не мешал мне. Кристиан настаивал на том, чтобы репортер был только один, потому что большая группа людей могла поставить мою жизнь под угрозу. Видеозапись моей прогулки показали тем же вечером в теленовостях, так что я смог увидеть себя на экране. Кристиан сказал Матиасу:

— Не пойму, как тебе удается вести себя так естественно во время съемок? Перед телевизором сидит толпа нервных людей, которые тревожатся за Кнута или просто напряженно гадают, умрет он или нет. А ты преспокойно выгуливаешь его, словно беспородного пса, которого подобрал на улице.

— Будь Кнут беспородным бродячим псом, я был бы счастлив.

— Не стоит недооценивать силу звезды. Звезда может влиять на общество подчас даже сильнее, чем политик. Я мечтаю, чтобы однажды Кнут, как Жанна д’Арк, поднял в лапе знамя защитников окружающей среды и возглавил большую демонстрацию.

Прогулки по зоопарку можно было сравнить с получением академического образования, а шоу — с заработками на хлеб насущный. Чтобы облегчить себе труд, я пытался выяснить, при каких условиях и по какому поводу возникает человеческая радость, а также когда она исчезает. Чем больше я размышлял на эту тему, тем сложнее она мне казалась. Если я делал что-то намеренно, публике это обычно не нравилось. Мне не разрешалось ничего планировать заранее. Публике было скучно, если я слишком часто повторялся, но при этом она быстро пресыщалась, когда гениальные идеи шли сплошной чередой. Зрители переставали смеяться и погружались каждый в свои неглубокие мысли. Я управлял возбуждением толпы, точно волнами океана. Стоило мне почувствовать, что воодушевление нарастает, я ненадолго прерывал выступление. Если отклик слабел, я снова усиливал его.

Дорожку, на которой жили бурый медведь, гималайская медведица, малайский медведь и медведь-губач со своими семьями, я именовал Медвежьей. Постепенно мне становилось ясно, почему Матиас причислил всех этих непохожих между собой животных к семейству медвежьих.

Ночами большинство медведей отдыхали в спальнях, которые было не видно снаружи, а по утрам выходили на каменные террасы с бассейнами. Только панды жили в другой части зоопарка, хотя тоже относились к этому же семейству. Они обитали не в открытом вольере, а в огромной клетке. Террасы у них не было, зато в своем распоряжении они имели бамбуковую рощицу. Матиас рассказал мне:

— Кристиан так трогательно заботился о Ян-Ян. Когда Ян-Ян умерла, он был безутешен. Оплакивал ее на протяжении многих месяцев. Прийти в себя ему помог ты.

Я попытался представить себе, каково это — потерять подопечного, долго горевать о нем и возродиться к жизни благодаря новому питомцу. Поток моих мыслей прервался, когда одна из панд, мирно грызшая шуршащие листья, оглядела меня с головы до пят и сухо заметила:

— У тебя довольно милый вид. Берегись! Звери, которые выглядят слишком мило, вымирают.

Я вздрогнул и спросил, что она имеет в виду.

— Ты симпатичный, я тоже. Поскольку нашим видам угрожает вымирание, мы должны активировать у гомо сапиенсов инстинкт защитника. Для этого природа старается изменить наши мордочки так, чтобы они вызывали у людей еще большее умиление. Взгляни на крыс. Им нет дела до того, нравятся ли они людям. Этим грызунам вымирание не угрожает.

Перед каждой прогулкой я ощущал напряжение, поскольку не знал, какие новые впечатления напугают меня сегодня. Матиас, напротив, выглядел расслабленным и до, и во время прогулки, его шаг был спокойным и размеренным. Однако чем ближе подходил час шоу, тем более рассеянным он становился, и когда перед началом шоу я запрыгивал ему на спину, его лопатки были твердыми, как каменная стена. У меня шоу не вызывало опасений, потому что я был уверен в его успехе. Матиас считал, что во время шоу нельзя делать никаких пауз. Он непрерывно предлагал мне то одно, то другое, но я понимал, что ему совсем не хочется играть. Это не очень тревожило меня в минуты, когда мы боролись, потому что я чувствовал тепло рук Матиаса, но вот когда дело доходило до игры в мяч, ситуация менялась. Не от всех мячей, которые он бросал мне, я был в восторге. Один мяч не хотел даже трогать. Он был цвета золотой монеты и пах резиновыми сапогами. На нем были написаны три слова: «Глобализация, инновации, коммуникация». Заметив, что я игнорирую этот мяч, Матиас заволновался. Смекнув, что мяч — подарок важного спонсора, я подскочил к нему, но не мог схватить. Я был готов к сотрудничеству, однако мне оказалось трудно притворяться, будто я люблю этот мяч. Катнувшись назад, он взлетел высоко в небо, и публика возликовала.

Следом Матиас бросил мне красный мяч меньшего размера. Я прижал его к сердцу, лег на спину и несколько раз легко ударил мячик ногами. Публика затаив дыхание ждала, что будет дальше. Сердце публики стучало все быстрее, ожидание нарастало с каждой секундой, но я не знал, чем удовлетворить это ожидание. Я продолжал лежать на земле, аккуратно держа мяч на животе.

— Сколько ты еще будешь отдыхать? Когда уже гол-то забьешь?

Реплика из публики развеселила зрителей, и от их смеха у меня загудело в ушах.

Я понимал, что должен предложить нечто новое, дабы шоу продолжалось. Но, поскольку в голову ничего не шло, я опять принялся пинать мяч, который держал на животе. В какое-то мгновение я увлекся и ударил ногой слишком сильно, мяч вылетел у меня из лапы, покатился по каменистому склону и упал в бассейн. Люди радостно захохотали. Иногда осчастливить взрослого гомо сапиенса очень легко, потому что по натуре он тот же ребенок. В который раз я вспомнил: неожиданное интереснее всего. Я и сам не думал, что мяч упадет в воду, и получилось здорово. Маленькая девочка умоляюще воскликнула:

— Кнут, пожалуйста, прыгни в воду! Принеси мне мяч!

Но я не хотел лезть в воду, ведь у меня еще не было уроков плавания.

В одном из снов мне опять привиделась прекрасная древняя королева в сияющей белой шубе. Она похвалила меня:

— А ты, оказывается, не так и плох! Я тебя недооценивала.

За то время, что мы не встречались, я вырос на целую голову.

— Ты сам придумываешь, как должна выглядеть твоя сцена. Ты не показываешь ничего необычного, а пытаешься продемонстрировать, насколько увлекательна простая детская игра. Возможно, это новое искусство, о котором я не подозревала.

— Кто ты? Ты моя бабушка?

— Я не только твоя бабушка, но и прабабушка, и прапрабабушка. Я — единый образ твоих многочисленных предков. Спереди видна только одна фигура, но позади меня стоит нескончаемая линия твоих прародителей. Я не одна, я — множество.

— Так ты и моя мать?

— Нет, я воплощаю лишь мертвых. Твоя мать жива. Почему бы тебе не навестить ее?

Конец шоу всегда означал для Матиаса начало разрядки, теперь он мог наконец расслабиться. Возвращаясь в комнату, он заваривал себе кофе и листал бесплатную газету. Я долгое время считал, что газеты надо мять, комкать и рвать, ведь это просто игрушки. Но по мере того как Матиас каждое утро зачитывал мне из нее какую-нибудь статью, у меня складывалось впечатление, что газета хочет быть прочитанной.

На страницах газет рассказывались странные истории, например о том, что зоопарк якобы поставляет в рестораны высокой кухни мясо кенгуру и крокодилов, чтобы преодолеть финансовый кризис. Мясо предлагалось в меню как деликатес, его заказывали посетители, которым хотелось отведать чего-нибудь эдакого. Холодная дрожь пробежала по моей спине, когда я вспомнил слова гималайской медведицы: зверь может выглядеть «таким сладким, что его хочется взять в лапы и съесть».

— Ох, бедняги, как мне их жаль, — горько вздохнул Матиас.

Я подумал было, что он сочувствует кенгуру, которых пускают на антрекоты, но тут Матиас добавил:

— Другим зоопаркам тоже не хватает денег.

Пока он читал мне статьи, я всматривался в напечатанные буквы. Первой я запомнил «о», которая дважды встречалась в слове «зоопарк». В один прекрасный день я перестал быть неграмотным.

Каждый день нам приходили письма и бандероли. Матиас лихорадочно разрывал конверты, читал письма поклонников и скармливал их большой новой корзине для бумаг. Кроме того, мы получали посылки всевозможных форм и размеров.

— Кнут, тут тебе прислали шоколад. Но он тебе вреден. Я передам его благотворительной организации. Договорились?

Матиас никогда не угощал меня шоколадом.

Однажды мой кормилец вошел в комнату с большой коричневой коробкой.

— Кнут, угадай, что это такое?

Предмет напоминал огромный шоколадный куб, однако из него Матиас вытащил нечто, больше похожее на наш телевизор.

— Вводишь свое имя и щелкаешь вот здесь. Ты только посмотри! Это твои фотографии. Ты можешь смотреть на самого себя в интернете.

Матиас нажал еще на несколько клавиш, и я увидел что-то белое, лежащее на каменной плите.

— Узнаешь? Это ты! Как мило!

Матиас влюбленно уставился на экранного Кнута, будто забыв, что настоящий Кнут сидит рядом с ним. Если картинка — это Кнут, выходит, я больше не Кнут?..

В комнату вошел Кристиан. Выглядел он неважно.

— Ну ты даешь! Принес в медвежье царство компьютер?

Матиас поморщился.

