Среди живых на земле его уже не было. Сознание существовало вне тела — в сумерках, в необъятном пространстве, мерцало едва, как слабая свеча в ночной пустыне.

Из сумеречной пустоты отрезанно, сами по себе, являлись тусклые видения, бессвязные слова, протяжные угасающие звуки.

Иногда глухо доносилась неразборчивая речь и то ли смех, то ли плач — в темноте, рядом и в то же время далеко, не понять где; временами возникали переменчивые, призрачные огни, блеклые колеблющиеся тени.

Последнее, что он помнил, была страшная тряска — кто-то могучий вытрясал из него душу, и удалось, вытряс: набежали росшие на склоне деревья, выросли в мгновение ока и оказались у самых глаз. Машина ударилась о черные стволы, перевернулась и замерла.

Жизнь едва теплилась в нем, сам он об этом не знал. Душа его парила в темноте над ним, прощаясь с телом и как бы пребывая в последнем мучительном сомнении — то ли остаться, то ли улететь?

По размышлении на третьи сутки она вернулась.

Детства Жвахин не помнил. Вернее, не вспоминал, не было нужды. И забыл постепенно, выветрилось из памяти день за днем.

Жвахин помнил свою жизнь с той поры, как отец с матерью разошлись: неделю чувствовал себя беззащитным — на морозе в одной рубахе, — потом решил, что врозь родители ему ни к чему, и повзрослел сразу, сам определил себя взрослым.

По этой причине школу кончать он не стал, хотя оставался всего год, и ушел из дома.

Он отправился в ближний рыбацкий поселок, нанялся матросом на сейнер; жить его поместили в общежитие, шестым в комнату.

Это был старый двухэтажный сруб, из окна был виден берег, в непогоду долетал гул океана. В общежитии жили рыбаки из местных уроженцев, жили вербованные, жили демобилизованные солдаты, осевшие на сезон, да и просто скитальцы, занесенные в эту даль неизвестно каким ветром.

И на сейнере, и в общежитии Жвахин был самым младшим, едва получил паспорт. Дома его все любили, он привык к ласке, думал и говорил книжно, слыл мечтателем и посещал кружок астрономов.

После дома на первых порах ему пришлось круто, народ вокруг был грубый, насмешничал по скуке, и Жвахин не раз плакал украдкой и не спал по ночам, горевал втихомолку, пока не понял, что никто ему не поможет. И терпел пока безответно — зрел.

В ту осень на Дальнем Востоке держалась хорошая погода. Все дни воздух оставался прозрачным — по утрам, на закате и даже ночью; к полудню воздух прогревался на огромном пространстве: в глубине материка, на побережье, на таежном севере, на островах и на юге, у корейской границы.

Рыба в ту осень ловилась на редкость, работали круглые сутки. Ночью и днем ловили на глубине, тралом или заметывали на поверхности кошельковый невод; все потеряли счет времени, спали и ели урывками, впопыхах, а рыба шла, шла — каждый день они набивали трюмы.

Даже опытные ловцы выбивались из сил. Иногда Жвахину казалось, он не выдержит, тело казалось деревянным, рукой-ногой не шевельнуть. В редкие паузы не было сил раздеться, все валились, как мертвые. Стоило задремать, перед глазами качалась выскобленная до белизны палуба, ползла мокрая сеть и текла, текла рыба, билась на досках, не было ей конца-края, громоздился и рос на корме живой серебряный холм.

Они ловили день и ночь. День и ночь тянулся сплошной аврал, все гнали из себя душу — заработок начисляли с хвоста. Изредка, пока шли с тралом, удавалось соснуть, но потом надо было снова вскакивать, натягивать тяжелые резиновые оранжевые робы с капюшонами, становиться к бортам и лебедкам. Без разбора чинов и званий они черпали рыбу, загружали трюм и снова готовили снасть: разбирали подборы устья трала, укладывали поплавки и грузила, таскали с места на место тяжелые траловые доски, распутывали ваера, жесткие мокрые тросы, чтобы сделать новый замет.

Вторую неделю они не заходили в порт, рыбу у них забирали на плаву. Вся команда валилась с ног от усталости: красные, с лихорадочным блеском глаза, осунувшиеся, заросшие многодневной щетиной лица.

Еще через неделю рыба исчезла бесследно. Они тралили квадрат за квадратом, но рыба ушла — ни одного косяка за все дни. Трал каждый раз приходил пустым: несколько крабов, гребешков, кальмаров, два-три маленьких осьминога… Капитан решил сделать передышку, они направились в порт.

Все, кроме вахтенных, рухнули спать, как подкошенные. Один из матросов, здоровенный малый Серов, которого все звали Серый, очнулся под утро от тяжкой, сдавленной духоты тесного кубрика — все спали, — Серый, пошатываясь, выбрался наружу, чтобы глотнуть свежего воздуха, и вдруг на палубе, за рубкой, увидел Жвахина.

Мальчишка сидел, задрав голову, и смотрел в ночное небо. Странна и необъяснима была одинокая фигура на пустой палубе, когда все отсыпались, измочаленные вконец неделями аврала.

— Ты чего? — ежась от холодного воздуха и зевая спросонья, поинтересовался Серый.

— Смотрю… — застенчиво ответил Жвахин. Он побаивался Серого и старался держаться от него подальше.

Серый поднял голову и тоже посмотрел, но не увидел ничего, кроме чистого темного неба, которое высоко и просторно было распахнуто над верхушками мачт.

— Куда?! — недоумевая, спросил Серый. Ему вдруг показалось, что мальчишка тронулся умом, такое случалось иногда в океане, вдали от берегов: человек не выдерживал безграничного пустого пространства.

— Звезды, — ответил Жвахин.

— Какие звезды?! — Серый снова недоверчиво посмотрел вверх; сейчас ему почудилось, что мальчишка потешается над ним, — а иначе что ж, иначе как понять? — Ты что, смеешься?

— Нет… — Жвахин растерялся. Неожиданно он заговорил, водя рукой над головой.

Ночь была на исходе. Три звезды Ориона переместились к югу и уходили на запад, где находились Кассиопея и Персей.

На востоке висели Близнецы, среди них выделялись две яркие звезды — Поллукс и Кастор, а еще дальше к востоку располагалось похожее на Близнецов созвездие Возничего, в котором ярче всех горели Капелла и Нат.

Серый недоверчиво вертел головой. Жвахин умолк внезапно, как и начал. Серый молчал, не зная, что сказать, с него слетел весь сон.

— Да ты малый с приветом, — произнес он наконец. Он тщился понять, как это человек один, ночью, когда можно спать, глазеет на звезды, но, как ни силился, не понимал; он не мог разгадать, что за этим кроется, не знал, что и думать, подозревая подвох или обман. — Умнее других хочешь быть? — усмехнулся он и пошел вниз, в привычную тесную духоту. — Сосунок ты еще, — добавил он, стуча сапогами по крутым ступенькам трапа.

С этой ночи к прочим обидчикам добавился Серый. До сих пор он просто не замечал Жвахина, а теперь заметил и не упускал случая поддеть — проходу не давал.

Нет, Жвахин не хотел быть умнее других, он не отошел еще от домашней жизни и детства, доверял чужим и не знал, как вести себя. По природе он был застенчив, держался тихо и неприметно, и когда шумные, признанные балагуры обращались к нему, он терялся.

Со временем чем дальше, тем подшучивать над ним стали злее, он сносил, постепенно самые робкие поняли, что с ним можно проделывать любые штуки — не ответит.

Жвахин замкнулся, стал подозрительным, на каждом шагу ему мерещились обиды; единственное, о чем он мечтал, — чтобы его оставили в покое.

Но какой покой, если общежитие, комната на шестерых, общий коридор, а на сейнере одна палуба, один кубрик… Только иногда ночью ему удавалось посидеть одному в тишине, глядя в небо.

Жвахин отыскивал укромное место и сидел, задрав голову; только в эти минуты у него было спокойно на душе: его никто не трогал.

В другое время он мнительно озирался, прислушивался и постоянно был начеку в ожидании насмешки или обиды. Уже сам себе он был противен, лучше было вовсе не жить, чем видеть себя таким; все чаще его тянуло дать отпор, но пока не знал — как — и терпел безответно — зрел. И сам, своим умом, доходил постепенно, что начинать надо с того, кто сильнее всех, прочие отпадут сами.

Так он решил неискушенным еще своим умом.

Главным обидчиком был Серый. Ему было за тридцать, он едва знал грамоту и то и дело с помощью силы старался доказать, что и он шит не лыком.

Так случилось, что плавали они на одном сейнере, жили в одной комнате — деться Жвахину было некуда.

Но не в том была суть, что некуда деться, а просто понял Жвахин, что если спасует сейчас, то пойдет так и дальше: впредь и всегда, здесь и везде.

И это тоже он решил неискушенным еще своим умом.

К счастью, его хватило не начать сгоряча, мелким визгом, а накопить себя на решительный шаг. День за днем вытравлял он в себе робость, разжигал злость и взращивал твердость, пока не набрал характера на ответ.

Серый уже успел пройти в жизни огонь, воду и медные трубы славы: на побережье и в окрестностях знали его нрав и силу. Он прошел Колыму, прииски, шахты и острова, на свете не было ничего такого, что могло бы его испугать.

Серый был медлителен, сонлив и, зная свою силу, всегда спокоен. Жвахина он снисходительно называл сосунком. За ним повторяли другие, Жвахину это не нравилось.

Наконец он решил возразить. В сборе была вся комната, было дымно, орал транзистор, четверо резались в карты; Серый в одежде спал на кровати, свет и крик ему не мешали.

Жвахин тоже лежал на койке, но не спал — думал. Он думал, что сегодня — пора.

Было пусто, холодно, замирало сердце, но назад пути не было: он уже взнуздал себя, и теперь будь что будет.

Серый проснулся, сонно, с хрустом, тянулся, ворочался тяжело, потом сказал:

— Сосунок, время…

Жвахин не ответил, словно не слышал. Он делал вид, что читает, глаза скользили по строчкам, он ни слова не понимал; внутри у него все застыло, и пересохло во рту.

— Ты что, оглох? — Серый с неудовольствием зевнул.

Жвахин закрыл книгу, повернул голову и сказал внятно:

— Я прошу тебя, Серый… не называй меня сосунком.

— Что? — не понял Серый и поморщился. — Что ты бормочешь?

— Я прошу тебя: не называй меня сосунком, — отчетливо повторил Жвахин.

— Да? — усмехнулся Серый. Было видно, до него еще не дошло, что происходит. — Тише, вы! — недовольно прикрикнул он на картежников, и те сразу умолкли. — Ты так просишь?

— Да, — подтвердил Жвахин.

Серый удивился, но поразмыслил и неожиданно с ухмылкой согласился:

— Хорошо. Сопляк тебе подходит?

— Нет. — Жвахин изо всех сил старался остаться спокойным, но сердце было ему не подвластно, бухало в груди, как чугунное.

— Какой ты разборчивый… Тебя сейчас поучить или потом?

— Ты не будешь меня учить, — сказал Жвахин, холодея от того, что он делает, и подумал: «А, все равно…»

Игроки вывернули головы и оторопело воззрились на мальчишку: до сих пор он сносил. В тишине орал приемник, кто-то тронул ручку и убавил звук.

— Сопляк, время… — улыбаясь, но медлительно, с давящей тяжестью сказал Серый.

— Шесть без пяти, — не выдержал один из игроков.

— Заглохни, шестерка. Не тебя спрашивают, — отрезал Серый, не взглянув на него. Он спустил ноги и сел; кровать жалобно скрипнула под его весом.

Жвахин положил книгу и тоже сел; они сидели друг против друга.

— Сопляк, время, — уже без улыбки, всерьез повторил Серый с неприкрытой угрозой и в ту же секунду прянул в сторону, прикрыв голову локтем: Жвахин схватил с тумбочки графин с водой и пустил ему в голову.

Графин ударил в стену и разлетелся вдребезги, осыпав постель стеклом и окатив водой. От стены отвалился кусок штукатурки и упал за кровать.

— Ах ты падло сопливое!.. — удивленно, как бы в страшном недоумении протянул Серый и встал.

Жвахин двумя руками подхватил табуретку, и только успел занести над головой, Серый был тут как тут.

Разумеется, он вздул Жвахина так, что впору было класть в больницу. Но Жвахин никому ничего не сказал, не жаловался, пролежал три дня, молчаливый и голодный. Соседи пытались его накормить, он не ел, только пил воду и отворачивался от всех.

— Ну как, соплячок, схлопотал? — ухмылялся Серый, но на лице у него сохранялось недоумение: он не мог взять в толк, как этот пацан решился.

На четвертый день Жвахин уже ковылял по берегу, грелся на камнях под осенним солнцем. К нему подходил участковый, но Жвахин сказал, что скатился по трапу и расшибся. Навестил его и комендант общежития, но и ему Жвахин ответил так же.

Был ноябрь, часто штормило, они пережидали ненастье в бухте, в редкие затишья выходили в море.

Последний выход пришелся на пятницу. Целый день портовый надзор не давал выхода: держался ветер, море было рябым — чересполосица белых гребней и темной воды.

Команды собирались в диспетчерской порта: по скрипучей лестнице поднимались на вышку и заходили в жарко натопленную комнату, где помещалась рация. Постепенно набилось много людей, стало тесно, душно, окна запотели, пахло прелой овчиной, мазутом, рыбой, горящими дровами, гомон стоял, как в пивной. Все уже предвкушали окончание сезона — декабрь на носу, — людей тянуло в отпуск; к тому же завтра суббота, кому охота идти в ледяное море на ночь глядя — от тепла, от жен, от подруг, от выпивки, от картины в клубе…

В толчее голосов все склонялись, что выходить в море не стоит, но вдруг портнадзор объявил, что волнение спадает, и все вроде бы с облегчением поднялись и, топоча сапогами, стали расходиться.

Жвахин вместе со всеми шел над водой по дощатым на сваях мосткам, перешагивал через чальные тросы. Другая сторона бухты была погружена в густую, непроглядную тьму. На причале редкие тусклые фонари слабо высвечивали черную студеную воду, горы бочек и ящиков, кранцы из старых автомобильных покрышек, борта и рубки сейнеров.

Команда собралась в кубрике, тесной каморке с привинченным столом и койками в два яруса. Кто-то уже растопил круглую железную печь, и она гудела тугим пламенем, заглушающим плеск волн.

— Отходим, — сказал капитан, все заняли свои места, застучала машина, Жвахин отдал носовой и кормовой концы и прыгнул с причала на палубу. Плавно двинулись с места береговые огни, причалы, каменные и деревянные амбары, склады, пакгаузы, малым ходом сейнер выбирался из бухты.

Вскоре машина застучала громче, корпус стал дрожать, началась качка: они вышли в открытое море. Дул резкий холодный ветер, срывая белые гребни волн, брызги тотчас замерзали по всему фальшборту, на тросах и антеннах, ледяная бахрома свисала с крыши рубки.

Жвахин любил стоять в рубке, когда было темно и шкала компаса освещала лица бледно-зеленым фосфоресцирующим светом. Время от времени капитан включал рацию, и рубка наполнялась густой мешаниной звуков — музыкой, треском, морзянкой, разноязыкой речью; больше всего в эфире было японцев.

Казалось, в темноте за краем пустынного моря кишит огромный невидимый муравейник; стоило тронуть рукоятку, звуки сыпались тучей — чудна была эта немыслимая разноголосица среди черноты и безлюдия ночи.

Капитан поговорил с берегом, толкнул дверь в кубрик и сказал:

— Ребятки, трал…

Ловцы влезли в просторные оранжевые робы, надвинули капюшоны и вышли на корму. Вспыхнули яркие фонари, осветили стертые до белизны доски палубы, свернутый кулемой трал и маслянистую черную воду за бортом. На мачте вспыхнули бело-красные огни, означавшие «иду с тралом», и теперь все встречные суда должны были уступать им дорогу.

Загудели лебедки, побежала, полилась в море густая сеть, тяжело бухнулись в воду обитые железом траловые доски, растягивающие на глубине устье трала.

Пока сейнер шел с тралом, все, кроме капитана и моториста, сидели в теплом кубрике, расслабленно дремали, переговаривались лениво, потом вновь натянули робы и полезли на палубу. Каждый занял свое место, лебедки потрескивали, наматывая ваера на барабаны.

Наконец кошель трала, с которого ручьями бежала вода, повис над палубой; пока он висел, каждый на глаз прикидывал улов.

— Давай, сосунок, давай! — весело закричал Серый.

Все ожидали, что Жвахин дернет конец и откроет трал, но Жвахин неожиданно метнулся в сторону, схватил багор и, взмахнув, с силой опустил Серому на спину.

Серый не ожидал, он упал на мокрую, скользкую палубу, вскочил, матерясь, — от его мата могло закипеть море, — вскочил и остановился: Жвахин ожидал его с багром в руках. Острый конец он держал перед собой на уровне груди.

— Отставить! — крикнул капитан. — Это еще что на борту?! Спишу обоих!

— Ладно, — мрачно кивнул Серый. — После поговорим.

Они принялись за работу. Жвахин дернул конец, трал распался, и поток рыбы хлынул на палубу; в один миг на корме вырос живой, трепещущий серебряный холм.

Они быстро загрузили рыбу в трюм, и, пока шла работа, Серый то и дело поворачивал голову и пристально поглядывал на Жвахина: ничего хорошего этот взгляд не сулил.

Они освободили трал, вновь забросили его в море, помыли палубу и спустились вниз.

После холода и пронизывающего ветра блаженно сладким показалось вязкое, настоявшееся тепло, всех разморило, навалилась, обволокла густая, тягучая истома; на круглой железной печке шипела сковородка со свежей рыбой и кипел чайник.

Серый спустился последним. Он остановился у двери и посмотрел на Жвахина, который сидел напротив, с другой стороны стола, у самой печки.

— Теперь ты отсюда не выйдешь, — сказал Сергей устало и опустился на рундук. Жвахин молчал и не двигался. — Тебе не нравится, как я тебя называю?

В кубрике никто не проронил ни слова.

— Не нравится, — бесстрастно подтвердил Жвахин. Было похоже, предстоящая неминуемая расправа его не пугает, он выглядел спокойным, даже безучастным, но был бледен.

— Я тебя буду называть так, как я сам… — начал Серый и умолк.

Все посмотрели на Жвахина и поспешно отодвинулись от стола к переборкам: Жвахин держал на весу кипящий чайник и ждал.

— Серый, он нас всех обварит, — встревоженно сказал один из матросов.

Серый тяжело посмотрел через стол на Жвахина и, видно, понял: обварит.

— Поставь чайник, салага, — сказал он. — Разговор отложим до берега.

— Серый, я тебе при свидетелях говорю: если ты меня тронешь, тебе не жить больше, — спокойно, даже вяло как-то, почти сонливо заметил Жвахин. Он не горячился, нет, был в каком-то странном, задумчивом оцепенении, и потому было отчетливо понятно: сделает, как сказал.

