Рассказать о таком, не опасаясь, что тебя назовут психом, можно было только Алисе: она поверит. И доказательство — вот оно. Мирон глянул на левую кисть, перевязанную бинтом, и крутанулся в компьютерном кресле. Ладонь жгло. Порез неглубокий, но на сгибе заживать все равно будет долго.

«Наш ты. Шорный».

— Шорный, — пробормотал Мирон, рассматривая темный монитор. — Бред…

Алиса была в Cети. Мирон напечатал одним пальцем: «Ты дома?»

Она ответила сразу: «Да. Учу».

«Ща приду».

Мирон спустился на первый этаж. В дверях столкнулся с мамой и спрятал руку за спину: объяснять все равно придется, но ничего убедительного в голову пока не пришло.

— К Алисе? — сразу догадалась мама. — В школе не наобщались?

— Угу, — сказал он, обуваясь.

— Ужинать приходите!

Алиса жила в том же доме, за стенкой. Двухэтажные таунхаусы на улице Школьной вмещали четыре семьи: каждая квартира с отдельным входом, парковкой и небольшим участком на заднем дворе. Отец Алисы дядя Толя говорил, что эти дома строили пленные немцы. Какие пленные немцы в пятидесятых? Вроде все это понимали, но байка продолжала существовать.

Мирон прошел под окнами через палисадник и нырнул в Алисину прихожую. Кондиционер работал на обогрев — после уличной сырости здесь было блаженно тепло.

— Я тут! — донеслось из гостиной.

Мирон пошел на голос и, оказавшись в комнате, с размаху уселся на диван. Алиса лежала с влажным полотенцем на лбу. Из-под раскрытых книг и тетрадок виднелись ее длинные ноги.

— Что с рукой?

— На меня бабка напала, — угрюмо признался Мирон. Алиса поднялась так резко, что учебники посыпались на пол. — Бабка с ножом.

— Что-о? — По крайней мере, она взбодрилась. — Отдельнов, мы не виделись всего два часа, когда ты успел?..

— Короче… — начал он и снова уставился на левую ладонь.

Два часа назад они вышли из школы, но учить Мирон сегодня не собирался: надоело. Родители и так достали: «Не катайся в Москву, сиди дома, готовься». Значит, туда он и поедет. С этой мыслью Мирон догреб до платформы Расторгуево. Вернее, почти догреб: мимо остановки шла она. Бабка. Обычная, сумку тащила. Там еще мужик стоял и женщина с маленькой девочкой. Бабка на них посмотрела — и к Мирону: внучок-внучок, тут недалеко, подсоби донести.

— А ты что? — выдохнула Алиса.

— Ну, все стоят, ждут, помогу или нет. Взял я у нее эту сумку…

Бабка даже в лице переменилась — видимо, желающие находились редко. Сумка оказалась неподъемной, как будто внутри были блины от штанги. Мирон виду не подал — потел, но старался шагать бодро. Оказалось, она живет на Советской — ничего себе «недалеко», быстрее было доехать на автобусе. Зашли в подъезд девятиэтажки, и вовремя: еще немного — и Мирон хлопнулся бы в обморок от усталости, голова уже кружилась страшно. Решил дождаться лифта и сбежать. Бабка стоит, кнопку жмет — а лифт не едет.

— Засада, — посочувствовала Алиса. — И ей, конечно, на девятый.

— Точно. Ей на девятый, лифт сломался, и тут я понимаю, что мне финиш. Не надо было в седьмом классе секцию бросать и сутками в комп тупить.

Бабка, разумеется, поохала, боженьку вспомнила и вдруг схватила Мирона за руку — эту самую, левую. Знаю, говорит, потешку одну — и прямо в глаза уставилась. Мирон подумал, что через бабкины зрачки кто-то за ним подглядывает, и ему стало холодно. А она палец скрючила и давай по ладони корябать: «Тень-тень-потетень, вышел мертвый за плетень, сел покойник под плетень, похвалялся целый день…» Мирон успел подумать, что слова неправильные, но она уже отпустила, кажется подмигнула даже: «Наш ты, шорный. Камушки сдюжил — выходит, наш».

Тут подошел какой-то мужик, тоже нажал на кнопку — и лифт приехал. Мирон поставил сумку внутрь, пропустил бабку, а когда двери начали закрываться, неожиданно для себя протиснулся между ними.

— Зачем?

Мирон пожал плечами.

— Допустим. — Алиса вскочила с дивана и метнулась на кухню. Крикнула: — Чай есть, имбирный! Будешь? — Она принесла две кружки и устроилась напротив Мирона прямо на полу, сложив ноги по-турецки. — Я только одного не понимаю — ножом-то за что? Ты ведь ей помог.

— Помог, — кивнул он. — Прикинь, мне стало любопытно, что это за «наш». Мы поднялись на девятый, и я спросил, чей я, по ее мнению. «Шорный. Что принес-то, глянь». Открываю сумку, а там пусто. Только на дне камни, как с пляжа — маленькие. Я их в руки взял — вообще ничего не весят. Но я же помню, что еле тащил, до сих пор спина болит. Если бы, говорит, был не наш, вообще бы с места не сдвинул…

В светлой комнате с плетеным ковром на полу вся эта история с бабкой казалась дикой даже самому Мирону. Но порез был настоящим. Алиса тряхнула волосами, собранными в высокий хвост, и потерла плечи.

— Жуть какая, просто мороз по коже.

— Ты мне веришь?

— Пока не знаю. Может, тебе просто…

— Что мне «просто»? Показалось?..

Мирон знал Алису с первого класса. Познакомились забавно: первого сентября мама забрала его из школы и зачем-то прихватила с собой незнакомую девочку с тонкими черными косичками. Оказалось — новая соседка, только переехали. За ней опаздывали, а мама выручила. Тогда еще был жив их мопс Мистер Пиквик, и Алиса попросила дать ей подержать поводок. Мирон великодушно поделился: он давно привык к Мистеру Пиквику и не понимал Алисиного счастья. Сначала Алиса посидела у них, потом он погостил у Алисы, в школу и из школы — вместе, все праздники — тоже. За это время Мирон всерьез обиделся на нее, кажется, однажды — когда в его девятый день рождения она сидела на качелях среди подружек и только хихикала, поглядывая в его сторону, а он чувствовал себя на собственном празднике лишним. Тогда Мирон ушел к себе и гамал в «Варкрафт» один, а потом еще дня три демонстративно с ней не разговаривал. Правда, когда на выходных родители повезли их в зоопарк, обижаться дальше не получилось. Как-то глупо было смотреть на жирафа и молчать.

Вот и сейчас кольнуло похожим. Впрочем, зря. Если бы ему самому кто-нибудь рассказал про неподъемные камни-голыши, он бы не только на фантазию подумал.

Видимо, ощутив вину, Алиса придвинулась ближе и посмотрела снизу вверх, сочувственно сложив брови домиком.

— Что было дальше?

— Ну, она опять мне по ладони пальцем поводила и ушла на кухню, хлопнула холодильником, а вернулась уже с ножом. И без предупреждения по ладони — фигак! Про экзамены что-то говорила. И тебе будет от себя польза, только скажи, пожелай… Вот так, пока не зажило, потрогаешь, загадаешь — все сдашь, даже если не учил. Чего хочешь желай пока. А как поверишь — ко мне вернешься… И про капусту. Капуста ей вроде была нужна.