— Пресс-служба попросила меня отвечать на как можно большее число фанатских писем. Фанаты теперь не те, что прежде. Им мало бредить Кнутом, им подавай, чтобы Кнут тоже уделял им внимание. Ты ведь знаешь, некоторые чуть ли не готовы убить своего кумира, если он не удостоит их ответом. Мы получаем больше сотни писем в день. Ответить на все невозможно, но я должен стараться. Вот послушай. — Матиас взял несколько писем из стопки, лежащей перед ним. — «Милый медвежонок, меня зовут Мелисса, мне три года. Я всегда думаю о тебе, особенно когда ложусь спать». «Глубокоуважаемый господин Кнут, я твердо решил приобрести электромобиль. Для меня важно сделать что-нибудь, чтобы лед на Северном полюсе перестал таять. С уважением, Франк». «Дорогой Кнут, на этой неделе мне исполнилось семьдесят, однако я до сих пор обожаю ходить по снегу. Твое фото я ношу с собой как талисман. С приветом, Гюнтер». «Милый Кнут, я увлекаюсь вязанием. Хочу связать свитер и подарить его тебе. Какой у тебя рост? Какой твой любимый цвет? Всего хорошего, Мария».

Письма, составленные на английском языке, Матиас на ходу переводил на немецкий.

— «Прости, что пишу по-английски. А может, ты знаешь английский язык? Интересно, на каком языке жители Северного полюса говорят дома. На английском или нет? С любовью, Джон».

Матиас хихикал, а я не мог понять, что смешного он находит в письмах поклонников.

Многие обитатели зоопарка игнорировали мой интерес к ним. Например, африканские птицы не видели во мне ничего примечательного, тогда как я мог разглядывать их сколько угодно, пока Матиас не терял терпение. Медлительные шаги грязных ног бегемотов и носорогов тоже приковывали мое внимание, но эти звери даже не поворачивали головы в мою сторону. А вот гималайская и бурая медведицы меня не привлекали, хотя специально прихорашивались, зная, что я скоро пройду мимо, и строили мне глазки. Благодаря Кристиану я еще в ранней юности узнал, что женский пол может быть опасен.

— В научной литературе описан случай, когда медвежонка вскормили из бутылочки и он так и не научился общению с сородичами. Подростком он попытался признаться в любви одной медведице, но та влепила ему затрещину и ранила его. Не боитесь ли вы, что с Кнутом произойдет подобное? — осведомился журналист на очередной пресс-конференции.

Кристиан уверенно отвечал:

— Не беспокойтесь! Мы сведем Кнута с самкой, когда он будет достаточно силен, чтобы защититься от женских капризов.

Выходит, бутылка с молоком, которая вскормила меня, окажется виновна в том, что женщины будут неправильно меня понимать. Более того, это может даже привести к телесным повреждениям.

На следующее утро во время прогулки ко мне снова пристала бурая медведица.

— Погоди минутку. Почему ты избегаешь меня?

Я решил не обращать на нее внимания и пойти дальше, но Матиас остановил меня.

— Вы, белые медведи, вымрете, если продолжите инцест, — заявила медведица.

Насколько хорошо Матиас понимает язык медведей, я не знал, но не сомневался, что его мысли были на той же волне, что и медвежьи. Иначе он не сказал бы в ту же минуту, что у белых и бурых медведей появляется все больше детей-полукровок.

— Разумеется, в зоопарке мы такого не поощряем, но в природе это случается просто потому, что места для белых медведей остается все меньше. Вы вынуждены постепенно мигрировать на юг.

Я мысленно отметил, что ни в коем случае не хочу перебираться на юг. Бурая медведица не сдавалась, вытянула морду вперед и сказала:

— Межнациональных браков становится все больше. Чистые расы вымирают. Почему ты даже не хочешь попробовать, как это — заниматься сексом с бурой медведицей?

Взгляд Матиаса переходил с меня на нее.

— Кнут, ты чувствуешь, что вы с бурой медведицей родственники? Можешь жениться на ней, раз малайская медведица тебе не нравится.

Ни на ком из семейства малайских медведей жениться я не хотел, потому что их худые тела не радовали мой глаз. Я мечтал жениться на Матиасе, когда вырасту, и жить с ним, пока смерть не разлучит нас. Но он не рассказывал мне, насколько генетически близки между собой гомо сапиенс и белый медведь.

Перед вольером малайских медведей я сравнил себя, Матиаса и малайского медведя. Под каким углом ни взгляни, сходство между мной и Матиасом было куда заметнее, чем между мной и малайским медведем.

— Как поживает сегодня наш медвежонок, который говорит о себе в третьем лице? Или же теперь дело не в третьем лице, а в любви на троих?

Малайский медведь знал, что я тайком наблюдаю за ним, даже если я притворялся спешащим. Его высказывание взбудоражило меня.

— На кого это ты намекаешь?

Вокруг носа малайского медведя образовались насмешливые складки.

— На тебя, Матиаса и Кристиана.

— У нас не любовь втроем, а гармоничное сотрудничество.

— Но ведь ты понятия не имеешь, с кем у Матиаса или Кристиана есть отношения за пределами зоопарка.

Его слова поразили меня, но он не обратил внимания на мою реакцию и произнес с остекленевшими глазами:

— В будущем месяце я женюсь.

— Она из Малайзии?

— Нет. С чего ты взял? Из Мюнхена.

Оставшись один, я погрузился в размышления. Чем, собственно, занимается Матиас, когда не работает в зоопарке? Я чувствовал себя абсолютно свободным, когда мне впервые разрешили покинуть свои четыре стены и прогуляться по зоопарку, но вскоре выяснил, что у каждого внешнего мира имелся свой внешний мир, и сегодня мысли об этом лишили меня покоя. Что там, за оградой зоопарка? Когда я попаду в самый наружный внешний мир?

Ночью дождь промыл воздух дочиста. Я глубоко вдохнул его, и, словно в ответ на мой вдох, из кустов выскочила ящерка. Она замерла, немного проползла вперед, косо ставя лапки, и снова замерла. Начертила полукруг и шмыгнула обратно в кусты.

— Ты видел потомка динозавров, — объяснил Матиас. — Его предки были огромными, крупнее современных слонов. Мы, млекопитающие, так боялись их, что даже не осмеливались выходить из пещер при дневном свете.

К моему удивлению, мне тотчас удалось представить себе динозавра, хотя я никогда не видел его. Мало того, несколькими днями позже, когда на прогулке мне дорогу перебежала другая ящерица, на моей сетчатке она вдруг отразилась огромной, ростом со слона. Матиас не засмеялся, а спросил, не боюсь ли я.

— Страх есть доказательство силы воображения. Заржавелая голова не знает страха.

Я так и не понял, чью голову он назвал заржавелой.

Мы неотрывно наблюдали за ящеркой, пока кончик ее хвоста не скрылся в кустах. Я почувствовал облегчение.

— У нас, млекопитающих, всегда куча забот, — вздохнул Матиас.

Однажды Кристиан поинтересовался у Матиаса, как поживает его семья.

— У них все прекрасно, но иногда мне не понять, что на уме у моих собственных детей. Вероятно, все дело в том, что я очень устаю.

— Зато ты отлично понимаешь, что думают медведи. Или я не прав?

— Медведи — одно, свои дети — другое. Сравнивать нельзя.

— Допустим. Но вот с Кнутом ты обсуждаешь все на свете. С женой ты тоже так откровенно разговариваешь или что-нибудь от нее утаиваешь?

— Нет.

— Ты счастлив со своей чудесной супругой и вашими детьми?

— Ты тоже.

Я сделал вид, будто ничего не понял из их разговора.

Идя вниз по Медвежьей дорожке, я увидел впереди мост, перекинутый через пруд. Мы с Матиасом зашли на мост и довольно долго стояли на нем. Подплыла утка, а за ней трое утят. Я догадался, что Матиас хочет что-то сказать.

— Утенок умеет плавать с первых секунд своей жизни. То есть он уже рождается уткой и не может стать никем другим. А тебе, Кнут, только предстоит научиться плавать. Ты часто плескался в ванне, но еще ни разу не плавал по-настоящему, в бассейне.

Утята изо всех сил шевелили под водой перепончатыми лапками и торопились, боясь потерять мать из виду.

— В природе новорожденный медведь проводит рядом с матерью две зимы. Ему нужно многому научиться, чтобы выжить в природе. Один русский профессор надевал медвежью шкуру и на протяжении двух лет выхаживал в дикой природе двух медвежат, мать которых застрелил охотник. Профессор стал матерью-медведицей. Мне в такую погоду еще холодно плавать в открытом бассейне, но, если я хочу быть настоящей медведицей, мне придется перетерпеть это неудобство, а иначе плаванию тебя не научить.

На другое утро Матиас надел плавки и на моих глазах прыгнул в небольшой бассейн. Жидкое зеркало разбилось, поглотило человеческое тело и снова разгладилось. Матиасу было трудно удерживать над водой голову, которая располагалась не так удобно для плавания, как у уток. Чтобы не утонуть, он колотил по воде тонкими руками. Матиас улыбался, желая успокоить меня, но я и так знал, что он не превратится в утку. Я в панике забегал вдоль бассейна. Матиас махнул мне рукой, которую то и дело вынимал из воды, но у меня не хватало смелости прыгнуть в воду. Только когда Матиас, качая головой, выбрался из воды, я смог наконец перевести дух. Но увы, Матиас недолго оставался рядом со мной на твердой поверхности. Не отрывая от меня взгляда, он снова спрятал свое тело в воде. С ним произошли какие-то изменения. После долгих колебаний я тоже прыгнул в воду. Удивительно, но она тотчас приветливо встретила меня, обняла и понесла. Вода чудесна! Оказывается, мое тело уже знало об этом.