Не было и намека угрозы в том, что он произнес, просто один человек спокойно, без лишних слов, известил другого о том, что ему предстоит. Обычно так сообщают о всяких привычных, житейских делах — рассудительно и без крика.

В кубрике стало неуютно. Точно тень смерти осенила всех разом и не ушла, затаилась рядом, дожидаясь своего часа, чтобы коснуться одного из них.

Мальчишка был способен на все. Жуть и оторопь брали от его холодного безразличия и обыденности, с которой он готов был идти до конца. Казалось, он равнодушен к тому, что с ним будет, во всяком случае, для него это не имело значения; было похоже, у него отсутствуют естественный инстинкт самосохранения и всякая забота о себе самом.

Сейчас он просто сказал, что собирается делать, как будто речь шла о покупке или сборах на танцы. И каждый поверил: это правда.

Серый усмехнулся, но все видели, ему не до смеха. Судя по всему, он тоже поверил.

После своих слов Жвахин встал и пробрался к двери; все в кубрике сторонились, давая ему дорогу. Он переступил через ноги Серого и вышел.

— Из молодых ранний, — покачал головой мастер добычи.

— Серый, оставь его, — посоветовал один из матросов. — Я видел, у него под матрацем нож разделочный, — указательными пальцами он показал на столе размер. — Полоснет ночью, проснуться не успеешь. — Матрос помолчал и добавил: — А ведь сможет.

Все покивали, соглашаясь.

— Серый, ты взрослый мужик, думать должен, — сказал механик, который был старше всех. — Это он не думает, у него еще мозгов нет. Такие самые опасные.

— Помню, у нас в Магадане такой пацан здорового мужика загнал. Тот ему подзатыльник дал, так сопляк на него из канистры бензином плеснул и с зажигалкой за ним гонялся. Насилу поймали.

Жвахин стоял на палубе, укрывшись за рубкой от ветра. Ноги еще дрожали, он сел, опершись спиной. Ни зги не было видно, кромешная чернота заполняла все пространство вокруг, и только огни на мачте — красный и белый — оповещали мир, что в темноте есть жизнь.

Жвахин задрал голову. Как пыльная светлая дорога тянулся с востока на запад Млечный Путь, в его зените, за Полярной звездой, ярко горели пять звезд Кассиопеи, среди которых выделялись Шаф и Шадор. Рядом к западу было видно созвездие Цефея, на востоке можно было увидеть висящие на одной прямой три звезды Ориона, а в созвездии Тельца отчетливой стрелой летели с запада на восток Плеяды.

Жвахин постоял, глядя вверх, и вошел в рубку. Внутри было темно, бледной зеленью, как аквариум, мерцал компас.

— Что у тебя с ним стряслось? — спросил капитан.

— Ничего, — ответил Жвахин.

— Он тебя обозвал? Не обращай внимания. А то знаешь, что он с тобой может сделать?

— Знаю, — кротко ответил Жвахин. — Я с ним тоже могу.

— Лучше участковому сказать.

— Нет, — ответил Жвахин, — я сам.

— Сам! — рассердился капитан. — Он не таких обламывал! Сам!.. От него даже здоровые мужики плакали. Сам ты покойником станешь! Сам… — Он помолчал и спросил: — Ты что, жить не хочешь?

— Хочу, — сказал Жвахин. — Он тоже хочет.

Капитан вздохнул и сокрушенно покачал головой:

— Откуда ты такой взялся?

Жвахин открыл дверь рубки и, задрав голову, постоял на мостике.

— Ты чего? — спросил капитан.

— Погода будет хорошая.

— Почему ты решил?

— Алькор виден, звезда такая.

Капитан помолчал и сказал:

— Странный ты какой-то…

Они тралили всю ночь. К утру ветер стих, море стало спокойным. Океан ровно и гладко пылал под солнцем, сверкал неподвижно до самого горизонта, неоглядная светлая равнина, ошеломительный простор на сколько хватало глаз.

Ранним утром они возвращались домой. В бухте от воды поднимался прозрачный пар, взбухал над гладью, сквозь туман на солнце розовели высокие дикие заиндевелые скалы; издали они казались невесомыми.

Жвахин пришел в общежитие и сразу лег спать. Вскоре пришел Серый; взял стул, подсел к его кровати. Жвахин открыл глаза и лежал не двигаясь. Серый с мрачной сонливостью сидел рядом, возвышаясь над ним, как гора. В комнате все проснулись и молча смотрели на них.

— Дай-ка ручку, — Серый протянул руку, похожую на большой совок.

Жвахин подал ему свою. Серый сжал ее и продолжал сжимать все сильнее; лицо Жвахина стало белым, но он не проронил ни слова.

Ему казалось, руку стянуло металлом. Серый давил, как мог, но Жвахин так ничего и не сказал.

— Терпеть умеешь, — сказал Серый, отпуская его.

Жвахин несколько раз сжал и разжал побелевшие пальцы.

— Потолкуем? — спросил Серый.

— Нечего нам толковать, — ответил Жвахин. — Не вяжись ко мне — и все.

— Понимаешь, дело не в том, как я тебя называю. Но ты передо мной сосунок, а я… — Закончить Серый не успел: Жвахин приподнялся и взмахнул рукой, Серый едва успел отклониться. — Лежи, лежи… — повторил он угрожающе и прижал Жвахина к постели. — Не заводи меня. А то я из тебя мелкий фарш сделаю.

— Делай, — согласился Жвахин. — Это твое личное дело.

— Может, тебе на другую посудину перейти? И комнату сменить?

— Сам меняй.

— Какой ты несговорчивый… — посетовал Серый. — Значит, ты меня пришить собираешься?

Жвахин молчал. Лежал неподвижно и смотрел на Серого.

— Собираешься? — повторил Серый.

— Ты знаешь, — ответил Жвахин.

— Да я тебя удавлю раньше, — пообещал Серый.

— Дави, — покладисто кивнул Жвахин. — Можешь сейчас, пока я лежу. Это твой единственный шанс. — Он отвернулся к стене. — Тронешь — я тебя утоплю. Или ты меня, — добавил он и умолк.

Он сказал это ровно и безразлично, голос у него был равнодушный, словно речь шла о чем-то привычном, обыденном. У всех даже мороз по коже пошел, настолько ясно было: утопит.

Они все знали, при желании это не составляет труда. Промысловая палуба на корме была открыта, без фальшборта, доски от рыбы и воды становились скользкими, даже при малой волне удержаться было нелегко.

— Ладно, посмотрим, — пробормотал Серый и не раздеваясь лег на свою койку.

Позже к Серому подошел капитан и попросил озабоченно:

— Слушай, не задевай ты его. Я не хочу приключений. Черт его знает, что у него на уме. Взбредет в голову, расхлебывай потом. Спрос-то с меня…

Вокруг все боялись, что Серый не выдержит, зацепит мальчишку ненароком, и тогда жди беды, в этом уже никто не сомневался.

Вскоре Жвахина перевели на другой сейнер и дали другую комнату, история угасла сама собой. Но с тех пор Жвахина не трогали больше. Он никогда не лез первым, правда, и за других не заступался, но стоило его задеть, он не спускал.

И теперь он знал, что рассчитывать можно лишь на себя, на себя одного, — то был первый закон, который он усвоил твердо.

Жвахин втянулся в тяжелую работу, был безотказен, хорошо сносил мороз, жару, ветер, был терпелив, никогда не отлынивал и не жаловался. Через пару лет тело его стало сухим и поджарым, он был жилистым, ни жира, ни воды, вот только волосы на голове росли плохо, и он стриг их коротко, почти наголо.

Постепенно лицо его обветрилось, потемнело и со временем стало жестким, особенно выделялись на нем глаза; они светлели, когда он злился, и становились совсем белыми, если он впадал в бешенство.

Руки его от работы затвердели, покрылись мозолями, на обратной стороне кожа была шершавая, как наждак.

Знакомый матрос за бутылку сделал ему на груди наколку — женскую головку, а на левой руке между большим и указательным пальцами наколол кружевную букву Н, что означало Николай.

Жвахин не заносился, держался со всеми ровно и был что называется себе на уме, никогда не распахивал, как другие, душу — ни трезвый, ни пьяный.

И он усвоил раз и навсегда: людей вокруг много, но до тебя никому нет дела, каждый сам за себя, — усвоил и помнил крепко.

К тридцати годам Жвахин много успел. Он плавал на рыболовецких и торговых судах, работал по сезонным наборам, нанимался в геологические партии, рубил уголь на шахтах, строил железную дорогу, служил егерем в заповеднике — помотало его изрядно.

Он был легок на подъем, без раздумий срывался с места, никакая даль — будь то Чукотка, Курильские острова, Сахалин или Камчатка — его не пугала; удобства жизни для него значения не имели.

Его считали двужильным: он мог долго тянуть на пределе, когда другие уже не выдерживали, — терпел и молчал; выносливостью он был сродни вьючному животному.

Жвахин никогда не болел, не простужался, хотя приходилось спать на голой земле, и, бывало не раз, в любую погоду шагал впроголодь, с грузом рубился сквозь бурелом, переплавлялся через горные реки…

Тело его было как будто стянуто из тугих узлов, руки сродни стальной проволоке, обхватит — не расцепить; сложения он был обыкновенного, но ни один верзила столько времени не мог тащить на себе груз, копать не разгибаясь, бить шурфы, валить лес, — Жвахин оставался на ногах, когда все уже валились от усталости.

Он мог простоять три вахты подряд, мог не спать при необходимости, даже в шахте он соглашался отработать две смены, если была нужда. Его вообще не надо было уговаривать на работу: он не жалел себя, выкладывался до конца.

Но имелась одна особенность: он никому не помогал и никогда не просил о помощи.

Он всегда обходился сам, чужого участия не принимал, а в бескорыстие не верил, и если предлагали помощь, он отказывался, чтобы не быть должником.

Но ему никто и не был нужен, силы пока хватает, а если туго, надо потерпеть. И он терпел, а когда видел на стороне чью-то жалость к постороннему или был свидетелем, как кто-то по своей воле помогает другому, он считал то притворством, а притворства Жвахин не любил. В чужом участии ему мерещилась корысть или расчет, он подозревал у каждого свой интерес, у каждого к каждому, интерес или умысел, — одним словом, причина, явная или тайная.

И все реже Жвахин смотрел ночью на звездное небо — реже, реже, пока не перестал вовсе.

Только иногда вдруг, изредка, просыпалось смутное сожаление, точно он потерял что-то, но что — забыл и, как ни силился, не мог вспомнить.

Он не умел теперь плакать, душа его была защищена от обид, и чем дальше, тем защита становилась прочнее. И он не знал, не догадывался даже, что всякий человек нуждается в слезах, которые приносят облегчение.

За все годы кожа его еще больше задубела и просолилась, черты стали резкими, лицо оставалось жестким даже во сне. Мозоли на руках давно уже стянулись в сплошную твердую кору, ладонь была как доска. И голос огрубел постепенно, под стать хмурому выражению лица и неулыбчивым, холодным глазам. Узнать давнего домашнего любимца было никому не под силу.

Где тот мальчик, мечтательный и тихий, который украдкой проливал слезы и по ночам смотрел в небо, — куда делся?

Жвахин давно уже никому не спускал обид. Страха он не испытывал. Если кто-то нарывался, он молчал, терпел до последнего, не отбрехивался, не пылил словами — молчал и лишь щурился, кривя рот и пожевывая губу; он напряженно смотрел на обидчика, копя злость, взгляд его замерзал постепенно, глаза белели от ненависти, и наконец он взрывался, готовый на все.

Дальний Восток Жвахин знал вдоль и поперек. Где задерживаясь, а где мимоходом, он бывал на Кунашире, Итурупе, на Чукотке, много плавал, жил на побережье, а иногда уходил в глубь материка, чтобы потом снова вернуться к морю или податься в любую немыслимую глушь, где, по слухам, платили больше.

В этом деле Жвахин не лукавил и не кривил душой: он любил чистоган. Уговорить его обещаниями было невозможно, ничего другого он не признавал. Он лишь молчал хмуро, кривил рот и пожевывал губу, если его упрашивали, напирая на долг и сознательность, сулили благодарности и грамоты, а потом не выдерживал: «Да что ты мне талдычишь — долг, совесть, сознание!.. Никому я не должен! Плати — весь разговор! А совесть мою не трожь!»

Однажды, как ни уламывали его, как ни упрашивали, как ни стращали опасностью, он в одиночку ушел из экспедиции; случилось это после опора с начальником из-за выработки — взял свою долю продуктов и двести километров один пробивался сквозь тайгу к океану.

Как одинокий матерый зверь, рыскал он повсюду в поисках добычи, и если не находил, или она иссякала, или в другом месте сулили больше, он уходил, никакая сила не могла его удержать.

И нигде не было у него пристанища, своего угла, насиженного места, привязанности…

Родители его к тому времени умерли.

Слабых Жвахин не жалел. Они вызывали у него досаду. Он не обижал их, привычки такой вообще не имел, но жалости к ним не испытывал, и разжалобить его слабостью было пустой затеей. Сам он в жалости не нуждался.

Он надеялся на себя — всегда, во всем, на себя одного, впрочем, на кого же еще? — у него никого не было. Он был один, никто его не ждал, никто не думал о нем, ни одна живая душа не вспоминала его — поблизости и вдали, ни у кого не болело по нему сердце.

Женщин всерьез Жвахин не принимал. Он знал их многих, сходился на короткий срок, когда оседал где-то, но стоило ему тронуться, он их забывал.

Повсюду, в городах и в любой глуши, на островах и на материке, на всем побережье от Чукотки до Владивостока, он находил женщин, готовых приютить его в надежде хоть на время найти опору. Их было немало, тоскующих в одиночестве, они рады были к кому-нибудь притулиться, даже если знали, что удержать не смогут. О любви не было речи.

Ему казалось, он знает, что такое любовь, видел не раз, особенно на Курилах, куда пароходы привозили на рыб-заводы тысячи сезонниц со всей страны, женские колонии растревоженно гудели, стоило в поле зрения попасть хоть одному мужчине.

Однажды у него на глазах густая толпа сезонниц поджидала у причала судно. Пока пароход швартовался, толпа на берегу пребывала в лихорадке, весь экипаж был в наличии на палубах, девяносто шесть моряков, четвертый месяц живущих без берега: у тех и других горели глаза.

Полоса воды между бортом и стенкой сужалась, все напряженно всматривались, шарили глазами по лицам, волнение росло, вот-вот, казалось, лопнет терпение, и тогда неизвестно что — стихийное бедствие: те и другие могли кинуться вплавь.

На новом месте Жвахин находил себе женщину по душе, но стоило ему услышать в голосе подруги брачные нотки, он уходил и не возвращался.

Он умел ухаживать, не скупился — угощал и дарил подарки, но не сорил деньгами, не спускал до нитки, как другие, одуревшие от шальных денег.

Голову Жвахин не терял никогда. Ему случалось видеть шалую гульбу, когда какой-нибудь рыбак, сойдя на берег после шести месяцев моря, заказывал два такси и ехал из Находки во Владивосток — в одной машине сам, в другой чемоданчик, катил в ресторан «Золотой Рог» или в «Приморье» и небрежно бросал официанту: «Все меню! Подряд!»

Стола, разумеется, не хватало, подставляли еще один, а то и два, несли все закуски, все первые, вторые, третьи блюда, курево, десерт, выпивку — все, что значилось в меню и имелось в наличии. Жвахин лишь кривил рот в улыбке, наблюдая со стороны.

Встретив подходящую женщину, он не пускал пыль в глаза, подступал всерьез. Он не прочь был погулять по ресторанам, женщинам это нравилось, но намерений своих не скрывал, речь вел открыто; если дело слаживалось, он собирал пожитки и тут же перебирался.

Обычно на жизнь им хватало, Жвахин не скаредничал и за счет подруги не жил никогда, женщина даже могла не работать, но сам он всегда был не прочь подработать и не отказывался, если была возможность.

Прочее его не касалось. Он считал, все справедливо: женщина дает кров и уход, он дает деньги. Ему казалось, у них уговор честь по чести, без вранья, никто никого не обманывает.

И он старался по мере сил, добывал, где мог, приносил то, что с него причиталось, и отдавал сполна, даже больше.

Но почему-то всегда почти по обыкновению стоило с женщиной пожить, ей становилось этого мало, она начинала хотеть еще чего-то — все как одна.

Он не вникал в их печали. Все честно — он свою долго приносит, и Жвахин не мог взять в толк, что им нужно: некоторые готовы были отказаться от денег, только бы он остался.

С женщиной он обычно жил до тех пор, пока та не предъявляла на него права. У одних это случалось раньше, у других позже, иногда и до слов не доходило, он уже заранее знал, к чему клонится.

Он уходил, уходил тотчас, ни одна женщина не имела на него права, стоило заикнуться о праве на него, он был таков — удержать его было нельзя. Какая любовь, о чем речь?

Он не понимал, что им нужно, каждый дает свою долю, и он честно вносил свою долю, пока жили вместе, а уходя, делился тем, что имел, все справедливо — чего же еще?!

Угрызения совести его не мучали, он был убежден, что никому ничего не должен, рассчитался сполна.

Он умел жить один и лишь иногда приближался к жилью, короткое время делил с кем-то кров и пищу и вновь уходил, не вспоминая и не сожалея.

Жвахин полагал, что жизнь он понимает правильно. Себя он считал старателем, главное — получить сполна. Да не разбоем, не ловкостью рук или хитростью, нет, честно, своим горбом.

Он всегда старался огрести побольше, брал сколько мог. Правда, и выкладывался до конца, так, что дух вон, себя не жалел. И только не надо слов, не мычите ему о долге и совести, сыт по горло.

Жвахин рано стал седеть, короткие темные волосы перемежались сивыми нитками. Но тело по-прежнему оставалось сухим и поджарым, жилистые руки, казалось, сплетены из стальной проволоки. Лицо с годами стало еще суше и резче: светлые глаза, колкий взгляд, впалые щеки, ранние морщины… Угадывались в нем некое постоянное напряжение, натянутый нерв, вечная настороженность, словно он ждал чего-то, неизвестно чего, какой-то угрозы, неведомой опасности — отовсюду, всегда; в любую секунду он готов был дать отпор.

До тридцати двух лет Жвахин не знал устали и не задумывался, как жить. Его мотало повсюду, рабочие руки были нарасхват. Для него не имело значения, где жить, условия были ему безразличны: плати — разберемся. Не он один жил так — многие. Сколько он поменял бараков, кубриков, общежитий с тех пор, как ушел из дома, сколько видел людей и мест — не перечесть.

Тысячи людей срывались повсюду с насиженных мест и без оглядки устремлялись неизвестно куда, подальше от дома, тысячи людей в тех краях, где он бывал, и миллионы по всей стране.

