Утро.

Латунное небо низко, льдисто-серый залив на редкость спокоен. Над сопками в белесой дымке пробирается бледное, как слюда, полярное солнце.

Мимо плывут берега: скалистые, поросшие кривыми от свирепого "норда" карликовыми березками. А там, за сопками, — тундра, россыпь гигантских замшелых валунов, тусклая синь льда обдутых ветром озер — окоченевшая, мертвая пустыня.

От залива веет холодом, как из открытого погреба со льдом. Пахнет стылой водой, снегом, мокрым железом палубы.

Федор сидит на бухте шланга, облокотясь на медный водолазный шлем. В ватнике поверх водолазного свитера из толстой серой шерсти он кажется детиной — косая сажень в плечах. Легкий бриз шевелит смоляные кудри, выбившиеся из-под шерстяной фески.

Федор затягивается махорочной цигаркой, по-морскому держа ее в кулаке, щурит темные внимательные глаза на притихший Кольский залив.

Вдали, на просторном рейде, как скала из воды, высится камуфлированная громада линкора.

На траверзе линкора — два эскадренных миноносца, выкрашенных под цвет воды и прибрежных скал. Длинные стволы орудий, красивые обводы корпусов, высокие, откинутые назад боевые мостики. Даже когда корабли на якоре, и то кажется, что они стремительно несутся вперед.

На эсминце под гвардейским флагом отрепетовали сигнал с линкора, и в утренней чистоте далеко разнеслась команда, усиленная рупором: "По местам стоять, с якоря сниматься!"

По правому борту на полубак пробежала боцманская команда. Так бегают на настоящих военных кораблях: на полубак по правому борту, на корму по левому, чтобы море всегда было справа от матроса. А по водолазному катеру ходи как хочешь, хоть по левому на нос, хоть по правому на корму, хоть задом наперед.

Защемило сердце от давнего желания попасть на боевое судно.

Эсминец прошел мимо.

Форштевень, как лемех плуга, мягко подымал и отваливал в сторону свинцовую гладь залива, обнажая изумрудную волну. Пахнуло теплом работающих турбин. Из скошенной трубы знойным маревом струился горячий воздух.

Упруго вибрировала палуба, до глянца надраенная горько-солеными волнами; тускло поблескивала окрашенная сталь; как растопыренные пальцы, торчали стволы орудий главного калибра.

Золотыми буквами: "Гремящий". Первый гвардейский корабль на Севере.

Эх, вот бы где послужить! Поносить бы оранжево-черную — геройскую! — ленточку на бескозырке, послушать бы колокола громкого боя, почувствовать, как бьет в грудь соленый морской ветер!..

Федор подавил вздох.

Могучий красавец уже далеко, бурун за кормой стал выше и белее: эсминец набирал ход.

А тут... топай на своей калоше! Чуть зыбь покруче, начинает астматически задыхаться мотор. Отплевываясь от волны, тащится катер, как старик из бани. Эх, бандура!

Федор с ожесточением кинул за борт махорочный окурок, поводил завистливым и влюбленным взглядом далекий уже корабль-мечту.

И только песня осталась. И только качнуло на лениво-пологой волне от эсминца.

Накренясь на борт, догоняет английский транспорт. Иллюминаторы вытаращены со страху. Видать, хватил лиха от немецких субмарин, пока у острова Медвежьего не встретил его советский конвой.

Транспорт сипло рявкнул простуженным в северных широтах голосом и, отдуваясь, протопал мимо. На корме курят долговязые англичане в темно-синих свитерах и регланах, гладковыбритые, с надменными сухими лицами.

Опять свиную тушенку везут англосаксы!

В Мурманске союзнички будут бродить по улицам и продавать сигареты, сульфидин, противопростудный сахар с ментолом. Будут фамильярно хлопать по плечу встречных: "Гуд дей, камарад! Рашен!" А из-под полы вытаскивать порнографические открытки и требовать за них деньги, но только с "мистер Ленин".

В канадках, в ковбойках, с яркими платками на шеях "торгаши" на улицах пляшут джигу, рожденных в духоте портовых таверн, и хватают девушек, предлагая шоколад за "быструю любовь".

Матросы с корветов в отличие от "торгашей" ходят толпами, играют на аккордеонах джазовые румбы и поют хором песенки — даже без перевода понятно, что скабрезные.

На груди каждого военного матроса повязана галстуком черная тесьма в знак вечного траура по национальному герою Англии адмиралу Нельсону. Эти не пляшут джигу, не пристают к женщинам, но спекулируют, несмотря на траур, не меньше "торгашей" и так же матерятся по-русски без акцента.

Да-а, на таких союзничков надейся, да сам не плошай! Недаром говорят: "Начерчиллили всяких планов и никаких рузвельтатов". Вторым фронтом и не пахнет, а война уже третий год...

Блеснули на солнце два "ястребка". Не то барражируют, не то на Варангер-фьорд полетели. Там сейчас каждый день воздушные бои.

Где-то на Первом Украинском летает Николай, друг детства. Студент-радист.

Федор вдруг поймал себя на том, что уже нет горькой зависти при виде самолета в небе.

А давно ли он мечтал стать знаменитым асом!

...Каждый год весной Федор с дружком Колькой, прихватив табели об окончании очередного класса, ехали за город в летную школу. Терпеливо сидели у ворот, дожидаясь начальника. Над ними летали "уточки". Курсанты делали "горку", "бочки", "мертвые петли" — все то желанное, о чем мечтали друзья.

Высокий седой полковник появлялся поздно вечером, когда над аэродромом стихал стрекот моторов. На груди его матово поблескивали два ордена Красного Знамени.

Ребята слышали, что полковник воевал в Испании, и смотрели на него, как на живое чудо. Еще бы! Этот человек видел Барселону, пил из Гвадалквивира, бывал в Гренаде и бил — сам бил! — фашистов.

— Пришли! А я думаю, где ребята в этом году? Уж не провалились ли на экзаменах? — Внимательно полковник просматривал табели. — А что это алгебра только "хорошо"? Летчик без математики — ничто! В небе все математически точно.

— А у тебя еще хуже, — говорил другому, — по литературе "посредственно". Думаешь, коль техника, то литературу побоку! Что это за летчик, который не может отличить ямба от хорея? Чтобы на следующий год одни "отлично" принесли. Не вешать носы! — приказывал полковник. — Обязательно приму. За верность мечте! Еще раза два придете — и как раз. По шестнадцать сейчас? Ну вот...

Ничего себе "ну вот"!

Оставалось ждать. Мечтать о подвиге.

Свои будущие подвиги Федор знал до тонкости.

Один из них — таран. Красиво и мужественно. Как Талалихин! Воздушный бой в разгаре, а немцы все прут. Наших самолетов осталось немного. И вот Федор уже один. Он носится как сокол, и сбивает, сбивает, сбивает... На земле все замерли. "Кто этот герой?" — "Это Черданцев", — отвечают. И вот остается пять немецких самолетов, а у Федора кончается боекомплект. Тогда он идет на таран. "Безумству храбрых поем мы песню!" Раз, два, три... падают фашистские самолеты с отбитыми хвостами и крыльями!..

Или вот другой случай. Его подобьют. Самолет горит. Внизу колонна фашистских танков и пушек. Он направит свой самолет на эту колонну. Как Гастелло! И на сладких крыльях мечты уносился в бессмертие, в бронзу памятника с надписью: "Герой Советского Союза Федор Черданцев".

 Чаще, правда, он оставался живым. Прославленным летчиком, дважды, трижды Героем, маршалом авиации, даже Главным маршалом.

Судьба распорядилась по-своему.

После девятого класса Федора призвали служить на флот. Через месяц он получил от друга письмо: Колька попал-таки в летную при внеочередном наборе...

Недавно Николай прислал вырезку из газеты: награжден орденом Красной Звезды. У Федора нет даже медали. А фронт рядом. Оттуда возвращаются разгоряченные боем корабли с пробоинами и перебитым рангоутом. Федор осматривает подводную часть, заводит корабли в док или садит их на тележку слипа.

Еще ни разу настоящего фрица не видел. Так и война кончится. Люди воюют, а тут... шлепаешь по заливчику, разбомбленные причалы ремонтируешь, лазишь у берега, где воробью по колено. Камбала и то не боится. Вот тебе и "владыка морских глубин"! Вот тебе и действующий флот!

Федор вздохнул.

А ведь могло быть иначе...

Вспарывая стылую фольгу залива, прошла навстречу тройка торпедных катеров. За кормой у них кипели буруны.

Водолазный катер раскачало на крутой волне, упал с бухты шланга шлем и стукнулся о фальшборт. Федор поправил шлем и долгим взглядом проводил ладно сбитые катера-скорлупки, начиненные торпедами.

Стремительный, неуловимый торпедный катер в любой момент может вынырнуть из туманной мглы, и также молниеносно исчезнуть, оставив страшный след идущей на цель торпеды.

Вот где настоящая служба! Не хуже эсминца!

Федор вздохнул.

Это в кормовом кубрике Женька Бабкин распевает.

"Вышли в открытое море"! — усмехается Федор. — Топаем на своей калоше.