Я завизжал от радости и притворился, будто тону. Иногда мне делалось больно, бесформенная вода жалила слизистую носа, если я неправильно дышал. Спустя некоторое время мышцы на передних лапах задеревенели, но я не желал вылезать из бассейна, хотя Матиас повторял, что занятие окончено. Я бы уснул в объятиях новой возлюбленной, то есть воды, если бы он не вынудил меня расстаться с ней. На суше я сильно встряхнулся всем телом, и моя шкура тотчас высохла.

— Плавать так здорово!

Я не смог удержать рот на замке, когда наутро встретил малайского медведя. Он почесал живот тонкими пальцами и отвернулся от меня, заметив:

— Плавание — это бессмысленная деятельность. У меня нет времени на забавы. Меня влечет новый большой проект. Хочу написать подробную историю Малайского полуострова с точки зрения малайского медведя.

Я и не подозревал, что малайский медведь скребет когтями не только живот, но и бумагу. Он уверенно назвал это «написать». Когда я спросил, далеко ли отсюда Малайский полуостров, мой собеседник презрительно поморщил нос и отозвался:

— Да, очень далеко. Впрочем, трудно сказать, как далеко он должен находиться, чтобы ты воспринял это как «далеко». Ты ведь даже на Северном полюсе не был?

— А что мне делать на этом Северном полюсе?

— Ага, теперь ты используешь слово «я». Ну вот, мне уже недостает медвежонка, который говорил о себе в третьем лице! Нет ничего скучнее цивилизованного белого медведя. Шучу-шучу, тебе вовсе не обязательно ехать за Полярный круг. Но разве тебя не волнует, что Северному полюсу грозит потепление? Я родился не на Малайском полуострове, но тревожусь за будущее мест, в которых жили мои предки. Поэтому я исследую историю полуострова и размышляю о возможностях сосуществования культур. Тебе тоже следует думать о Северном полюсе, а не просто гулять, плавать да играть в мяч.

— Все мои предки родом из ГДР, а не с Северного полюса!

— Да ну? Даже те, кто жил тысячу лет назад? Ты и правда безнадежен.

В отличие от противного малайского медведя, медведь-губач показался мне приятным собеседником.

— Прекрасная погода, так и тянет немного вздремнуть, — произнес я.

— В самом деле, погода хорошая, — отозвался он.

Таким был наш первый разговор. Но когда мы встретились во второй раз, этот же медведь раскритиковал меня:

— Ты только и делаешь, что слоняешься по зоопарку и продаешься публике на своем шоу. В твоей жизни есть хоть какой-то смысл?

— А в твоей? Чем ты занимаешься целыми днями? — парировал я.

— Как чем? Лентяйничаю, — спокойно отвечал он. — Лентяйничать — это достойная работа. Для нее требуется смелость. Публика ожидает, что ты каждый день будешь показывать ей что-нибудь интересное. Есть ли у тебя смелость отказаться от своих забав и разочаровать зрителей? Ты гуляешь каждое утро, потому что тебе это нравится. Ты можешь обойтись без веселья или твоя воля слишком слаба для этого?

Он был прав, мне недоставало смелости разочаровать публику и Матиаса. Я не мог лентяйничать.

Разговоры с другими зверями об образе жизни смущали меня. С самого начала я боялся канадских волков. Я сторонился их, но однажды случайно подошел к их вольеру слишком близко и обнаружил это слишком поздно. Главный волк тотчас обратился ко мне:

— Эй, ты там, ты всегда ходишь один. У тебя что, семьи нет?

— Нет.

— А где твоя мать?

— Моя мать — это Матиас. Вот он, он всегда ходит со мной.

— Вы с ним совершенно не похожи. Думаю, он похитил тебя в младенчестве. Взгляни на мою большую семью. У нас все на одно лицо.

Матиас встал рядом со мной и произнес такую речь, будто понял наш с волком разговор:

— У волков стройная аристократичная фигура. Но я предпочитаю медведей. Знаешь почему? Волки-самцы сражаются до тех пор, пока не установят, кто в стае самый сильный. Затем этот сильнейший самец вместе со своей самкой производит потомство. Больше ни у кого в стае детей не будет. Просто безобразие какое-то.

Волчьего языка Матиас не знал, но в данном случае это было даже кстати.

Я не любил волков, пытался игнорировать их, но не мог выбросить из головы то, что сказал мне вожак стаи. Разве мы с Матиасом не похожи? Меня похитили в младенчестве? Эта мысль не отпускала меня весь день.

Обо мне много писали в прессе. Всякий раз, когда Кристиан приносил нам очередную статью, Матиас зачитывал ее вслух, а вечером я еще раз внимательно изучал каждое предложение.

— Первый урок плавания для Кнута.

У меня отняли кусочек жизни и втиснули его в листок газетной бумаги. Когда я плавал, Кнут должен был оставаться в том самом «я», которое плавало, а не попадать в газету днем позже. Возможно, мне следовало позаботиться о том, чтобы как можно меньше людей знали мое имя. Они крутили моим именем, как хотели, и все ради своего удовольствия.

Особенно мне запомнилась одна статья. Я каждый день читал новые репортажи о себе, и делал это не столько из любопытства, сколько из тревоги. «Сразу после рождения мать отказалась от Кнута, и его вскармливал человек. Теперь медвежонок учится плаванию и другим способам выживания, причем опять у людей», — писали журналисты. Что значит «мать отказалась от Кнута»? Не понимая смысла этой фразы, я рылся в стопке старых газет. Где-то должна быть статья, рассказывающая, как я попал в людские руки. Поиски завершились, и я наконец кое-что узнал о своей биологической матери, а кроме того, усовершенствовал навык чтения. Среди прочего мне попалась статья, в которой говорилось: «После рождения Кнута и его брата их мать Тоска не проявляла интереса к своему потомству. Через несколько часов специалисты расценили ситуацию как опасную для жизни новорожденных и разлучили Тоску с ними. Обычно мать становится агрессивной, когда у нее пытаются отобрать детей, даже если она не хочет их растить, и потому нужно заранее успокоить ее медикаментами. Но на удивление, Тоска вообще никак не отреагировала, когда малышей унесли от нее. Специалисты предполагают, что Тоска утратила материнский инстинкт из-за стресса, пережитого в цирке. Известно, что цирковые животные, выступавшие в странах соцлагеря, подвергались колоссальным перегрузкам».

День, которого я боялся сильнее всего на свете, наступил нежданно-негаданно. Мы с Матиасом играли на площадке, и я ранил его. Тонкая кожа порвалась и мгновенно окрасилась кровью. Матиас даже не повысил голос, но, поскольку это случилось во время нашего шоу, многие зрители перепугались вида крови и начали истошно кричать. Мы вернулись к себе, Кристиан обработал рану. Пока он накладывал повязку, я пытался облизать бутылку с антисептиком. Бутылка перевернулась, и Кристиан отругал меня.

Мы вернулись на площадку. Впервые в жизни я ощутил едкую враждебность публики на собственной коже и задрожал.

— Уважаемые посетители, он просто случайно меня поцарапал, ничего страшного не произошло! — прокричал Матиас непривычно громким голосом.

Публика воодушевленно похлопала ему. Мы с трудом довели шоу до конца. Когда мы вернулись, Кристиан задумчиво посмотрел на нас с Матиасом и произнес:

— Если так и дальше пойдет, на следующей неделе вес Кнута превысит пятьдесят килограммов.

Матиас ничего не сказал, и Кристиан продолжил:

— Мы с тобой уже давно условились, что пятьдесят кило — это верхняя граница. Еще вчера я думал, что мы можем сдвинуть ее до шестидесяти. Но публика видела твою кровь. Кроме того, Кнут станет весить шестьдесят килограммов совсем скоро. Рано или поздно вам с ним придется расстаться. Полагаю, время пришло.

Кристиан говорил спокойно, но под конец его голос сорвался, и он смахнул влагу с глаз тыльной стороной кисти. Матиас положил руку Кристиану на плечо.

— Было бы плохо, если бы нас разлучила смерть, но, к счастью, этого не произошло. Нас разлучает не смерть, а жизнь. Я рад, что мы продержались до сегодняшнего дня.

Затем повернулся ко мне и спросил:

— Ты ведь будешь иногда посылать мне имейлы?

Внезапно я услышал громкий всхлип и перепугался, но быстро сообразил, что его издал Кристиан. Он не мог удержать слез.

В тот же день меня перевели в клетку. Посередине стояла кровать, на которую была постелена солома, возле нее Матиас разместил наш старый компьютер. Похлопал по кровати, проверяя, достаточно ли она прочная. За решетчатой дверью впереди я заметил каменную плиту, на которой каждый день проходило наше шоу. Сзади виднелась откидная дверца, через которую мне должны были подавать еду. Матиас проверил двери и дал подробные инструкции людям, молча стоявшим рядом с нами. Потом опустился на мою будущую кровать, закрыл глаза и лежал как мертвец. Через десять секунд он вскочил и вышел из клетки, не глядя на меня.

С тех пор Матиас не возвращался. Утром и вечером мне передавали еду через дверцу. Персонал часто менялся, насколько я мог судить по запаху, но ни Матиас, ни Кристиан не появлялись. Каждое утро, когда решетчатая дверь открывалась, я выходил на площадку и видел вдалеке публику, которой заметно поубавилось. Вечерами, когда мой нос улавливал запах еды, я удалялся в свою комнату. Компьютер находился рядом с кроватью, но я не помнил, как он включается. В углу кровати сидела та скучная мягкая игрушка, которая была со мной с детства. Вид у нее был усталый.