Дни катились в гуле океанского прибоя, набегали на берег и опадали пеной, дни терялись в шелесте тайги, сбегали ручьями по склонам сопок, бежали извилистыми ледяными речками по узким долинам, улетали с ветрами, падали с отвесных скал в море, разбивались о дикие прибрежные камни, курились и таяли в дыму камчатских вулканов, проплывали в бесчисленных бухтах, лагунах, заливах, оставались за кормой траулеров и сейнеров и исчезали, исчезали бесследно. Жвахин не заметил, как разменял четвертый десяток.

Он не разглядывал свою жизнь, не думал о ней — жил как придется, каждым нынешним днем, не оглядываясь назад, и не озирался по сторонам, чтобы понять, что вокруг.

Но иногда вдруг, изредка, крайне редко, он испытывал непонятное глухое сожаление, точно что-то могло быть и не случилось — минуло, прошло стороной, и какая-то смутная горечь невнятно ныла в груди и чуть касалась сердца.

В тридцать два Жвахин женился. Вера была моложе на двенадцать лет. Доброжелатели предостерегали — слишком молода, но у Жвахина на этот счет было свое мнение. Уж если вязать себя, то с такой — опытная ему ни к чему, он сам опытный.

— А потом что? — едко интересовались предусмотрительные и благоразумные. — Ты-то в возраст войдешь, а она еще молодая.

— Моя забота, — отвечал Жвахин и гасил разговор. Он вообще не любил лишних слов, не подпускал к себе никого близко, чужие откровения были ему не нужны, а сам он не раскрывался.

Жвахин смотрел на жизнь трезво: придет время — свернемся. А пока есть сила на работу и на женщин и не скоро еще иссякнет; он надеялся, его надолго хватит.

С женитьбой взгляды его не изменились: он по-прежнему считал, что если люди сговорились жить вместе, то каждый дает то, что с него причитается, иначе и ни к чему, пожалуй, лучше порознь.

А сговорились — изволь… Мужская забота — найти крышу над головой, пропитание и прочее, что нужно для жизни, а дело женщины — устроить так, чтобы было ради чего стараться.

Чем дальше, тем больше он креп в своем мнении. Числишься мужиком — с тебя спрос, а не можешь — уйди, не будь обузой. Либо ты мужик, либо пустое место, лей слезы в сторонке. А третьего не дано.

И он рвался в куски, тянул из себя жилы, чтобы у них все было, все, что положено.

С Верой они познакомились в бухте Врангеля, куда она приехала по набору на строительство порта. Берега плавно замыкали красивую круглую бухту, над которой со всех сторон поднимались сопки, и лишь на противоположной стороне бухты, как брешь, зиял выход в открытое море.

Непрерывный овал гор неожиданно и странно вдруг разрывался, обнажая дальний неограниченный простор воды и неба. Стоило вечером выйти из бухты в море и подняться на перевал, как вдали, на излете взгляда, за темным пространством моря можно было увидеть мерцающее скопление огней: то была Находка.

Они получили комнату в общежитии, но позже бухта Врангеля им наскучила, они переехали в Находку, где устроились на судоремонтный завод. Сначала они снимали комнату неподалеку от Внутренней гавани, но очередь на квартиры была большая, и хотя на окрестных сопках строились новые дома, ждать можно было не один год.

Они поразмыслили и купили небольшой дом на окраине Владивостока, деньги у Жвахина были.

Владивосток Жвахин выбрал не случайно. Уж если оседать, то в таком месте, где тебе нравится, хватит с него глухомани.

Вера была расторопная, бойкая девушка, хозяйственная и смышленая. Она живо привела дом в порядок, вымыла, выскребла все закутки, и дом вскоре стал уютным и обжитым.

Она работала швеей, ловко управлялась по дому, была шумной, веселой, часто смеялась, ее громкий голос был слышен то в одном конце дома, то в другом.

Жвахин работал шофером на грузовике. Целый день он возил грузы по городу, то и дело подрабатывал — возможностей было пруд пруди, он не упускал ни одной.

Он часто выезжал в районы, там машина была нарасхват, и Жвахин дни и ночи трясся в кабине, мотался по всем дорогам, когда другие шоферы отсыпались. Он не щадил ни себя, ни машину, переспит час-другой — и за баранку.

Жена спокойно переносила его частые отлучки: каждая сулила доход. Вера и сама была оборотистой, подрабатывала шитьем, радовалась, если в руки плыл заработок. Была в ней жадность молодости, ей всего хотелось и все казалось мало, мало, — никак не могла насытиться.

Они не виделись почти — надо было поспеть всюду. Она не отговаривала его никогда, сама могла надоумить, если узнавала, что кому-то нужна машина.

Дом их стоял на узкой горбатой улице, петлявшей по склону сопки на окраине Владивостока. Отсюда открывался Амурский залив: широкая, гладкая поверхность воды, меняющая цвет в зависимости от погоды, причалы, мелкие суда, береговые постройки… Дом был виден с залива, один из многих частных домов, рассыпанных по громадной сопке, которая круто поднималась над пологим берегом; дома росли один над другим, образуя уступчатые террасы, издали казалось, что они отвесно карабкаются в небо.

Город лежал по берегам бухты Золотой Рог, старая его часть поднималась постепенно вверх, ближе к сопкам начиналась путаница крутых переулков, дворов, каменных лестниц, выше начинались новые районы, большие белые здания выглядели красиво, а еще выше, над ними, сопки были покрыты россыпью мелких деревянных домов, уползающих под самое небо.

Сверху были видны проливы, гористый Русский остров — город обволакивал пади и склоны, растекался по берегам заливов, маленьких бухт, полуостровов, застроенные мысы выступали в море, но и море причудливыми бухтами и заливами проникало внутрь города.

Во Владивостоке не было ни одной улицы ровной от начала до конца. Человека на каждом шагу подстерегал спуск или подъем, многие улицы и переулки извилисто петляли среди склонов, из оврага в овраг, ныряли вверх-вниз, крались узкими лощинами, чтобы внезапно вознестись к небу, откуда весь город и соседние сопки, и бухты, и заливы, и мысы оказывались под ногами.

Внизу причалы порта тянулись рядом с улицами, вдоль трамвайных путей, подбирались к задворкам, и временами казалось, что на улице тесно от палубных надстроек, труб, мачт, антенн, стрел лебедок, высоких бортов и трапов, в разных местах нос или корма вплотную подступали к домам, могло сдаться, что корабль ненароком вошел во двор.

Бухта Золотой Рог была всегда полна движения. Во всех направлениях по ней сновали буксиры, катера, бункеры и то и дело вплывали или медленно отваливали от причалов огромные океанские суда.

День и ночь в порту ползли составы, лязгали вагоны, вращались стрелы кранов, плыли на тросах грузы, день и ночь над причалами, подъездными путями и окрестными улицами смешивались короткие, сдавленные, сиплые гудки судов, свистки тепловозов, металлические голоса станционных и портовых динамиков, перестук колес, скрип лебедок, звонки кранов, и не было и минуты тишины или неподвижности. Бухта Золотой Рог не знала покоя.

В центре города, вблизи вокзала, у окон старого здания, в котором помещалось управление пароходства, в любое время дня стояли люди: за стеклами вывешивались сводки о движении судов, и можно было сразу узнать, где ваш родственник или знакомый — в Японии, в Канаде или на переходе между Сингапуром и Новой Зеландией.

Нигде на Дальнем Востоке люди не знали постоянства. Бессонно жили гавани и порты, приходили и уходили корабли, во всех направлениях шли потоки грузов — суда появлялись и исчезали за горизонтом, переменчив был океан, и не знающие оседлости люди в великом множестве перемещались с места на место. И потому всех здесь не покидало чувство безостановочного движения, перемен и непостоянства.

Лишь дом казался Жвахину верным, надежным прибежищем. У них родилась дочь. Вера взяла отпуск на год, Жвахин понял, что теперь спрос с него еще больше.

Впрочем, там, где касалось заработка, он всегда был впереди всех. В сезон он подряжался пилить дрова — купил по случаю бензопилу и допоздна работал по дворам. Жвахин часто ездил в тайгу, ставил обок дорог капканы, проверяя на обратном пути: иногда попадались колонок или куница — тоже приварок, лишняя копейка.

После родов Вера раздобрела, была теперь не тоненькая девушка — пышная женщина. Молодая здоровая женщина, шумная и веселая, ее голос и смех наполняли весь дом.

У нее в руках спорилось любое дело, она носилась по дому и двору, весело напевала и всегда казалась довольной. Но и на самом деле не было причин печалиться: дом есть, обуты, одеты, не голодают, и к тому же сама себе хозяйка… Да и с мужем ей повезло — самостоятельный.

Она ценила его удачу, добычливое везение, фарт и неуемность. Он не сидел без дела, как другие, не околачивался у пивной, не тратил попусту время — без устали искал заработок, искал и находил.

В этом деле у него был особый нюх. Жвахин перехватывал грузы и пассажиров, рыскал на машине по всем дорогам, подъезжал к вокзалам, рынкам, мебельным магазинам, ловил подряды на пилку дров, — он был первым везде, где пахло деньгами.

Обычно Жвахин работал без помощников. Он вообще старался обходиться один, ни с кем не любил делиться. Чаще всего машина нужна была тем, кто строил дома, дачи или гаражи. Жвахин мог в одиночку загрузить кузов камнем или мешками с цементом, вручную, лопатой, грузил песок и щебенку, — в работе он, словно в драке, впадал в ярость, пока не закончит, не разогнется.

И он по-прежнему считал — людей вокруг много, но каждый сам по себе, сам за себя.

К сорока годам он изменился мало. Только сивых ниток в темных, коротко стриженных волосах стало больше да морщин прибавилось, а так ничего, слава богу, не жаловался. И силы пока хватало, не износился.

Жвахин не толстел, как многие из его сверстников, домашняя еда как бы не шла впрок, все дотла сжигали работа и нрав. Он все так же был сух, поджар, жилист, на смуглом лице выделялись напряженные светлые глаза, которые белели, когда он злился. Жесткая задубелая кожа обтягивала впалые щеки и костлявые скулы — резкие черты, ни следа добродушия, настороженность и в глубине холодная, сдерживаемая злость.

В сорок лет он, как раньше, работал на износ, себя не щадил, об отдыхе не думал.

Осень в тот год на Дальнем Востоке была теплая и сухая. Целые дни повсюду держалось ровное сонливое тепло, погожая ясность сохранялась над сушей и океаном. По всей причудливо изрезанной береговой линии от залива Чосанман до Охотского побережья океан пребывал в покое, слабая волна едва слышно касалась отвесных скал и бесшумно смачивала песок и камни на диких пляжах Японского моря.

Итак, осенью стояла хорошая погода. Самолеты исправно летали по всем направлениям, ни один рейс не был отменен по причине погоды. Большие и малые аэродромы принимали и отправляли всех желающих.

То была редкая удача. В краю, где расстояние меряется днями и неделями, дорог почти нет и можно подолгу без всякой надежды торчать на берегу в ожидании парохода, каждый день хорошей погоды был как подарок судьбы.

Солнце пригревало заросшие кедровым стланцем склоны Сихотэ-Алиня, в теплом воздухе неподвижно стояли низкие, корявые, сучковатые японские сосны и высокие маньчжурские кедры, а воздух был так прозрачен и чист, что с перевалов полуострова Муравьева можно было увидеть сразу два океанских залива — с одной стороны Амурский, с другой — Уссурийский, разделенные огромным пространством гор и тайги.

Жвахин гнал по шоссе из Владивостока в Находку. Он спешил, чтобы сдать груз до темноты, успеет — выгадает день, завтра можно будет поработать на себя.

Машина легко разматывала плавные серпантины, на обочине попадались каменные пирамиды с укрепленными в них рулевыми баранками — памятники погибшим на этой дороге шоферам.

В последние дни он мало спал. Везло с погодой, нельзя было упускать время: тем, кто строился, каждый погожий день в эту пору был как находка.

На основной работе Жвахин выгадывал где мог: помогал грузчикам, превышал скорость, без очереди проскакивал на погрузку-разгрузку, чтобы раз-другой обернуться и для себя.

Сейчас его сильно клонило в сон. Если б не груз, он бы притормозил в тихом месте, соснул бы часок на сиденье. Но он помнил, что должен поспеть: сегодня разгрузится — завтра весь день его, можно смотаться в район, машина сейчас нарасхват.

Он думал только о том, чтобы успеть, и гнал, гнал, отматывал скользящее по сопкам шоссе. После Шкотова он даже не остановился нигде поесть, проскакивал все поселки, чтобы поспеть до темноты.

Он ехал, упрямо сжав рот, напряженно глядя вперед, спать хотелось так, что просто глаза слипались; Жвахин не снижал скорости, надеясь, как всегда, пересилить себя.

Впоследствии он много раздумывал над тем, что произошло. Скорее всего он проспал поворот и проснулся в последнюю секунду, когда уже ехал к обочине. К счастью, он успел нажать на тормоз и погасить скорость, да и склон под обочиной оказался пологим, Жвахин даже подумал, что удержится.

Сцепив зубы, он бешено крутил рулевое колесо. Ухабистый склон с силой бросал машину, она исходила стонами и разболтанно дергалась во все стороны и то припадала, как кошка, к земле, то взбрыкивала и отрывалась всеми колесами сразу, как бы в жгучем желании улететь.

Его спасли деревья, росшие на склоне; ниже склон набирал крутизны и срывался в распадок. Машина ударилась о низкие, сучковатые, корявые сосны, упала набок и застыла.

Жвахин пришел в себя на третьи сутки. Он вдруг беспокойно зашевелился, словно недоумевая, где он и что с ним, повертел забинтованной головой и попытался сесть.

— Коля, господи!.. — Вера заплакала от радости и схватила его за руки, пытаясь удержать. — Коля, миленький, не надо, не вставай! Не надо! — Голос ее сбивался, слезы катились по лицу, падали на белую казенную рубаху Жвахина и расплывались влажными пятнами.

— Вера? — как-то странно, непонимающе спросил Жвахин. Ему казалось, он все еще в машине, и он никак не мог понять, откуда здесь Вера.

— Да, да, это я! — всхлипывая, повторяла Вера, обливаясь слезами. — Это я!

— Где мы? — спросил он тем же недоумевающим и недовольным голосом.

— В больнице, — быстро ответила Вера, держа его руку.

Жвахин задумался, вникая в ее слова. Он медленно и устало брел по дороге издалека, возвращаясь из сумрака, в котором находился все эти дни; до него постепенно доходил смысл того, что случилось; наконец Жвахин вернулся и был здесь телом и душой.

— Что со мной? — спросил он хмуро, уже не пытаясь встать. — Авария?

— Авария. — Отворотом белого халата Вера вытирала слезы.

Жвахин неподвижно лежал на спине, обратив в потолок забинтованное лицо, лишь губы и нос оставались открытыми.

Спустя несколько дней его повезли на первую перевязку. Сестра аккуратно, виток за витком, сматывала бинт, Жвахин подождал и открыл глаза.

Сначала он решил, что повязка надавила глаза, и подождал еще немного, пока они отойдут. Но и спустя минуту, спустя несколько минут и позже он по-прежнему ничего не видел, лишь понял, откуда идет свет.

— Я ничего не вижу, — сказал он. — Эй, кто здесь?.. Я ничего не вижу!

— Правильно, у вас гемофтальм, — ответил врач. — Кровоизлияние в глаза.

— Ну и что дальше? — зло спросил Жвахин.

— Должно пройти…

— Должно или пройдет?

— Должно…

— А точнее нельзя?

— Нельзя. Вы скажите спасибо, что живы.

— Спасибо.

— Такой удар!.. Как вы вообще выдержали… — Врач подумал и сказал: — Нужно подождать, пока рассосется гематома.

— Долго ждать?

— Этого никто не знает.

— А что вы вообще знаете?! — закипая, спросил Жвахин. — Что ты знаешь?!

— Не волнуйтесь… Будем лечить.

Жвахин хотел сказать, что ему некогда, надо вкалывать, но подумал, что никому до этого нет дела, и промолчал.

Ему обработали швы, наложили новую повязку и отвезли в палату. Жвахин лег на кровать, откинулся на высокие подушки, которые Вера взбила, пока он был в перевязочной, и застыл, оглушенный новостью.

— Что случилось? — встревоженно спросила Вера.

Он не ответил, погруженный в мысли.

— Коля, что с тобой? — с беспокойством повторила Вера, беря его руку в надежде, что прикосновение выведет его из темноты.

Но он и на этот раз не ответил ей. Перед ним вдруг с пронзительной, беспощадной ясностью предстало его дальнейшее существование.

Ему открылась сумеречная, уходящая вдаль дорога — длинные, не имеющие конца унылые дни, сменяющие друг друга, бессонные ночи.

Вера застыла в страхе. Она не могла пошевелиться, как ребенок, испугавшийся темноты, ей вдруг стало так страшно, что впору было закричать, сжаться или, потеряв голову, кинуться прочь.

— Что? — одним дыханием спросила она едва слышно.

— Я ослеп, — сказал он отсутствующе — не ей, в пространство; Вере показалось, что голос принадлежит кому-то другому, Жвахин лишь пользуется им.

Плача, она стала быстро говорить, что это пройдет, он увидит, врач обещал, но Жвахин продолжал неподвижно лежать, и казалось, ее слова не достигают его слуха.

Через две недели сняли швы. После обследований и консультаций был поставлен окончательный диагноз: помутнение стекловидного тела после гемофтальма.

Жвахин прошел месячный курс лечения, но улучшения не наступило; комиссия признала его инвалидом первой группы, ему назначили пенсию.

Впервые он подолгу был дома один. В середине дня из школы приходила дочь, обедала, шла гулять, потом садилась за уроки. Под вечер с работы возвращалась Вера. Она приносила с собой оживление, веселую, легкую суету, дом наполнялся отголосками разноликой городской жизни. Все дни Вера была неизменно ласкова и весела, точно ничего не случилось.

Но однажды, проснувшись среди ночи, Жвахин не обнаружил ее рядом. Он слез с кровати, ощупью добрел до порога и сквозь неплотно притворенную дверь обостренным за время слепоты слухом уловил в глубине дома приглушенный плач.

Он стоял на пороге, вслушиваясь в горькие, безутешные рыдания. Жвахин понял, что днем она крепится и не подает вида, а ночью бессонно лежит рядом с ним, спящим, съедаемая тоской, и глушит готовый вырваться плач.

Жвахин вернулся в постель и долго размышлял над тем, что узнал. Позже он услышал крадущиеся шаги и притворился спящим. Вера осторожно легла, притихла, но еще долго не спала, лишь под утро ее сморил тяжелый, беспокойный сон.

С этой ночи он все время думал, как поступить. Без спешки, но и не медля Жвахин доходил до решения.

Время от времени его навещали знакомые шоферы, он попросил одного из них, Ильина, заехать за ним в назначенный день.

По шоссе, вдоль которого тянулись пансионаты и дома отдыха, они выехали из Владивостока, миновали шахтерский город Артем и добрались до аэродрома.