Из кубрика на палубу вылез Толик Малахов. Ватник распахнут, рабочие штаны из чертовой кожи заправлены в кирзовые сапоги, на голове чудом держится шапка. Одет, как и Федор. Сразу-то и не разберешь: военные они или нет. Если только звездочку на шапке различишь, поймешь — военные, а так — рыбаки и рыбаки.

— Погодка, а! — довольно потянулся Толик. — "О чем задумался, детина?"

— Байкал вспомнил.

— "Дела давно минувших дней, преданья старины глубокой", — продекламировал Толик.

Обветренное лицо его по-детски юно, как и год назад, на Байкале. Только на верхней губе топорщатся светлые редкие волоски, которым Толик тщетно пытается придать вид бравых усов.

Привычно окинув взглядом залив, Толик сел рядом с Федором. Огрубевшими пальцами со сломанными ногтями ловко свернул цигарку из махорки.

Федор кивнул на французский словарик, с которым Толик не расставался.

— Как успехи? Вери гуд?

— Мерси, — преувеличенно вежливо откланялся Толик, приподняв шапку. — Написал мон папа письмо на языке Вольтера и Гюго.

Толик вставил цигарку в наборный мундштук, искусно сделанный из прозрачных плексигласовых и алюминиевых колец, прикурил, зажав огонек спички в ладонях, озорно улыбнулся.

— Если б только мон папа слышал мое произношение! Сказал бы, что это выговор пьяного немецкого унтера, когда тот пытается быть вежливым где-нибудь... в парижском кабаре.

Отец Толика — профессор-лингвист — поставил перед сыном задачу: за время службы изучить английский и французский (немецким Толик владел с детства).

Отец писал письма по очереди на этих языках, и Толик обязан был отвечать на том языке, на каком получал письмо.

— Отец пишет, что мне, очевидно, приходится часто общаться с немцами, так чтобы я не упускал случая совершенствовать язык. — Толик улыбнулся. — Общаюсь. В кино. Напиши, что ни одного фрица не видел — не поверит. Мама, конечно, обрадуется. Она в каждом письме наказывает, чтобы я не промачивал ног, так как склонен к ангине.

Друзья покурили, наслаждаясь на редкость хорошим в Заполярье утром.

Заполярье!

Нигде, как здесь, природа не вызывает такой щемящей тоски, такой растерянности перед беспредельными просторами тундры, такого удивления от сознания, что вот это и есть край земли.

Но это только у того, кто здесь впервые. Стоит провести в Заполярье несколько месяцев, как потом, где бы ни был человек, его будет тянуть сюда, на скупую красками, но по-своему прекрасную землю.

От "заболевания" Севером не вылечивают ни экзотический юг, ни задумчивая средняя полоса России, ни комфорт центральных городов. Влечет сюда, где блеклые краски, где влажные хляби мхов, среди которых рассыпаны отполированные серые валуны — "бараньи лбы", где каждое карликовое растение в невероятной борьбе отстаивает свое право на существование, где живут мужественные и нежные люди.

Да, нежные.

Разве могли бы черствые люди назвать юго-западный ветер шалоником, северо-восточный — полуношником, а восточный так просто — всток? И говор их певуч и сдержан, как сама природа.

Это русский Север.

Друзья не первый месяц служили в Заполярье. В мягких, серых красках научились видеть гармонию, различать тысячи оттенков и полутонов.

— Красиво как! — сказал Толик, любуясь плавной чертой береговых сопок. — И ничего яркого, бросающегося в глаза. Между прочим, художники Серов и Коровин ездили сюда, на Север, в поисках новых красок. Коровин именно здесь нашел серебристую гамму, которую так долго искал. Приглядись, здесь нет черного цвета. Черный цвет — неживой, и его здесь нет.

Краем уха слушая друга, Федор смотрел в сиреневую даль на мягкую линию сопок. Где-то там, за горизонтом, днем и ночью пасутся несметные стада оленей, живут в чумах ненцы. Там можно идти без конца и края в голубоватом свечении тундры, хрустеть ломким на морозе мхом среди безмолвия и беспредельности.

— Ты заметил, — продолжал Толик, — что больше всего впечатляют картины, на которых нет буйства красок. У Левитана, Саврасова такие картины... В неярких тонах есть что-то потаенное, за душу берущее. Я не могу долго смотреть на полотно, с которого на меня обрушивается целый каскад красок. Все это кричит, перебивает друг друга, лезет в глаза. А у левитановского "Омута" могу простоять сутки. А когда в Третьяковке увидел "Над вечным покоем", плакал. Народ кругом, и неудобно — и, понимаешь, удержаться не могу.

Толик виновато улыбнулся и надолго замолчал.

Федор понимал. Он хорошо знал эту картину. Небывалая тишина на полотне, и впечатление такое, будто летишь в этом безмолвии над огромной и прекрасной землей. Летишь — и щемит сердце от беспредельного разлива реки, от необъятного неба, от чувства, что вот она, твоя земля, твоя Родина... В картине есть многое, что напоминает Север, его бескрайность, покой и потаенность. И название такое — "Над вечным покоем"...

— Вот не решил еще, куда идти, — прервал мысли Федора Толик, — в академию живописи или в университет. У меня все как-то не твердо. Я, наверное, человек без позвоночника, только хорда, как у рыбы.

— Я тоже, — отозвался Федор. — Хотя позвоночник вроде и прощупывается. В летчики не попал, водолаз из меня, Макуха говорит, липовый. Скорей бы победа, да учиться пойти. Или в авиационный, или в металлургический. Сам не знаю. Отец сманивает в металлургию. На заводе бывал?

— Нет.

— В нашем городе завод большой — заблудиться можно. Отец сталь варит. Говорит, и мое место у мартена.

— Смотри, смотри, тюлень! — перебил Толик.

Над водой, будто отрезанная стальной поверхностью, торчала полированная голова тюленя, удивительно похожая на собачью.

— Вон еще!

Пофыркивая, тюлени смотрели на катер, потом, как по команде, скрылись в воде.

— Помнишь, на Байкале тюлененка поймали? — спросил Федор.

— Нерпу, — поправил Толик.

— Все равно тюлень. Если б не Женька, поглядели бы и отпустили, а тот взял и пристукнул.

— Случайно, говорил.

— Может, — раздумчиво сказал Федор. И, возвращаясь к прерванному разговору, тронул Толика за рукав: — Пойдем в школу, а?

— В какую? — не понял Толик.

— В вечернюю. В Мурманске. Десятый класс закончим, потом на заочное в институт. После войны на стационаре доучимся.

—Идея, черт возьми! — загорелся Толик.

Федор часто думал, что ждет его после войны. Вернее, знал, что ждет: учеба. Но это простое дело, которым он только и занимался до службы, казалось теперь нереальным. Неужели можно будет ходить с учебниками, сидеть и слушать лекции, готовить домашние задания?..

Странно...

Не надо будет спускаться под воду, не будут болеть плечи от металлической "манишки", забудется сложный запах водолазного скафандра: запах резины, спирта, морской воды, металла и пота. Странно...

— Эй, студенты! — Из кубрика высунулось рябое лицо Степана. — Рубашки проверили?

— Пойду, у меня рукавица пропускает. А насчет школы — пожалуйста, обеими руками. — Толик встал, шутливо откланялся: — Оревуар!

— Катись!

— Какая невоспитанность! — притворно вздохнул Толик уходя.

Изменился Толик. В движениях появилась уверенность человека, познавшего почем фунт лиха, исчезла детская наивность.  

Север!

Знакомые по урокам географии названия: Кольский полуостров, Баренцево море, Новая земля... За названиями — вспоминания детства: школа, рассказы о первых открывателях Арктики, о железном Амундсене, о капитане Седове, о русских поморах, о книге "Как мы спасали челюскинцев".

Часть, куда попали ребята, носила будничное и прозаическое название: "Отряд подводно-технических работ Северного флота".

Работ! И это в то время, когда немецкие самолеты за пять минут долетают до Мурманска с финского аэродрома в Луостари, когда в Варангер-фьорде в Баренцевом море каждый день топят корабли, когда по всему Заполярью не смолкает гул орудий...

Нет, не так представлял Федор службу!

Думал, будет служить на боевом корабле, ходить в походы, биться с немцами в открытом море. Думал, раз не стал летчиком, то будет прославленным морским волком или не менее геройским морским разведчиком. Сколько раз стрелял последним снарядом из пушки на носу корабля и, держа в руке военно-морской флаг, погибал вместе с кораблем!

Дома думают: воюет! Когда ехали сюда, написал: "Еду на фронт". Приехал! Вместо первоклассного могучего корабля попал на задрипанный водолазный катеришко.

А было это так.

Где-то внизу, у черных, в ракушках, свай прижался катерок: был отлив.

— Эй, на калоше! — крикнул Бабкин, наклоняясь над краем причала. — Это корыто не захлебнется, если я спрыгну на него?

У низкой рубки стоял матрос в шапке и в рабочем бушлате без погон, сматывая в бухту пеньковый конец. Он не удостоил Женьку ответом.

— Оглох, детка? Иль у тебя вся родня такая? — полюбопытствовал Бабкин.

Матрос у рубки молча наблюдал, как ребята, цепляясь вещмешками и путаясь в полах шинелей, неумело спускались по отвесным сходням на палубу катера.