У меня пропало желание воодушевлять посетителей своей игрой. Быть снаружи мне нравилось только в те часы, когда на небе показывалось солнце, потому что оно согревало мне спину и просветляло голову. Это облегчало боль. Я убирал все четыре лапы под живот и лежал не шелохнувшись.

— Кнуту так тоскливо, — донесся однажды до моего слуха голос девочки, прыгавшей на лошадке-скакалке. — Ему не с кем играть.

Дети с первого взгляда улавливали мое состояние, а вот некоторые взрослые высказывались крайне бестактно. Видимо, их гуманизм распространялся только на гомо сапиенсов.

— Погляди на его ужасные когти! Ими он ранил своего воспитателя.

— Кнут вырос и стал опасным. Он дикий зверь, а не комнатная собачка.

— Он уже не такой милашка, как когда-то.

Мать бросила меня на произвол судьбы сразу после родов. Я вспомнил об этом, когда Матиас оставил меня. Пока он был со мной, у меня не возникало желания раскрыть тайну своего рождения.

Меня вырастил представитель вида гомо сапи-енс, и это само по себе было чудом, ведь подобные опыты не так уж часто заканчиваются удачей. Мне потребовалось время, чтобы отнестись к истории собственной жизни как к чуду. Матиас был настоящим млекопитающим, в гораздо большей степени, чем его сородичи, ведь вместе с молоком, которым он поил меня, я высасывал из него жизнь. Млекопитающие могли гордиться им.

Матиас не принадлежал к моим дальним родственникам и, разумеется, не был моим биологическим отцом. Белый волк заявил, что у нас с Матиасом нет ничего общего. Мы были разными с ног до головы. Волк кичился тем, что члены его семьи выглядят одинаково, будто скопированы друг с друга. Однако я обожал Матиаса за то, что он ухаживал за таким существом, как я, и заботился обо мне, таком непохожем на него. Волк отвечал только за увеличение своей семьи. Матиас, напротив, смотрел вдаль, его взор достигал Северного полюса. Матиас всегда был со мной, целыми днями уделял мне внимание, хотя дома его ждали очаровательная жена и славные дети, которым он передал свои гены. Он был со мной не из-за того, что я хорошенький.

В те дни за мной наблюдали миллиарды встревоженных глаз. Если бы я умер, выхлопные газы образовали бы в небе огромную, твердую, как сталь, пленку и легли бы на город, словно крышка на кастрюлю. Из-за раскаленного пара резко поднялась бы температура, и все горожане сварились бы заживо в мгновение ока. На Северном полюсе растаяли бы все льды, белые медведи утонули бы, а зеленые луга погрузились бы в воды поднимающегося моря. Но чудотворцу Матиасу удавалось выжимать из кончиков своих пальцев молоко, которым он питал чудесное дитя, и Северный полюс, а вместе с ним и весь мир оставался в безопасности. Медвежонка спасли, взамен он был обязан спасти Северный полюс от дальнейших бед. Чтобы понять, как этого добиться, ему пришлось проработать философские трактаты и Священные Писания, созданные людьми. Ему пришлось плавать, пересекать ледяное море, чтобы получить ответ. Огромные ожидания тяготили его плечи.

Происходящее напоминало историю мифического героя, но я ведь был совершенно беспомощен. Я лежал, жалкий, как ощипанный цыпленок. По телевизору крутили видеозаписи со мной новорожденным. Мои глаза еще были закрыты, уши, которые пока ничего не слышали, безвольно свисали, а четыре конечности были так слабы, что не могли даже оторвать живот от пола. «Почему ребенок родился на свет так рано? Может, ему следовало бы провести в утробе еще какое-то время?» Телезрители наверняка задавали себе эти вопросы. Будь у меня такая возможность, я стал бы отрицать, что на видео показывают меня.

Вопрос, почему Тоска отказалась кормить меня, пришел мне в голову не сразу. Вероятно, у матери были на то свои причины, которые мне еще предстояло выяснить. Как правило, дети не понимают того, что творится в головах родителей. Строить домыслы бесполезно. Это один из принципов природы. Меня больше интересовало, почему млекопитающее создано таким, что не может выжить без грудного молока. Допустим, новорожденный птенец обойдется и без матери, если отец принесет ему вкусных червячков. А вот дети млекопитающего должны сосать материнское молоко, как явствует из их названия. Вскормить их можно только молоком. Полагаю, это один из ответов на вопрос, почему мы вынуждены все время вспоминать молочное прошлое и не можем быть свободными, как птицы.

Еще я не понимал, почему молоко вырабатывает исключительно самка. Если бы мой отец Ларс тоже мог кормить молоком, моя жизнь сложилась бы иначе. Но в результате вся вина легла на плечи Тоски.

Цирк восстает против несправедливости природы. Шляпа производит на свет голубей по команде фокусника. Акробат перескакивает с трапеции на трапецию как с ветки на ветку, хотя не родился обезьяной. Дрессировщик заставляет животных, которые боятся огня, прыгать через горящее кольцо. А Матиас выжимал молоко из своих пальцев. Однажды я видел по телевизору выступление восточноазиатского цирка. Из кончиков пальцев женщин, переодетых фазанами, хлестали струи воды. Блестящее представление! Матиас делал то же самое, если не больше. Хотя я очень рано разгадал его трюк с молочной бутылкой, это не изменило ни моей благодарности, ни уважения к Матиасу. Без трюков волшебства не бывает. Матиас не просто поил меня молоком. Он все время беспокоился обо мне, проверял, не слишком ли мне жарко, не слишком ли мне холодно, не поранился ли я головой об острый край какого-нибудь предмета. Он никогда не уходил домой, оставался со мной и заботился обо мне сутками напролет. Когда настало время отлучения от бутылки с молоком, он каждый день предлагал мне вкусные трапезы, чтобы облегчить отвыкание.

Матиас дарил мне чувство, что я никогда не останусь один. Он купал меня, сушил полотенцем. Старательно готовил пищу и терпеливо ждал, когда я закончу есть. Он никогда не подгонял меня. Собирал остатки еды, которые я разбрасывал повсюду, и мыл пол. Сидел рядом со мной, когда я смотрел телевизор, и давал характеристики людям, которые снимались в телепередачах. Прыгал в холодную воду, чтобы учить меня плаванию. Он каждый день читал мне газеты, а однажды исчез, даже не попрощавшись со мной.

Мне в клетку продолжали доставлять газеты. Полагаю, об этом тоже похлопотал Матиас. Чаще всего приносили одну из бесплатных берлинских газет со множеством фотографий и минимумом текста. Большинство статей были непонятными, а некоторые — душераздирающе грустными. Я не находил ни одной статьи, которая порадовала бы меня. Тем не менее, стоило мне уткнуться носом в газету, меня было не оторвать от чтения.

Роковая новость тоже дошла до меня в виде газетной статьи: Матиас мертв. Умер от сердечного приступа. Сначала я не мог понять, что это значит. Я перечитал заметку несколько раз. Внезапно до меня дошло, что я больше никогда не увижу Матиаса. Конечно, даже если бы он продолжал жить, мы вполне могли бы больше не встретиться. Но я мог бы верить, что однажды все-таки увижу его. Люди называют это «мог бы» надеждой. Мое «мог бы» умерло.

В статье сообщалось, что у Матиаса развился рак почки, а затем произошел инфаркт. Он умер мгновенной смертью, хотя это был его первый инфаркт. Почему он не пришел ко мне, пока его сердце еще билось? Он мог бы подмешать немного своей слюны в мою еду как символ своей любви. Это много бы для меня значило. Он мог бы спрятаться в толпе и окликнуть меня по имени. Я услышал бы.

В газете предлагали купить капусту и свеклу. Среди рекламируемых товаров я не обнаруживал почти ничего питательного для себя, и все же, поскольку у меня не было другого источника информации, я каждый день сгрызал ее до последнего уголка.

Однажды я прочитал чье-то мнение, что смерть Матиаса произошла по моей вине. Дескать, я подменыш, дьявол заменил мной настоящего ребенка. Матиаса пытались вразумить, но он не хотел возвращаться к настоящему ребенку и остался с Кнутом, которого считал своим настоящим ребенком. Матиас был одержим дьяволом. Я не знал ни одного животного, называемого дьяволом, потому что этот вид не был представлен в зоопарке. В другой статье журналист утверждал, что я истощил жизненную силу Матиаса. Вероятно, речь шла о молоке, которое я пил каждый день. Говорили, что на похоронах Матиаса присутствовали только самые близкие. Меня не позвали. Я не знаю, что именно люди делают на похоронах. Возможно, во время церемонии родные умерших ощущают близость к покойному. Но никто другой не был так близок с Матиасом, как я, а меня не пригласили, и причина навсегда осталась мне неизвестной.

Я читал интервью с Кристианом, в котором он говорил: «Матиас переживал хронический стресс». Опять этот стресс. Стресс обвиняли в том, что мать отвергла меня, а Матиас потерял жизнь, но зверя под названием «стресс» не существует. По крайней мере, в нашем зоопарке. Должно быть, это фантастическое животное, которое люди выдумали, как будто им мало реальных зверей. Я хотел бы поговорить на эту тему с малайским медведем, но, поскольку был разлучен с Матиасом, мне не разрешали одному гулять по зоопарку, и я больше не мог ни с кем беседовать. Находясь в отдалении от других зверей, я был вынужден сосредоточивать внимание на звуках, которые производят растения. Шелест листьев на деревьях успокаивал меня, хоть я и не понимал их языка. Воздух снаружи был горячим даже в тени. Температура моего тела поднималась при малейшем движении, и я чуть не взрывался. Приходилось спасаться от жары в бассейне.