— Слушай, что это ты надумал? — повторял Ильин, пока они ехали.

— Крути, — отмахивался Жвахин и морщился, кривя рот и пожевывая губу.

Они приехали на аэродром, Жвахин попросил отвести его к кассе.

— Да ты что удумал?! — разволновался Ильин.

— Давай, давай… веди, — с досадой подтолкнул его Жвахин.

Он купил билет, они отошли от кассы и сели в зале ожидания.

— Может, вернешься? — снова спросил Ильин.

— Хватит! — Жвахин пристукнул рукой подлокотник кресла.

— Зря ты, ей-богу, — жалобно сказал Ильин. — Вера славная баба.

— То-то и оно. Не хочу, чтобы она терпела.

— А так ей будет еще хуже…

— Слушай, что ты меня достаешь? — зло спросил Жвахин. — Мне сорок, ей — двадцать восемь! Разница есть?!

— Есть…

— Я теперь слепой! Калека! Понял?! Что ж мне, жизнь ей портить?!

— Может, пройдет еще…

— Пройдет — вернусь.

— Надо было обождать…

— Мне виднее, — ответил Жвахин и усмехнулся: глаза не различали ничего вокруг.

Вскоре объявили посадку, Жвахин взял Ильина за локоть, они направились к стоящему неподалеку «АН-2».

— Она не должна знать, где я, — предупредил Жвахин. — Понял?

— Не нравится мне все это, — кисло ответил Ильин.

— Сидеть будем вместе, — усмехнулся Жвахин. — За соучастие тоже полагается.

Самолет летел три с половиной часа с одной посадкой по дороге. Жвахин представлял землю сверху: покрытые лесом сопки, глухие распадки, узкие лощины, в которых петляют извилистые ручьи, редкие таежные деревни, одинокие заимки…

Но мысли его были заняты другим: он думал, как Вера узнает о его бегстве.

Попутчики помогли сойти ему по крутому железному трапу, и один из них, за которым пришла машина, довез его до поселка. Здесь ему тоже повезло: от рудника шел попутный грузовик на побережье.

Дорога лежала вдоль бурной горной реки, которая металась и кипела, сдавленная ущельем. Жвахин напрягал память: горы впереди разойдутся в стороны, ущелье сменится покатой долиной, и река станет спокойной и тихой.

А потом с одного из пригорков откроется океан. Всю дорогу Жвахин напряженно ждал. Наконец машина взлетела на бугор и стремглав кинулась вниз, где густо копился свет.

— Океан? — тихо спросил Жвахин.

— Океан, — подтвердил шофер.

Позже дорога свернула в сторону и вдоль берега привела их в поселок; Жвахин вылез и беспомощно стоял на месте, не зная, куда идти.

Машина ушла, стало тихо, он медленно побрел наугад, потом услышал шаги, остановился и, когда звук приблизился, спросил дорогу. Ребенок — это был мальчик — не понял, что он слеп, стал бойко объяснять, Жвахин перебил его:

— Погоди, я не вижу. Ты проводи меня.

Он вспомнил, пока они шли, запах морской воды, рыбы, водорослей — всепроникающий запах моря, которым был пропитан весь поселок. Запах восстановил в памяти давнюю картину: редкие ветхие ограды — колья и покосившиеся жерди, голые, неухоженные дворы, пустыри и вытянувшиеся вдоль берега дома.

Они вошли в калитку. «Не зови никого, иди», — сказал Жвахин мальчику, и тот ушел. Жвахин стоял на месте до тех пор, пока в доме не стукнула дверь и женский голос спросил:

— Вам кого?

— Тетя, это я, — сказал Жвахин в направлении дома.

Сначала было тихо, потом раздался короткий, сдавленный, похожий на рыдание крик, женщина с воплем кинулась к нему, обхватила двумя руками и прижалась мокрым лицом.

— Господи, Коля, боже мой!.. — Она судорожно вцепилась в него и, захлебываясь слезами, стала что-то бессвязно говорить, припадая к нему и отстраняясь.

Позже она успокоилась, уняла плач и сказала с укоризной:

— Забыл, забыл свою старую тетку!

Он на самом деле редко о ней вспоминал, они не виделись почти двадцать лет. Когда-то они жили все вместе, позже отец и мать расстались, Жвахин ушел из дома, и тетя Ксения осталась одна в пустом просторном доме, который Жвахин знал в детстве.

Он редко вспоминал о ней. Тетка находилась в таком отдалении от его существования, что ее как бы и не было, и позже, когда умерли родители, он изредка думал о Ксении — как-никак последняя кровная родня.

Жизнь одолевала суетой, и где тут было помнить об одинокой старухе, которая обитала в маленьком глухом поселке далеко на побережье, — своих забот хватало выше головы.

В молодости тетя Ксения была горожанкой, и хотя многие годы с тех пор кочевала с братом по рыбацким поселкам, она сохранила привычки своей давней городской молодости: теплый пестрый халат, крепкий кофе, сигареты, журналы и патефон со старыми пластинками.

Они постояли молча, держась друг за друга. Ксения повздыхала печально, вытерла лицо и сказала уже спокойно:

— Ну, пойдем, Коля, пойдем…

Они направились в дом — она впереди, он сзади, ведомый звуком ее шагов, будто поводырем. Она легко внесла на крыльцо свое маленькое, сухое тело — он не услышал и упал на ступеньках.

— Ах!.. — испуганно вскрикнула тетка. — Что с тобой?! Разве можно так неосторожно?! Оступился?

— Я не вижу. — Жвахин поднялся.

— Почему? — спросила она с недоумением. — Не заметил?

— Я вообще не вижу, — ответил он. — Ослеп.

Он не услышал в ответ ни звука, она с ужасом всматривалась в его застывшие и как бы неживые глаза. Жвахин понял ее испуг. Он понял ее недоверие, дурноту, ошеломительный страх, пронизавший ее всю.

— Как?! — прошептала она чуть слышно. — Совсем?!

Он сказал, что разбился на машине. Ксения тихо безутешно плакала, полностью погружаясь в горе, иногда стонала, точно от боли. Это была ноша, непомерная, как смерть, непосильная тяжесть придавила к земле немощное старческое тело, кромешная чернота окутала ее с головой; силы ее оставили, она села на ступеньки и долго и неподвижно сидела, свыкаясь с несчастьем.

Жвахин не знал, сколько прошло времени. Ксения горестно повздыхала, потом ослабевшим, сиплым от плача голосом позвала его в дом, усадила и стала накрывать на стол.

За едой он рассказал ей о своем отъезде из дома. Она никак не могла взять в толк, что произошло.

— Не хочу быть обузой, — сказал Жвахин.

— Как же так… — голос у нее был растерянный, — жена приходит, а тебя нет? Как же так?

— Переживет.

— Да ты… ты!.. — Ксения возмутилась и не нашла слов.

— А лучше будет, если она лямку станет тянуть? Терпеть и молчать? Я решил.

— За нее?! За нее?! — закричала Ксения. Ее низкий, прокуренный голос дрожал от негодования.

— И за нее, и за себя, — ответил Жвахин как можно спокойнее, чтобы рассудительностью успокоить тетку. — От меня теперь мало проку. А ей…

— А ты ее спросил?! — перебила его тетка.

— Я сам знаю.

— У меня нет слов! Зачем тогда жениться?!

Они долго молчали. Ксения часто хрипло кашляла, дым и беспокойство мешали ей свободно дышать.

— Ты не понимаешь, что ты наделал, — с горьким сожалением сказала она. — Бедная женщина… Мечется, наверное, не находит себе места… — Ксения помолчала и крикнула: — Она же твоя жена!

— Устроится… — слабо усмехнулся Жвахин.

— О господи! — Ксения снова закурила и от волнения сломала спичку. — Когда же вы, мужчины, научитесь понимать женщин? А если она тебя любит?

— Любит? — Жвахин наморщил лоб, точно не понять было, о чем речь. Но и усмешка была в его голосе, что-то едкое, от лукавого.

— Черт знает что! — Тетка задохнулась от возмущения, стала кашлять, поперхнувшись дымом. — Ну и ну! — произнесла она сквозь кашель.

— Я знаю, каково ей, — с досадой сказал Жвахин. — Надо было найти выход.

— Выход?! Да?! Выход?! Ты думаешь, ты нашел выход?! — вскричала Ксения в ярости.

Он не сразу ответил, долго молчал, думал и наконец сказал:

— Она сама решит, подходит ей это или нет.

— Как?! Как?!

— Захочет — найдет, — сказал он кратко, будто закончил разговор.

Слова отчетливо повисли в пространстве над столом, врезались в тишину и остались в ней как итог.

И Ксения ничего больше не сказала, глубоко затянулась и задумалась, как бы разглядывая эти зримые, висящие перед ней слова, в которых угадывались сомнение и вопрос: захочет ли?

Они стали жить вместе в старом скрипучем доме. Жвахин вскоре вспомнил его весь — пороги, ступеньки, двери, мебель, — мог передвигаться самостоятельно.

Он даже один выходил во двор, вслушивался в отдаленный шум прибоя. Каждый день тетка водила его на берег. Волны набегали на пляж, океан терпеливо отсчитывал их, безостановочно мерял время, но для Жвахина время исчезло. Оно стало сплошным, неподвижным и потеряло ход; лишь день менял ночь — свет и темень он различал.

Итак, они жили вдвоем в старом доме, отзывавшемся скрипом на каждое движение, на порыв ветра или содрогание земли.

Как ни странно, спать они ложились поздно, полуночничали в разговорах, вернее, говорила одна Ксения: изголодавшись по общению, она наверстывала долгие годы одиночества и молчания.

Никогда, сколько помнил себя, Жвахин столько не слушал. Он узнал о той жизни, о которой ничего не знал. Рассказывая, тетка постепенно забывала себя — хвори, одиночество, старый заброшенный дом, глушь, — разгоралась сердцем: она снова была молодой, веселой, ветреной, безоглядной, жила в большом городе — впереди была целая жизнь.

Память ее сохранила множество людей, домов, историй, разговоров, встреч, своих и чужих романов, писем, размолвок, ошибок, разлук, ссор, примирений, курьезов, измен, поездок, случаев, поступков, характеров… То была пестрая, разноликая путаница, которой, впрочем, и была ее жизнь.

Жвахину вдруг открылось другое время, которого он не знал, но главное было еще впереди: Ксения стала рассказывать о родне.

До сих пор он знал лишь отца, мать, но они жили давно, в прошлом, которое тускнело, стиралось, исчезало постепенно, и Жвахин существовал как бы сам по себе, отрезанный ломоть, перекати-поле.

Неожиданно открылось существование рода, большого, раскидистого фамильного дерева, на котором сам он был одним из многих отростков.

Жвахин не подозревал, что в этом заключен интерес. Его вдруг потянуло узнать об отце, деде, прадеде, о родне со стороны матери, которую тетка знала с детства, он стал допытываться, кто кем был, и Ксения принялась выуживать из памяти все подробности.

Как ни странно, Жвахин на самом деле почувствовал интерес ко многим незнакомым людям, связанным запутанной родственной связью, он был одним из них, а все вместе они составляли род.

Позже тетка догадалась вспоминать по фотографиям. Она достала старые пухлые альбомы и принялась листать их; иногда она забывала о его слепоте, говорила «смотри» и тут же спохватывалась, пугаясь.

— Тетя, вы мне все карточки расскажите, все по порядку, — попросил Жвахин.

— Все? — переспросила она озадаченно. — Я думаю, их здесь тысяча.

— Ну и хорошо, спешить нам некуда, — усмехнулся Жвахин, а она умолкла, ошеломленная, как говорится, величием замысла.

— Что ж, начнем, пожалуй… — произнесла она наконец. — Первая — бабушка и дедушка…

— Чьи? — не понял Жвахин.

— Мои! — гордо заявила Ксения и добавила: — И твоего отца, конечно.

Жвахин удивился:

— Когда ж это было?

— Точно не знаю, но… думаю, лет сто назад, если не больше.

Он притих, подавленный далью времени.

— Это они в день венчания. Она в белом свадебном платье, длинный кринолин по той моде.

Фотографий им хватило на несколько дней. Иногда в сумерки тетка заводила патефон, они сумерничали под песенки тридцатых годов, в доме даже пахло нездешне, чем-то давним, забытым.

— У меня еще письма есть, — сказала тетка. — Я их перечитываю иногда. Если хочешь, нам их надолго хватит.

Писем было много, некоторые из них оказались необычайно длинными. Жвахин подивился перемене людей: никто из его знакомых не умел писать таких писем.

То были отголоски минувших жизней. Людей уже не было, но они продолжали существовать, Жвахин вдруг почувствовал печаль, никогда он не думал, что чужие письма могут так задеть.

Дни были похожи один на другой, мыслями Жвахин против воли то и дело возвращался домой: в глубине души он надеялся, что Вера его отыщет.

Каждый день втайне от себя он ждал ее приезда или письма. День шел за днем, она не появлялась и не давала о себе знать, прошли все сроки, и он подумал с горьким удовлетворением: «Все правильно».

Было немного сладко травить себя, он словно мстил кому-то; несколько дней Жвахин сыпал на рану соль, потом боль притупилась, но саднила в глубине беспрерывно.

Это было нечто новое для него. Все годы он был прочно защищен, отгорожен наглухо — и вдруг на тебе, открылось…

Спустя две недели устоявшаяся жизнь была нарушена.

Была суббота, полдень, тетка ушла в магазин, Жвахин слушал радио и не услышал ни шагов на крыльце, ни стука в дверь. Ему вдруг померещилось, что он не один.

— Кто здесь? — спросил он. — Тетя, ты? Забыла что-нибудь?

Ответа он не услышал. Жвахин убавил звук и встал.

— Кто здесь? — повторил он. — Есть кто-нибудь?

— Есть, — тихо ответил незнакомый женский голос.

— Ксения ушла, — сказал он. — Никого нет.

— А вы? — так же тихо, но с каким-то непонятным смыслом спросила женщина.

— Я? Я есть. Но вам, наверное, хозяйка нужна?

— Нет, — сказала женщина.

— Как? — не понял Жвахин.

Некоторое время она молчала, было тихо, он слышал, как поскрипывают половицы у нее под ногами.

— Здравствуйте, Николай Сергеевич, — с непонятной грустью сказала женщина.

— Мы знакомы? — удивился Жвахин.

— Нет, — ответила она.

— Откуда ж вы меня знаете?

— Знаю.

— А я вас?

— Нет.

Он почувствовал любопытство, начало какой-то игры, интерес — по крайней мере надо было найти отгадку.

Жвахин чувствовал, что она внимательно рассматривает его, но никак не мог понять, в чем дело. Вопросов он больше не задавал, ждал.

— Мы с вами учились вместе, — неожиданно сказала женщина.

— В одном классе? — удивился он.

— В школе. Вы были на три класса старше.

— А-а… — он покивал. — Я потом бросил.

— В девятом классе. Я тогда была в шестом.

— Вот оно что, — сказал он.

Ему казалось, она рассматривает его глаза, он повернулся к ней боком.

— Старшие в школе обычно не замечают младших, — сказала она.

— Может, я бы и вспомнил, — произнес Жвахин. Он не сказал «если бы увидел», но было понятно.

— Вряд ли… — с сомнением заметила она. — В школе три года большая разница.

— Да… — согласился он, — пожалуй.

— Вы меня тогда не замечали, — сказала она. Он понял грустную усмешку на ее лице. — Да и что замечать-то? Школьная форма, две косички…

— А сейчас?

Она не ответила. Он чувствовал на себе внимательный взгляд, ощутимый, как прикосновение.

— Много времени прошло, — сказала она после молчания.

Да, времени прошло много, больше, чем он прожил здесь, и вдруг оказывается, кто-то знает его, девочка в форме, с косичками.

— Вы так здесь и жили? — спросил Жвахин.

— Так и жила. Наши почти все разъехались.

— А вы что же?

— Я? — Она вздохнула. — Осталась.

Они помолчали, неожиданно она заторопилась:

— Ваша тетя возвращается, я пойду.

— Почему? — удивился Жвахин. — Вы разве не к ней?

— Нет, — сказала она.

Получилось, она пришла к нему.

Она направилась к выходу, но уже послышались шаги на крыльце и скрипуче пропела дверь.

— А, Маша… — сказала тетка с порога. — Что пришла?

— Проведать, — ответила женщина. Голос показался Жвахину растерянным, будто ее застигли врасплох.

— Спасибо, что не забываешь. А ко мне племянник приехал.

— Я знаю, мы говорили…

— Погоди, я чай поставлю. Печенье купила.

— Нет, я пойду, мне пора уже. Я, может, вечером зайду.

— Заходи, заходи…

Гостья ушла, тетка вздохнула жалостливо:

— Бедняжка…

— Ты о ней? — спросил Жвахин.

— О ней, о ком же… Мужчине этого не понять.

— Что там понимать! Скажи — несчастная любовь…

— Если бы! Несчастная любовь тоже любовь. Жизнь! А тут ничего. Ты понимаешь, что значит — ничего?

— Встретит еще кого-нибудь…

— Вряд ли. Уж очень собой невзрачна, а обмануть не умеет. Другая — ни рожи, ни кожи, а намажется, накрасится, глядишь — глазам не веришь. За красавицу может сойти, если никто умыть не догадается. А эта… Не лукава совсем, бесхитростная душа. Меня на нее иногда даже злость разбирает, уж больно тиха да скромна.

— Опиши мне ее, — попросил Жвахин.

— Что тебе сказать… Обыкновенная. Соли в ней никакой, ни перца, ни изюминки. Одета опрятно, но так… ширпотреб. Выглядит старше, чем есть. Это от работы, устает. Забот было много. Восьмилетку закончила, дальше не могла. Отец рано умер, работать пошла, она старшая была, брат и сестра еще. Мать после смерти отца болела много, вот ей и пришлось… А заботы женщину не красят.

— Ну, и так… внешне?

— Ничего интересного. — Некоторое время тетка размышляла. — Ей бы косметику, парикмахера… — Она вдруг спохватилась: — А тебе зачем?

— Думал, вспомню. Мы, оказывается, в школе вместе учились.

— Она ко мне заходила иногда, навещала. Приболею — поможет: приберется, сготовит… Бывало, о тебе спросит. Постой… Нет, вряд ли… столько лет прошло. Не могла она тебя помнить. — Тетка помолчала немного и сказала задумчиво: — Хотя… кто знает…

Маша пришла вечером. Тетка заварила чай, поставила на стол печенье и повидло. Они сидели втроем под ветхим абажуром, перенесшим многие кочевья: Ксения не расставалась с ним половину жизни.

Они под музыку пили чай. Тетка поставила патефон на стол рядом с собой, чтобы менять пластинки не вставая. Музыка с трудом прорывалась сквозь треск и хрипы и, казалось, вот-вот потонет в них; к середине диска одышка патефона усиливалась, задыхаясь, он терял силу, голос его угасал, становился низким, плывущим. Ксения приходила ему на помощь: вставной ручкой она подкручивала пружину, и патефон петушился, как молодящийся старик, старался, пока снова не терял пыл.