Когда ребята почувствовали под ногами твердую опору, на них смотрели уже двое. Вторым был матрос, только что выбравшийся из машинного отделения. По смуглому скуластому лицу нетрудно было признать в нем казаха.

— Позвольте доложить! — дурашливо выкатив глаза, обратился Бабкин к казаху. — Матросы Бабкин, Черданцев, Малахов и Кондаков прибыли для продолжения дальнейшей службы на ваш линкор!

Как и все механики мира, казах мял в масляных руках паклю. Он выслушал Бабкина и кивнул на матроса у рубки.

— Вон старшина, ему и докладывай.

— О, старшой! — весело подмигнул Женька и пошел к нему, будто к другу, с которым не виделся сто лет.

Старшина аккуратно домотал конец в бухту, еще какое-то мгновение наблюдал паясничание Бабкина и вдруг подал команду:

— Сми-и-р-рно!

Ребята невольно подтянулись, а Женька так и застыл с глупой улыбкой.

— Я старшина катера, старшина первой статьи Жигун, — жестким голосом представился моряк.

Невысокий, ладный старшина энергично пожал ребятам руки. Из-под черных широких бровей глядели пристальные и при его общей цыганской черноте неожиданно светло-серые глаза.

Жигун проверил документы. Бабкину сказал:

— Слова возьми обратно.

— Какие?

— Знаешь.

—Обиделся? Чудак!

— Ну! — взгляд Жигуна потяжелел.

— Беру, беру.

Жигун показал на кормовой кубрик.

— Здесь ваше место, располагайтесь.

Ушел в рубку.

— Ну и народ пошел! — покрутил головой Женька вслед старшине. — Обматеришь — обижается, в глаза плюнешь — драться лезет. Чего взъелся? Шуток не понимает!

— Не болтай чего попало, — заметил Мухтар (так звали казаха). — Язык не курдюк овечий, не тряси без толку. А катер наш не калоша, а плавединица.— Вот тут жить будете. Здесь тепло, есть печка.

По трапику в четыре ступеньки ребята спустились в кубрик. Он сверкал чистотой и порядком. Аккуратно свернутые водолазные рубашки лежали на рундуке; направо от трапика стояла железная печка; в ней с гудением пылали дрова. Горка смоляных чурок лежала рядом. Чувствовалось, что на катере есть хозяйская рука.

В кубрике было жарко натоплено, пахло суриком, олифой свежепокрашенных стен и резиной водолазных рубашек.

Напротив входа и по левому борту — двухъярусные койки. Женька критически осмотрел их, спросил неизвестно кого:

— Долго мы на этой плавединице загорать будем?

Никто не ответил.

За тонким бортом плескалась вода, поскрипывали кранцы.

Толик задумчиво посмотрел в иллюминатор на заснеженные береговые сопки, на низкое, хмурое небо, на бессильный цвет воды, иронически, с полупоклоном сказал:

— Поздравляю с началом службы в действующем флоте.

Резкий, злой крик чайки оторвал Федора от воспоминаний.

Он окинул взглядом льдисто-серый залив, дерущихся из-за добычи птиц. Пока вспоминал прошлое, и не заметил, как пришли в Мурманск.

Катер уже шел мимо рыбного порта, под которым мельтешило несчетное число чаек. А вон и слип, куда они путь держат. На пирсе маячит коренастая фигура в "канадке". Это мичман Макуха. Он, конечно, уже все разузнал и ждет их.

— Юноша, обдумывающий житье! — крикнул в дверь кубрика Толик, уже напяливший на ноги водолазную рубашку, — ему первому идти в воду. — Кинь швартов!

Федор, набрав в руку кольца пенькового конца, кинул его на приближающийся пирс. Макуха ловко поймал конец и быстро намотал на кнехт. Катер поднесло к стенке и стукнуло о сваи.

Та-ак, прибыли.

Было видно, что мичман Макуха не доверял молодым водолазам и постарался бы при удобном случае избавиться от них. Но подводных мастеров не хватало.

У мичмана из шести водолазов на двух водолазных станциях, которыми он командовал, четверо были по семнадцати лет, неопытные, неокрепшие, с ветерком в голове. Конечно, он воспитатель и должен учить ребят подводной работе, выдержке, дисциплине. Он всегда этим занимался. Но одно дело воспитывать в мирной обстановке, другое — в военное время. Разбомбили вот слип, надо срочно ремонтировать: ждут покалеченные корабли — вон сколько у причала! — а их, в свою очередь, ждет фронт. Вот и выходит, что весь фронт ждет его, Макуху, когда он развернется со своими салажатами. А ему врачи категорически запретили спускаться под воду: кровяное давление опять подпрыгнуло и сердце стучит с перебоями. Значит, придется надеяться, что не подведут ребятишки.

Поэтому и стоял Макуха на причале и задумчиво глядел в воду, не то стараясь разглядеть сквозь мутно-зеленую толщу, что натворили немецкие бомбы там, на глубине, не то размышляя о том, справится ли он, Макуха, с приказом отремонтировать слип в жесткий срок. Будь у него и опытные водолазы, и то этот приказ был бы им едва под силу.

Когда рядом случается смерть, меняются вдруг все масштабы.

В первую ночь без Макухи Федор пересматривал свою жизнь.

Только теперь он задумался над вопросом, который задал когда-то отец: "Что за поколение ваше?" Что за поколение, которое удивляло и мичмана?

Ни голода, ни холода не знало оно. Ни бурь революции, ни гражданской войны, ни коллективизации. Но в детстве все это было еще рядом, особенно коллективизация. В детстве весь мир резко делился на красных и белых. В каждом толстом и чисто одетом человеке в шляпе и галстуке подозревался буржуй. Детскими играми были игры "в Чапаева", "в гражданскую войну". Слова "ревком", "комбед" не были историей. Членами этих ревкомов и комбедов были их отцы. Ребята не видели коммунистов, убитых из кулацких обрезов, но запомнили самих кулаков по еще не пожелтевшим и не снятым со стен плакатам.

Они не все понимали в классовой борьбе, но, едва научившись писать, старательно выводили: "Товарищи, будьте бдительны! Враг не дремлет!" — и рисовали кулаков с тупыми обрезами.

Это они в школьных хороводах после "Каравай, каравай, кого хочешь выбирай" пели: "Мы — мирные люди, но наш бронепоезд стоит на запасном пути".

Это они ходили на еще непривычные колхозные поля пропалывать свеклу от осота и жабрея.

Это им отцы в свободную минуту рассказывали про гражданскую войну, про буденновскую конницу, про партизан, и перед глазами сверстников Федора вставала тревожная, суровая и романтическая юность отцов.

Отголоски недавно отгремевших войн и только что закончившейся коллективизации были во всем: и в сабельных шрамах отцов, и в ночных поджогах колхозных амбаров, и в падеже скота, и во вредительстве на производстве.

Судили Димитрова — и ребята вместе с отцами жадно слушали вести из Германии, играли "в суд Димитрова", и никто в этой игре не хотел быть фашистом.

Истекала кровью Испания — и ребята, сменив любимые буденовки на "испанки", сжимали крепкие кулачки: "Но пасаран!" ("Они не пройдут!") и пели "Бандьера Росса".

"Придет время, — говорил Федору отец, — и летосчисление будут вести не от Рождества Христова, а от первого залпа "Авроры", от начала нашей жизни".

Но где в этой жизни заложены основы его, Федора, подвига, о котором он всегда мечтал? Макуха говорил, что подвиг подготавливается всей жизнью человека. А у Федора?  Что у него за жизнь? Подготовила ли она его к подвигу? Был сыт, одет, трудностей не знал, что такое работа — тоже. Родители, помня свое тяжелое детство, жалели: "Мы детства не видели, пусть хоть они увидят". А Зоя Космодемьянская? А Вася? Они тоже жили такой же жизнью.

И все же, где закладывался фундамент человека высокой пробы?

Может быть, в том случае с перочинным ножичком? В перламутровой оправе, с двумя лезвиями и штопором. Какой мальчишка мог бы равнодушно пройти мимо этой вожделенной мечты любого пацана! Им можно стругать палку, играть "в ножичек", выковыривать дробь из стены сарая, куда стреляли осоавиахимовцы; чистить морковку, забивать гвозди, да мало ли еще куда годилось это лучшее и универсальное изобретение человечества! И маленький Федя стащил его с крыльца соседа.

Отец случайно обнаружил у сына этот ножичек. "Чей?" — "Нашел". — "Где?" Федя запнулся. Под внимательным взглядом отца нестерпимо запылали уши. "Та-ак... — протянул отец. — Посмотри-ка мне в глаза". Федины глаза почему-то никак не могли заглянуть в светлые отцовские и все норовили вильнуть в сторону. "Та-ак... — раздумчиво повторил отец. — Честные глаза вбок не глядят, Федор". Он тогда впервые назвал сына взрослым именем: Федор. "Не думал, что у меня сын — вор". — "Я не воровал, — пролепетал Федя, ошеломленный такой оценкой его поступка. — Я просто взял". "Взять без разрешения — значит украсть. Отнеси ножичек и скажи: Я украл у вас ножичек. Я совершил позорный поступок".