Когда я входил в воду, публика аплодировала и наставляла на меня фотоаппараты. Я так и не мог догадаться почему. Купание быстро надоедало мне. Видимо, посетителям тоже было неинтересно наблюдать за скучающим медвежонком. Количество зрителей за последнее время резко упало. Как-то дождливым утром на меня смотрел один-единственный человек. Он не отрывал взгляда ни на миг, даже когда его руки неуклюже раскрыли черный зонтик и подняли его над головой. Порыв ветра донес до меня запах человека, и он показался мне знакомым. Кто же это? Я вытянул нос как можно дальше, нетерпеливо принюхался, сделал глубокий вдох. Это был Морис, ночной заместитель Матиаса. В былые времена он читал мне книги. Я мотнул ему головой, и Морис помахал мне.

После смерти Матиаса начались неприятности. Больше всего на свете мне хотелось закутаться в черное одеяло скорби и в одиночестве проживать свою боль, пока она не улетит от меня, но вместо этого мне приходилось всеми конечностями защищаться от мирского зла. Одной из самых больших проблем было наследство. А я и не подозревал, что Матиас мне что-то завещал. Как я мог претендовать на чьи-то деньги, если не получал даже своей доли в прибыли, которую приносил зоопарку? Тяжба шла не между мной и зоопарком, а между двумя зоопарками. Они спорили по поводу того, что принадлежало мне по закону, но меня даже не вызвали в суд в качестве свидетеля. Мне оставалось только следить за процессом в газетах и с каждым днем опускать голову все ниже. Зоопарк в Ноймюнстере, в котором жил мой отец Ларс, подал в суд на Берлинский зоопарк, зарабатывавший на мне большие деньги, и претендовал на семьсот тысяч евро прибыли. Я потерял аппетит, когда увидел карикатуру, на которой мое тело превращалось в значок евро. В другой статье рассказывалось о ядовитом шоколаде, якобы посланном мне в подарок.

Кто владеет отцом, владеет и сыном, а следовательно, и его имуществом — одна из газет ссылалась на некий закон, устанавливающий это право собственности. В другой газете журналист писал, что этот отсталый закон нельзя применять в современном обществе. Как бы то ни было, Ной-мюнстерский зоопарк утверждал, что я вместе со своим имуществом принадлежу ему. Берлинский зоопарк сдался и предложил Ноймюнстерскому компенсацию в сумме триста пятьдесят тысяч евро и ни цента больше. По крайней мере, таково было положение дел, о котором я узнал из прессы.

Никогда прежде мне и в голову не приходило, что я могу быть объектом торговли. Выяснилось, что благодаря моей популярности в зоопарке бывает намного больше людей, чем раньше, а кроме этого, в продаже имеются самые разные «товары с Кнутом», которые тоже пользуются успехом у покупателей. Уже проданы десятки тысяч игрушечных белых медвежат с моей физиономией — маленький пластмассовый Кнут, Кнут среднего размера, пушистый Кнут, огромный Кнут… Должно быть, всякий раз, когда полки с моими подобиями пустели, к черному ходу подъезжал грузовик с новой партией Кнутов. Все клоны носили имя Кнут. Я представил себе всех этих Кнутов, и мне захотелось кричать: «Вот же я — единственный настоящий Кнут!» Но меня никто не слушал. Помимо игрушек, мое изображение украшало брелоки для ключей, кружки, футболки, рубашки, свитеры и DVD-диски. В телепередаче я слышал, что желающие могут приобрести CD-диски с песнями Кнута. Игральные карты, в которых головы королей были заменены моей, чайники с ручками в виде меня. Тетради, карандаши, сумки, рюкзаки, пластиковые чехлы для мобильных телефонов, кошельки: моя мордочка мелькала всюду.

Газеты регулярно писали о людях, которые постоянно увеличивают свое состояние, строят великолепные особняки, ходят на вечеринки в черном, красном и золотом, в бархате и шелке, вставляют в уши пуговицы, украшенные драгоценными камнями, позируют фотографам. До денег мне дела не было, но одна статья взбудоражила мой разум. В ней говорилось об аресте некоего господина, подозреваемого в коррупции. Он якобы внес залог в сумме сто тысяч евро и был временно освобожден. Помнится, Матиас говорил мне о чем-то подобном. Человек может выкупить себя, по меньшей мере на определенный период. Нельзя ли мне тоже заплатить и обрести свободу от клетки?

С утра на игровой площадке было еще довольно прохладно, но, стоило солнцу достигнуть зенита, неумолимая жара усиливалась с каждой минутой и делалась особенно мучительной. От раздумий о «товарах с Кнутом» и связанных с этим судебных разбирательствах голова моя шла кругом, а ум кипел. Накрыв уши лапами, я попытался успокоить дыхание и вдруг услышал, как кто-то сказал за забором:

— Ох уж этот экономический кризис! Даже у Кнута из-за него голова болит.

Но однажды игральный кубик моего настроения перевернулся, и на нем выпало счастливое число. За завтраком я вдруг ощутил запах знакомого человека — Мориса; на подносе с едой я обнаружил письмо, нетерпеливо распечатал конверт и прочел, что меня зовут на торжественный прием к некоему бургомистру. Завтра вечером Морис заедет за мной. В виде исключения зоопарк позволит мне ненадолго покинуть его стены, потому что господин, пригласивший меня на праздник, играет важную роль в жизни зоопарка, но, поскольку мероприятие носит частный характер, мою отлучку необходимо будет сохранить в секрете. Прием состоится в роскошном отеле на берегу одного из берлинских озер. С просторной террасы на седьмом этаже открывается прекрасный вид на живописные окрестности. Лимузин заедет за Морисом, а потом за мной в зоопарк и доставит нас в назначенное место.

Мы с Морисом вышли из лимузина. Солнце садилось, озеро в зеленой рамке выглядело чудесно, и, глядя на эту умиротворяющую картину, я впервые за долгое время ощутил в своих легких свежий прохладный воздух. Меня охватила безмятежная радость. Перед входом в отель стояли два охранника в униформах цвета зеленой сосны, игриво обернувшие верхнюю часть тела кожаными лентами. Я почти улыбнулся им, но их взгляд, направленный на нас с Морисом, был строгим и надменным. В противном случае я бы поинтересовался у них, настоящие они полицейские или только актеры.

Морис взял меня за правую лапу и повел через пустынный вестибюль. Грандиозных размеров люстра свисала с потолка и излучала в пространство желтоватый свет.

Устройство лифта было мне знакомо из телепередач, но ехал я на нем первый раз в жизни. Когда металлические двери лифта снова открылись передо мной, я очутился в другом мире и никак не мог понять, реален ли он.

Помещение было битком набито беседующими гостями. Их голоса жужжали в моем мозгу, точно пчелиные рои. По воздуху плыл сладкий аромат поджаренного мяса. Я ничего не видел сквозь толпу. Кругом одни спины, животы и задницы! На людях были брюки и рубашки. Морис куда-то тянул меня. Неожиданно перед нами возник мужчина. Его лицо было горячим, а костюм холодным и элегантным. Я засмотрелся на этого господина, а он ткнул мне своей улыбкой в глаза и поцеловал в щеку. Гости зааплодировали — видимо, наблюдали за нами. Морис поздравил мужчину с днем рождения и вручил ему коробку с большим бантом. На упаковочной бумаге повторялась фотография, на которой был изображен я! Господин поблагодарил нас, снова чмокнул мою щеку и, не распаковывая подарка, передал его молодому человеку, который стоял навытяжку рядом с ним. Затем мне дали бокал, на две трети заполненный светло-желтой жидкостью. Именинник чокнулся со мной, раздался нежный звон. Господа в помещении разом подняли бокалы и воскликнули:

— Ура!

Я стал рассматривать бокал. Крошечные пузырьки, прилипающие к его внутренней стенке, один за другим отделялись от нее и поднимались на поверхность, соприкасались с воздухом, лопались и исчезали. Я бы и дальше любовался пузырьками, но Матиас забрал у меня бокал и шепнул, что мне лучше не пить шампанское. Он принес мне другой бокал. Я сделал глоток, ощутил на языке вкус яблока и остался доволен.

У виновника торжества не было ни микрофона, ни звучного голоса, но каждый раз, когда он открывал рот, остальные рты в помещении закрывались, и все уши внимали ему. Я предположил, что этот человек — звезда, и почувствовал, как меня охватывает зависть. Когда-то я тоже был звездой, каждый день вокруг меня собиралась огромная толпа, которая восторгалась малейшим моим движением. Ко мне было приковано внимание миллионов людей, и я ощущал в себе такую силу, будто могу согнать в кучу облака и пролить дождь на весь земной шар, одним подмигиванием вызвать солнце или отклонить порыв штормового ветра. Я хотел бы повернуть время вспять, чтобы мои силы снова были мне подвластны.

Спустя несколько минут многоуважаемый человек скрылся в толпе, я насторожил слух и сумел определить, где именно он теперь находится. Гости образовали вокруг него несколько кругов. Ближайший круг молчал и слушал его, а более широкие искажали его слова и передавали их дальше наружу.

Шедший сзади господин случайно толкнул меня, и мой нос на секунду прижался к груди Мориса. Я вдохнул знакомый аромат масла. Только теперь я по-настоящему осознал, что мы с Морисом снова рядом, мне было это очень приятно, и я поспешил поделиться с ним своими чувствами. Я лизнул его щеку, он демонстративно отвернулся, но на самом деле явно обрадовался, иначе не стал бы объяснять человеку, завистливо погладывающему на нас:

— Разные виды — разные обычаи. Есть много способов целоваться.