— Ха! — сказала Алиса. — Ха-ха! Так значит, твоя рука желания исполняет?

Мирон изобразил здоровой ладонью фейспалм. Пока кривлялся, понял, что нужно делать, — и размотал бинт.

Порез был на месте — бледный, чуть влажный, с приоткрытыми краями.

— Валяй, проверяй, — произнес он с деланым безразличием.

— Подожди. — Алиса выхватила из-под тетрадки смартфон и забегала пальцами по экрану. — Шорный — это… Хм. «Относящийся к ременной упряжи и другим техническим изделиям из кожи». Прости, но… Серьезно?

Первым не выдержал и расхохотался сам Мирон. Смех был истерическим, нехорошим, зато Алиса веселилась от души.

— Ременная упряжь! — всхлипывала она. — Изделия из кожи! Хочу, — и кончик ногтя очертил вокруг пореза кривой овал, — чтобы появился пони! Здесь только пони не хватает!

Оба внезапно смолкли, будто у них разом пропал голос. Осторожно осмотрелись, но пони из шкафа не выскочил.

В комнате потемнело — снова собирался дождь, казалось, лета в этом году вообще не будет. Над крышей громыхнуло и покатилось, затихая.

— Слава богу, — серьезно сказала Алиса. — Просто спятившая бабка.

— Вообще чокнутая, — согласился Мирон. — Ну, я пойду.

— Ага. — Алиса подобрала с пола книгу. — Надо учить.

— Мне тоже, я еще не…

Он бы признался, что по-хорошему даже не начинал готовиться, но в палисаднике захрустело.

— Наверное, с-собака, — сказала Алиса, которая вдруг начала заикаться. — Соб-бачка с улицы зашла.

— Какая-то слишком большая собака, — возразил Мирон. — К тому же собаки не…

Он прислушался. Сквозь треск кустов смородины, высаженных вдоль ограды соседкой, отчетливо доносилось пофыркивание.

Раскосые глаза Алисы округлились, Мирону показалось, что он отразился в них в полный рост.

— Я посмотрю, — прошептала она и выглянула в окно. Через мгновение Алиса уже шуршала в прихожей одеваясь и приговаривала: — Милый! Он такой милый!

Пока она бежала на задний двор, Мирон посмотрел тоже. В смородине топтался — нет, точно не пони, а совсем крошечный рыжий бычок. Или похожее на него существо — и выглядело оно беспомощно.

— Иди ко мне! — Это появилась Алиса. В ее протянутой руке была морковь. — Иди сюда! Не бойся!

Тот покачнулся, лизнул язычком черный глянцевый нос и зашагал к еде. Когда он захрустел морковью, Алиса обернулась к Мирону с широченной улыбкой:

— Это зубренок! Маленький зубр в нашем саду! — Она осторожно погладила жесткую шерсть между ушами.

— Мне не послышалось? Ты сказала «зубр»?

Хлопнула рама: из соседней квартиры высунулась Катя, ее окна тоже выходили в сад. Катя жила одна и работала из дома, кем — никто точно не знал, но застать ее можно было в любое время, не считая продолжительных поездок. Судя по загару, с которым она возвращалась, — удачных.

— Точно, зубр, — сказала она невозмутимо. — Офигеть. Как он сюда попал?

— Чудеса! — отозвалась все еще сияющая Алиса.

Только тогда Мирон наконец-то отмер, накинул куртку и выскочил наружу. На бегу до боли выкручивал кожу на запястье, но ничего не исчезло.

Зубренок сложил тонкие ноги и улегся на траву. Мирон осторожно потрогал его пальцем. Обернулся — соседки в окне уже не было. Скорее всего, сейчас выйдет.

— Давай убирай, — прошипел он и поднес рассеченную ладонь к Алисиному лицу. — Убирай его, пока никто не заметил!

— Не буду. — И снова хвостом на затылке затрясла. Как же она его сейчас бесила! — Он живой. И маленький. Я хочу, чтобы он жил.

В глазах Алисы мгновенно вскипели слезы. Мирон вскочил и зашагал туда-сюда по участку, ероша волосы. Даже не представил, а увидел, как если бы смотрел старый фильм: вот он сидит в железном кресле, похожем на пыточное, с вытянутой левой рукой, закрепленной ржавыми скобами на подлокотнике так, что не пошевелиться. А перед ним (камера поднимается выше, чтобы охватить картинку целиком) нескончаемая людская очередь. Люди как нетерпеливая вода, затопившая улицы. Он умирает, но им все равно — сначала они будут прикасаться к трупу, а после понесут его высохшую руку по городам, и везде к ней будет выстраиваться толпа, и она не иссякнет, как не заканчиваются желания, — никогда…

— Мирочка, ну пожалуйста… — заныла вдалеке Алиса. — Оставь его, а?

— Тебя, узкоглазую, забыл спросить! — хрипло рубанул Мирон и провел пальцем по ладони. «Пусть не будет никакого зубра. И все забудут про зубра. Насовсем!»

— Нашла! — крикнула Катя из своего окна. — Приокско-Террасный заповедник. Готовы забрать!

Мирон разлепил ресницы. Зубренок, живой и невредимый, спал на земле рядом с Алисой. Она сидела не шевелясь, а сверху сыпали мелкие капли дождя.

Нет доказательств, что зверь появился по волшебству. Алиса загадала пони — ни о каких зубрах речи не шло. Скорее всего, он действительно заблудился и… Так совпало. Хотя ребята из заповедника напрочь отмели такую возможность: зубры в Подмосковье не водятся, разве что в их заповеднике, но этого они видели впервые.

Зачем он ее обидел? Ведь никогда даже мысленно так не называл. Самая красивая девочка в классе — не только Мирон так думал. Ее мама, тетя Яна, Янмаа, была тувинкой, а папа — русским. Но дело даже не в этом, а в том, что Алиса — она своя, лучший друг. И вряд ли его простит. Он бы сам себя не простил, вот разве что… Если бы во всем и правда была виновата чертова магия.

Мирон вскочил с компьютерного кресла, распахнул створки шкафа и забегал взглядом по корешкам. Для начала — «Гарри Поттер», затем — «Викканская магия», а в конце… «Молот ведьм»? Книги не помогут — разозлился он и хлопнул дверцей так, что задребезжало стекло. Вот бы проверить так, чтобы… наверняка.

Мирон снова лег. В холодном свете настольной лампы изучил левую ладонь. Обычная, не слишком чистая. Надо бы посыпать банеоцином и заново перевязать. Не хватало еще из-за бабки заражение схватить.

— Телефон хочу, — тихо сказал он, отворачиваясь к стене. — Как у меня, только новый.

Затем достал из-под подушки потертый «самсунг» — сообщений не было. Быстро, пока не передумал, написал: «Прости, не знаю, что на меня нашло». Подождал еще немного, но Алиса так и не прочла.

Утром нужно было тащиться на консультацию, и мама об этом знала — разбудила за час и, пока он вяло плескал в лицо чуть теплой водой, варила кофе и поджаривала на сливочном масле ломтики хлеба. Вчера случилось что-то плохое, от этого внутри было пусто, будто кусочек вывалился. Вспомнилось: Алиса. Я же Алису обидел.