Маленький Федя отнес ножичек. Может быть, именно это и было величайшим подвигом в его детской жизни; и, может быть, именно тогда и был заложен первый камушек фундамента человека? Или, может, это заложено в детских играх "в Чапаева" и в походах в лес в ненастную погоду? Может, оттуда вынес свое мужество старший брат?

Как только начиналась гроза, Васька с восторженно блестевшими глазами лихорадочно шептал: "Ух, полыхает! Айда!" — "С ума посходили! — прикрикивала мать. — Куда в такую погоду?" А отец усмехался в усы: "Шагайте, человеки".

И они шагали.

Васька тряс куст черемухи — и целый ушат воды обрушивался им на головы. "Штормовать далеко море посылает нас страна!" — орал в восторге брат. Он мечтал стать моряком.

Федя жаловался, что продрог. Васька презрительно фыркал: "А в Ледовитом океане знаешь как? А Нансен через всю Гренландию на лыжах махнул! Ему тепло было?!"

По иронии судьбы к Ледовитому океану попал Федор, а Вася стал сапером в Крыму...

Федор вдруг представил себе отца. Где он? Что делает? Письма идут так долго...

Отец. Он не запрещал нырять в воду с высокого моста, но поднимал скандал, если сын забывал надеть пионерский галстук, прощал начисто располосованные на заборе только что купленные штаны, но строго наказывал за загнутый листок в книжке. Особенно непримирим был к обману, к невыполнению долга.

Вася ушел на фронт в первые же дни войны, а осенью Федор вместе со школой уехал в колхоз на уборку. И через неделю сбежал оттуда домой.

На другой день отец привез его обратно и вечером, когда колхозники и школьники собрались перед клубом послушать последние известия по радио, втолкнул Федора в круг и сказал: "Вот дезертир. Его старший брат на фронте, а он бьет ему в спину ножом. Побег с колхозного поля — это удар в спину нашей армии".

Отец сказал: "Тот, кто убежал сегодня с картофельного поля, завтра убежит с фронта". И презрительно хлестал сына обжигающими словами: "Ты мечтаешь стать летчиком, бить немцев. Какой из тебя летчик, если ты не захотел поработать здесь, испугался трудностей! А что ты будешь делать на фронте? Ты сбежишь от первого выстрела!"

Школьники были потрясены этим судом не меньше Федора.

Если бы кто-нибудь другой бросил свой пост, Федор назвал бы его трусом. Отец говорил: "Свои и чужие поступки меряй одной мерой. Скидок на свое не делай". Значит, и он, Федор, тоже трус.

"Подвиг — категория нравственная. Подвиг совершает лишь тот, кто идейно и морально подготовлен к благородному отречению", — так говорил капитан первого ранга на Байкале, когда отправлял своих воспитанников по флотам.

Значит, другие морально подготовлены к подвигу, а он, Федор, нет?! Почему? Потому, что подвиг в жизни — это не красивая мечта! Подвиг связан с риском, пахнет кровью! Легко придумывать себе подвиги, рисоваться перед собой: "Безумству храбрых поем мы песню!" — а как попал под обстрел, так и растерял всю придуманную смелость.

Макуха остался у телефона, смертельно раненный в живот. Молчал потому, что надо было закончить работу, вытащить из воды Бабкина и... не испугать их.

А Степан? Федор втайне считал себя выше, умнее его и, конечно, более способным на подвиг. Оказалось наоборот. И никто Степану не приказывал. Он сам выскочил из кубрика и бросился к шланг-сигналу. А скажи ему, что подвиг — категория нравственная, не поймет. Спроси его, что такое Родина, будет потеть, пыхтеть и не объяснит.

Отец говорил, что поколение Федора держит экзамен. Неужели он, Федор, провалится на этом экзамене?..

Водолазы получили приказ выйти на разгрузку американского транспорта. Его затопили в заливе немецкие бомбардировщики.

Перед отходом на задание Бабкин притащил на катер бухту новенького манильского каната.

— На! И помни мою доброту, — сбросил Женька с плеч бухту.

— Откуда? — обрадовался Жигун, давно мечтавший именно о таком канате.

— Сорока на хвосте принесла.

— Какая сорока?

— А такая: черная с белым.

— Сороки — они воровки, — посерьезнел Василь. — Тащи-ка ты его обратно.

— Да ты чего? — удивился Женька. — Сам говорил: где достать?

— Тащи обратно, сорока!

Женька в сердцах выматерился, взвалил на плечи бухту и исчез.

Через полчаса вернулся.

— Порядочек. Оптом пошел. Чистоплюи.

Где он свистнул канат и куда сплавил, так и осталось тайной. Работа по разгрузке транспорта нудная: набивай вместительную сетку консервами и кричи по телефону "Вира!" Пока одну сетку тащат вверх, набивай вторую. И так без конца...

Днем работали, вечером скучали: катер стоял на рейде. Сидели на корме, поглядывали на берег, подсчитывали: скоро ли кончатся эти проклятые консервы!

Как-то вечером после ужина Женька вытащил банку со сгущенным молоком.

— Прошу, на десерт.

Ребята не отказались, уплетали за обе щеки.

Женька, как щедрый хозяин, потчевал товарищей. Степан поинтересовался:

— Дополнительный паек сэкономил?

Женька хохотнул:

— За кого ты меня принимаешь?

— Откуда тогда? — перестал есть Степан.

— Оттуда. — Женька топнул ногой по палубе. — Бог послал. Морской.

Толик поперхнулся, а Федор почувствовал приторную горечь во рту.

— Та-ак... — протянул Степан и отложил ложку. — Причастились, значит. А ну, забирай свои баночки и катись к своему богу!

— Кого ты из себя ставишь? — обиделся Женька. — Подумаешь, чистоплюй! Все берут. Откуда таможенникам знать, сколько их там, этих банок? Я же не продаю! Я для всех. Что мы, не имеем права попробовать?

— Ты о себе говори.

— А ты тоже за всех не страдай! Не хочешь — не ешь. Что, я их у тебя взял? У него? — тыкал пальцем в ребят женька. Ребята молчали. — все берут, дуроломы! Чего вы из себя корчите? Все берут.

— Нет, не все, — сказал Жигун. — Мы не берем и тебе не дадим.

— А-а, черт с вами, малохольные! — махнул Женька рукой, сгребая банки. — Сам съем.

— Правильно, — одобрил Жигун. — Ешь сам. Я сниму тебя с довольствия на катере.

— Как снимешь? — оторопел Женька. — Не имеешь права.

— А молоко брать имеешь право? Так что будем квиты.

Женька думал, что это шутка. Но дело обернулось всерьез. Ребята не давали ему еды. А так как катер стоял на рейде, пожаловаться было некому. Женька два дня питался сгущенным молоком, которого припас порядочно. После этого случая при одном слове "молоко" он бледнел и чувствовал тошноту.

Случилось это в марте, когда над краем земли бушуют шторма, воют метели и, поднимая сыпучие тундровые снега, носятся осатанелые ветра.

На Студеном море неистовствовал сквозняк. Пронзительно и тоскливо кричали чайки, уносимые бурей от берегов.

Водолазы работали на подъеме американского транспорта, того самого, который до этого разгружали от консервов. День и ночь, сменяя друг друга, спускались в мутно-зеленую кипень. Промывали тоннели под днищем корабля, чтобы завести под корпус "полотенца" — стальные канаты. Потом к "полотенцам" принайтуют понтоны и продуют их сжатым воздухом. Воздух вытеснит воду из понтонов, и они всплывут, подняв корабль.

Тоннель, что промывал Федор, был самым глубоким и доходил почти до киля. В темноте, ориентируясь на ощупь по заклепкам на корпусе, Федор направлял мощную струю из гидромонитора. Ствол вздрагивал в руках, пощелкивала галька о днище.

Федор напевал вполголоса.

В тоннеле было спокойно и даже уютно, несмотря на абсолютную темь. Но ветер не свистит, ни жесткая снежная крупа не сечет лицо.

Достается сейчас Степану на шланг-сигнале! В сизо-молочной мгле виден только кусочек мутного моря за кормой, куда сбегают красные водолазные шланги. Их надо то подобрать, то потравить. Двухпалые перчатки намокают, замерзают и становятся жесткими и хрупкими, как стекло. Приходится их сбрасывать. Руки, ошпаренные водой и ветром, коченеют.

О корму то и дело бьют волны, брызги большими мутными каплями застывают на шинели. Шинель покрывается льдом и стучит, как жесть. "Норд" выдувает из нее последние остатки тепла.

На телефоне тоже не сладко. Толик, поди, топчется на одном месте, грея ноги. Ангина еще у него, хрипит.

— Алло! — прохрипел в телефон Толик. (Легок на помине!) — Которые там временные? Вылазь! Кончилось ваше время. Бабкин спустился.

— Добро, — отозвался Федор. — Пока он идет, я еще помою. Скажи, пусть прибавят давление на мониторе.

В это время раздался приглушенный хруст, и плотная волна ударила в спину. На ноги навалилась мягкая тяжесть. Наступила тишина, будто ватой заложило уши.

— Эй, что там? — крикнул Федор, пробуя пошевелить ногами. — Ноги придавило!

— Замылся, наверно, — помедлив, спокойно прохрипел Толик. — Осмотрись, чего кричать-то?