Люди выходили из дверей, за которыми витал аромат жареного мяса. Каждый человек возвращался в зал с тарелкой, на которой лежала ложка еды. Морис прочитал мои мысли и прошептал:

— Погоди еще немного, мы тоже поедим, но не прямо сейчас!

После долгого ожидания я не выдержал и невольно шагнул в том направлении, куда вело обоняние. Морис с обеспокоенным видом остановил меня.

— Сейчас принесу тебе поесть. Жди тут.

Я не понимал, из-за чего он так тревожится.

Пока я ждал его, ко мне подошли люди и сказали, что видели меня в телепередаче. Один нежно коснулся моей шкуры.

Наконец Морис вернулся с тарелкой, на которой лежал кусок мяса, хрустящий, как половинка мертвой мыши, с тремя ломтиками картофеля и ложкой яблочного мусса. В газетах я много читал о тяжелом финансовом положении города. Зоопарк тоже страдал от нехватки денег, но ужасающая бедность, которую тут можно было попробовать на язык, превзошла мои ожидания. Я высунул язык, и тарелка мгновенно опустела.

— Ты здесь не для того, чтобы набивать себе желудок, — шепнул мне Морис.

Я обиделся, вышел на террасу один и стал смотреть на черную гладь большого озера. Меж волн дрожала луна.

Один из господ, стоящих кружком на террасе, оживленно рассказывал о чем-то очень тонким голосом. Я прислушался и понял, что он говорит о ток-шоу, которое накануне показывали по телевизору. Мужчина в карикатурном виде изображал одного из участников шоу, и сперва я подумал, что он подражает соколу.

— Я не могу согласиться с тем, что каждая супружеская пара должна усыновлять детей. Нравит-ся вам это или нет, в наши дни существуют однопалые пары. И это нормально. Но если и они будут усыновлять детей и влиять на них своим примером, впоследствии эти дети тоже будут усыновлять детей, и однажды в нашем государстве вообще не останется своерожденных детей. Только усыновленные!

Смех. Пародист сменил выражение лица и заговорил своим голосом:

— Я не мог поверить своим ушам. Тот, кто говорил это, был еще молод, но уже носил стрижку начальника отдела. Однако самое невероятное было еще впереди. Встала элегантная седая дама лет восьмидесяти и спокойным тоном произнесла: «Но ведь почти все родители, чьи дети позже вступают в однополые союзы, натуралы. И именно они привели к подобным союзам своих детей. Тот, кто против этого, должен первым делом запретить разнополые браки».

Кто-то из мужчин засмеялся, кто-то заулыбался.

— Не знаю, сколько зрителей верно поняли эту даму. У многих были такие каменные лица. В их жизни нет места иронии, юмору, намекам. Мозг должен регулярно напрягаться. Я похлопал перед экраном, выражая даме свое уважение. Кстати, кто она такая?

— Я тоже видел ее. Это ведь она написала книгу… Как бишь там ее название?

У меня не хватило смелости войти в круг, и я занял отдельно стоящее кресло, с которого мне открывался вид на ягодицы незнакомцев в обтягивающих брюках. Они были хорошо тренированы. Не то что моя задница, которая свисала, точно поношенные рабочие штаны! Мне стало так стыдно, что я не хотел вставать. Стул рядом со мной был свободен, но никто не спешил сесть на него. Я медленно заползал в свою шкуру, пока ко мне не подошел незнакомец в белоснежном свитере.

— Тебе нехорошо? — спросил он мягким голосом.

К сожалению, в его лице было что-то кошачье, и все же оно казалось красивым. Перехватив мой восхищенный взгляд, он представился:

— Майкл.

Я растерялся. Должен ли я произнести в ответ свое имя? А может, нужно сообщить о том, что я голоден? Я выбрал второе:

— Я не отказался бы сейчас от порции отварного картофеля с петрушкой, а еще лучше — от картофельного пюре, хорошо сдобренного маслом.

Майкл рассмеялся, между его длинными ресницами и высокими скулами мелькнула тень.

— У меня непереносимость на большую часть продуктов, и потому я предпочитаю ничего не есть на вечеринках. Впрочем, дома, в Америке, мне тоже трудно есть. Я знаю, что из-за этого выгляжу безобразно тощим. В детстве мне все время повторяли: «Какой ты сладенький, какой миленький!» Когда пришло время полового созревания, мое тело стремительно выросло, и я пришел в ужас, осознав, что мое обаяние исчезло. Аппетит пропал, я похудел и уже не сумел снова стать таким, как прежде.

Его щеки выглядели запавшими, а полные губы продолжали излучать кроваво-красный свет.

— Тебе стало грустно, когда тебе сказали, что ты больше не выглядишь сладеньким и миленьким?

— Я почувствовал себя одиноким и брошенным. На ум приходили одни лишь дешевые реплики из телесериалов вроде: «Никто меня не любит!» Все стало совсем плохо, когда нас оставила мама.

— Она умерла?

— Нет. Сбежала от нас. Вернулся разрумянившийся Морис. — Пора домой, — скомандовал он. Морис даже не поприветствовал Майкла, словно тот был пустым местом. Поймав мой вопросительный взгляд, Майкл ласково произнес:

— Я скоро навещу тебя. Я знаю, где тебя найти. Его голос был сладким, точно мед. У меня побежали слюни.

Морис взял мою лапу, потянул меня в коридор. В лифте он положил руку на мое плечо. Мне не хотелось домой. В лимузине я сказал Морису:

— Я бы снова сходил с тобой на вечеринку. Он сочувственно посмотрел на меня и погладил мех на моей груди.

На следующий день солнце светило ослепительно ярко. Я спокойно потянулся, вышел на каменную плиту, выставил лапы вперед, точно олимпийский пловец, и прыгнул в воду. У меня было всего три зрителя, но они зааплодировали. Поплавав на спине, я перевернулся на живот и перешел на брасс. По воде передо мной плыла ветка. Я попробовал ее на зубок, зажал во рту и поплыл дальше. Я покачал головой и увидел, как ветка взбаламутила воду. Публики постепенно прибавлялось. У бассейна, нацеливая на меня фотоаппараты, собралось уже десять человек. На меня нашло игривое настроение, я закачал веткой взад-вперед, капли кристально чистой воды, пощелкивая, стали пробивать в воде круглые отверстия. Я отшвырнул ветку, нырнул и оставался под водой, пока хватало терпения. Затем энергично вынырнул. Грянул крик «ура!». Я снова погрузился в воду, попытался проплыть как можно дальше вперед, задержав дыхание, и вынырнул на противоположной стороне, качая головой и разбрызгивая воду. За забором стояло уже больше тридцати человек. Я поплыл на спине, мое небо закрыли объективы фотокамер.

С наступлением сумерек голоса посетителей становились все слабее, вскоре из звуков оставался один лишь птичий щебет. Человеческие голоса раздавались изредка, а к тому моменту, когда солнце садилось за многоэтажный дом, все клювы уже умолкали. Иногда в полночь я слышал вой старого волка. Он не был моим лучшим другом, но одинокими ночами я мечтал поговорить хотя бы с ним.

Ночь опустилась на зоопарк без всякого музыкального сопровождения. По моему позвоночнику побежала дрожь, я обернулся и увидел, что пыльный экран компьютера засветился изнутри. Устройство с первого дня стояло тут, словно семейный алтарь, но я давно позабыл о нем. Я чуть не упал, когда на экране показался Майкл.

— Сегодня у тебя выдался неплохой день, не так ли? — спросил он совершенно спокойно.

Я не мог скрыть своего потрясения.

— Ты все время наблюдал за мной?

— Да.

— А откуда ты смотрел? Ты был среди посетителей? Мне не разглядеть лица людей, если они находятся за забором. Слишком далеко. Могу только догадываться, мужчина это, женщина или ребенок.

— В толпе меня не было. Я стоял на облаке и смотрел на тебя.

— Ты шутишь!

— Ты уже читал сегодняшнюю газету?

— Нет.

— Тебе скоро организуют встречу с матерью.

— С моей матерью? С Матиасом?

— Нет, с Тоской.

Я попытался представить себе разговор с биологической матерью, но у меня ничего не вышло, потому что вместо Тоски на ум приходил лишь детский рисунок, изображающий двух безмолвных снеговиков, стоящих рядом.

— Майкл, ты столько всего знаешь. Хочу кое о чем тебя спросить. Почему люди утверждают, что у моей матери было нервное расстройство?

Майкл потер свой гладкий подбородок, на котором не было даже следа от бритвы.

— Трудно сказать. Возможно, люди в зоопарке считают цирк чем-то неестественным. Если дельфины и косатки кувыркаются или играют в мяч, это еще куда ни шло. Но если медведица ездит на велосипеде, для них это уже чересчур. Раз она делает что-то в таком роде, должно быть, она психически больна. Так рассуждают люди, у которых свое представление о свободе.

— Моя мать ездила на велосипеде?

— Точно не знаю. Может, танцевала на мяче или на канате. В любом случае, она исполняла номера, которые были бы невозможны без упорных тренировок. Мне неизвестно, принуждали Тоску к этому или она просто унаследовала умения своих предков. У нас с ней много общего.

— Ты тоже работал в цирке?

— Нет, выступал на эстраде. Уже в пять лет я пел и танцевал на сцене. Едва я выучился стоять, начались изнурительные репетиции. Я пел песни о любви, не понимая их смысла. Моя карьера шла в гору, в гору и только в гору… В подростковом возрасте меня перестали считать красивым. Приятель сообщил по секрету, что у меня украли детство и что я должен бороться, чтобы вернуть его.