— Я проигрыватель куплю, — предложил Жвахин.

— Купи, — согласилась тетка.

— И пластинки новые…

— Как знаешь. Эти я на патефоне буду крутить.

— Слов уже не разобрать, — сказал Жвахин.

— А и не надо. Я их наизусть знаю.

Патефон был для нее уже как бы частью тела, вроде руки или ноги, отказаться от него она не могла. Что угодно могло меняться вокруг, своих привычек она менять не намерена.

Ксения держалась за свой абажур, свой кофейник, свой патефон, как за жизнь, — Жвахин впервые понял такую тесную связь людей и вещей; он подумал, что отнять у тетки привычные вещи — все равно что посягнуть на ее жизнь.

Сипло наигрывал патефон, Ксения курила, время от времени подкручивала пружину, дым сигареты плыл над столом, обволакивая абажур, таял в полумраке над ним, и все трое молчали, думая о своем: безмолвное застолье, странное чаепитие…

Ксения сменила пластинку, никто не проронил ни слова. Казалось, они для того и собрались, чтобы в молчании послушать старые пластинки. Маша подливала всем чай. Похоже было, они посидят, дослушают музыку и разойдутся так же молча, как сидели.

Но случилось неожиданное: Жвахин вдруг отставил недопитую чашку, поднялся и кивнул тетке.

— Что? — не поняла Ксения.

— Прошу…

— Танцевать?! — не поверила она, но дала руку и встала. — Не помню, когда танцевала.

Двигалась она легко, умело, видно, знала когда-то в этом толк. Они танцевали на маленьком пятачке возле стола; когда пластинка кончилась, Маша перевернула ее и завела пружину. Ксения села на место.

— Маша, прошу, — сказал Жвахин.

Она не двигалась и молчала. Он стоял посреди комнаты и ждал, она не шла. Лишь Ксения видела ее испуг: Маша сидела, застыв, будто окаменела. Оркестр уже сыграл вступление, и давний сладковатый тенор повел знакомую старую мелодию — Маша сидела не шевелясь.

— Иди, не бойся, — сказала Ксения ласково.

Маша скованно поднялась и с испуганным, застывшим лицом оцепенело приблизилась к Жвахину.

— Вы точно с мороза, — сказал он, беря ее руку.

Он еще помнил танцы в портовых ресторанах, когда среди шумной музыки, мельтешения и буйного разгула он чувствовал себя хозяином жизни, победителем — сам черт не брат. Тогда было вдоволь денег и силы вдоволь, можно ни о чем не думать — веселись, наслаждайся…

Со стороны, должно быть, странная была картина: красноватый, затененный абажуром свет, хриплый патефон, слепец, танцующий с женщиной, курящая старуха… Странная картина, странное веселье…

Но он не знал, всего, вернее, не видел: ах, танцы-шманцы, что делают с человеком, вроде бы ничего особенного, движения под музыку, но поди разберись, почему вытирает слезы старуха и блестят влажно глаза партнерши?

Хрипел патефон, с треском крутилась пластинка, и едва можно было разобрать мелодию, но все это не имело значения, потому что, как бы там ни было, играла музыка, горел свет, была компания, общество, никто не страдал от одиночества и можно было потанцевать в кои-то веки в этом забытом богом месте на краю земли.

Вечеринка удалась. Это были уже не просто танцы под патефон, не просто чай — это был праздник.

Маша стала бывать у них. Днем она работала на песцовой ферме, вечером приходила к ним.

Обычно она и Ксения читали по очереди вслух, позднее все пили чай и вели разговоры. Бывало, Маша вместо Ксении вела Жвахина на берег. Они гуляли в час отлива по гладкому, вылизанному океаном, мокрому песку.

Редкий день обходился теперь без встречи. Когда Ксении неможилось, Маша ухаживала за ними и вела дом как своя. Она читала Жвахину каждый день и водила его гулять, — без нее ему трудно было уже обходиться.

Вечером Маша уходила к себе. Со временем в ее уходах появилось нечто странное, какая-то ненормальность: казалось, ей надо остаться.

И когда она почему-то не приходила, ее отсутствие тоже выглядело странным и неуместным.

Жвахина она называла Николаем Сергеевичем. Он говорил ей «ты» и «Маша», она ему говорила «вы». Этого он понять не мог, Маша не объясняла.

В одну из суббот они гуляли по берегу, медленно брели вдоль воды по длинной полосе песчаного пляжа. Жвахин остановился, поднял голову: солнце припекало кожу. Лицом он почувствовал свободное, открытое пространство перед собой, неограниченный простор, затопленный ярким светом.

— Штиль? — Жвахин обратил глаза к океану, будто всматривался в даль.

— Штиль, — подтвердила Маша.

— По воде пойти охота. — Он шагнул вперед. — Пойдем?

— Ноги намочите, — она удержала его.

— А так пошла бы?

— Пошла. — ответила она просто. — Я давно готова.

— Давно? — не понял Жвахин. Вернее, понял, но не поверил.

— С шестого класса.

Он молчал, не зная, что сказать. Никогда с ним такого не было, обычно он знал, что ответить.

Получилось, она призналась ему, а он молчит, рта не раскрыл. К тому же она помнила его все годы, а он даже не знает ее.

— Болтают о нас? — спросил Жвахин.

— Говорят…

— Что?

— Все.

Он подумал, что вот идут пересуды, а ведь ничего нет, и ему мнилась какая-то его вина, но не за пересуды, а за то, что ничего нет.

Прежде он никогда за собой вины не испытывал.

— Откуда ты знаешь? — спросил Жвахин.

— Знаю. По улице идем, все умолкают, пялятся. На заборах виснут. Занавески на окнах отводят. Смотрят.

Жвахин не раз замечал, как напрягается ее рука, когда они шли по улице.

— Так уж у нас ведется, — сказала Маша. — Все на виду.

— Ты не боишься?

— Нет, — ответила она спокойно, даже с некоторым безразличием, как будто для нее это ничего не значило или она уже решилась однажды и с тех пор не оглядывалась.

— Болтают, а ничего нет, — сказал он с усмешкой.

— Это от вас зависит, — тихо ответила Маша. Жвахин молчал, не зная, что сказать, — язык присох.

Он вдруг почувствовал себя так, точно стоял на шаткой доске высоко над землей: чуть оступишься — вниз головой.

Снова вышло — она призналась ему, а он отмалчивался, в кусты сбежал.

Он притянул ее за руку и поцеловал наугад, — получилось, в голову.

Жвахин услышал короткий всхлип, будто ей не хватило дыхания, почувствовал, как она обмерла; рука у нее сразу стала ледяной.

— Маша… — растерянно пробормотал Жвахин. Никогда не терялся — и вдруг на тебе, как мальчишка…

Похоже было, она окоченела на морозе, голос, стиснутый судорогой, дрожал в горле; она хотела что-то произнести, но давилась рваными, сдавленными звуками.

— Что с тобой? — все так же растерянно спросил Жвахин.

— Я… Никто… В первый раз… — с трудом произнесла Маша.

Позже, когда она успокоилась немного, Жвахин сказал:

— У меня ведь семья…

— Я знаю, — ответила она.

— Я могу уехать…

— Да. — Она помолчала и добавила: — Все равно.

Некоторое время они не говорили, как бы свыкаясь с тем, что произошло.

— Зачем тебе… такой… калека? — спросил он, будто поднял страшную тяжесть.

— Я одна могу управиться… за двоих…

— Я не о том. Я ведь слепой… А что дальше?

Какое-то время она собиралась с мыслями и наконец решилась:

— Николай Сергеевич, я скажу, но вы не поймете. Я одна была, всегда одна. Столько лет ждала, надежду потеряла. Думала, жизнь прошла уже. Таких, как я, пустоцветами зовут. И впереди мне ничего не сулилось, что я есть, что меня нет — никто не заметит. А тут вы приехали… Вам не понять, я иначе жить стала. То я с работы домой идти не хотела, а теперь рвусь, бегу — ждут ведь. Неужели думаете, я не понимаю, что здоровый вы бы меня и не заметили вовсе? Понимаю. Мимо прошли бы, как тогда, в школе. Да только что ж, ничего это не меняет. Я теперь с работы спешу каждый день — нужна кому-то. Чуть задержусь — у меня уже сердце ёкает и мысли беспокойные: как он там без меня?! Уж за одно это я судьбе благодарна. А что дальше будет, я думать не хочу, сейчас надышаться бы.

Он подумал, что не встречал этого никогда. Женщинам обычно было мало того, что они имели сейчас, они загадывали вперед и старались его привязать. А так — никогда.

Жвахин почувствовал, как засаднило в груди, — не было с ним такого прежде, он считал — и быть не может. А вот ведь повело… Даже дышать трудно стало.

Он сел на песок и замер. Маша молчала и вдруг засмеялась тихо:

— Я ведь оттого такая смелая, что вы не видите меня. Будь вы зрячим, я бы вам на глаза показаться боялась.

Жвахин сидел молча. Что говорить? Он понимал перед собой огромный, настоянный на свету простор, нестерпимый блеск океана, густеющий вдали воздушный дым…

Вечером он сказал Ксении:

— Тетя, что, если я перейду к Маше?

Ксения встретила вопрос спокойнее, чем он ожидал.

— Если ты спрашиваешь, ты уже решил. Но ты спросил, я отвечу: не одобряю. У тебя семья.

— Была.

— Есть. — Ксения долго молчала, курила, потом спросила: — А Маша что же?

— Зовет…

— Ах, беда! — сокрушенно вскинулась Ксения. — Светлая душа, грех обижать. Вот ведь жизнь: хорошие люди горе мыкают. — Она умолкла и заметила: — Некрасива весьма.

— Я этого не знаю, — усмехнулся Жвахин. — Захочу, красавицей представлю. Я ведь тоже теперь не подарок.

— Сам смотри, — сказала тетка резко, поймала себя на оплошности и рассердилась еще больше. — Ты когда из дома сбегал, со мной не советовался!

Она закашлялась, потом молча курила, затягиваясь, ей хотелось высказаться, но она сдержалась.

Маша привела его в старый родительский дом, в котором, кроме нее, уже давно никто не жил. Опрятно пахло мытыми дощатыми полами, свежим глаженым бельем, и сочился неизвестно откуда запах сушеных трав.

— Я одна тут живу, — сказала Маша. — Родители умерли, брат на пароходе плавает, сестра замуж вышла, а я здесь… одна…

— Домом пахнет. — Жвахин поводил головой из стороны в сторону. Ему казалось, он знает этот запах, так пахло в детстве, — знает, но забыл.

— Я слежу. Протапливаю, скребу повсюду… Немного недоглядишь, запустение настает. Одной мне весь дом ни к чему, конечно, комнаты хватит, да я все равно везде прибираюсь. Вроде бы, если я его целиком сохраню, все назад вернутся. Нас когда-то в нем много было.

Он подумал, что она права, пока есть дом, есть надежда, дом ждет всех, кто в нем жил, но если умрет дом, это конец, назад никто не вернется.

Маша провела его по всему дому, назвала все пороги, ступеньки, двери, чтобы Жвахин поскорее привык и мог передвигаться сам.

— Я хочу искупать вас, — сказала она вечером первого дня.

— Ты приготовь все и выйди, — попросил он.

Она не противилась, нагрела воду и сделала, как он велел, но когда он беспомощно тыкался, роняя то мочалку, то мыло, и ползал, шаря руками, она вошла, усадила его без слов в корыто с водой и стала ласково, как ребенка, мыть.

— Кто ж вам поможет, как не я, — сказала Маша, намыливая ему голову. — Вы уж, пожалуйста, не стыдитесь меня, — попросила она, и он покорился.

И вот ночь, и хрустящие, жесткие, будто с мороза, холодные простыни, и высокие, взбитые, топкие подушки, и обоюдная немота, хотя уж, казалось бы, он-то всего повидал, и какая-то горестная тишина, как ожидание, как вопрос, и затапливающая комнату внятная печаль, и страх перед словами, и боязнь молчания, и — робкая, тщедушная надежда.

Вдруг просто и непритворно, как все, что она говорила, Маша сказала:

— Я уж и не надеялась. Думала, помрет во мне женщина, не родившись. Так что ж мне горевать? Могла не узнать, а узнала. И вот вы здесь, рядом… Хоть и не знаю, как там дальше, а нынче — счастье! Вы, Николай Сергеевич, знайте: я вас никогда не оставлю, всегда любить буду. А за себя вы сами решайте. И не мучайтесь, не терзайтесь: как выйдет, так и будет.

Дальнейшая их жизнь выглядела размеренной и лишенной событий. По утрам Маша убегала на работу. Жвахин слушал радио. Она прибегала в обед, кормила его, они беседовали за едой, и она снова убегала на ферму!

Но вечер принадлежал им полностью. Маша читала вслух, они часто навещали Ксению, а иногда тетка приходила к ним, после нее в доме долго не выветривался запах табака.

Прадед Маши был переселенцем из России. Он кочевал по Сибири, брел на восток, перебираясь с места на место, работал в тайге, на горных промыслах, жег уголь, собирал живицу и в конце века с топором и лопатой добрался до океана. Дом строил уже дед, отец расширял его; дом был высок, просторен, крепок, не подвластен ненастью.

Жвахин чувствовал, как баюкает его старый дом. Вроде бы никакие тревоги не проникали сюда; все волнения, горькие мысли, ночные страхи, дурные предчувствия оставались за порогом — дом окутывал покоем и тишиной.

В одно из воскресений они отправились в рощу поблизости от поселка, где склоны были покрыты густыми зарослями облепихи и багульника.

Маша усадила Жвахина на пригретый солнцем камень, а сама бродила вокруг, собирая оранжевые и красноватые ягоды, усыпавшие колючие кусты с узкими длинными листьями.

Время от времени она угощала Жвахина: ягоды были кисло-сладкие, мясистые, по запаху напоминали ананас. Но Жвахину этот запах напомнил что-то давнее, он не мог вспомнить — что.

— Мы облепиху в школе собирали, — сказала Маша. — Помните? Первое лакомство было.

Жвахин вспомнил: это был запах детства. Когда-то давно он любил эти ягоды, потом забыл их, не вспоминал никогда с тех пор, и их как бы не стало. Но, оказывается, они есть, и детство было, стоит лишь вспомнить запах.

Сквозь одежду Жвахин чувствовал, как пригревает солнце, иногда до него доносился треск валежника и веток.

Жвахин снял рубаху и майку и неподвижно сидел голый по пояс среди безветрия и тепла, погруженный в дрему. Но то была не дрема, он вспоминал детство: вдруг треснула жесткая, толстая кора, которая надежно защищала его все эти годы, в трещину проникло что-то едкое — щемило и растравляло.

Ему казалось, он уже не способен вспоминать — душа заскорузла и ожесточилась, но выходит, может, вспомнил.

Нельзя было сказать, что стоит ноябрь. Все дни пригревало солнце, воздух был неподвижен и тих, и даже ночами не ударяли заморозки.

Сводки сообщали, что погожие дни стоят по всему Дальнему Востоку. Везде держалась ясность — на побережье, в тайге, на островах, и даже мнилось — вдруг затянувшееся бабье лето ненароком обманет зиму.

Неожиданно Жвахин поймал себя на том, что не слышит Маши. В лесу было тихо. Лишь слабый шелест нарушал окрестную тишину.

— Маша… — позвал Жвахин. Ему никто не ответил, он повысил голос: — Маша, где ты?!

Шелест листьев был по-прежнему единственным звуком. Жвахин встал. Он застыл, подняв чутко голову, и напряженно поворачивал лицо, прислушиваясь к шорохам и скрипам леса. Жвахин был здесь один.

Он сделал наугад несколько шагов и остановился. Задетый ногой камень с прерывистым мелким стуком прокатился по склону и смолк; оборвавшийся звук подчеркнул тишину.

— Маша! — крикнул Жвахин. Он прошел несколько шагов, наткнулся на колючие ветки и повернул в другую сторону. — Маша!

Со всех сторон дорогу ему преграждали заросли. Он был один, один на земле. В нем проснулась привычная мутная злость. Пустынный враждебный лес окружал его. Жвахин не знал дороги.

— Маша! — крикнул он в ярости и, уже не помня себя — густая, тяжелая ненависть ударила в голову, — кинулся наугад.

Он продрался сквозь первые кусты, попал в чащу и метался, натыкаясь повсюду на колючую стену. Он рычал и матерился, сжигаемый ненавистью, рвался сквозь заросли, обдираясь в кровь, оступался, падал на камни, вскакивал, хватаясь за корни и ветки, и продолжал рваться, не жалея себя и не чувствуя боли.

Маша набежала на него грудью, расставив руки, будто ловила его, а он убегал. Она сдавила его, прижала к себе, и, задыхаясь, словно все еще на бегу, повторяла бессвязно:

— Что?! Что?! Что?!

Они судорожно замерли, сердца их бешено колотились, так близко, что казалось — в одной груди.

И он, и она медленно успокаивались. Маша продолжала его сжимать, словно боялась отпустить от себя; Жвахин высвободился и усмехнулся.

— Мне вдруг показалось, что ты ушла.

— Я — от вас?! — Она как будто не поняла, о чем речь.

— Да. Бросила и ушла.

— Господи!.. — Она заплакала, плач то усиливался, то стихал. Потом она взяла его руку и сказала твердо: — Я вас теперь ни на шаг не отпущу. — И вдруг охнула горестно: — Вы же изранены весь!

Чаще всего они гуляли на берегу. Маша уже не оставляла его одного, после случая в зарослях облепихи и багульника она уже не решалась уходить далеко и постоянно держала его под присмотром. Обычно она читала вслух или они разговаривали, но иногда просто сидели молча, слушая шум прибоя.

День шел за днем, началась зима, ударили первые морозы, хотя снег не выпал и, как раньше, светило солнце и ясными были ночи. Жвахину казалось, он здесь всегда. Он жил в каком-то сне и сквозь сон помнил о своей жизни, в которой он был зрячим; сейчас же он спал, и ему снилось, что он слеп.

Казалось, стоит проснуться, все снова станет как было, достаточно лишь проснуться. Но иногда ночью, когда он на самом деле спал, он видел один и тот же сон: машина медленно катится к обрыву.

Жвахин пытался ее удержать, напрягался изо всех сил, но она медленно и неотвратимо продолжала катиться — ближе, ближе, — он просыпался в холодном поту; бешено колотилось сердце.

Проснувшись, он постепенно вспоминал, где он и что с ним, — все, что стряслось. И неизвестно было, что лучше, сон или явь.

Иногда среди дня накатывалась разрывающая грудь тоска: едкая соль касалась вдруг раны, и сильная боль охватывала его всего — живого места не было. Это случалось все чаще, боль усиливалась, в последний раз не было сил терпеть.

Жвахин опустил голову и сжался весь, будто на самом деле испытывал нестерпимую боль.