— Мира, — неуверенно заговорила мама, пока он жевал и смотрел в окно. Думал: зайти за ней, как обычно, или в школе поговорят? А если она и там будет отмораживаться? — У меня к тебе вопрос.

— М-м? — На извинения так и не ответила, хоть и прочитала. Дурак, вот дурак…

Мама села напротив и положила перед собой белую коробочку, запечатанную в пленку. Под ее пальцами угадывались цифра 7 и добавление PLUS. Кофе встал у Мирона в горле.

— Твой? — Так значит, правда. Собственное тело вдруг показалось Мирону неподъемным. Он мотнул головой. — А откуда? Ты знаешь, он девяносто тысяч стоит.

Откуда? Об этом он не подумал. Да и хотел-то попроще, чтобы только быстрее работал и без царапин. Теперь не отбрехаешься…

Мирон поднял ладони:

— Я сейчас все объясню, это…

Мама ахнула:

— А с рукой-то что?

— Порезался, — ответил он быстро.

Казалось, мама вот-вот расплачется.

— Я поняла. Все поняла: рука, телефон… Мой сын — вор. Я воспитала преступника. Вот что. После школы мы вместе поедем туда, где ты его взял, и вернем. Я попрошу не подавать заявление. Если нужно — заплатим…

— Все не так! — вскинулся Мирон. — Это подарок от одного… человека.

— Даже если подарок… — Мама слегка смягчила тон, но взгляд ее остался настороженным. — Это слишком дорого. Верни его, пожалуйста, тому человеку и скажи, чтобы впредь так не делал. Если тебе нужен новый телефон, мы решим это сами.

Мирон взял коробку со стола и поплелся к лестнице. Вслед раздалось:

— Мы договорились?

— Да! — крикнул он и захлопнул за собой дверь.

Джинсы оказались мятыми, футболка тоже, да и черт с ними. Возвращать айфон было некому. Можно, конечно, пользоваться вне дома, но риск спалиться по неосторожности был велик, и тогда неизбежен скандал. А если продать? Тех денег, что можно было выручить, Мирон сроду в руках не держал. Хотя, раз теперь он маг, наверное, и их может пожелать. Интересно, что тогда появится. Ацтекские какао-бобы?..

Даже магия у него бракованная.

Алиса молчала. Убедившись в этом, Мирон швырнул старенький телефон в рюкзак и замер, озаренный очевидной мыслью. Он подарит айфон ей! После такого она точно не сможет больше обижаться. Один магический косяк как бы нейтрализует другой. От простоты решения даже голова болеть перестала. Мирон вышел из дома, будто уже был прощен — с легкостью. Так же легко прыгнул на скейтборд и покатил вниз по улице — Алиса, должно быть, уже в школе, из-за разговора с мамой он опаздывал.

Пахло дождем и влажной травой. Дорога от дома до школы занимала десять минут неспешным шагом — по прямой, мимо таких же таунхаусов за невысокими коваными оградами, всего три пересечения со съездами с главной дороги — и на месте. А на доске — не больше пяти. Мирон на всякий случай притормозил перед пешеходным переходом, пропуская настырно ползущую тонированную «девятку», и не сразу сообразил, когда та остановилась прямо перед ним. Еще подождал, но так ничего и не дождался. Пьяные они там, что ли? Лучше уступить. Он нагнулся, чтобы поднять скейт. Пассажирская дверь приоткрылась, и изнутри показались черные ботинки с длинными носами. Ботинки переходили в узкие джинсы. Всего остального Мирон разглядеть не успел — удар в плечо отбросил его на газон.

— Мобилу давай, — просипел пассажир «девятки». У него зверски тряслись руки. Он засунул их между коленями, пытаясь то ли согреться, то ли унять тремор, и выглядел откровенно фигово.

Мирон молча нашарил в рюкзаке «самсунг» и протянул дрожавшему парню. Тот повертел его перед глазами и швырнул об асфальт.

— Че там у тебя еще, давай. Быстрей давай!

— Денег нет, — сказал Мирон и получил еще один тычок. Каким-то невероятным образом этот тощий тип ухитрился завладеть рюкзаком и сейчас копался в его содержимом. Один на один Мирон бы его поборол. Но в машине ждал водитель, а может, кто-нибудь еще. В задний карман узких джинсов отправился кошелек с несколькими сотенными бумажками. Следом из рюкзака показалась белая коробочка в пленке.

При виде нее парень внезапно рассвирепел.

— Школота с-собачья, — процедил он и коротко сунул Мирону кулаком в лицо.

Как уехала «девятка», Мирон не видел — он стоял на коленях, уткнувшись лбом в траву, и пытался перетерпеть боль. Левая рука, казалось, раскалилась, и он коснулся ее прохладными пальцами правой. Подумал: «Чтоб ты сдох», подобрал разбитый телефон и рюкзак с раззявленной пастью.

Вдалеке тонко взвизгнули тормоза, металлически грохнуло и разлетелось. Зажав под мышкой скейт, Мирон побрел обратно домой. Никого не хотелось видеть. Думать о произошедшем — тоже.

Однако побыть в одиночестве было не суждено. Дома почему-то оказалась мама, хотя должна была уже уйти. Мирон привычно соврал, что навернулся со скейта, приложил к скуле замороженную курицу и уселся в углу, глядя в потолок.

— Бабушка Нина заболела, — сказала мама. — Я собираю вещи, мы с отцом едем в Питер. Пока на неделю, а там посмотрим.

Страшнее всего прозвучало это слово — «отец». Мама папу никогда так не называла — или по имени, или «папа», — а теперь оно было как звонкий костыль, на который она, падая, опиралась и шла то на второй этаж за плащом, то снова на первый, чтобы взять из шкафа документы. Отец-тец-тец. Мирон сжался и сам себе казался теперь очень маленьким. Бабушка Нина, мамина мама, любила присылать посылки, и уже выросший внук ждал их с тем же нетерпением, что и в десять лет. В посылках были конфеты и одежда, иногда книги. Бабушка Нина жила в Питере. Как-то раз Мирон с Алисой ездили в Питер вдвоем и целый месяц каникул гуляли по городу, ходили в музеи и слушали обстоятельные бабушкины рассказы обо всем-всем («Вы слишком быстро идете, молодые люди, город за вами не успевает, вы не увидите больше, если будете так бежать, — совсем наоборот»). Алиса ее обожала. И Мирон тоже, хоть и не признавался вслух — достаточно было дифирамбов подруги, казалось, ей безумно нравится восторгаться бабушкой Ниной, хотя сама бабушка Нина ужасно смущалась от постоянных комплиментов Алисы. Но он тоже ее любил. И она не заслуживала того, чтобы стать расплатой за его желание.

«Чтоб ты сдох…»

Нужно было спросить, что случилось, а он спросил неправильно — о том, что могло бы очистить его совесть:

— Когда?

— Да только что. Они с подругой на кухне сидели, разговаривали, мне подруга и позвонила — слава богу, что рядом была. Бабушка все забыла. Пила чай и вдруг стала спрашивать, кто она, где, — ничего не помнит. Скорую вызвали. Папа уже мчит сюда, пообедаем и поедем. Ты как, недельку один поживешь? Я попросила Алису, чтобы она за тобой присмотрела.

Нет, было бы слишком просто, слишком вне правил этой новой, неизвестной ему игры.

— И что Алиса? — спросил Мирон, пряча лицо за курицей.