Федор ощупал вокруг себя, натыкаясь на стенки из грунта. Сверху — корпус судна, обросший ракушками, ноги засыпаны грунтом. Хотя и не очень давит, но не вытащить. Рядом — умолкнувшая пипка и обмякший рукав гидромонитора.

— Я в какой-то норе оказался.

— Воздух как?

— Шипит помаленьку. Прибавь. Монитор выключили, что ли?

— Твой заглох. Женькин работает. Сейчас он тебя пошурует.

— Прибавь воздуху-то!

— Ты там поэкономнее. — Толик помолчал. — Я тут, понимаешь, прохлопал, компрессор только включили. Лежи спокойно, не брыкайся! Женька тебя уже отмывает. Чудило гороховое — замыл сам себя! Идешь по моим стопам. Вот уж теперь я на тебе отыграюсь...

Замыть себя — дело не страшное. Это часто бывает, особенно Толик этим отличается. Потеряет ориентир и пошел сам себя замывать в тоннеле, перегонять грунт назад, закрывать для себя выход. Работал бы гидромонитор, Федор сам бы отмылся. Воздух тоже через несколько минут пойдет нормально. Толик —шляпа! — прозевал вовремя включить компрессор.

Федор еще не догадывался, о чем доложил наверх Бабкин. Произошло самое страшное: корабль дал осадку и придавил тоннель. Случается это крайне редко. Рукав гидромонитора придавило, а не мотор заглох, как соврал Толик. Шланг-сигнал тоже зажало, но каким-то чудом не совсем, и воздух помаленьку поступал.

Наверху пробили тревогу. Но кто мог помочь Федору?

С катера можно спускать только двух водолазов, двое их и было в воде. Это во-первых. Во-вторых, время пребывания на грунте для водолаза строго ограничено, и для Федора это время уже кончилось. В-третьих, в этот день к транспорту вышел только один катер. И, в последних, катер не имел рации, чтобы подать сигнал о помощи. А на флажковый семафор надежды мало: над заливом неслись снежные заряды.

Лейтенант Свиридов ломал голову: что делать? Пока что Бабкин отмывал Федора. А потом, когда истечет время пребывания под водой для Бабкина? Для того чтобы послать другого водолаза на смену, надо сначала поднять Бабкина. Но подъем с такой глубины продлится не один час, а за это время Черданцев... Что делать? Дать приказ Бабкину отмывать до конца — это значит рисковать жизнью обоих...

А Толик тем временем с веселой хрипотцой болтал в телефон:

— Тебе делать нечего, послушай, как я в деревню первый раз ездил и живую корову увидел. Думаю, раз она молоко дает, то и масло должна, только надо чтобы вымя поболталось как следует. Ну и как-то раз гнал бабкину коровенку до деревни галопом. Думаю: бабушка пойдет доить, а вместо молока — масло! То-то удивится! А бабка в избу прибежала, за сердце хватается: "Корова сдыхает! Загнал, окаянный!" Было мне на орехи. Ты слушаешь?

— Слушаю. Сколько прошло?

— Минут пять.

— Трави.

— Фу, какая невоспитанность! Я когда в детстве в углу стоял, время тоже медленно тянулось. Сейчас тебя выволокут, как котенка за хвост из-под кровати. Это ты ориентир потерял и замылся.

Нет, не мог он потерять ориентир, точно по заклепкам промывал, по шву на корпусе. Вот он, этот шов, вот заклепки. Все правильно. И потом... этот странный удар. Эта волна, будто что осело. И ноги придавило. Неужели?!

За коротким, как толчок, испугом, пришел настоящий тяжелый страх. Ужасающая догадка опалила Федора.

— Корабль сел, Толька?!

— Чего ты авралишь? Куда он сядет? Внизу камни!

Толик говорил еще что-то, но Федор уже не слушал. В ловушке! В могиле заживо! Воздух шипит еле-еле — значит зажало. Хорошо еще, шланг спиральный, а то бы передавило. Толька врет про компрессор.

"Конец!" Колючие мурашки поползли по телу. В коленях стало пусто, как в детстве, когда Васька столкнул его на проплывающую льдину. Чувство острого страха, знакомое с тех пор, захлестнуло Федора.

Он еще и еще лихорадочно ощупывал стены своей могилы, надеясь найти хоть какую-нибудь щелку, хоть какую-нибудь дырочку. Он стал бы ее рыть, рыть, рыть!.. Но руки натыкались на ледяные непроницаемые стены. "Конец! Все!.."

Как он стал молиться, он не помнил, не знал. Кому молился, тоже не знал. Но молился исступленно, плача и проклиная: — "Не дайте умереть! Неужели конец? Не хочу, не хочу!.. За что?!"

Но вот в сознание ворвался голос: "Замолчи! Слышишь, замолчи! Стисни зубы, будь человеком! Слышишь?! Тебя спасут, обязательно спасут! Федя, возьми себя в руки! Держись!"

Федор отрезвел. "Что это? Схожу с ума? Что это?"

— Кто это?.. Толик?!

— Я, Федя, я! Держись! Тебя отмывают! Не бойся, держись!

"Да, держаться! Надо держаться! Не дрожать!" Но стоило чуть ослабить челюсти, как зубы начинали стучать. "Это от холода! Не дрожать!" Но дрожь, крупная, как лихорадка, била и била помимо воли, вопреки желанию.

В шлеме жарко от нехватки воздуха, а по лицу текли холодные струйки. Тело, распластанное в неудобной позе, деревенело. Ног уже не слышно. В чугунном звоне пухла голова. От тяжелых толчков крови в ушах Федор глох.

Все труднее дышать, каменной плитой придавило грудь. "Вот так задыхался Ордынцев". От ужаса зашевелились волосы...

Тупой кувалдой стучит в висках сердце, сейчас лопнут сосуды...

Федор впал в забытье.

Видел залитые солнцем поля, синюю гряду Алтайских гор — нет, белую. Белки. Снег, сугробы снега... По пояс в снегу, леденеют ноги. Как вытащить ноги? Как попал он сюда, в эту заснеженную пустыню?..

"Что это? Я теряю сознание? Возьми себя в руки! Главное для водолаза — держать нервы в кулаке. Кто это? Толик? Нет, Макуха. Макуха так говорил. И он не стонал тогда. Будь и ты человеком!"

Качнуло шлем.

"Воздух! Воздух пошел!"

Обдало жаром радости, но тут же пришла догадка. Этот воздух он сам стравил. И теперь большой воздушный пузырь плавает под днищем корабля, не находя выхода. Значит, плотно сел транспорт. "Могила! Нет, нет! Я еще буду жить! Буду! Буду! Буду!.."

Лейтенант Свиридов принял самое рискованное и самое верное решение. Бабкин до конца отмывает Федора, а потом обоих без "выдержек" вверх и немедленно в рекомпрессионную камеру. Но чтобы выполнить это решение, Бабкин должен работать под водой неположенное время...

После того как побывал Федор в могиле под кораблем, просыпался он по ночам в холодном поту и с ужасом восстанавливал все пережитое. Чувствовал, что надломлен страхом.

С неменьшим ужасом разглядывал в зеркало свои седые волосы. Семнадцать лет, а смоляные кудри стали серебристо-пепельными и совершенно белая прядь упрямо падала на лоб.

Подолгу глядел Федор из окна госпиталя, куда попали они с Женькой после камеры.

Рябенькое небо, затянутое плесенью облаков, бессильная фольга залива, плешивые, скучные сопки.

Где-то там, далеко, в безоблачном детстве остались прокаленные солнцем пыльные поселки, по которым идешь, будто по горячей муке, а вдали в знойном мареве дрожит зубчато-голубая гряда Алтайских гор.

Думал Федор обо всем. Но о будущем не хотел думать. Боялся. Боялся воды. Хорошо еще, Женька рядом. С ним от скуки не пропадешь. Он уже со всеми сестрами перезнакомился, выторговал места получше, у окна, радио в палату провел, спирт откуда-то притаскивал. На все руки мастер!

Лежать на чистых, прохладных простынях и слушать тихую музыку по радио не так уж плохо, если бы только не боли в ногах. Из-за этих проклятых ног каждый день краснел, потому что каждое утро приходила Нина делать уколы в ягодицу.

Мучительно стыдясь,  потеющими пальцами Федор развязывал тесемки бязевых кальсон. Напрягаясь, уткнувшись лицом в подушку, он ждал, когда закончится эта проклятая процедура. А Нина говорит: "Расслабь тело, не напрягайся, плохо колоть", — и легонько гладит рукой ягодицу.

Нина делала свое дело привычно, ловко, не обращая внимания на стыдливость Федора.

Но лежал ли, сидел ли, читал ли, Федор всегда подсознательно, не признаваясь себе, ждал быстрые и легкие шаги в коридоре. А как только слышал их, так гулко стучало в висках. Нина часто заходила в палату, приносила лекарства, обед, газеты, спрашивала, не надо ли чего.

Первые дни, когда Федор лежал пластом, Нина не отходила от него. Просыпаясь ночью, он видел ее слабо освещенное настольной лампой лицо, встречал ее сострадательный взгляд, тихую успокаивающую улыбку. Серые глаза ее по ночам были темными, мягкими и бездонными. Хотелось смотреть в них без конца, и чтобы они на тебя тоже все время смотрели.