— Тебя заставляли танцевать и петь?

— Поначалу да. Но потом я стал сам заставлять себя: это приносило мне столько удовольствия, что я с ума сходил.

— С моей матерью было то же самое? Поэтому она и заболела?

— Не думаю. Когда вы увидитесь, ты сможешь сам расспросить ее. Ну, мне пора.

После визита Майкла я погрузился в глубокий беззаботный сон. Когда я проснулся, внутренняя сторона моих век сияла розовым светом. После завтрака я выбежал на игровую площадку, радостный, как в детстве. Матиаса больше не было в живых, но его улыбка мелькала в моей голове. По ту сторону забора меня ждали десятки посетителей с фотоаппаратами в руках. Ветер принес мне запах директора. Правой лапой я взялся за голый ствол дерева, которое выросло в расщелине между камнями, левой махнул своему старому знакомому. Он помахал мне в ответ. И пошло-поехало: словно атлет на разминке, я стал разогревать плечи, крутить шеей. Число зрителей неуклонно увеличивалось. В самое жаркое время поток схлынул, но ближе к вечеру публика опять начала собираться. Люди стояли близко друг к другу в два-три ряда и неотрывно глазели на меня.

Было нелегко придумывать игры. Я душил мозг, пытаясь выжать из него новые идеи, при этом температура моего тела неприятно возрастала. Мое желание продемонстрировать очередной трюк было невероятно велико, как и ожидания публики, особенно детей. Взрослые не всегда проявляли любопытство с первых минут, мне приходилось вызывать его. Когда это удавалось, я был счастлив, видя, как напряженные людские тела становятся гибкими, а лица светятся.

В тот день у меня появилась всего одна безумная идея, но одна все же лучше, чем ни одной. Я представил себе, что каменная плита замерзла, и заскользил по ней, как по льду.

— Ух ты, Кнут тренируется ходить по льду! — вскричал маленький мальчик.

— Возможно, он тоскует по Северному полюсу, — ответил взрослый мужской голос.

— А Кнут когда-нибудь вернется на Северный полюс? — спросил грустный девичий голосок.

Мне на ум пришли фигуристки, на которых я с таким восхищением смотрел по телевизору. Я хотел быть похожим на них, носить короткую юбку и танцевать на льду. Мечтал носить на груди такие же блестящие украшения. Или это были осколки льда и капельки воды? Фигуристки могли скользить вперед, продвигаясь назад. Я тоже хотел так делать, но у меня почему-то не получалось. Плюхнувшись на попу, я услышал громкий смех публики. Ничего, навык мастера ставит. Продолжу упражняться завтра.

Потянулись мучительно жаркие летние дни. Сил хватало только сидеть в теньке и коротать время до захода солнца. Я щурил глаза и надеялся увидеть снежное поле хотя бы в воображении. Однако вместо снега моему взору являлась вода, которая занимала все большее пространство. Я понял по запаху, что вода состоит из растаявшего льда. На воде не было ни льдинки, она сияла непрерывной синевой до самого горизонта.

— Ой, Кнут тонет! — воскликнул ребенок.

Я испугался, резко пришел в себя и поспешил на сушу, плывя брассом. Бабушка давно не являлась мне в снах.

Вскоре посещения Майкла стали неотъемлемой частью вечерней программы, которую я предвкушал уже в течение дня.

— Ты доставляешь публике радость.

Похоже, он снова наблюдал за мной целый день.

— Мне и самому приятно.

— Прежде я тоже получал большое удовольствие от выступлений на сцене, хотя поначалу меня к ним принуждали. В детстве меня оставляли без ужина, если днем я пропускал урок музыки или танцевальное занятие.

— Матиас никогда и ни к чему не принуждал меня.

— Я знаю. Глядя на тебя, я радуюсь за новое поколение. Но ты еще не свободен. И у тебя нет прав человека. Люди могут в любую секунду убить тебя, если им вздумается.

Майкл рассказал мне о некоем господине Майере, который специализировался на законах о животных. Он подал в суд на директора Саксонского зоопарка за то, что тот велел усыпить новорожденного медвежонка-губача, отвергнутого матерью. Региональная прокуратура не дала хода делу и сочла действия директора правомерными, мотивировав свое решение тем, что у выращенного человеком медведя может развиться расстройство личности, фатальные последствия которого способна предотвратить только своевременная эвтаназия. Вопрос казался решенным, но на тот момент общественность еще не осознавала, что господин Майер любит не животных, а права животных. У кого-то хобби — ловля рыбы. У кого-то — охота на оленей. А вот господина Майера интересовала совсем другая добыча: он охотился на законы.

Майер обвинил Берлинский зоопарк в том, что тот не усыпил детеныша белого медведя, отвергнутого матерью. Выращенный человеком медведь не способен жить в медвежьем сообществе. Было бы лучше, если бы такой проблемный медведь вообще не существовал. Собственно говоря, его следовало бы пристрелить, чтобы не допустить фатального исхода. Раз Саксонский зоопарк не виноват, значит, виноват Берлинский. Было бы нелогично называть правонарушителями сразу оба зоопарка, утверждал господин Майер. По моему позвоночнику пробежал холод, в мозгу забушевал хаос, я почувствовал, как из макушки поднимается столб тепла.

— Люди ненавидят все, что противоестественно, — объяснил мне Майкл. — По их мнению, медведи должны оставаться медведями. Точно так же некоторые думают, что низший класс должен оставаться низшим. Все прочие варианты кажутся им неестественными.

— Тогда зачем они построили зоопарк?

— Да, это действительно противоречие. Но противоречивость — главное свойство человеческой натуры.

— Ты меня разыгрываешь!

— Тебе ни к чему беспокоиться о том, что естественно, а что неестественно. Просто продолжай жить своей жизнью и делать то, что тебе нравится.

Размышления о естественности лишили меня естественной способности засыпать и высыпаться. Если бы я вслепую брал сосок Тоски в рот и присасывался к нему, это было бы естественным? Если бы теплая шкура, которая не имела ни начала, ни конца, приняла меня и не покидала, это было бы естественным? Я провел бы первые недели своей жизни в тепле материнского тела, а потом суровая зима закончилась бы, и мы вышли бы из берлоги. Всю свою жизнь я имел так мало общего с природой. Может, поэтому моя судьба и сложилась столь неестественным образом? Я выжил, потому что Матиас поил меня молоком из пластиковой бутылочки. Почему эта деталь не вписывается в большую природную мозаику? Вид гомо сапиенс — результат мутации, если не сказать чудовище. Однако именно представитель этого вида спас не нужного собственной матери белого медвежонка. Разве это не было чудом природы?

Если бы все шло по заведенному природой порядку, я нашел бы в центре медвежьей берлоги лоно своей матери. Но в центре ящика, в котором я жил и рос, ничего не было. Перед моим носом проходила стена. Моя тоска по миру за стеной — разве это не доказательство того, что я берлинец? Когда я родился, Берлинская стена уже была частью истории, но она оставалась в головах многих берлинцев и отделяла правую половину от левой.

Некоторые люди презирают белого медведя, никогда не бывавшего на Северном полюсе. Но ведь и малайский медведь никогда не был на Малайском полуострове, и гималайская медведица никогда не ездила в Сасебо, где солдаты носят высокие воротники. Мы все знаем только Берлин, и это не повод нас презирать. Мы все — жители Берлина.

— Майкл, а ты? Ты тоже берлинец, как мы?

Он застенчиво улыбнулся.

— Вообще-то, я в Берлине бываю только наездами. Уйдя со сцены, я могу свободно путешествовать. Так что я всегда в движении.

— Где ты живешь?

— Ты когда-нибудь гулял по Луне?

— Еще нет. Представляю, какая там приятная прохлада.

— В Берлине для тебя слишком жарко. Ты мог бы посетовать на то, что у тебя нет кондиционера, но на самом деле так даже лучше.

— Почему?

— Если бы в твоей комнате было прохладно, как в холодильнике, а снаружи — жарко, как в полуденной пустыне, ты бы наружу и носа не показывал. Тебе нравится бывать снаружи?

— Да, я люблю свежий воздух. Мне нигде не бывает так хорошо, как снаружи, — уверенно отвечал я.

— Однажды ты тоже сможешь выйти наружу совсем, как я, — сказал Майкл с улыбкой и исчез.

Как всегда, он не попрощался со мной. Вот и Матиас однажды исчез, не простившись. Слов прощания из уст своей матери Тоски я тоже не помню.

При следующей встрече Майкл рассказал мне, что, если свидание с Тоской пройдет удачно, меня познакомят с молодой медведицей. Кроме того, мне предстояло увидеться со своим отцом Ларсом. Теперь я читал газеты куда реже, чем раньше.

— Не знаю, что и думать о встрече с потенциальной партнершей, — протянул Майкл. — По-моему, они хотят проверить твою способность к интеграции. Это и есть основная причина встречи. У тебя ведь нет психических отклонений?

Я вздохнул, Майкл успокаивающе похлопал меня по плечу и продолжил:

— Не бери в голову. Люди одержимы идеей, что всех остальных животных необходимо держать под постоянным контролем.

В тот день Майкл выглядел бледным, он был куда бледнее, чем когда-то Матиас. Я с тревогой уточнил:

— Ты не болен?

— Нет, просто задумался кое о чем неприятном. Кровь отказывается циркулировать у меня в теле, если я застреваю мыслями где-нибудь. Моей проблемой не был женский пол, я никогда особенно не интересовался им, но я хотел стать отцом, быть близким человеком для своих детей, и никто не мог этого понять.