— Ну что Алиса? Согласилась, конечно. Будет следить, чтобы ты учил, все сдал и вообще не падал духом. — Проходя мимо, мама взъерошила ему волосы. — Все будет хорошо, бабушка у нас сильная.

Едва ли сильнее магии. А виноват Мирон. И ведьма с сумкой, которая все это подмутила.

Ведьма! Она начала — значит, сумеет и остановить.

Отъезда родителей он дожидался как на иголках. Поели супа, выпили кофе, папа отнес вещи в машину и долго укладывал их в багажник, не возмущаясь количеству сумок — вдруг придется задержаться. Обнялись, по семейной традиции присели «на дорожку». Раньше Мирон над этим посмеивался, а сейчас смирно высидел положенную минуту, пока мама давала последние наставления: напоминала, где лежат деньги, и просила, если что, не стесняясь обращаться за помощью к тете Яне.

— Ну, пора! — сказал наконец папа.

— Пора, — эхом отозвалась мама и чмокнула Мирона в щеку. Для этого ей пришлось встать на цыпочки.

— Позвоните, когда доедете!

Ага, «позвоните». Убедившись, что машина отъехала, Мирон поднялся в свою комнату и стал выдвигать все ящики подряд. Хлам пер наружу, но он героически заталкивал бумаги, провода и геймпады обратно и переходил к следующему, пока не наткнулся на то, что искал. Огрызок с пятого класса: экран 4,7 дюйма, камера 8 мегапикселей, 4 гигабайта памяти, на задней крышке сохранилась наклейка с надписью «Мирон Отдельнов» и черно-белым мячиком — мама заказывала такие в прачечной и клеила на его школьные вещи.

Хотя бы какая-то связь.

Укрепив дух, Мирон переоделся в светлые джинсы и толстовку, пригладил расческой волосы и вышел под дождь.

Подниматься в квартиру не хотелось — страшно было снова оказаться там, откуда все началось. Помыкавшись у подъезда, Мирон запрокинул голову и попытался отыскать бабкины окна. Впрочем, толку от этого не было: сейчас день, и понять, дома она или нет, невозможно. Придется идти. Загадал: если лифт снова сломался, значит, нужно вернуться домой. Как бы знак такой, что ему туда не надо. Заскочил в подъезд, чуть не врезавшись в выходивших оттуда людей, вдавил кнопку… Лифт послушно потащился вниз. Ладони вспотели — рану под бинтом защипало. На девятый этаж Мирон ехал, кажется, целую вечность — и столько же топтался под дверью, прислушиваясь к звукам из квартиры: телевизор, стук крышки по кастрюле. Там она, точно. Была не была…

— Никак поверил? — сощурился в дверной щели ехидный бабкин глаз, и Мирон шагнул в знакомую прихожую. Накурено было — жуть.

Пока разувался, бабка уковыляла в кухню, бряцнула форточкой.

— Чего застрял? Сюда иди! Сама приглашаю, не боись.

Мирон неловко прошел за ней и уселся на облупленный табурет, поджав под него ноги.

— А я и не боюсь.

Суетясь, бабка на мгновение открыла холодильник, и Мирон увидел полки, плотно заставленные банками с красной икрой. Бабка поймала его взгляд и подмигнула:

— Просила-то капусты да морквы, а ты вон чего отчудил.

Извлекла одну банку, щедро черпанула оттуда ложкой, сунула ее в рот и причмокнула:

— От склерозу помогает!

— Сделайте как раньше, — пискнул Мирон и откашлялся. Повторил уже громче: — Мне это не нужно, я хочу, чтобы все вернулось.

— Чего вернулось-то? — без интереса спросила бабка, помешивая в кастрюле.

— Я из-за этого вот… — начал он и запнулся, не понимая, каким словом обозначить свою проблему. — У меня одни беды. Я друга потерял, меня избили, телефон отобрали, а теперь еще и бабушка…

— А-а! Так ведь не отдашь — не возьмешь. Наперед просьбы надо жертвочку приложить…

У Мирона потемнело в глазах.

— Какую, на фиг, жертвочку? — взвился он, даже на ноги вскочил и крепко сжал кулаки, забыв про рану. — Я не хочу! Мне не надо! Забирайте себе!

— Не могу забрать, — выпалила бабка и пальцы в кукиш свернула. — Не могу забрать — не мое. Шорным родился — шорным и помрешь. Не хочешь сам — вон, рука заживет, и не трогай. А другие-то, кто знает, завсегда тебя пользовать будут. Надоумить могу, защитить, про жертвочки скажу, но не просто так — послужить придется. Коли я тебя нашла — всё, аллес! — И так ладонью о ладонь шлепнула, что Мирон вздрогнул и будто пришел в себя: разом увидел и кухоньку, и бабку, и свое перепуганное лицо, и даже что в кастрюле борщ.

— Вот же хрень, — отрезал он.

Сунул ноги в кеды и выскочил из квартиры.

В этот раз каждый притащил то, что сумел раздобыть: домашних животных, своих или соседских, овец, свиней, колбасу, в отдалении мычала корова. Жертвы, жертвочки. Мирон приоткрыл пересохшие веки и увидел, как женщина, похожая на его маму, передает мужчине, похожему на монаха, котенка. Мужчина, похожий на монаха, морщится, но сжимает на пушистом тельце лапищу, затянутую в крагу. Трещит огонь. Внутренний голос шепчет: «Не смотри!» Ладонь уже не чувствует прикосновений, ее затерли до кровавых волдырей. Как только просительница отходит, появляется следующая — с ребенком месяцев шести. Младенец смотрит прямо на Мирона и радостно пускает пузыри, мать смаргивает слезы и передает его мужчине, похожему на монаха, — не смотри! — и вот ей нужна только рука, его рука-а. А-а. А-а-а!..

Прикованный Мирон дернулся, застонал и проснулся.

Он лежал на диванчике в кухне, уткнувшись носом в спинку. Подушка под головой промокла, рука онемела. Пахло фастфудом. Темноту разгоняла лампа над плитой, в ее белом свете тени казались еще чернее.

— Проснулся? Есть будешь?

Голос Алисы заставил его сжаться и глубже зарыться в спинку дивана. Мирон сказал:

— Прости. Я так не думаю.

— Я знаю, — ответила она ровно. — Сейчас десять вечера. Мы заказали гадостей в «Бургер Кинге», и на тебя тоже. Все остыло, я разогрею.

— Я ходил к бабке, — просипел Мирон, не оборачиваясь. — Все правда, и ничего не изменить.

Пискнула микроволновка. Запах картошки фри усилился.

— Нужно готовиться к ЕГЭ, — сказала Алиса. — Начнем завтра.

Он вскочил как подброшенный, схватил подушку и вжался в нее лицом.

— Да какой, к черту, ЕГЭ? Ты не понимаешь!

Она не понимала. Если бабка нашла его — наверняка найдут и другие. Те, что знают и начнут пользовать. Даже если Алиса никому не проговорится, настанет момент, когда все прочее станет для нее неважно — только эта его магия, так всегда бывает, и тогда она отыщет его, из-под земли достанет, и на что она будет готова, чтобы исполнить очередное желание? Заплатить? Шантажировать его тем, что разболтает о магии всему миру? Отпилить чертову руку?..

— Ты чего? — раздался осторожный голос. — Плачешь, что ли?