Нина давала пить, поправляла одеяло и легко и ласково гладила руку. Становилось хорошо, боль отпускала. Федор улыбался в ответ и погружался в какой-то зыбкий приятный туман, где вместе с ним всегда была она, ее улыбка, ее прикосновение.

Потом, когда ему стало легче, она перестала сидеть около него, но часто заходила в палату, и он всякий раз радовался, а когда она уходила, то ревновал ее к другим больным.

Текли дни. Дело шло на поправку.

Когда ребята возвращались с работы из порта, они обязательно забегали к Федору с Женькой. Толик являлся с книгами. Женька клянчил у него про любовь, но Толик приносил про героев. Степан таскал сладости, будто детям. Ласточкин всякий раз, строго сдвинув брови, спрашивал, слушают ли они радио, сводки Совинформбюро, и вообще не отстают ли в политическом отношении.

Однажды пришел Демыкин, подмигнул и вытащил из-под полы накинутого на плечи халата бутылку рома с красивой этикеткой.

— Английский. У "торгашей" выменял. Караван пришел. Потрепали их здорово. Немцам тоже всыпали: две подлодки накрылись. 

Разлили по кружкам, сказал тост:

— За геройство Бабкина. За твое спасение, Федор. Крышка бы тебе, деревянный бушлат, если бы не Женька.

Сам выпил первым. Был он какой-то беспокойный, подавленный, спрашивал про Нину: была ли. Когда ушел, Женька сказал:

— Разжаловали его. Боится — Нинка ему отставку даст. Подставил ему Степка ножку. А за что? Хороший парень.

— За дело, — сказал Федор.

— Чего там за дело? Все жить хотят. Возьми офицеров — тыщи огребают, или какое другое начальство, хотя бы на гражданке. Права качают работягам, а сами на их шее сидят. А если работяга заработал чуть, так уж тут же и отобрать. Да еще и такой же дурак найдется, как Степка, и против своего же брата выступит.

— Неправду ты говоришь. Деньги он эти не заработал, а украл фактически.

— У тебя, что ли?

— Нет, у государства.

— Во-во! Повторяешь, как попка. Любой начальник тоже кричит: "Нельзя брать у государства!" — а сам берет и у государства и у работяг.

— Ну, это ты брось!

— Чего брось? Хочешь пример? Тебе сколько лет?

— Ну как, сколько? Семнадцать, знаешь ведь.

— Это по документам, а по-настоящему?

—— Ну, как "по-настоящему"? — удивился Федор. — Сколько по документам, столько и на самом деле. Ты чего?

— Ну пусть, хотя на вид и больше можно дать. Особенно теперь, седому. А вот мне тоже семнадцать по документам, а на самом деле двадцать.

Пораженный Федор глядел на Женьку.

— Не хлопай гляделками — точно. Это я тебе как другу говорю. Я бы давно службу ломал, если б не мать. Подмазала — и помолодел я сразу на три года. А ты думаешь, это она мазала первому попавшемуся "ваньке"? Не-ет, начальнику! Вот тебе доказательство, что и начальнички не прочь подзаработать. Что же винить Сашку. Свиридов вон тоже: построим "Североморский водолаз"! А сам денежек давать не будет. инициатива-то ведь комсомольская.

Бабкин давно уже ушел "помогать дежурить" Катюше, бойкой хохотушке медсестре, а Федор все еще думал над его словами. Вспомнил начальника мартеновского цеха, где работает отец. Этот инженер сутками не уходил с завода, и были случаи, отец рассказывал, падал в цехе от переутомления. Отец говорил, что этот человек почти все свои деньги отдает в детсад. А Сталинскую премию отдал на оборону.

Вспомнил Федор, как бегал с сыном другого начальника по ночам за хлебом. Целыми ночами простаивали в очередях, и трехзначные номера писали им химическим карандашом на ладонях или мелом на спинах. В очередях стояли все: и дети рабочих и дети начальников. Морозные лютые ночи вошли в память; крепко запомнилось и постоянное желание есть. Утром, получив булку и прижимая ее, теплую и хмельно пахнущую, к груди, бежали они со всех ног домой, отламывали по дороге хрустящую и необыкновенно вкусную корочку. Нет, врет Женька! Люди дружнее стали в войну, человечнее.

Федор проснулся среди ночи от звона стекла. Женька чертыхался над разбитым стаканом.

— Долго ты "дежурил", — сказал Федор.

Женька коротко хмыкнул и выразительно щелкнул пальцами:

— Морской порядочек!

Самодовольно повел бровью и вполголоса, укладываясь в постель, пропел:

Улегся поудобнее, длинно зевнул.

— А знаешь, Нинка отставку дала Сашке Демыкину. Теперь ее на мальчиков потянет вроде тебя.

— Как это? — обдало жаром Федора.

— А так! Все грешницы желают стать святыми. Слыхал, Магдалина была "прости господи" первая, а потом святая стала.

— А почему Нина грешница? — стараясь скрыть волнение, спросил Федор.

— Ты что, с Луны свалился? Вся база знает. Она тут "давала гастроли" то с офицерами, то со старшинами. Рядовые ей не по вкусу, так что особенно не волнуйся. Ну, давай придавим минут шестьсот.

Женька повернулся лицом к стене и захрапел.

А Федор пролежал до утра, не смыкая глаз. Вспомнил, как однажды видел Демыкина, возвращавшегося поздно ночью на катер. Федор тогда часовым был на причале. Демыкин еще постоял около него, закурил и подмигнул. И улыбка у него была какая-то многозначительная.

Федор, казнясь, издевался над собой. Дурак — соленые уши!.. Лекарства горькие лопал, добавки в обед просил, чтобы ей сделать хорошо. Балда! А она с Демыкиным! У-у!..

Утром Нина пришла радостная, но он нагрубил ей.

— Что с тобой, Федя? — тихо спросила она, поправляя по привычке одеяло.

— Ничего, — сквозь зубы процедил он. — Нечего за мной ухаживать, я не офицер и не старшина.

Она ушла.

Через несколько дней Федора и Женьку выписали из госпиталя.

Команда катера получила приказ выйти на кильдинский плес и обследовать недавно затонувший английский транспорт.

Катер шел по заливу. Федор стоял на палубе и курил, прислонясь к рубке.

Вот и в Заполярье пришло лето.

Целыми сутками не заходит солнце. Странно видеть часа в два ночи солнце на небе, но и к этому ребята уже привыкли. Знакомая картина и сейчас перед глазами: скалистые сопки, поросшие то мягким, как плесень, мхом, то жесткой щетиной бурых трав, то ползучим кустарником. В расщелинах береговых скал матово искрятся фарфоровые пласты неистаявшего снега, хотя уже июнь.

Скоро открытое море. Вон уже Екатерининская гавань!

Вход в гавань закрыт противолодочными сетями, сверху болтаются боны. Сейчас боны разведены: в бухту втягивается подводная лодка. Из носовой пушки ее сверкнул огонек, и эхо многократно повторило выстрел в голых гранитных скалах.

Выстрел не удивил Федора. Он знал флотский обычай: оповещать о победе выстрелом. Сколько выстрелов — столько потоплено кораблей.

Теперь экипажу лодки преподнесут жареного поросенка. Таков второй обычай флота. Вернулась подводная лодка с победой, отрапортовала громогласно о своем походе, а на берегу уже подсчитывают, сколько сделано выстрелов, и по количеству их жарят поросят.

И другие корабли, возвращаясь из походов, рапортуют о победах орудийными холостыми выстрелами, а торпедные катера дают очередь из пулеметов.

Скоро море. Что за транспорт лежит там? Говорили, что торпедирован.

Сколько их на дне! Сотни!..

На карте, что висит в кабинете командира аварийно-спасательного отряда, крестиками обозначены места затонувших кораблей. Эти крестики густо усеяли все Баренцево море. Лежат на дне катера, эсминцы, тральщики, корветы, траулеры, транспорты: русские, американские, английские, немецкие.

Много их обследовал за время службы на Севере Федор и достал не один...

Волна стала круче. Катер вышел из горла Кольского залива и взял курс на кильдинский плес. Знобко дохнуло открытое море. Федор поежился и окинул взглядом бескрайнюю бугристую пустыню.

Ветер свежел. "Не даст работать", — подумал Федор с тревогой. Докурил цигарку и щелчком выбросил окурок за борт. Постоял еще, дыша вольным морским ветром, и спустился в кубрик.

Степан в одной тельняшке клеил запасную водолазную рубаху. Банка с клеем норовила удрать по рундуку в угол. Степан каждый раз вовремя ловко подхватывал ее.

На другом рундуке в непринужденно-ленивой позе лежал Женька. Закинув руки за голову, смотрел в подволок. В углу рта — мундштук с розовой английской сигареткой из морских водорослей. У него всегда что-нибудь заграничное: или настоящий "кэпстен", или "честерфилд", или американские сигареты с верблюдом на пачке, или вот эти.

Толик тоже был здесь и листал словарь.

Федор вытер сапоги о пушистый мат из оческов манильского троса, искусно сплетенный Жигуном, выпил кружку пахнущей железом воды из бачка и сказал:

— Свежеет. Не даст работать.