— Что с вами, Николай Сергеевич? Что с вами? — встревожилась Маша, трогая его плечо.

— Брось, — кинул он ей, словно чужой, и отстранился.

Маша отошла в сторону, он решил, что она ушла, но сейчас ему было все равно, пусть как знает.

Ему вообще сейчас было все безразлично, плевать он хотел на всех, на весь мир; кроме безразличия и злости, он ничего не испытывал.

Его остро потянуло лечь — здесь, на берегу, лечь и лежать, не двигаясь, и пропади все пропадом.

Жвахин посидел, приходя в себя, дождался, пока злость утихнет, встал и направился к дому.

Он медленно брел, спотыкаясь и скользя на камнях. Некоторое время Маша шла в стороне, он слышал ее шаги, потом она приблизилась и молча взяла его под руку; до самого дома они не проронили ни слова. Жвахин морщился, кривил рот и пожевывал губу.

— Николай Сергеевич, я понимаю, вам постыло все, — сказала Маша. — Только вы знайте: вам горько, мне еще горше. Потому что ничем помочь не могу.

— Что ты… — возразил Жвахин. — Ты и так все делаешь.

— Я, если б могла, себе взяла бы, — Маша тяжело вздохнула, — только бы вас отпустило.

Он застыл, пораженный, звука не издал, потому что любое слово, он понимал, любой звук были бы ложью в сравнении с тем, что сказала она.

— Вам лечиться надо, — тихо сказала Маша.

Они замолчали и больше не говорили, но и так было понятно, без слов: чтобы лечиться, надо уехать.

День шел за днем, ничего не менялось. Иногда накатывалась тоска, он старался не давать ей воли, но все чаще становилось невмоготу.

Все чаще не было сил терпеть, жгучая злость и досада ели поедом, резали по живому, надоела ему эта жизнь, опротивела — насквозь, до смерти.

В один из дней, когда они сидели на берегу, в небе раздался сильный, раскатистый удар, точно лопнул огромный шар: высоко над землей реактивный самолет прошел звуковой барьер.

За ударом, как нить за клубком, потянулся тугой, ровный гул. Жвахин представил, как стремительно и легко самолет идет вверх, будто скользит по натянутой через небо струне.

Все на свете, вся жизнь проходила мимо — мимо, мимо, стороной! — он даже взглядом проводить не мог. Пронизывающая, невыносимая тоска ударила в сердце, он чуть не задохнулся от нестерпимой боли; одуряющая черная ненависть сдавила голову, взбухала и теснила мысли.

«А-а, пропади оно пропадом», — подумал Жвахин, встал и неожиданно направился к морю.

Он миновал россыпь мелких камней и продолжал идти по мокрому песку; некоторые волны добирались сюда, оставляя тающую пену.

Следующая волна омыла ноги, он шел, не обращая внимания.

Сзади Жвахин услышал женский крик, но не остановился, вода уже доставала до колен, он продолжал идти, погружаясь все глубже. Одна-единственная мысль оглушительно билась в голове: «Скорей!»

Он услышал за спиной бегущие по воде шаги, настигающий его отчаянный крик — Маша налетела стремглав и с разбега с силой обхватила его сзади.

— Николай Сергеевич, не надо! Миленький, родной, не надо!.. — Задыхаясь и плача, она тянула его назад.

— Отвали! — сказал он зло. — Отвали! Мое дело!

Жвахин вырвался, но Маша вновь обхватила его, они вместе упали в ледяную воду.

— Миленький, родной, не надо! — кричала она, повисая на нем, он пытался освободиться, отбрасывал ее, но она хватала его и тащила назад.

— Пошла ты к. . . — рычал он, матерясь.

Ругательства его били, как тяжелые удары, но она, казалось, не замечала, хватала его снова и снова, стараясь удержать.

— Пусти! Что тебе надо?! Пусти! — Жвахин со злостью отбивался, но не мог отцепить ее от себя, и они, выбиваясь из сил, боролись в ледяной воде.

— Что ты ко мне пристала?! Что тебе нужно?! Кто ты мне?! — кричал Жвахин, отбиваясь.

— Никто! — сквозь плач выкрикнула она, цепляясь за него. — Никто я вам! Никто! Только не надо, я жить не смогу!

Они кружили в воде. Жвахин потерял направление и уже не знал, где берег и где глубина, он сдался и обмяк. Маша из последних сил вытащила его на мелководье и упала рядом с ним в воду. Они лежали, замерзая, потом поднялись и без сил, чуть живые, побрели в дом.

На другой день Маша написала письмо во Владивосток. Спустя неделю они каждый день стали вместе наведываться на почту в надежде получить ответ.

— Да не бейте вы ноги, я принесу, если что, — сказала им почтальон, но они продолжали ходить каждый день, это стало необходимостью, как сон и еда.

Письмо пришло спустя две недели, в понедельник, почтальон отложила дела и прибежала к Маше.

Они услышали скрип калитки, Маша выглянула в окно и выбежала навстречу. У нее не хватило терпения уйти в дом, как была в легком платье, так и осталась на морозе, дрожащими руками порвала конверт.

— Ты хоть бы оделась, простынешь, — сказала ей почтальон, но Маша не слышала, торопливо развернула листок и быстро пробежала глазами.

— Надо везти, — убежденно сказала она, вкладывая письмо в конверт.

Почтальон посмотрела на нее и покачала головой:

— Вон как загорелась, мороз ей нипочем.

Они вместе поднялись на крыльцо и вошли в кухню; сквозь дверь Жвахин слышал шаги и слова.

— Когда повезешь? — спросила почтальон.

— Завтра и повезу, — ответила Маша.

— А с работой как?

— Отпрошусь. Не отпустят — уволюсь.

Некоторое время за дверью было тихо, потом снова раздался голос почтальона:

— Конечно, беда такая… А ты не боишься, станет зрячим, уйдет?

— Боюсь, — ответила Маша тихо.

— И все-таки повезешь?

— Повезу.

Он почувствовал, как трудно стало дышать, — воздуху не хватило.

— Маша, я тебе в матери гожусь, да и мать твоя присмотреть просила, потому и скажу… Ты не обманывайся и зря не надейся: он, может, потому с тобой, что не видит.

— Я знаю, — сказала Маша едва слышно.

Жвахин нашарил рукой и толкнул стул, на грохот вбежала Маша.

— Что?! — спросила она в тревоге.

— Стул упал, — ответил Жвахин. — Маша, еда стынет…

— Я сейчас… Письмо принесли.

Она вышла на крыльцо проводить почтальона, они о чем-то еще говорили, он не слышал.

Жвахин почувствовал, что замерзает, руки-ноги окоченели, он сгорбился, сжался и дыханием погрел пальцы.

Стукнула наружная дверь, Маша прошла в кухню, стало тихо, Жвахин понял, что она обдумывает новость.

— Маша!.. — позвал Жвахин. — Маша, поди сюда. — Она вошла и остановилась. — Маша, я тебе одно скажу… Что бы ни было, я тебя не оставлю.

Она подождала, привыкая к его словам, и ответила:

— Вы не закаивайтесь, Николай Сергеевич… Разве можно знать? И слова мне не давайте, чтобы потом не казниться. Как захотите, так и будет. А клясться не надо.

На другой день Маша взяла в сберегательной кассе все деньги, какие у нее были, четыреста рублей, потом дом за домом обошла весь поселок, прося взаймы.

— Смотри, Марья, привыкнешь к нему, прикипишь сердцем, как расставаться будешь? — спросила соседка.

Машу многие предостерегали. В поселке почти все были уверены: выздоровеет Жвахин — уйдет. Маша отмалчивалась или кратко отвечала: «Я знаю»; ей удалось получить в долг триста рублей.

Было похоже, она твердо знает, что делает, была ровна и спокойна, словно ее не мучали сомнения. Жвахин знал, что она никогда не ездила дальше районного центра, и спросил, не страшно ли ей.

— Тревожно, — ответила она. — Тревожно, конечно. Да что делать?

В декабре выпал снег, по ночам морозило, часто штормил океан. Прибой украшал берега причудливой наледью, в сильные морозы казалось, что брызги от волн замерзают в воздухе; мокрые, выброшенные на берег камни быстро покрывались льдом.

Но днем все так же было солнечно, и обледенелые прибрежные скалы ослепительно горели на солнце. Вся береговая кромка материка на тысячи километров, от устья Амура до Находки, была закована в лед и ярко отражала в тот погожий декабрь короткое зимнее солнце.

Они выехали рано утром, на попутной машине добрались до маленького местного аэродрома и купили билеты. Погода благоприятствовала им, вылет состоялся по расписанию.

Всю дорогу Маша держала руку Жвахина — в машине, в самолете и в городе, пока добирались до места; она не отпускала его от себя, и ему всю дорогу было спокойно и надежно, как ребенку, которого мать в толчее держит за руку. Но ни ее, ни его не покидал страх перед тем, что их ждет.

В больницу Маша приходила каждый день. Она сняла комнату, но все время почти проводила в больнице: она бралась за любую работу, чтобы ей разрешили остаться.

Маша мыла полы и туалеты, водила больных гулять, разносила белье и пищу; в отделении ее вскоре уже считали своей и пускали в любое время.

В самом начале лечения Маша подстерегла в коридоре лечащего врача.

— Доктор, я хочу узнать о Жвахине, — обратилась она к врачу.

— Вы его жена? — спросил врач.

— Нет.

— Родственница? — Маша покачала отрицательно головой, и врач удивился. — А кто?

— Никто.

— То есть как?!

— Посторонняя.

Маша молчала и продолжала смотреть на врача, ожидая ответа; было видно, она не уйдет, пока не добьется своего.

— Мы вообще-то посторонним сведений не даем, — хмуро заметил врач и спросил: — Что вы хотели узнать?

— Он видеть будет?

— Не знаю. Будем лечить.

— Ему операцию сделают?

— Нет, только консервативное лечение.

— Долго?

— Трудно сказать. Как пойдет рассасывание… Сделаем анализы, обследуем. Курс обычно месяц-два. Потом перерыв — и повторно. Иногда три курса.

— А увидит когда? — спросила она и добавила: — Так, чтоб человека узнать?

— Этого я не знаю, — сказал врач с некоторой досадой.

Новый год они встретили в больнице. В отделении было пусто, многие больные на праздник выписались, Жвахин остался в палате один. Он помнил и внятно ощущал за стенами новогоднюю суету города, взбудораженность и спешку последних вечерних часов, многолюдье, толчею, разноцветные огни елок за морозными окнами, праздничную иллюминацию, торопливый бег прохожих, яркий блеск стеклянных шаров в витринах, общее веселое возбуждение — в палате было пусто и тихо.

Жвахин остро вспоминал дом. С Верой они ходили в гости или собирали знакомых у себя, — он отчетливо помнил приятную сутолоку, нетерпеливое предвкушение праздника, разноголосый гомон, взрывы смеха, веселую сумятицу застолья, ночной концерт по телевидению…

Врачи и сестры из разных отделений накрыли стол в ординаторской, больные собрались в одной из палат. Сквозь двери доносились отдаленные голоса, шаги, музыка, — даже здесь, в больнице, люди хоть на вечер мечтали забыть о несчастьях.

Маша молча выкладывала из свертков снедь, которую ей удалось купить. Жвахин понуро сидел на кровати.

— Я хотела купить шампанского, но не нашла, — сказала Маша.

— Перебьемся, — мрачно усмехнулся Жвахин. — Такой Новый год, что можно и без шампанского.

— Я вино купила, да не знаю, можно ли вам…

— Ничего. Я уж не помню, когда пил.

Маша все приготовила, они дождались полуночи.

— Вот и Новый год. — Жвахин выпил вина.

— Грустно вам? — спросила Маша.

Он не ответил. Сейчас везде в домах царило веселое застолье, он ощутил остро — вокруг, повсюду, везде, где были люди.

— А тебе весело? — спросил Жвахин.

— Мне — да. Что грустить? Я ведь не одна, с вами. Для меня и это радость. Вот когда одна в доме на праздник, тогда грустно.

— Приходилось?

— Приходилось… Иной раз в гости позовут, а иной и нет. Мы с Ксенией Петровной на посиделки ходили. Соберутся старушки одинокие, а я с ними. А бывало, заупрямлюсь: неужто это все, что мне в жизни досталось? Нет, не пойду. И одна назло себе дома сижу. А сейчас лучше и желать нечего, мне другого не надо. Я всю жизнь готова так праздновать.

Жвахин молчал. Любые слова были сейчас никчемны, что бы он ни сказал.

— А вам грустно, я понимаю. Город кругом, все веселятся, празднуют, а вы здесь, со мной…

— Маша, ты что?!

— Николай Сергеевич… Я вообще говорить не умею… Может, следовало вас на праздник домой отвезти? Или жену вашу позвать?

Она не притворялась и не лукавила, он знал. И отвезла бы его домой или позвала бы Веру, скажи он об этом, — сделала бы без лишних слов, и никто не узнал бы, какую цену она платит за все.

— Маша! — Жвахин обнял ее, чувствуя, как из глаз у нее бегут слезы. — Ты не знаешь, что ты за человек.

— Обыкновенный, — горько улыбнулась она — он почувствовал — и вздохнула глубоко, чтобы удержать плач.

— Если бы не ты… я… не знаю, что со мной было бы… — сказал Жвахин.

Они лежали на больничной койке, сквозь стекло над дверью в палату проникал свет плафона; они лежали в полумраке, едкая горечь, смешанная с печалью, томила их в новогоднюю ночь.

Однажды он сидел на дворе при солнечном свете. Вдруг — нет, слишком страшно — он закрыл глаза: ему померещилась человеческая фигура.

— Маша… — тихо сказал Жвахин. — Отойди в сторону.

Он видел определенно — пятно переместилось. Не веря себе, он сказал:

— Я, кажется, что-то вижу…

— Да?! — Она побежала к нему и остановилась, закрыв собой солнце. — Видите?!

— Пятно…

— А меня, меня видите?!

Он удивился ее внезапному смятению. Было похоже, она даже дыхание затаила.

— Нет, только пятно, — сказал Жвахин.

— Все равно хорошо. — Маша отошла, он снова увидел освещенное солнцем пятно. — Вы теперь поправитесь.

После трех недель лечения Жвахин едва различал очертания людей и предметов.

— Вам бы в Одессу съездить, — сказал Жвахину лечащий врач в январе. — В клинику Филатова.

— Как? — спросил Жвахин.

— Надо написать. Повезет — они вас вызовут. У них, правда, очередь, надо ждать.

Пока они разговаривали, Маша шваброй протирала в палате пол, но когда врач вышел, она догнала его в коридоре.

— Доктор, вы говорили — в Одессу… Там больница?

— Глазной институт.

— У вас адрес есть?

— Поищу…

Но Маша не стала писать. Она отправилась в агентство Аэрофлота и узнала, что самолеты в Одессу летают четыре раза в неделю. Маша купила два билета. Жвахин был удивлен: она никого не спросила, ничего никому не сказала, просто объявила, что во вторник они летят.

Она забрала его из больницы в понедельник под вечер. Они поужинали в кафе и отправились на Посьетскую улицу, откуда шел автобус-экспресс в аэропорт; всю ночь они коротали время в душном зале ожидания или гуляли вблизи аэродрома, над которым изредка взбухал гул моторов.

Была ясная студеная ночь, близились крещенские морозы, в жестком, колком воздухе сухо поскрипывал снег.

— Даже не верится, что так далеко полечу, — сказала Маша.

— Полетим, — улыбнулся Жвахин. — Небо чистое?

— Все звезды видно.

Он представил высокое небо в январскую ночь, когда стекленел мерзлый воздух. Жвахин давно не видел неба, не смотрел, даже когда был зрячим, было ни к чему, и сейчас он силился вспомнить, мучительно напрягал память и вдруг вспомнил, увидел наяву — чистое январское небо, каким он знал его когда-то, давным-давно.

В рождественские и крещенские морозы звезды всегда казались крупнее и ярче. На востоке всходили три звезды осени и лета: Денеб, сверкающий на хвосте Лебедя, который, распустив широко крылья, всем созвездием вольно летел вдоль Млечного Пути, одна из самых ярких звезд на небе, голубая Вега из созвездия Лиры и Альтаир в созвездии Орла, летящего по Млечному Пути навстречу Лебедю.

Высоко над головой царственно шагал Лев, поблизости от которого почти в зените брела Большая Медведица, ручкой ковша обращенная на восток, где располагался Волопас с ярким оранжевым Арктуром.

На юго-западе, в созвездии Близнецов, были отчетливо видны Поллукс и Кастор, а в близком от них Возничем приметной была звезда Капелла.

А на краю неба, над самым горизонтом, в этот час яркой прямой стрелой летели три стрелы Ориона, — наконечником стрелы была красная Бетельгейзе.

— Сейчас я проверю твое зрение, — неожиданно сказал Жвахин.

— Вы — мое? — удивилась Маша.

— Ты Большую Медведицу знаешь?

— Да, ковшик…

— В середине ручки, вторая от конца, звезда Мицар, конь, значит. Видишь?

— Вижу…

— Рядом что-нибудь есть?

— Маленькая звездочка, едва видна…

— Правильно — Алькор. В переводе — всадник. По этой звезде когда-то зрение проверяли, в древние времена.

— Интересно, — сказала Маша. — Вы в школе астрономией увлекались.

— Откуда ты знаешь? — удивился Жвахин.

— Я помню. Тайком за вами следила. Вы мне таким умным казались, взрослым…

— Да, — Жвахин покивал. — Давно было… Раньше я Алькор тоже видел.

— Еще увидите, — сказала Маша.

— Вряд ли… Уж это вряд ли.

— Увидите, — повторила она убежденно.

В три часа ночи по московскому времени, в десять утра по местному объявили посадку, пассажиры торопливо направились к стоящему неподалеку самолету; Жвахин чувствовал, как напряжена рука Маши.

Они летели шестнадцать часов с тремя посадками — в Чите, Новосибирске и Челябинске. По всей трассе держался мороз, солнце освещало покрытую снегом землю, свет отражался вверх; все беспредельное пространство неба было плотно наполнено светом, который сгущался местами до кисейной плотности.

Они летели через всю страну, вместе с солнцем один за другим пересекали часовые пояса, словно гнались за уходящим временем; в Одессу они прилетели в восемь вечера.

— Чудно́! — удивилась Маша. — Полтора дня летели, а вышло меньше.

Ей было странно и то, что утром они были еще на берегу Тихого океана, на другом конце земли, и вдруг оказались у Черного моря.

Мест в гостиницах не было, они переночевали в зале ожидания на железнодорожном вокзале. Утром на пятом трамвае они поехали на Пролетарский бульвар, где находился институт; Маша оставила Жвахина во дворе за решеткой и ушла.

Он долго гулял по дорожке один. Иногда Маша возвращалась, сетуя на порядки, и вновь уходила обивать пороги. По правилам следовало заранее записаться на консультацию, явиться в назначенный день в поликлинику, а потом ждать вызова в стационар.