Мирон ожесточенно потер глаза и дернул плечом, которое гладила Алиса. Она сунула ему под нос коробку с креветками, и он не сдержался — вытащил одну за хвост и хрустнул, проталкивая поглубже застрявший в горле ком.

— Я, — наконец выдавил он, — таким родился. Бабка сказала.

— Видимо, — вздохнула она, не убирая руки. — Я кое-что вспомнила, давно еще подслушала. Ты знаешь какую-нибудь Настю?

— Коробкову, из нашего класса, — подавив всхлип, выдавил Мирон. — И еще Фролову, дочь маминой подруги, но мы не очень общаемся. Она странненькая.

Настя Фролова и правда была странненькой. Младше Мирона на год или чуть больше, в школу она пошла раньше. В первом классе ей быстро стало скучно — перевели сразу в третий, потом в лицей с углубленным изучением китайского, а в пятнадцать она уже поступила в МГИМО, самостоятельно выучив хинди и суахили. Пару раз они встречались семьями в центре. Мирон и Настя шатались в окрестностях Кривоколенного переулка, пока взрослые пили вино на летней веранде, но общение не заладилось: в то время как Настя выдавала заученную информацию о старейшем жилом доме в Москве и его прежних владельцах, Мирон играл на телефоне в «Майнкрафт».

— Во, — закивала Алиса, — наверное, это про нее твоя мама моей рассказывала. Я тогда не поняла ничего, только сейчас сложилось. Эта Настя должна была умереть до года. У нее в пять месяцев обнаружили болезнь спинного мозга — СМА. Один укол лекарства — около ста пятидесяти лямов. Когда тебе исполнилось два, Настина мама приехала тебя поздравить. Пока все праздновали, она от тебя не отходила. Ты поранил руку, заплакал, она стала водить тебе по ладони «тень-тень», чтобы успокоить, и сказала твоей маме: «Вот бы мою увидеть такой же, вот бы нашлось лекарство…»

— Черт! — простонал Мирон и спрятал голову под подушку.

Голос Алисы доносился теперь издалека.

— И после этого Настя пошла на поправку. Врачи говорили: чудо, невозможно, не бывает. И не просто тебе выздоровела. Она вундеркинд!

— А что случилось плохого?

— Чего? — не поняла Алиса.

— Расплата, — пояснил Мирон из своего укрытия. — Я из-за твоего «пони» с тобой поссорился. А тут что? У меня должна была нога отвалиться или там язык отсохнуть.

— Как видишь, не отсох, болтаешь ты что надо. Не знаю, Мир. Но если это правда… — Она стащила подушку с его головы и приблизилась так, что у Мирона во рту пересохло. — Нужно что-то делать! Представляешь, сколько таких Насть выздоровеет благодаря тебе? Ты же теперь как супер…

— Нет.

— Но почему?

Мирон посмотрел ей в глаза, сухость во рту сменилась горечью, не похожей на креветки, которые он ел.

— Потому что мне страшно.

— А ты не признавайся, — пожала плечами Алиса, будто речь шла не о жизни и смерти, а о списанной контрольной. — Никому не говори, в чем дело. Никакой магии нет. Придумай запутанный ритуал, пусти пыль в глаза — главное ведь результат, правда? Сам подумай: ты можешь все! Даже ЕГЭ этот сдать без подготовки, — нервно усмехнулась она. — Если бы я так умела, ни секунды бы не сомневалась!

— В жо… — начал он, и тут зазвонил телефон. Глянул на экран — мама. Поспешно договорил: — …В жонглировании важно не только освоить все трюки, но и правильно подобрать мячи.

Сжав телефон в руке, Мирон взбежал по лестнице в свою комнату. Плотно прикрыл дверь и только тогда ответил:

— Да.

— Не спишь? — сонно спросила мама.

— Не-а, — бодро ответил он. — Ужинаю. К ЕГЭ готовился.

— Умничка моя. Мы еще едем. Все хорошо, дорога пустая, но в ямах — только что чуть колесо не оставили. От папы привет.

— И ему, — машинально ответил Мирон и замялся. — Слушай, а помнишь Настю Фролову?

— Настенька, конечно! Она недавно уехала в Пекин, стажируется. Уже деньги зарабатывает…

— Ага. — Мирон сглотнул сухим горлом. — Она ведь болела в детстве, да?

— Страшно болела! — Судя по легкому маминому тону, секретом это не было. — Бедная моя Вера, но потом тьфу-тьфу-тьфу, сейчас сам знаешь — все более чем.

— А со мной… года в два было что-то плохое?

Мама хмыкнула. Мирон слышал, как она передала его вопрос папе, тот рассмеялся, а затем ответила в трубку:

— Ты был лучше всех! Самый здоровый и веселый.

Мирона прошиб холодный пот.

— Погоди, Настину маму же тетя Надя зовут.

— Ну, — посерьезнела мама. — Надежда — мачеха. А была Вера. Ты разве не помнишь? Сам же спрашивал, как в нее залез рак… Еще потом в море боялся заходить.

Па-ра-па-пам, подумал Мирон и щелкнул по замершему на столе «вечному двигателю». Пыльные шарики ожили и закачались.

— И тетя Вера… умерла?

— Лет десять как, Мир. Ты чего вдруг?

Он шумно выдохнул.

— Мам, а что бы ты сделала, если бы могла сделать вообще все? Ну, как магия.

Мама ойкнула, перебросилась парой неразборчивых фраз с папой и совершенно серьезно, так, что у Мирона не возникло ни малейшего сомнения в ее честности, ответила:

— Дороги. Идеальные дороги по всей стране. Что еще тут можно пожелать?

И отключилась, видимо, пропала связь.

Так это не он расплатился ссорой с Алисой, а, наоборот, она! И слова эти дрянные он сказал не потому, что они где-то там в нем глубоко сидели и вот наконец нашли выход, а из-за ее желания… Она трогала его руку тогда. Дальше он делал сам — и огребал тоже сам. Впрочем, это мало что меняло. За Настину жизнь тетя Вера расплатилась своей. Сердце ухнуло: бабушка…

Никогда больше, никогда, никогда.

В кладовке под лестницей царил порядок: зимние вещи и обувь убраны в коробки, лыжи приторочены к стене, палки от них — в углу. Мирон включил лампу и пошарил в ящике с шарфами и шапками. Скомканные водительские перчатки нашлись на самом дне. Мама давно их не надевала: как она говорила, сменила стиль. Мирон натянул одну на здоровую, правую руку, сжал и разжал пальцы. Ничего, привыкнуть можно. Или нет, это странно, только привлекает внимание. Так ничего и не придумав, он вернулся к Алисе.

Оставив на столе коробки с едой, она вышла в прихожую.

— Завтра зайду, будем готовиться вместе.

Мирон знал, что Алиса зубрит маниакально, и не ждал ничего хорошего. Но то, что произошло потом, оказалось еще хуже.

Алиса пропала.

Она не пришла ни утром, ни днем. Мирон как раз стащил с себя одеяло и потер висок — вчера опять заигрался и лег, когда небо в щели между штор начало уже светлеть. В голове молотки стучали по рельсам. Он достал из-под подушки телефон, разблокировал: половина первого. Можно еще часок поваляться, а потом заказать пиццу и, пока ее везут, быстренько смотаться в душ. Пожрать, вызвонить Димона — и двигать в Мск смотреть вторых «Стражей Галактики». Не забыть сделать чатик для тех, кто хочет присоединиться, и вечером затусить дома с родительскими запасами пива и его, Мирона, «плойкой».