В прежние времена я находил слова для чего угодно, но это знойное лето лишало меня способности говорить. Каждый день я думал, что жара достигла своего апогея, но на другой день припекало еще сильнее. Когда уже солнце удовлетворится своей работой и остановит пахоту? Майкл приходил ко мне только по ночам, когда температура воздуха немного понижалась.

Я спросил Майкла, на чем он приехал — на автобусе или велосипеде, потому что в одной из прошлых бесед он упоминал, что не любит ездить на машине. Майкл помотал опущенной головой, но ничего не ответил. Я заметил, что его брючный карман пуст, там не поместилось бы даже малюсенького кошелька. Часов Майкл тоже не носил. С головы до ног он был гладким и элегантным, как черная пантера.

Судя по всему, посетителей зоопарка жара не беспокоила. День ото дня перед моим вольером собиралось все больше зрителей. Не только по выходным, но и по будням вокруг него выстраивалась двойная стена из человеческих тел. Поскольку я каждый день пытался вглядеться в людские лица, с какого-то времени у меня развилась дальнозоркость. Я видел ребятишек в детских колясках. Они тянули ручки вперед и плакали голосами пылко влюбленных котов. Лица матерей, стоящих позади колясок, позволили мне понять, насколько разными могут быть матери: одна выглядела измученной и суровой, другая пустой, как голубое небо, а третья изо всех сил радовалась жизни.

В тот день я увидел четыре коляски. Четыре матери были одного роста, будто их вырезали по шаблону, и их веселые лица смотрелись совершенно одинаково. Внезапно я понял, что живых детей всего трое, а в четвертой коляске сидит мягкая игрушка с моей мордочкой. Куда подевался ребенок? Я вздрогнул, не в силах оторвать глаз от женщины с игрушкой в коляске. Пучок волос торчал из ее макушки, точно антенна. Воротник блузки был мятый. Она выглядела в точности такой, какой я представлял себе счастливую мать. Знает ли женщина, что ее ребенок — мягкая игрушка? Устраивает ли ее это?

Игрушка в детской коляске могла бы быть моим покойным братом-близнецом. Я не помнил его, но читал в газете, что брат умер на четвертый день после рождения. С тех пор мертвец так и не вырос. Возможно, он остался младенцем и бродит по зоопарку. Неужели он будет скитаться так годами и десятилетиями?

Жара поумерилась, и мне даже вспомнилось слово «осень». За завтраком я случайно пролил молоко на пол. Служитель положил на пол старые газеты. На одной из страниц я увидел большой снимок Майкла. Из-за дальнозоркости я с трудом разобрал подпись под фото. Майкл был мертв, дата напечатана слишком мелким шрифтом. В тот же вечер Майкл снова навестил меня, будто бы с ним ничего не случилось. Я, должно быть, неправильно понял ту газетную статью. Деликатный вопрос лучше задавать напрямую, но в этом случае я не знал, как его сформулировать. Майкл спросил меня, виделся ли я с матерью.

— Нет еще. Но ходят слухи, что встреча состоится совсем скоро.

— Советую заранее подумать, что ты хочешь обсудить с Тоской. Во время самой встречи, скорее всего, ты будешь очень взволнован и не сообразишь, о чем спрашивать. Было бы обидно.

— О чем бы ты спросил у своей матери, если бы мог?

— Хм, вероятно, о том, как она воспитала бы нас, если бы растила без отца. Он был очень беден и заставлял нас работать на износ, чтобы мы смогли стать успешными поп-музыкантами. Я считал, что он думает только о деньгах, но не они были для него на первом месте. В молодости отец сам хотел стать музыкантом, играл на разных инструментах. Его старший брат смеялся над ним. Ему было ясно, что мой отец не способен стать музыкантом. Братская нелюбовь свела отца с ума.

— Почему ты ушел со сцены?

— Я думал, если мы сможем изменить свои тела и мысли, нам будут нипочем любые изменения окружающей среды. Но у меня больше нет окружающей среды. Такое вот, видишь ли, дело.

Пришлось задуматься, а есть ли окружающая среда у меня. Кроме Майкла, меня больше никто не навещал. Я один пользовался большой террасой с бассейном, но это не создавало для меня окружающей среды. Когда я смотрел в небо, меня охватывало желание уехать подальше. Снаружи я по-настоящему никогда не бывал, но не сомневался, что наша земля огромна, иначе небо над ней не было бы столь необъятным.

Зима неспешно приближалась из дальней дали, тяжело топая сапогами. Если бы эта даль не существовала, берлинская жара лишила бы зиму холода. Однажды и здесь задует холодный ветер. Должно быть, где-то вдали есть место, где холод может укрыться от городской жары и выжить. Я хочу туда.

Люди приходили в зоопарк, одетые в пальто, теплые шарфы и перчатки. Они терпеливо стояли за забором и наблюдали за мной, их носы были красными от холода.

Недавно какой-то посетитель бросил в мой вольер тыкву. Это был забавный подарок. Он покатился, упал в бассейн, но, к моему удивлению, не потонул, а поплыл по водной глади. Я прыгнул в воду следом за тыквой и толкнул ее носом. Через некоторое время я слегка проголодался, цапнул тыкву зубами и выяснил, что она неплоха на вкус. Затем продолжил игру с погрызенной тыквой.

— Разве Кнуту не холодно? Он купается зимой! — удивился кто-то из ребят.

— Нет, ему никогда не бывает холодно. Он ведь с Северного полюса.

Голос взрослого солгал. Я не с Северного полюса, я не раз читал в газете, что родился в Берлине. Еще я выяснил из статей, что моя мать появилась на свет в Канаде, а выросла в ГДР. Тем не менее люди продолжали повторять, что я с Северного полюса. Полагаю, все дело было в моей белоснежной шкуре.

Ночью температура воздуха резко падала. Несмотря на это, Майкл всегда приходил ко мне без пальто. Должно быть, у него просто не было теплых вещей. Вот и в ту ночь он, как обычно, был в белой рубашке с кружевным воротником и тонком, как кожа, черном костюме. Носки белые, кожаные туфли — черные.

— С этой черной шевелюрой ты выглядишь просто потрясающе, — сказал я.

— Мне нравится твой белый мех, поэтому я и навещаю тебя, — отвечал он шутливо. — Но ты не должен никому рассказывать о моих визитах. Не хочу, чтобы пресса начала на меня охоту.

— Я больше не читаю газет. Там печатают сплошное вранье.

— Что они пишут о тебе, я нахожу унизительным, — отозвался Майкл возмущенно.

— О тебе тоже публикуют всякую околесицу! — кивнул я.

Слишком поздно я понял, что проговорился. Лицо Майкла застыло. Прошло много времени, прежде чем он смог ответить:

— Обо мне там нет ни слова.

— А вот и есть. Я прочитал, что ты умер.

У тыквы был тот же зеленовато-желтый оттенок, что и у осенних листьев, которые ветер приносил на мою террасу. Сколько дней минуло с тех пор, когда Майкл навещал меня в последний раз? Он перестал приходить, а я не знал, как измерять время. С каждым днем становилось все холоднее, и мысль о том, что лето осталось позади, успокаивала меня. Чего еще ждать, я не знал. Дня, когда я встречу своих родителей? Дня, когда познакомлюсь с будущей женой? Я хотел бы пойти с Морисом на другую вечеринку, а не жениться. А вот встречаться с девушкой или заводить семью не хотел. Я хотел снова гулять, как тогда с Матиасом!

Хорошо бы наконец дождаться того дня, когда зима по-настоящему вступит в свои права. Зима была наградой для тех, кто пережил чистилище лета. Я хотел мечтать о Северном полюсе, вдыхая прохладный воздух, хотел видеть перед собой снежное поле, которое, в отличие от газет со страницами, полными сплетен и пустой болтовни, блестит ослепительной белизной. Должно быть, Северный полюс так же сладок и питателен, как грудное молоко.

Влажный воздух был таким тяжелым, что я не знал, плакать мне или смеяться. Внезапно у меня сильно заболела шея. Позвоночник вдруг сделался холодным, сырым и тяжелым. Я подумал, что сейчас упаду в обморок. Угрюмое настроение перемежалось вспышками эйфории. Оно угнетало меня весь день, а после полудня стало просто невыносимым. Сырой ветер лизал мою кожу, хотел попробовать на вкус мясо и костный мозг. За серой пеленой неба светилась люминесцентная лампа. Слабый свет сбивал меня с толку, менял очертания знакомых предметов. Забор и каменная плита окрашивались в новые цвета, словно бы переживали одновременно рассвет и закат. Я посмотрел ввысь. На темном фоне ночного неба что-то порхало. Это была снежника. Пошел снег! И еще снежинка. Пошел снег! Снежинки затанцевали тут и там. Пошел снег! Поначалу белые кристаллики снега выглядели удивительно темными. Пошел снег! Я поражался тому, что белые снежинки на мгновение темнеют. Пошел снег! Снежинки крутились, падая. Пошел снег! Еще снежинка. Пошел снег! И еще одна. Пошел снег! Ему не было конца. Я просто смотрел вверх. Слева и справа от меня пролетали белые хлопья, точно осенние листья на ветру. Снег был космическим кораблем, он взял меня с собой и на полной скорости полетел в направлении черепа; это был череп нашей земли.

Охотник (нем. Iaeger).

Слово «медведь» переводится на немецкий как Ваг («бэр»). Имя Барбара пишется как Barbara.

В оригинале использована транслитерация русского слова «большой» — Bolischoi.

Слово Muller переводится с немецкого языка как «мельник» и созвучно фамилии Мюллер.