— Ничего, — отозвался Степан. — К борту "Таймыра" пришвартуемся, он закроет от волн. Да и утихнет еще, пока дойдем.

Продолжая прерванный разговор, спросил Толика:

— Ну зачем мне твой французский? Это тебе или вот Федору. Отслужите — учиться пойдете. А я в колхоз вернусь, на комбайн. Мне машину знать надо, а не какие-нибудь там аля-тру-ляля. Я бы с Мухтаром поменялся местами.

Он кивнул на переборку в машинное отделение, где работал двигатель, похрюкивая как поросенок. (Выхлопной патрубок временами скрывался под волной.) Степан мечтал быть мотористом.

— Ну а вдруг в колхоз приедут французы? — не отступал Толик. — Делегация. А ты им на чистом французском: "Бонжур! Простите, вы говорите по-французски?"

Степан захохотал, показывая плотные, в линеечку, зубы.

— Если приедут, я им и на русском что надо растолкую. После войны русский язык во всем мире понимать станут. Дай-ка доместик.

Толик подал кусок прорезиненной ткани, намазанный клеем.

— Мне бы свой как следует знать, — продолжал Степан. — А то вот, к примеру, просто жареный карась через одно "н" пишется, а если в сметане жаренный — то через два "н". Ну, а в масле с луком зажарить — сколько "н" надо? Так и карася не захочешь!

Степан прихлопнул заплату на водолазной рубашке, полюбовался, вздохнул:

— Как вспомню колхоз, так сердце застучит. Стоишь, бывало, на комбайне, как на капитанском мостике. Красота!.. Не верится даже, что это было.

Степан затуманенно поглядел в иллюминатор.

— Будто сто лет назад. — Тихо улыбнулся. — Комбайнеры — те же моряки. К качке привыкшие. Ты видел, чтобы меня укачивало?

— Нет, — признался Толик. 

— И не увидишь.

— Охотно соглашусь: по заливчику все время шлепаем. Где укачаться?

— Почему все время? Зачем так говоришь? — спросил Мухтар, открыв дверь и присаживаясь на корточки у комингса. — Дайте затянуться. На минутку выскочил. Совсем уши опухли без курева.

Он прислушался к работе мотора, удовлетворенно улыбнулся.

— Во, Мухтар! — обрадовался Степан. — Скажи ты им, что такое степь! Что они понимают — городские жители!

— Ай, степь!.. — мечтательно закрыл глаза Мухтар и покачал головой. — Лучше нет земли! Тюльпан цветет — степь, как молодая кровь; отары — как море, акын поет — песня летит, как ветер летит, далеко слыхать. Вот что такое степь! Ну, дайте курнуть-то...

— Кобылячье молоко, верблюды, вонючие юрты... — добавил Женька.

— Зачем обижаешь казаха? — побледнел Мухтар. — Кумыс — хороший напиток. Казахстан — богатый край, красивый край, широкий. Беркут летит от юрты до юрты — устанет, конь скачет — пристанет, джигит — нет! Джигит песни поет, джигит отары пасет. Лучше нет края! казаха?

Мухтар ушел, так и не покурив.

— Ты чего? — угрожающе спросил Степан.

Женька не ответил. Неуловимым движением губ он перебрасывал из одного угла рта в другой наборный из пластмассы и алюминия мундштук.

— Каждый свое любит, — сказал Толик. — Мухтар — степь, Жигун — сады на Днепровщине, а я вот город люблю: шум, толкучку на тротуарах... Вечером после дождя асфальт блестит, огни отражает. Идешь по огням, как по звездам, наступил — нету, оглянешься — опять огни переливают, подмигивают... Автобусы фыркают, музыка в парке, смех... Неужели там и сейчас так? Странно!..

Ребята размечтались о доме, о том, как вернутся в родные края после победы.

— А я на гражданке в торговый флот подался, — неожиданно сказал Женька. — По белу свету пошляюсь. Индия, Рио-де-Жанейро! Сегодня — здесь, завтра — там. "Торгаши" — вольные птицы. А одеты! Курточки из Сингапура, ковбоечки из Лос-Анджелеса...

— Сигаретками приторговывать не думаешь после "загранки"? — спросил Степан.

— Нет, не думаю, — холодно ответил Женька, — хватит деньжат и без этого. Если, конечно, другие не придумают, как очистить карман у кореша.

— А ты без намеков, — предложил Степан.

— Могу и без намеков. На всех "коробках" благодарят тебя за патриотическое выступление на комсомольском собрании.

— Ты тоже голосовал "за", — сказал Степан. — Теперь отрабатываешь задний ход?

— Что я, дурак? —Не хватало еще голосовать "против".

— Вот ты какой?

— А ты думал какой? — прищурился Женька.

— В том-то и дело, что тебя не сразу схватишь. Скользишь ты, как змея, — медленно проговорил Степан. — Ты из тех, что других подталкивают, а сами за спинами прячутся. Помнишь соль? Ты подтолкнул, а сам в сторонку. Мешочек свой Генке Родимцеву подсунул: мол, ранки на руках, как бы не разъело. Он сдуру и набрал тебе, да и все мы под твою дудочку заплясали. А если бы судить стали за грабеж? Ты бы ручки умыл, в холодке бы остался. Темная у тебя душа.

— Чужая душа — потемки, — натянуто хохотнул Женька. — Знаешь такую поговорку? А соль-то я высыпал, а вот ты, помнится, припрятал. Так, что ль?

— И это так, — признался Степан. — И тут я виноват, а ты вроде бы и ни при чем. Вот ведь как все получается! Только соль я брал не продавать. Домой хотел переслать, в деревню. Щавель вместо соли в варево сыплют у нас. Но все равно дурак был!

— Теперь поумнел?

— Поумнел, — тяжело ответил Степан. — И соль эту на всю жизнь запомнил. А главное — тебя раскусил. Подлый ты и трус.

— Ну, тоже мне герой нашелся! — процедил Женька. — Федьку кто отмыл, между прочим? И вот тоже... — Бабкин скосил глаза на свою медаль.

— Ты отмыл, — вмешался в разговор Толик. — Но геройство это вышло по ошибке. Верно ты сказал — "между прочим". Ты вроде петуха моей бабки. Тот тоже по ошибке на ястреба кинулся, который цыпленка хотел утащить. Даже шпорами глаза ему выбил. А потом разобрался, что это за птица, да как заорет со страху и... в обморок. Водой отливали петушка.

— Веселая история! В "Мурзилку" бы ее! — поиграл желваками на скулах Женька. — И сам ты веселый парень стал, балерун. В штаны больше не пускаешь при виде пинагора?

— Перестал, — невозмутимо ответил Толик. — А история, может, и веселая, да вывод печален. Еще неизвестно, кто кого спас. Ты бы мог загнуться в камере, если бы не Федя. И как ты орал потом: "Почему меня вовремя не вытащили?" А насчет того, что чужая душа — потемки, верно изволили заметить. Рубашечку-то на слипе, думается мне, ты сам порвал, специально. Когда американцы приходили.

— Не докажешь! — привскочил на рундуке Женька.

— Чего вскочил-то? Кольнуло? — осведомился Толик. — Я и не собираюсь доказывать, я сказал: "Думается мне". А ты уж и в истерику. Нервы...

Женька в бешенстве хватал ртом воздух.

— Союзик сколотили? Вернемся на базу — на другой катер попрошусь. Верно, Федя? Идем отсюда?

— Скатертью дорожка! — напутствовал Степан. — Но Федора не трожь. Не друг он тебе.

— Во-он что!.. — присвистнул Женька. — Кто же тогда мой лучший друг?

— Не знаю, кто тебе друг, но только не Федя. И ты, Федя, тоже обижайся не обижайся, а дружбе этой конец. Не дадим дружить.

— А-а, ну вас всех!.. — выматерился Женька. Степану пригрозил: — А ты еще маму вспоминать будешь!..

— Смотри ты бабку не вспомни! — ответил Степан.

— Вернемся на базу, расплюемся!

— Расплюемся!

— "Была без радости любовь, разлука будет без печали", — сказал Толик.

Во время этой ссоры Федор молчал.

— А ты чего молчишь? — с нервной дрожью в голосе спросил Степан. — Всю жизнь в сторонке будешь?

— С вами я.

Женька, чертыхаясь, выскочил из кубрика.

— Вот так давно бы! — сказал Степан не то Федору, не то Женьке.

— "Се ля ви", как говорят французы. "Такова жизнь", — философски заметил Толик.

Мотор смолк, будто захлебнулся. Степан выглянул в иллюминатор.

— Пришли. Сейчас к "Таймыру" пришвартуемся. Вылазь на палубу!

Над местом гибели корабля болтался красный буй.

Пронзительно и тревожно кричали чайки.

Крупная зыбь качала катер. О борт билась пологая волна и длинными брызгами обдавала лицо.

С "Таймыра" по штормтрапу проворно спустился лейтенант Свиридов.

— Кто идет в воду?

— Матрос Черданцев, товарищ лейтенант, — доложил Степан.

— Добро. — Лейтенант повернулся к Федору. — Ваша задача — осмотреть корабль внутри. Снаружи его осмотрят водолазы с "Таймыра". Обратите особое внимание на кингстоны: закрыты они или нет.