Успокоенный тем, что получилось так отлично распланировать день, он перевернулся на другой бок в надежде подремать под шум дождя, но помешал, как ни странно, тот самый идеальный план. Сбыться ему было явно не суждено. ЕГЭ.

«Впереди три недели, — мысленно ответил Мирон гогочущему внутреннему паникеру. — За это время можно с нуля выучить, а я все-таки что-то знаю».

«ГЭ! ГЭ!» — не сдавался тот.

Ладно, черт с тобой.

Спать уже не хотелось, да и смотреть на развеселых «Стражей» с их проблемами, когда у самого над душой висят экзамены, — тоже. Мирон спустился на первый этаж, замечая на ступеньках комки пыли, которых вчера еще не было, и щелкнул кнопкой чайника. От пустоты в доме стало тоскливо. Хоть бы Алиса…

Кстати, где Алиса? Пообещать что-то и не сделать было не в ее стиле. По крайней мере, написала бы. А может, и написала? Надо посмотреть с компа — старый смартфон отторгал мессенджеры. Не пришла — значит, изменились планы. Мирон внезапно развеселился — значит, и учить не надо, можно отложить. «Стражи» снова начали казаться не такими уж тупыми.

С почти легким сердцем он заварил себе растворимый кофе и собирался было вернуться наверх, чтобы заказать двойную пепперони, когда зазвучала мелодия домашнего телефона. Понадобилась пара минут, чтобы отыскать трубку в прихожей.

— Да, — ответил он, зевая. — Да, теть Ян. Про бабушку не знаю, пока новостей нет. Что-что передать Алисе?

— Мясо! Мясо на таймере! Пусть зайдет и выключит духовку. Я утром ей говорила, но вы наверняка забыли с этой своей учебой. Мясо съешьте и не сидите весь день, сходите в сквер, сегодня вроде потеплело.

Она думает, что Алиса у него?.. Но ее здесь нет. Может, не хотела, чтобы родители знали, где она. А ему-то зачем было врать? Так бы и сказала: прикрой меня завтра — он бы не стал лезть с вопросами. Признаться, что не приходила? Если Алиса знает про духовку, то уже должна вернуться. Подпалить дом ради каких угодно тайных дел — это за гранью добра и зла. Надо рассуждать здраво: от двери до двери десять шагов — не дойти просто невозможно. Значит, к нему она и не собиралась.

— Ага, теть Ян, передам, — скороговоркой произнес Мирон и закрыл глаза, будто она могла увидеть его и раскусить вранье. — До свидания!

Он представил, как мама Алисы сидит в своем кабинете в детской поликлинике, за дверью очередь, на подоконнике фикус. Сидит и ни о чем не волнуется…

Отпирая соседнюю квартиру запасными ключами, Мирон все еще надеялся застать Алису дома. Пусть даже не одну. Но мясо, судя по запаху, действительно подгорало. Духовка была включена. Мирон выкрутил ручку на ноль, достал раскаленный противень и бухнул его на плиту. О ногу потерся кот Корица — его пустая миска стояла тут же, за холодильником. Кота стало жалко. Мирон отыскал пакет с кормом под мойкой, сыпанул немного в миску и уселся на пол рядом, наблюдая, как кот хрустит сухарями. Не могла же она исчезнуть? Конечно, нет — сейчас влетит запыхавшись и рассыплется в извинениях за забытую духовку. Еще и «Стражей» из-за нее пропустил…

Мирон вернулся к себе, на всякий случай оббежав вокруг дома. Набрал номер Алисы, выслушал гудки, отправил ей с компа несколько сообщений в «ВК» — в последний раз она была в Cети рано утром — и, чтобы отвлечься, раскрыл учебник.

В пять часов вечера Мирон обнаружил, что бежит по улице Советской с банкой колы в руке. Банка оказалась пустой. Он смял ее и, не сбавляя ходу, метко швырнул в корявую урну возле бабкиного подъезда. Дверь была распахнута и подперта кирпичом — словно только его и ждали. Еле разойдясь с рабочими, которые стаскивали по ступеням пыльные белые мешки, Мирон влетел в лифт и только тогда почувствовал, что колени дрожат и подгибаются.

Как назло, на этот раз ведьма не открывала долго. Мирон раз пять или шесть давил на кнопку звонка и уже было решил, что она упала в этот свой борщ и заживо сварилась, но тут клацнул замок. Из щели потянуло куревом, вареным луком и чем-то еще таким тоскливым, какое бывает, только когда ты один и болен.

— Явился, — буркнула бабка без тени прежнего радушия. — Заходи, чего встал? Меня Калерия Даниловна звать. «Ка-», не «Ва-»! — рявкнула она, хотя он еще ничего не сказал. — Не перепутай.

— Я ненадолго. — Мирон прирос к полу в прихожей, в комнату его не приглашали. — Мне срочно надо узнать. Про жертву.

— Срочно ему, срочно… Нет никакого срочно. Не бывает, ясно?

Не сходя с коврика, он заглянул в кухню, откуда доносился ее голос. Калерия восседала за пустым столом и покуривала трубку, с каждым словом все больше скрываясь в дыму.

— Что одним срочно — нам, шорным, тьфу! Спешат и суетятся те, кто тишины боится, голос свой услышать боится, смерти боится или у кого совесть нечиста. Твоя-то как? Чистая?

— Нечистая, — сказал Мирон, решив, что, если будет ей поддакивать, дело пойдет веселей. — Мне сделать кое-что надо, чтобы… найти и ничего не потерять. Здоровье, например.

— Было бы оно, а, — фыркнуло табачное облако. — Давай, куру купи. Тушку целую. С потрохами.

Куру! И всего-то, возликовал Мирон. Тоже мне, жертва — курица замороженная. Ей вообще все равно. А напредставлял себе…

С потрохами, правда, в ближайших продуктовых оказалось не очень. Он кружил по району, и на вопрос о внутреннем состоянии кур везде отвечали одинаково — смешком. Пришлось набрать по отдельности: саму курицу, печень и сердечки. Возле бабкиного дома даже лапы отхватил. Заплатил родительскими деньгами.

Злясь, что приходится так ерундово тратить время, Мирон поднялся в бабкину квартиру. Правда, Калерия отчего-то скривила тонкие губы и подолгу вглядывалась в каждую покупку. Срок годности проверяет, догадался он. Какая, к черту, разница, если все равно в жертву?

На плите уже бурлила вода. Калерия кинула туда пару лавровых листочков, сдобрила перцем-горошком и опустила обмытую тушку. Оставшиеся части курицы отправились в морозилку, под завязку забитую красной икрой.

— А, — сказал Мирон. — Так это суп, что ли?

— Супь, — подтвердила она. Перед его носом возникла миска, полная черной от земли картошки. — Чисть пока. — И укатилась в комнату.

Мирон начал чистить. В отбросах оставалось больше, чем на клубнях, но о качестве речи не шло, так что справился он быстро. Сполоснул руки, вытер их о джинсы. Крикнул: «Готово!»

Калерия пришла, посмотрела, снова вся скривилась — так себе, значит, работа. Кисло спросила:

— Дома-то чего делаешь? По хозяйству умеешь?