— Нам ждать некогда, — говорила всем Маша. — И назад лететь мы не можем.

К середине дня ей удалось добиться консультации.

— Попробовать можно, но сейчас нет мест, — сказал врач после осмотра.

— Когда будут? — спросил Жвахин, чувствуя, как взбухает в нем мутная, одуряющая злость.

— Месяца через два-три. Очередь.

— Мы с Дальнего Востока прилетели, — стоя у порога, сказала Маша.

— Я понимаю, но вы сами видели, что делается, — ответил врач. — К нам со всей страны едут.

— Слушай, ты нам мозги не пудри, — медленно, с ненавистью произнес Жвахин.

— Да вы что?! — поразился врач. — Вы что?!

— Говори прямо — сколько?

— Вы что себе позволяете?! Уходите!

— А я никуда отсюда не уйду! — сквозь зубы в бешенстве сказал Жвахин. — Не уйду! Можете выносить! Деятель нашелся!..

— Тогда я уйду, — сказал врач и вышел.

Некоторое время было тихо, только доносились голоса из коридора.

— Зря вы, — с печальным вздохом сказала Маша. — Нам и так помогли. Нет у нас прав вперед других. Только просить и можно, добром… Пойдемте, Николай Сергеевич.

Коридоры поликлиники были переполнены больными и провожатыми. Приезжие бродили по двору и живописным окрестным переулкам, ведущим к морю: институт располагался на высоком, примыкающем к Ланжерону берегу.

Задний двор выходил на поросший кустарником и высокой дикой травой каменистый склон, напоминающий огромный пустырь, который круто спускался вниз, нависая над прибрежным шоссе; ниже по всему берегу тянулись песчаные пляжи, разделенные на равные отрезки бетонными молами, построенными для защиты от волн.

Маша целый день ходила по кабинетам, просила и добивалась — к вечеру Жвахина приняли. Для него поставили кровать в коридоре на втором этаже, где помещалось отделение травматологии.

На другой день Маша зашла к палатному врачу и спросила, как будет идти лечение.

— Зачем вам? — удивился врач. — Это наше дело, раз мы взялись.

— Мне нужно знать, — кротко ответила Маша и терпеливо ждала, пока он не пожал плечами.

— Извольте, если хотите… Назначим фибринолизин, папаин или лидазу парабульбарно в инъекциях. Может быть, электро- или фонофорез. — Он снисходительно посмотрел на нее. — Вы это хотели узнать?

— Нет, — сказала Маша. — Вы простите меня, мне нужно знать, когда он видеть начнет. Так, чтобы человека узнать…

— Точно не знаю. Если рассасывание пойдет нормально, к концу месяца, думаю.

— Спасибо, — сказала Маша. — Это я и хотела.

Она вышла, врач задумчиво посмотрел ей вслед. Было похоже, он размышляет над чем-то, что узнал сейчас от нее, хотя она ему ничего не сказала — он лишь смутно догадывался.

Маша приходила к Жвахину каждый день. Она и здесь бралась за любую работу, чтобы ей разрешали оставаться подольше; некоторые из больных думали, что она и впрямь работает в больнице.

Ночевала она в переулке неподалеку от клиники, в маленькой глинобитной пристройке, которую летом хозяева сдавали дачникам. Хорошо еще был не сезон, не так дорого стало. Комната плохо отапливалась, Маша поверх одеяла накрывалась пальто. Она могла устроиться получше, но здесь она жила рядом с клиникой, можно было дойти за несколько минут.

Маша, как прежде, читала ему, Жвахин с нетерпением ждал ее прихода, но спустя две недели, когда появились признаки улучшения, она перестала вдруг приходить. Ей никто не запрещал, санитарки даже сожалели, что ее нет, но в палате она больше не появлялась.

Она приносила передачу, но на второй этаж не поднималась, просила кого-нибудь отнести, а сама из просторного вестибюля, где на стене висел внутренний телефон, звонила в отделение и просила позвать Жвахина.

— Маша, что стряслось? — спрашивал он каждый раз.

Она не объясняла, и тогда он спешил вниз. Держась за перила, Жвахин торопливо спускался по широкой лестнице — Маши внизу не было.

Тем временем процент за процентом зрение улучшалось, он уже мог самостоятельно передвигаться. К концу месяца Жвахин набрал десять процентов: с пяти метров смутно различал растопыренные пальцы.

Каждый день, иногда дважды, он разговаривал с Машей по телефону — просил и настаивал, чтобы она поднялась, она отказывалась. Причину она не говорила.

Обычно она звонила утром, после завтрака, но бывало и вечером, он не раз пытался ее подстеречь, но ему не удавалось: вероятно, она замечала его издали и уходила.

И неожиданно Маша объявила, что едет домой. Она попрощалась по телефону, горестно вздохнула, но так и не зашла.

Маша поехала поездом, на самолет уже не было денег, а потом от нее пришел денежный перевод: она снова взяла в долг.

Его выписали в конце февраля.

— Двадцать процентов, — сказал врач на последнем осмотре. — Сделаем перерыв. Повторный курс можете пройти на месте, но лучше у нас.

— Когда? — спросил Жвахин.

— Через месяц.

Перед выпиской Жвахин заказал разговор с Машей. Вахтер разрешила позвонить снизу, из вестибюля, где в гардеробной стоял городской телефон.

Жвахин полночи маялся внизу и уже не надеялся, когда раздался звонок, он схватил трубку.

— Маша, — сказал Жвахин, не веря, что она слышит его. — Маша, ты меня слышишь?

— Слышу, — ответила она едва слышно.

— Почему ты пропала? — Ответа он не услышал и крикнул: — Маша!

— Я не пропала, — сказала она отчетливо, но так далеко, что сразу вспомнилось немыслимое расстояние, разделявшее их. — Как ваше здоровье?

— Врач сказал, двадцать процентов. Хожу сам. Как ты?

— Живу… — сказала она неопределенно.

— Ты с почты говоришь?

— С почты. Вызвали…

— У вас сейчас день?

— День…

— А у нас ночь. — Он помолчал и сказал: — Маша, я хочу прилететь на месяц.

Она долго молчала, ему даже показалось, что их разъединили.

— Алло, Маша… — напомнил он.

— Я слушаю, — отозвалась она.

— Ты молчишь…

— Николай Сергеевич, — произнесла она, как будто обдумала все и наконец решилась, — я вас об одном прошу: не надо сейчас приезжать.

— Как?! — не поверил он. — Почему?!

— Не надо. Потом приедете, когда лечение закончите.

— Маша, но… Что стряслось?!

— Ничего не стряслось. Сделайте, как прошу. За Ксенией Петровной я присмотрю. До свидания.

Щелкнул рычаг, наступила тишина. Жвахин никак не мог понять, что разговор уже окончен, и продолжал держать трубку возле уха.

— Поговорили? — деловито спросила телефонистка.

— Поговорили, — ответил он с досадой и положил трубку.

Жвахин снял койку и целые дни бродил по городу или гулял у моря. Особенно интересными были дворы. Как правило, двор со всех сторон был окружен постройками, похожими на голубятни, приспособленные под жилье. Они теснили друг друга балконами, наружными лестницами, галереями, навесами, лепились тесно, замыкая пространство, в котором на уровне второго-третьего этажей сохло белье.

Обычно веревки были натянуты на маленькие колеса или катушки от ниток. Хозяйка, вешая белье, тянула веревку, и мокрое белье плавно въезжало в воздушное пространство двора, — это было похоже на торжественный подъем флага.

В назначенный час на улице появлялся грузовик, рядом с ним шествовал человек с большим колокольчиком, похожим на старый школьный звонок. Стоило позвонить, как тотчас распахивались все двери, из которых, будто по команде, выскакивали хозяйки с ведрами. Казалось, до сих пор они сидели в засаде, дожидаясь условного знака; с разных сторон они сломя голову летели к машине: мусор принимали по очереди, и каждая хозяйка норовила обогнать прочих.

Этот смешливый, горластый город казался всегда праздничным, здесь не верилось в уединенность далекого поселка на берегу океана, где сейчас была Маша и где он сам был недавно.

Одесса напоминала Жвахину Владивосток. Крутые улицы над морем, соседство порта и домов, лестницы на спусках, террасы крыш — сходная картина, хотя другое море на другом конце земли.

Зима случилась строгая и бесснежная. За ночь снег тонко порошил землю, по утрам низовой ветер гнал и крутил по асфальту сухую белую пыль, наметая в углы и под стены скошенные мелкие сугробы.

Жвахин слонялся по городу, гулял по берегу моря и думал о своей жизни; никогда прежде не думал он о ней столько. Зрения между тем у него прибавлялось.

Через месяц его снова приняли в клинику, врач определил тридцать процентов. Новый курс лечения состоял из инъекций в глазницы и в вену, переливаний крови, электропроцедур и ультразвука.

Уже вовсю гуляла и безудержно расходилась карнавальная одесская весна. В центре города с утра до вечера текла праздная, веселая толпа, ртутно переливалась из улиц в улицы, затопляла бульвары, наполняя город томящим предчувствием праздника.

— Прилично, — сказал врач на последнем осмотре. — Восемьдесят процентов. Думаю, вскоре еще десять прибавите. Со временем, может быть, все сто наберется.

— Не будь со мной, не поверил бы, — признался Жвахин.

Постепенно он начинал верить в свое выздоровление, дело явно шло на поправку, но иногда внезапный безотчетный страх вдруг остро колол сердце, появлялся и исчезал, лишь отголосок его долго ныл в груди.

Жвахин выписался в апреле. Теплые, просторные дни неспешно брели по городу, по окрестной степи, по лиманам и морю, солнце перемежалось грозами, после которых город умыто блестел, утопая в свету, и дымились молодой зеленью обрывы над морем.

Из клиники Жвахин ушел после обеда. Времени у него было вдоволь, билет он купил заранее, а вылет был назначен на вечер, в двадцать два пятьдесят.

Жвахин спустился к морю. Он бродил по песку, прощально озирался, переходя с пляжа на пляж, где сиротливо стояли грибки без тентов, уставя в небо голые каркасы, а потом поднялся к шоссе и медленно направился в сторону Аркадии; мимо него, низко пригнувшись, часто проносились велосипедисты в цветных рубахах.

Шоссе то скатывалось вниз, то легко взбегало на открытые пригорки. Жвахин с удовольствием рассматривал траву на склонах, различимые сверху оттенки моря, суда на рейде — самые дальние едва угадывались вдали, размытые блеклой синью моря и неба, — жгучая радость зримой картины всего сущего на земле накатывалась приступами и сжимала сердце.

Глаза различали зелень травы, желтизну песчаных обрывов, яркую окраску пляжных строений, белесую глубину весеннего неба, — слепота помнилась как дурной сон.

Жвахин разглядывал все вокруг с жадностью, будто впервые прозрел, будто никогда до этого ничего не видел, снова и снова накатывалась острая, безоглядная радость — он видит, видит! — помрачительно будоражила кровь и кружила голову.

Но даже радость не могла избавить его от вопроса: что дальше?

В Аркадии Жвахин поднялся на пирс и постоял над водой. Пахло морем, пронзительно вскрикивали чайки, привыкшие, чтобы их здесь кормили. Жвахин помнил, как стоял на берегу Японского моря, — тот же запах, такой же крик птиц, но какое расстояние, сколько земли пролегло, даже представить трудно, умом не осилить: целый континент!

Подошел прогулочный катер, отправлявшийся в город, к Морскому вокзалу. Там достаточно было подняться Потемкинской лестницей к памятнику Ришелье, чтобы оказаться вблизи агентства Аэрофлота, откуда шел автобус в аэропорт.

Он летел всю ночь. В салонах при тусклом дежурном освещении в откинутых креслах сонно дышали люди, один Жвахин не спал, да еще впереди вяло хныкал ребенок.

Пассажиры спали здесь, в поднебесье, и те, кому снились сны, были в снах там, внизу, на земле, в разных местах вдали отсюда.

Машина несла дыхание спящих людей и их сны сквозь ночь. Жвахин приник к иллюминатору. Земля была непроницаемо закрыта облаками, лишь вверху глубокой, необъятной чернотой было открыто небо, в котором отчетливо и ярко горели звезды: впереди на востоке висел осенне-летний треугольник — Денеб, Вега и Альтаир, на юге высоко над горизонтом был виден Волопас, в котором выделялся сияющий Арктур.

Жвахин смотрел не отрываясь. Глаза различали звездную россыпь, в то же время предстоящий день был неразличим и непрогляден.

Приехать с аэродрома домой он не рискнул. Жвахин и не предполагал, что это окажется таким трудным делом; никогда ничего не боялся, рисковал не задумываясь, а тут — на́ тебе, не смог.

Он отправился на автобазу, его тут же взяли, предложили общежитие. Жвахин снова возил грузы по городу — вверх-вниз по крутым улицам, гляди в оба, то едва взбираешься, мотор в обмороке, груз на плечах виснет, то вниз смотреть страшно, вся надежда на тормоза. Но мысли его все дни были заняты одним вопросом: что дальше?

Однажды он подъехал к школе, в которой училась дочь. Он увидел ее в стайке детей. Лида несла на спине ранец, в руке держала мешочек с тапками и размахивала им в такт шагам; иногда движением спины и плеч она вскидывала ранец повыше и еще ухитрялась подпрыгивать на ходу.

Жвахин смотрел на нее, забыв обо всем. Должно быть, его неотрывный взгляд задел ее, как прикосновение, она неожиданно остановилась и стала озираться. Потом она пошла дальше, но снова остановилась, недоумевая.

Жвахин смотрел на нее из кабины, морщился, кривя рот и пожевывая губу. Его неодолимо потянуло выскочить из кабины, рвануться к дочери, схватить, сжать, зарыться лицом в курточку, — он закрыл глаза, стиснул баранку и лег на нее головой.

Когда он пришел в себя, Лида уже бежала прочь, догоняя детей; Жвахин расстегнул ворот, перевел дыхание и ладонью вытер лицо.

С тех пор он часто приезжал сюда. Он ставил машину на противоположной от школы стороне улицы и смотрел из кабины, пока дочь не скрывалась из виду.

В один из дней он по привычке подъехал к школе и остановился на противоположной стороне. Лида долго не появлялась, дети, с которыми она обычно возвращалась, уже ушли, ее не было.

Жвахин подумал, что она по какой-то причине осталась дома, и собрался уехать — завел мотор и выжал сцепление, — когда она вышла.

Должно быть, в школе у нее что-то стряслось, вид у нее был грустный, и она не шла — плелась. Он и себя помнил таким, когда не хотелось идти домой, а будущее выглядело чернее тучи. Острая жалость резанула сердце: это был его ребенок!

Это была его дочь, которая с младенчества верила в его могущество, и сейчас ей было плохо, а он, отец, не хотел ей помочь.

Жвахин не выдержал. Он вылез из кабины и застыл у подножки, держа дверцу открытой. Лида медленно брела по другой стороне улицы, рассеянно помахивала мешочком для сменной обуви, мысли ее были поглощены школьными горестями.

Она пока не знала еще, что все это пустяки — детские обиды, огорчения, — забудутся вскоре, канут без следа, а потом, позже когда-нибудь, те из них, что удержатся в памяти, потеряют к тому времени свою печаль и безысходность и вызовут лишь улыбку: то будут милые сердцу подробности далекой, чудесной поры.

Но сейчас она верила в их огромную величину, они были настоящим большим горем — застили свет.

Лида безучастно скользнула взглядом по машине и побрела дальше. Потом вдруг остановилась и неуверенно посмотрела еще раз.

Они смотрели друг на друга через улицу. Он видел ее недоумение, испуг, потом в лице появилась растерянность. Она рванулась к нему, пробежала несколько шагов, остановилась и стала медленно, недоверчиво приближаться, не сводя с него глаз.

Жвахин обнял ее молча — что он мог сказать? — да и горло отказало, сдавленное спазмом. Потом он сел на подножку, поправил на дочери шарф и застегнул верхнюю пуговицу.

— Почему не застегиваешься? — спросил он так, будто это было самое главное, что интересовало его сейчас.

— Папа, ты где был? — спросила Лида. — Лечился?

Жвахин покивал, держа ее за рукава куртки; он старался проглотить ком, который застрял в горле.

— Мама говорила, ты лечиться уехал. — Лида посмотрела на его глаза. — Ты уже вылечился?

— Не совсем, — ответил Жвахин.

— Но ты уже видишь? Это твоя машина?

— Что у тебя стряслось? — спросил он.

— Откуда ты знаешь?! — Она удивленно расширила глаза, потом вспомнила свои огорчения и помрачнела. — Маму в школу вызвали.

— Поведение?

Она кивнула. Но беда в присутствии отца уже не казалась ей столь ужасной: он к ее шалостям относился снисходительно.

— Ты уже совсем вернулся? — спросила Лида. — Пойдем домой.

Жвахин покачал головой и сказал тихо:

— Я еще не вернулся.

— Как?! — не поняла и не поверила она. — Ты ведь уже здесь!

— Я еще не закончил, еще лечусь. — Жвахин старался не смотреть ей в глаза.

— И ты не пойдешь домой?!

Он снова покачал головой, но она продолжала смотреть на него — смотрела и ждала.

— Я — потом… позже… — Жвахин видел, что для нее это загадка, она никак не могла понять, почему он не может пойти с ней домой, но и объяснить ей он не мог.

— А маму ты видел? — спросила Лида.

— Нет еще, — сказал Жвахин.

— А что ей сказать?

— Ничего. Можешь сказать, что видела меня. Я потом приду, когда поправлюсь. Приду и все объясню.

Оглядываясь, она медленно уходила, он смотрел вслед — она шла, шла, еле передвигала ножки, вид у нее был растерянный и недоумевающий.

На другой день он ездил в порт и на товарную станцию, после обеда поехал на склад, где его ждал груз. Загрузившись, он подождал, пока экспедитор оформил в конторе накладные, и выехал из ворот.

Жвахин увидел ее сразу и сразу узнал — еще лица было не разобрать. Женщина стояла на обочине и всматривалась в каждую машину, проходящую мимо.

Было прохладно, дул ветер, временами принимался кропить мелкий дождь. Зябко ежась, женщина одной рукой стягивала у горла воротник плаща.

Жвахин остановил машину поодаль и вылез; экспедитор проводил его удивленным взглядом. Медленным шагом Жвахин шел по обочине, Вера не отрываясь смотрела ему в лицо, пока он приближался; он остановился, никто из них не проронил ни слова.

Со стороны, должно быть, они странно выглядели рядом — принаряженная женщина и шофер в старой ушанке, замасленной гимнастерке и темных брюках, заправленных в сапоги.

Нельзя было сказать, что Вера постарела, в лице была горечь, притупленная временем, будто после тяжелой болезни.

— Вера… — начал Жвахин и умолк. Не знал, что говорить.