— Сами себя топили? — спросил Федор.

— Вам предстоит разгадать это.

— Говорили: транспорт торпедирован.

— Да, торпедирован. Но не всякая пробоина смертельна для корабля. Осмотреть с особым вниманием!

— Есть осмотреть с особым вниманием!

Федор привычно спрыгнул с трапа. Вода стала родной стихией, и чувствовал он себя в ней как рыба.

Не сразу победил Федор страх.

Даже после случая с миной, когда он впервые одержал победу над собой, спускаясь под воду, внутренне сжимался, словно заводил стальную пружину. Стиснув зубы, выполнял задание.

Стравливая воздух, Федор опускался все ниже. Смотрел под ноги, откуда должно было приблизиться дно, где лежит корабль.

Светло-зеленые слои сменились серыми, потемневшими. Потом зеленый цвет совсем пропал в коричневой густевшей краске.

Темнело.

Привычно, как в гипс, заковывало нижнюю часть туловища. Это вода обжимала скафандр. И чем глубже, тем сильнее.

Если посмотреть на водолаза со стороны, как смотрят на рыб в аквариуме, то показался бы он маленьким забавным паучком, спускающимся в безмерной толще моря на своей паутинке — шланг-сигнале.

В подводном мире много удивительного. Например, актинии. Оранжевые, фиолетовые, белые, они гнездятся на серых камнях и протягивают к тебе красивые лепестки-щупальца. Беда той рыбешке, что зазевается или соблазнится чудесным прозрачным, будто газообразным, цветком. Вмиг опутают ее лепестки-щупальца и сунут в черный рот стебля.

Или ламинария — морская капуста. Это уже не цветы, целый подводный причудливый лес необычной раскраски. Огромные листья-ленты длиной в десять, двадцать, тридцать метров беззвучно шевелятся, манят в свою загадочную и жуткую чащу.

Интересно наблюдать, и как ползет оранжевая или фиолетовая морская звезда, как протягивает она вперед свои лучи-присоски. Время от времени останавливается, выгибает горб, подтягивает лучи и сжимается в кулак. Поймала что-то.

Водолаз видит и бесформенную, студенистую и бесцветную медузу. И будто разбитую параличом камбалу.

— Стоп шланг-сигнал! — приказал Федор. — Вижу корабль. Лежит с креном на правый борт.

Сверху прекратили травить, и Федор повис над судном.

Печален вид затонувшего корабля. Его засасывает ил, он обрастает ракушками, в каютах и на капитанском мостике хозяйничают рыбы.

Все безмолвно, недвижно.

Корабль — труп, а рядом часто трупы тех, кто населял его.

Много видел таких кораблей-трупов Федор. И чужих, и своих. И эсминцев, и катеров, и транспортов, и подводных лодок. И всякий раз, видя затонувшее судно, Федор испытывал горечь.

Все мертво, все покрыто илом, как прахом. И будто не было никогда ни людей, ни солнца, ни манящих морских далей.

Небытие.

Вот она, перед ним, непрочитанная книга человеческих страданий! И он первым открывает ее страницы...

Федор висел над кораблем, различая в потаенном царстве темно-зеленых красок смутные очертания надстроек, исковерканные шлюпбалки, беспомощно запрокинутую сломанную грот-мачту...

На палубе стоял паровоз, другой был сорван и воткнулся торчмя в ил у борта.

В левом борту судна зияла огромная дыра с рваными краями: торпеда угодила в грузовой трюм. Шпангоуты, искореженные, завитые в узлы, торчали, как ребра гигантского ископаемого животного.

На палубе в беспорядке валялись сдвинутые с места принайтованные ящики, бочки, тюки...

Как сухожилия, вытянутые из тела, висели порванные ванты. Все уже покрылось налетом рыжего ила.

— Трави помалу шланг-сигнал!

Свинцовые подошвы калош бесшумно стукнулись о палубу, взметнулось облако рыжего ила. Из-под ног шарахнулся краб, боком-боком отбежал и замер, похожий на свастику.

Говорят, в Японии таких вот крабов и осьминогов ловят кувшинами. Ставят кувшины на дно, а крабы залезают в них, да еще упираются, когда их потом оттуда вытаскивают.

Федор посмотрел на краба; тот угрожающе поднял клешню.

"Ай, моська!.." — усмехнулся Федор и подошел к люку.

Люк был открыт. Федор выбрал слабину шланг-сигнала, намотал на руку и стал спускаться вниз.

— Включи свет! — попросил Федор.

В руке вспыхнула подводная лампочка-переноска.

Сбрасывая с руки кольца шланг-сигнала и освещая путь переноской, Федор шел по коридору. Наткнулся на треску. Рыба оперлась брюшком и плавниками о настил и лежала неподвижно.

"Дохлая, что ли?"

Направил луч света на рыбу. Она зашевелилась, немного отплыла и снова легла.

"Спит, окаянная! — удивился Федор. — Комфорт! Отдельные спальни".

Добрался до машинного отделения. Осмотрел кингстоны — они были открыты.

Подбирая шланг-сигнал и снова наматывая его на руку, вышел из машинного отделения.

— Подбери немного шланг-сигнал! Провис. В кочегарку пойду.

— Валяй! — ответил Толик.

Дверь в кочегарку задраена. Федор с трудом открыл. Расплывшийся луч переноски пододвинул из тьмы зияющие топки котлов.

Кингстоны и здесь были открыты. "Постарался кто-то".

По шлему мягко стукнуло. Федор поднял голову и вскрикнул. Над головой покачивались ноги в ботинках на толстой подошве.

— Ты чего? — тревожно спросил Толик.

— Утопленник!

— Утопленник?! Ну... не дрейфь! Ничего он не сделает, он же мертвый.

— Спасибо, утешил.

Федор оттолкнул мертвое тело; оно упруго отскочило и снова, как в сонном кошмаре, стало медленно подплывать.

— Выбирай шланг-сигнал! — благим матом заорал Федор и быстро вылез из кочегарки.

На палубе перевел дух. "Фу, черт, вот напугал!"

— Ты где, на палубе уже?

— На палубе, — ответил Федор.

— Отдышался? — иронически спросил Толик.

— Отвяжись! — огрызнулся Федор. — Это тебе не пинагор.

Осмотрев остальные отсеки, Федор пошел на подъем.

Федор поднялся до "беседки" — доски с грузом, закрепленной в двух пеньковых концах, — и сел на нее.

— На выдержке. Засеки время!

— Добро, — ответил Толик.

— Прибавь воздуху: провентилируюсь.

— Кушай на здоровье!

Холодная струя заревела в шлеме, стало свежо.

— Стоп! Убавь! — Федор начал делать глубокие выдохи, выгоняя из организма азот.

— Чего сопишь? — спросил Толик. — Гимнастикой занимаешься?

— Ты удивительно догадлив. Как там наверху?

— Да все так же. Чайки кричат. Мухтар вторую порцию компота клянчит у Степана — твою порцию, между прочим.

— Скажи Степану: если отдаст, выговор получит с занесением в личное дело. А Мухтару передай: вылезу — шею намылю!

В телефоне защелкало, забулькало — и голос Мухтара:

— Федя, друг, не надо мылить шею: я осознал. Мне Степан целую лекцию прочел и еще чумичкой грозил стукнуть.

— Я бы на его месте сразу стукнул, не предупреждая.

— Хочешь, я тебе в порядке подхалимажа чистого воздуха подкачаю?

— Валяй, искупай вину!

И снова голос Толика:

— Жив?

— Жив. Что там еще у вас?

— Жигун катер осматривает и ворчит, что "корабли революции должны быть чистыми". Бабкин в воду плюет, тебе на голову. До полного комплекта не хватает бесстрашного водолаза Черданцева. Приходилось слышать о таком? Или в темноте прозябаешь? А может, занят сочинением серенады той сероглазой, из-за которой оттаптывал мне ноги?

Федор улыбнулся. Завтра, в воскресенье, он приглашен на именины к Нине. Уж завтра-то он пригласит ее на танец и все скажет. Толик научил его танцевать вальс. Правда, плоховато еще получается, но все же...

Вспомнил, как на днях пришла Катя и вызвала его с катера на причал. Она была серьезна и решительна. Сразу же пошла в атаку.

— Сплетням веришь? Нина всем поворот дает, вот и распускают сплетни эти... ухажеры. Бабы вы, а не мужики, трепачи!

— Ты постой... — слабо защищался Федор.

— Нечего стоять, не корова. Ты у нее спроси, а то веришь всем. А у нее спросил? У-у!.. Захлопал глазюками своими большими! Девка сохнет, а он... Приходи на именины к ней в воскресенье. Толика и Степана возьми.

— А Женьку? — заикнулся Федор, еще не совсем придя в себя.

— Этого не надо. Они с Демыкиным одинаковые, руки распускают. Смотри, приходи обязательно! — наказала Катя и ушла, не взглянув на появившегося на причале Женьку.

А сегодня Нина принесла к ним на катер аптечку. И когда катер отходил, она стояла на причале и крикнула: "Сохранно вам плавать по Студеному морю! Ждем вас!" И это слово "ждем" было полно тайного смысла и значимости.

Степан, стоя рядом с Федором, сказал: "Смотри, проворонишь..."