Мирон с готовностью замотал головой:

— Учусь я. Учусь, ясно? Устаю, только за компом отдыхаю.

— «За компом», — передразнила она. — Ладно, на первых порах приму. С условием…

Выловила из кастрюли одну картофелину, оглядела ее со всех сторон и бросила обратно.

— Звать как?

— Мирон.

— Ох ты ж! — Мирон пожал плечами, имя как имя. — Приму с условием: завтра снова ко мне придешь. Тяжело стало, я одна на весь Ленинский район, а дел не убавляется. Обманешь, не придешь — так и я тебя обману. Скажу, мало пожертвовал, и с тебя убудет, ясно?

— Ясно, — сказал Мирон, хотя ясно не было. — А чего я пожертвовал?

— Добро! Доброе дело сделал, чем тебе не жертвочка? Была ноша моя — Мирон пришел, себе взял, — отчетливо произнесла Калерия. — Взял-взял, иди. Завтра сочтемся.

В недоумении он вышел на улицу, сел на скамью. Вытянул перед собой ладонь. Курицу купить и картошки начистить — так вот она, ведьмина жертвочка? Знай он заранее, нарубил бы ей дров и воды притащил — или что там еще по хозяйству у ведьм? И бабушка бы не… Ладно. А могла и наврать! Сидит там без пенсии и без кур — а просить стыдно. Мирон просто удачно под руку подвернулся. Но глубоко внутри он знал: нет, не наврала, хоть и не объяснила ничего толком. «Ты мне — я тебе» — как-то так у них все и устроено. Жертва добрыми делами… Пожалуй, в этом был смысл.

— Позвони, — сказал он ладони и подождал, пока в заднем кармане вжикнет телефон.

— Мира! — говорила Алиса, запыхавшись. — Я забыла про духовку, скажи, что моя мама тебе позвонила и ты ее выключил!

— Да, — ответил он, и тут наконец попустило.

Слишком много. Слишком для него одного. Рука, бабушкина болезнь, телефон, а теперь еще и Алиса. Он устал. Его жизнь куда-то делась — всего за несколько дней ее подменили чужой. Он знать не знал про этот двор и дом, а теперь бывает здесь чаще, чем в школе. Его оторвали от друзей и дали взамен Калерию с курицей наперевес. Еще никогда Мирону не было настолько одиноко, как сейчас, на этой лавочке.

— …Прямо напротив нашего дома, представляешь? — оказывается, продолжала Алиса. — Сбили и уехали, вот что за люди? Я все бросила и побежала. Хорошо, Катя вышла — одна бы я точно не справилась. Мы положили ее в Катину машину и поехали в ветеринарку, там срочная операция… Обзванивали приюты: нельзя же ее потом обратно на улицу…

— Кого «ее»? — механически спросил Мирон. Смысл Алисиных слов от него ускользал.

— Говорю же — собаку! Ты меня вообще слушаешь? Я просто забыла перезвонить, я… Только недавно вернулась. Устала страшно. Давай завтра позанимаемся, ладно?

— Завтра я занят, — сказал Мирон и сбросил.

А потом еще долго сидел возле бабкиного дома и просто смотрел в небо.

Суп оказался ничего. Жирный, золотистый. Готовить Мирон не умел, а жрать чипсы и переплачивать за пиццу только поначалу казалось удачной идеей. Деньги как-то сразу стали таять быстрее, чем он рассчитывал. Так что суп оказался в тему. Сначала Мирон приглядывался: искал тараканов или грязь, а потом забил. Тем более что ничего мерзкого в квартире не оказалось, кроме разве что трубки, которой Калерия то и дело дымила, но и с ней Мирон свыкся, как свыкаются с морозом в феврале и летним зноем.

Бабка ничем особенным не грузила, — пока он тер полы и снимал с потолка паутину тряпкой, намотанной на швабру, Калерия посиживала в кресле и вязала, даже не глядя на спицы. Зато с Мирона глаз не сводила и тыкала пальцем то в пол, то в потолок, чем жутко его бесила.

— Что за «шорные»? — спросил он, просто чтобы не заснуть от монотонной работы.

— Шорные-дозорные. — От ее манеры выражаться у Мирона ломило в висках. — Следим.

— За чем?

— За всем тут следим. Нас вон сколько. Следим за тем, что делается, и за тем, что будет. Чтоб все тихо было, тихо… Ведро убери и ногой в него не наступи.

Ощущение безумия сгущалось.

— Ну а я вам зачем?

— Одна я, — завздыхала Калерия. Даже отвернулась ненадолго. — Район на мне, а молодых не присылают. Молодые им самим нужны. У тебя, говорят, и так спокойно. Ага, спокойно! В Володарского три девки пропали, съели девок, выварили и съели. Да чего Володарского — Прудки, семья с дитем. Месяца не прошло, как дочку убили, а он уже по остановкам ходит, хо-одит, ищет…

— В полицию надо.

Она махнула скрюченной наподобие куриной лапки рукой:

— Да чего она сделает, полиция твоя… И я ничего. Одна, старая… И рука. Рука-то костяная!

Мирон с недоверием покосился на бабкины руки: они были на месте. Только правая не двигалась.

— Протез, — пояснила Калерия и помахала неподвижной кистью. Надо же, выглядит как настоящая… — Тут оно было, местечко мое. Резала, чтобы самой шорничать. Молодая была, с характером. Думала, одна справлюсь, не нужен мне никто. Вот и резала, пока не отняли до локтя, когда почернело все. Чего я теперь могу? Просила, писала — не присылают молодых, тихо у тебя, говорят, как в могиле. Взяла я торбу и пошла. И тебя нашла. Никто не знает, никто не получит! — И она погрозила кулаком в сторону окна. — Голодный? Супу налить?

Хотел отказаться, но почему-то согласился. Хотя и так уже три часа тут торчал — пора было намекнуть бабке, что у него есть собственная жизнь. Все, что ему было нужно, он выяснил, а с людоедом из Володарского пусть профессионалы разбираются.

— А как же кот? — растерянно спросила Калерия, когда он, поблагодарив за обед, начал обуваться. — У соседки кот бесов видит…

— И что?

— Дык бесов бы убрать.

Ага, теперь еще и бесов убрать. А потом она снова скажет, что завтра он тоже должен прийти, а иначе она передумает, — и по кругу, нашла себе раба… Так он и повелся.

— Вот пусть кот и убирает, — выпалил Мирон и хлопнул дверью.

Вроде освободился, только легче не стало. Сбежать сбежал, думал, теперь будет как раньше, но нет. Хотя вокруг ничего не изменилось: комната, письменный стол, учебники, с которыми Мирон проводил теперь много времени. Даже помощь Алисы не понадобилась — пока сидел и разбирался с примерами, получалось не вспоминать про Калерию. Он ничего ей не должен и в слуги не нанимался — он вообще этого всего не хотел! Мало ли что она его нашла — только его мнения забыла спросить. Вот и пусть идет куда подальше.

Но отчего-то не проходило чувство, будто он ее обманул.