Она продолжала смотреть ему в лицо. За спиной раздался автомобильный гудок, Жвахин обернулся: стоя на подножке, экспедитор постучал пальцем по часам и сел в кабину.

— Хотела глянуть тебе в глаза, — сказала Вера.

Мимо них в ту и другую сторону проходили машины, знакомые шоферы притормаживали и пялились из кабин. Один даже подмигнул и показал большой палец — одобрил выбор.

— Как же так, Коля? — устало, с горечью спросила Вера.

— Думал, будет лучше…

— Для кого?

— Для тебя…

— Обо мне думал, — усмехнулась она. Но какая-то незнакомая строгость была у нее в глазах, точно она повзрослела в короткий срок. Даже поверить было трудно, что это та самая смешливая, разбитная Вера, — он видел печаль и усталость.

— Я слепой был. Какой от меня прок?

— Эх, Коля… — вздохнула она с укоризной.

Экспедитор снова посигналил, теперь уже несколько раз и требовательно, — Жвахин не обернулся.

— Вера, я калека был, — сказал Жвахин. — Обуза! Камень на шее! А у тебя вся жизнь впереди!

Вера печально покивала и снова вздохнула с тяжестью.

— Зачем тогда жениться, Коля?

— А затем, что каждый свою ношу тянет. Я тянул, пока мог. А не могу, нечего тебе жизнь портить.

— Да что ж, я за тебя из корысти пошла? И жила с тобой из-за выгоды? Ах, Коля, Коля… Значит, случись со мной несчастье, и ты б меня бросил? Все равно пользы никакой…

— Ты мучилась со мной.

— Мучилась, — подтвердила она. — Ну и что?

Экспедитор вылез из кабины и подошел к ним:

— Слушай, ухажер, у нас груз. А ты тут…

— А ну, вали отсюда, — зловеще прищурился Жвахин. — Вали, пока я тебе…

— Коля… — остановила его Вера.

Жвахин тяжело смотрел экспедитору в лицо и ждал, кривя рот и пожевывая губу. Экспедитор вернулся к машине и стал нервно прохаживаться вдоль борта.

— Вера, я не знаю, кто прав, — хмуро сказал Жвахин. — Все время об этом думаю. Этого никто не знает.

— Я знаю, — сказала Вера.

— А я нет. И пока я тебе ничего не скажу.

Она повернулась и пошла прочь. Жвахин постоял, глядя ей вслед, и направился к машине. Экспедитор сидел в кабине.

— У тебя что, другого времени не нашлось? — спросил он примирительно, показывая, что уже остыл.

Жвахин глянул на него, прищурился, кривя рот и пожевывая губу.

— А ну, выйди, — сказал он тихо, даже бережно как-то, словно боялся расплескаться. Глаза его стали белыми от ненависти.

— Да ты что?! — удивился экспедитор. — Ты что?!

— Выйди, я тебе говорю, — медленно, как бы из последних сил, произнес Жвахин.

— Да ты с ума сошел! — визгливо зашелся экспедитор. — Мне груз везти!

Жвахин вылез из кабины, обошел машину и открыл дверцу с другой стороны.

— Не выйду, — строптиво ответил экспедитор и застыл с начальственной, каменной важностью, упрямо глядя перед собой.

— Вылезай, — тихо, сквозь зубы, вздрагивая от ненависти, сказал Жвахин. Вся его покосившаяся жизнь, давние обиды, свежие горести, беспокойные мысли, едкая тревога и надсаживающая душу тоска — как жить дальше? — все одно к одному свелось сейчас в этом человеке, сошлось, скрестилось, и он уже не помнил себя, лишь повторял оцепенело: — Я тебя довезу! Я тебя довезу!..

Экспедитор почувствовал опасность и вылез из кабины. Жвахин сел за руль и включил мотор. Он посидел, приходя в себя, приступ бешенства погас, он затих; лишь мучительно болела голова, просто разламывалась, он даже глаза прикрыл.

Неожиданно он подумал о Маше. Все это время она существовала где-то поодаль, на краю сознания, как бы в темноте, за пределами освещенного круга, и вдруг проступила зримо, шагнула из мрака на свет; вероятно, она думала сейчас о нем, и он вспомнил ее.

Жвахин посидел неподвижно, потом поднял голову и посмотрел по сторонам — экспедитор растерянно стоял на обочине.

— Садись, — сказал Жвахин, морщась от головной боли.

На следующий день он взял отгул. Утром с первым автобусом он поехал на аэродром. Снова он летел тем же рейсом с посадками по дороге, но теперь он мог видеть внизу покрытые лесом сопки: их длинные цепи тянулись до горизонта.

Изредка в распадках показывались маленькие таежные деревни, одинокие заимки, — показывались и тут же пропадали, канув в лесу: тайге конца-края не было.

Чем дальше, сопки становились выше и круче, лес густел, вид внизу постепенно угрюмел, дичал, — на сколько хватало глаз, простирался Сихотэ-Алинь.

По всей трассе держалась хорошая погода. Вся неподвижная, немая горная страна была затоплена солнцем. И неожиданно справа показался океан.

Жвахин не поверил глазам: океан распахнулся весь сразу, целиком, неоглядная светлая равнина, открытый простор, заполненный светом.

Горные цепи Сихотэ-Алиня тянулись из глубины материка и не снижаясь отвесно рушились в океан.

Слева лежала вся земля, Азия и Европа, вся суша на западе до побережья Атлантики.

Справа просторно открывался Тихий океан — вода до берегов Америки.

Самолет невесомо скользил по узкой кромке между материком и океаном. Далеко внизу бесконечной белой полосой, повторяющей очертания побережья, тянулся прибой — океан мерно накатывался на материк и без устали бил, бил в береговые скалы. Самолет, как крохотный комарик, потерявшийся высоко над землей, упрямо стриг необъятное пространство.

Они подлетели к горнорудному городку, самолет кругами привычно стал ввинчиваться в узкую долину среди гор, в которой, словно на дне колодца, были рассыпаны дома.

На дороге Жвахин поймал попутную машину. Был третий час пополудни, когда он приехал в поселок. Жители узнавали его, здоровались, но он никого не узнавал — впервые видел.

Жвахин сразу отправился к Маше. Еще у ворот он понял, что в доме никого нет. Дом оказался таким, каким он себе его представлял: высокий каменный подклет, толстые бревна… Дом мог выдержать ураганы и землетрясения — любые стихийные бедствия, одного он не мог вынести — пустоты.

Жвахин обошел дом вокруг. Окна были наглухо закрыты ставнями, внутри держалась такая твердая тишина, что было понятно — дом оставлен. Какая-то обреченность бросалась в глаза — запустение уже обозначилось явно.

Жвахин торопливо направился к тетке. Ксения копалась в грядках, она выпрямилась, держа вразлет испачканные землей руки; он увидел испуг на ее лице, напряженное внимание, она пристально всматривалась в его глаза.

— Коля… неужели? — спросила она с тревогой.

— Нормально, уже работаю, — улыбнулся Жвахин и увидел, как ее лицо искривилось и сморщилось в беззвучном плаче.

Она ткнулась лицом ему в грудь, тряслась и вздрагивала маленьким, сухим старческим телом. Позже она успокоилась, улыбнулась сквозь слезы и, глотая их, спросила:

— Вылечили тебя?

Жвахин кивнул. Ксения недоверчиво глянула на его глаза, вздохнула глубоко, осаживая последние всплески плача.

— Ну и слава богу! Не думала, что такое возможно, да ошиблась, к счастью. Надо забыть теперь, как дурной сон. — Она помолчала и спросила как бы с опаской, словно робела, но не могла не спросить: — Ты… вернулся домой?

Жвахин молча покачал головой. Ксения всплеснула руками:

— Как?! Да ты что?! Я тебе и раньше говорила, что ты глупо поступил, а теперь что же? Ты же сам говорил: «Поправлюсь — вернусь!»

— Я не мог пока, — хмуро ответил Жвахин.

— Как это «не мог»?! Как это «не мог»?! — выкрикнула она, повышая голос. — Нет, я решительно не понимаю! Я отказываюсь понимать!

— Тетя, не надо, — тихо и, похоже, устало попросил Жвахин. — Мне нужно Машу увидеть.

— Да при чем здесь… — быстро начала тетка и осеклась, словно на бегу уткнулась в преграду.

Она стояла в каком-то оцепенении, погруженная в мысли, и кивала едва заметно — то ли своим мыслям, то ли его словам.

Ксения долго не двигалась, будто оглушенная открывшейся в подробностях картиной его нынешней жизни, потом направилась в дом. Жвахин пошел следом.

— Она теперь на рыбокомбинате работает, — сказала Ксения. — В разделочном цехе. В общежитие перешла, чтобы не ходить каждый день. Ну, и… не так одиноко все же.

— Я пойду к ней, — сказал Жвахин.

— Сейчас? — спросила Ксения, будто согласилась, что ему невозможно без этой встречи. Она подождала и каким-то странным, неподвижным голосом, глядя с отсутствующим видом в сторону, спросила: — Ты остаться с ней хочешь?

— Не знаю, — ответил Жвахин без особого желания.

— Неужели ты… — начала Ксения, глядя на него с недоверием, но Жвахин перебил жестко:

— Я сказал — не знаю!

Ксения умолкла, отошла в сторону и стала мыть руки. Лишь раз она произнесла в пространство, ни к кому не обращаясь:

— Остаться из благодарности… — она с сомнением покачала головой. — Будет плохо и ей, и тебе.

Лицо ее было грустным, ей казалось, что доля вины за происходящее падает и на нее.

— Ты, наверное, есть хочешь? — спросила Ксения.

— После, — ответил Жвахин, уходя.

Быстрым шагом он добрался до комбината, расположенного в пяти километрах, на берегу закрытой бухты, куда впадала сбегающая с гор река. Жвахин вспомнил, как он работал здесь когда-то, плавал на сейнере и жил в общежитии.

Еще издали он почувствовал приторный запах древесного дыма и коптящейся рыбы; по мере того, как Жвахин приближался, запах усиливался.

У открытых ворот сидела старуха вахтер, сквозь распахнутые створки в глубине двора были видны длинные навесы, под которыми висели большие связки вяленых морских окуней и горбуш.

Жвахин объяснил старухе, что ему нужно, но она его не пустила, а велела позвонить из проходной в цех.

Он позвонил, спросил Машу и услышал, как мужской голос послал кого-то за ней; Жвахин держал трубку, чувствуя, как частит сердце, — никогда с ним подобного не было, а сейчас он ничего не мог с собой поделать и волновался, как мальчик.

Из трубки доносились голоса спорящих людей, потом он услышал приближающиеся по каменному полу быстрые звонкие шаги, и слегка запыхавшийся голос сказал.

— Я слушаю…

— Маша, это я, — медленно, с ощутимым трудом произнес Жвахин.

Она ничего не ответила, должно быть, обмерла от внезапного испуга, и, пока справлялась с собой, они молчали.

— Где вы? — спросила она наконец, хотя было понятно, что он здесь, где-то рядом, если звонит по внутреннему телефону.

— На проходной, — ответил Жвахин.

Они молчали, потому что говорить было не о чем — все ясно, она должна выйти.

— Как ваше здоровье? — спросила она с усилием и в то же время каким-то странным, костяным голосом.

— Нормально. Я хочу тебя видеть.

Маша не ответила, он слышал в трубке отдаленные шаги и голоса и напомнил о себе:

— Маша…

— Я слышу, — отозвалась она и сказала: — Николай Сергеевич, вы подождите, скоро смена кончится. Только знаете что… Я к вам сама подойду. Мне решиться надо. Мы из ворот все вместе пойдем, вы в сторонке постойте… Смогу — подойду, а нет… вы простите меня тогда, не смогла, значит.

— Маша!

— Вы домой вернулись? — спросила она неожиданно.

— Нет. Мне с тобой поговорить надо. Я для этого прилетел.

Она долго молчала, он слышал ее дыхание.

— Николай Сергеевич, я вас об одном прошу… Не разыскивайте меня, если не подойду. Поезжайте спокойно. Вашей вины никакой нет, я одна так решила. И не казните себя, ничем вы мне не обязаны, это я вам должна.

— Маша, я буду тебя ждать, — сказал Жвахин. — Ты подойди.

— Я постараюсь, — ответила она тихо и положила трубку.

Жвахин вышел из проходной. Вдоль забора к берегу тянулся голый пустырь, покрытый высокой, жесткой, похожей на проволоку травой и камнями. Было тепло, солнечно, но океан волновался: с берега доносился гул прибоя, сопровождаемый в паузах рокотом камней, которые спадающая вода тащила в море. От ворот шла мощеная дорога, пересекала пустырь и становилась улицей, вдоль которой стояли каменные и тесовые дома.

Жвахин отошел от ворот и остановился на обочине дороги, где росли сучковатые, истерзанные частыми ветрами, корявые сосны.

Вскоре в воротах появились идущие поодиночке люди, потом их прибавилось, они изнутри подходили к воротам с разных сторон двора — множество женщин разного возраста, от молоденьких девушек, почти подростков, до старух; густая толпа заполнила весь створ ворот.

Они шли по дороге, Жвахин стоял на обочине, к нему были обращены все лица. Его внимательно рассматривали, оглядывали с ног до головы, появление незнакомого мужчины было здесь событием; его изучали с пристальным вниманием, беззастенчивым любопытством и неподдельным острым интересом.

— Эй, молодой, ты откуда такой красивый? — громко спросила одна из женщин.

— Поджидаешь кого аль так стоишь? — поинтересовалась другая.

— Бабоньки, это ж кому из нас так повезло?

— А может, он выбирает только?

— Эй красавец, меня выбери, не пожалеешь!

— Вон нас сколько, у него глаза разбежались!

— Заезжий, бери всех нас замуж, мы согласные!

— Он без дела стоит, а мы тут маемся неухоженные!

— Мужичок, нас в комнате четверо, пойдешь пятым?

— Да вы что, бабы, разве ж он петух или бык племенной?

— А что, мы не против… Красавец, пойдешь?

— Совсем, девки, вы стыд потеряли, — с укоризной заметила пожилая женщина.

— Потеряешь тут, на безрыбье, — ответили ей в толпе.

Мимо него текла шумная, многоликая, пестрая толпа. Над дорогой висел разноголосый гомон, смех, крики, частый стук шагов; все лица были обращены к нему, будто женщины для того и шли, чтобы взглянуть на него.

Он стоял на виду у всех. Женщины без умолку отпускали шутки, задирали его наперебой, громко, вызывающе смеялись, и хотя он не двигался и молчал, голоса и смех становились все громче, а шутки все более едкими.

Жвахин всматривался в толпу, пытаясь угадать Машу, но тщетно — лица сливались в сплошной поток, он успевал выхватить взглядом лишь некоторые из них.

Над дорогой клубилась пыль, поднятая сотнями ног. Толпа шумно и весело двигалась мимо, он ждал — взгляд беспомощно скользил по огромной разноликой массе, скользил и не мог задержаться.

Постепенно поток стал истощаться. Появились просветы, толпа стала редеть, распадаться, и наконец дорога опустела, только пыль медленно оседала на землю.

Жвахин сквозь ворота смотрел во двор — никто не показывался. Старуха вахтер, колченого ковыляя, закрыла створки. Жвахин понял, что ждать больше нечего.

Маша не подошла. Он представил, как она вместе со всеми идет в толпе мимо него, представил и понял, что не увидит ее. Можно было, конечно, кинуться в общежитие, отыскать, но не в этом, в конце концов, суть, не в этом суть: Маша не хотела, чтобы он видел ее.

Жвахин медленно побрел пустырем, дошел до берега и сел на камень. Тугие, скрученные в жгуты, высокие и крутые, сверкающие на солнце океанские валы, увенчанные белыми гребнями, один за другим тяжело и неудержимо катились к берегу, оглушительно падали на широкий каменистый пляж и разбивались вдребезги; длинная полоса прибоя кипела пеной, тянулась, окаймляя берег, в обе стороны и обрывалась у далеких мысов.

Жвахин услышал за спиной шаги и обернулся — к нему направлялась женщина средних лет. Она приблизилась, он встал.

— Маша? — спросил он неуверенно.

— Нет, — с грустью покачала головой женщина. — Я от нее. Вы простите ее, не смогла она. Страшно ей. Боится, что не приглянется вам, а вы себя понуждать станете. Уж лучше так… — Женщина помолчала и продолжала: — Вы стояли там, она мимо прошла… со всеми. Видела вас… — Она вздохнула. — Тяжко ей… Велела передать: поезжайте с богом, не мучайте себя. Ей так легче. Она вас не забудет.

Жвахин стоял, не зная, что делать. Он не мог собраться с мыслями и потерянно озирался, будто в желании уцепиться за что-то взглядом.

— Еще просила, чтобы вы не искали ее, — сказала женщина и добавила от себя: — Вы уж не терзайте ее, оставьте как есть, а не то ей совсем худо будет.

Жвахин молча потоптался на камнях и через пустырь направился к дороге. Никогда прежде он ни с кем не считался, делал, как сам понимал, но сейчас покорился и скованно брел к дороге, чтобы уехать.

Он думал, что вообще не увидит ее никогда, даже встретив лицом к лицу, — просто не поймет, что это она. Пройди она молча рядом, он так и не узнает, кто это был.

Жвахин поймал попутную машину и поехал назад. Самолет уже улетел, надо было ждать до утра. Не было конца длинному светлому июньскому вечеру, стемнело лишь к ночи.

Пришла короткая ясная ночь, высокое небо было размыто бледным прозрачным светом, в котором слабо мерцали звезды: на востоке в осенне-летнем треугольнике были видны Денеб, Вега и Альтаир, а высоко над горизонтом на юго-востоке отчетливо горел Арктур.

Задрав голову, Жвахин смотрел вверх. Он отыскал Большую Медведицу, нашел в ручке ковша звезду Мицар — коня — и рядом поискал всадника. Но как он ни напрягал глаза, Алькор не был виден.

Жвахин всю ночь бродил у летного поля, часто поднимал голову и подолгу смотрел на небо. Светать стало рано, созвездия Лебедя, Орла и Лиры клонились к горизонту. Звезды постепенно меркли в холодном рассветном небе, таяли медленно и сулили теплый и тихий день.

Такой день бывает однажды в детстве. Память о нем живет всю жизнь, — не раз вспомнишь с радостью и грустью, где б ты ни был и кем бы ни стал. И чем дальше, тем больше прибавляется в ней печали и боли. И хотя многое потом забудешь, этот день останется в памяти светлым и незамутненным: он и есть память детства.

Только иногда кольнет вдруг сомнение и — дай только волю — превратится в ноющий ком, в саднящее беспокойство: неужели тот ребенок был я?!

А был ли вообще тот день, та пора, вчерашняя, еще осязаемая, но уже и неправдоподобная, бесконечно далекая?

А может, то и не день был, а месяц или даже год, который за столько лет, минувших с тех пор, сжался, уплотнился до одного дня и держится в памяти как один долгий день?

Неужели то было со мной?