Каждое утро Мирон вставал по будильнику, умывался и выходил на пробежку. Гонял по Школьной от дома до перекрестка с Медицинской и обратно, потом шел в душ, готовил яичницу, завтракал и садился учить. Пару раз компанию составляла Алиса, но потом перестала, хотя Мирон ее об этом не просил: то ли поняла, что он сам справляется, то ли почувствовала себя лишней. Ее отсутствия он почти не заметил. Мама отчитывалась о здоровье бабушки — та восстанавливалась, «но, наверное, пока придется с ней пожить, возможно, папа вернется, а я еще побуду, ты там как? Ну хорошо, мы очень скучаем, может, приедешь к нам после экзаменов?» По вечерам парни из класса собирались тусить. Мирон отмазывался — не было настроения поддерживать бессмысленные разговоры и смеяться, когда совсем не смешно. Вместо этого он пешком шел в центр и бродил по скверу вдоль Тимоховского пруда с абсолютно пустой головой, слушая подкасты в наушниках. Чужой треп помогал справиться с собственными мыслями почти так же хорошо, как математика.

Там он ее и встретил.

После долгой прогулки ноги протестовали — пришлось сесть на бортик фонтана напротив кинотеатра и рассмотреть трещину в подошве кроссовки. Новые сейчас не светили. Гугл подтвердил — неподъемно. Или купить, а потом жрать только доширак неизвестно сколько времени. Можно, конечно, написать родителям, но дергать их лишний раз не хотелось.

Отросшая челка упала на глаза. Парикмахерская — еще один пункт расходов. Нормальная стрижка стоила полтора косаря, хотя если записаться в эконом…

Мирон мотнул головой, откидывая волосы со лба, и увидел Калерию. Она шла с той же сумкой, в которой, как он знал, лежало два камушка с пляжа, и приставала к прохожим с просьбой о помощи. Вот студент в наушниках — даже не заметил спешащую к нему бабку. Молодая мама, державшая дочку за руку, попыталась, но… «Простите, я не подниму. Может, вызвать вам такси?» Бородатый хипстер и его подружка взялись вдвоем. Заржали: «У вас там что, тонна золотых ершиков для унитаза?» Калерия пошарила взглядом по площади и уткнулась в Мирона. Он накинул на голову капюшон чуть позже, чем она узнала его и прошла мимо, придерживая сумку своей костяной рукой, — тем временем соседский кот видел бесов, в Володарского кто-то вываривал пойманных девушек, а отец семейства ходил по Прудкам и искал.

Посильнее натянув капюшон, Мирон побрел домой.

— Ты изменился, — сказала Алиса. — Я постоянно об этом думаю.

— Я тоже. И что теперь?

Она сидела на его кровати, поджав под себя ноги.

— Мы с Катей назвали собаку Лаки. «Счастливая». Я узнала, кем работает Катя. Гострайтером, есть такая профессия. «Призрачный автор». Пишет книги за блогеров и всяких известных людей. Я спросила, не обидно ли ей, что ее имени никто не знает, а она ответила, что это не ее истории и что эти люди сами пережили то, что пережили, и ценность в их опыте, а не в том, насколько красиво они пишут. Ну, так себе…

— Болтовня, — отозвался Мирон из-за учебника. — Дурацкая болтовня. — И добавил, даже не запнувшись, словно всегда так думал: — Болтают, потому что смерти боятся. Или совесть нечиста.

— Ты как будто не своими словами говоришь. А что тогда не болтовня?..

Он не ответил, потому что не услышал вопроса: смотрел на ютубе видео с объяснением решения задачи.

— Лаки умирает. — Не дождавшись реакции, Алиса повторила громче: — Она умирает! Мы собрали деньги в соцсетях, но ничего не помогает, ее всю переломало, а ты говоришь о какой-то болтовне. И сидишь тут. Учишь… Как будто ничего не можешь сделать.

— Давай, пользуй меня, — сказал он тихо. — Все пользуйте, че уж там.

— Я не все. Но если для тебя это так…

— Подожди, — поморщился он, когда Алиса зашуршала покрывалом, вставая. — Давай договоримся. Прямо сейчас, это важно. Я не супергерой. Мы по-прежнему дружим, но я не могу решать все твои проблемы, потому что… потому что не могу, ясно? И вообще ничьи — я еще не уверен. Не уверен, как со всем этим быть. Я помогу Лаки, но потом приходи ко мне, только когда будешь понимать, что иначе никак. Или я тебя пошлю. Проблема на сто из десяти. Смотри на меня, на сто из десяти, это понятно?

— На сто из десяти, — кивнула она, не сводя с него сияющих глаз, — или я иду лесом. Согласна.

Почему ему показалось, что с этого момента лесом идет именно он?..

— А теперь я должен что-то для тебя сделать, — сказал Мирон обреченно. — Могу заказать пиццу.

— Я не хочу пиццу. — Она приблизилась и щелкнула его по носу. Мирона на миг охватил страх перед ее словами. Что, если он не сможет или не захочет такое выполнять?.. — Любое желание? Зайди в «ВК».

Мирон забегал пальцами по клавиатуре. Алиса велела найти профиль какого-то Дениса.

— Пиши ему, что я твоя девушка и чтобы он отвалил.

— Э-э…

Поколебавшись, Мирон набрал сообщение, отправил его и, не дожидаясь ответа, вышел из онлайна.

— Повторяй, — сказал он. — Была ноша моя — Мирон пришел, себе взял.

— Была ноша моя — Мирон пришел и себе взял, — повторила Алиса не своим, низким голосом. — А ты взял?

— Да, — сказал он, касаясь левой ладони. — Звони и узнавай.

Под его взглядом она набрала ветеринарку. Заложила складку между бровями, согласно покивала и убрала телефон.

— Все по-прежнему.

Так и знал, что нужно было полы помыть. Собрался было с мыслями, чтобы предложить, почесал ладонь — ну точно!.. Порез затянулся. На полке между книг лежал канцелярский нож. Мирон выдвинул лезвие и быстро чиркнул по ладони в том же месте.

— Теперь взял, — повторил он и поймал каплю крови здоровой рукой. — Еще раз звони.

— Я лучше съезжу, — разволновалась Алиса. — Съезжу туда, а ты… — Она потянулась к нему и коснулась губами щеки. — Ты невероятный. Не забывай об этом.

Ушла, а слово осталось. Невероятный. Мирон вздохнул и закрыл глаза, примеряя его к себе. Да вероятный он — такой же, как был всегда. Правда, призывает зубров и лечит собак. Может, в ветеринары податься?.. Все это требовало осмысления кем-то более мудрым, чем он. Но не было рядом такого советчика. Вообще никого не было.

Просидев так полчаса, Мирон накинул ветровку, запер дверь и только сунул руку в карман, чтобы убрать ключи, как телефон завибрировал эсэмэской. «С Лаки все отлично!!! — написала Алиса с кучей восклицательных знаков. — С нее даже блохи сбежали, спасибо тебе!!!»

Улыбнулся, спрятал телефон, забыл, чему улыбался. Знал ведь, что так будет, ничего нового.

Гуляя, Мирон добрел до торгового центра «Курс». Постоял у входа, рассматривая людей. Подъехала скорая с мигалкой, из дверей навстречу выбежал охранник. Двое фельдшеров были ненамного старше Мирона — в синих спецовках, с чемоданчиками в руках и каким-то аппаратом стремного вида. Парень и девушка, лица серьезные. Сам не зная зачем, он пошел следом. Как и они, поднялся на эскалаторе, почти бегом миновал бутики и догадался, куда они идут. К туалетам. Охранник проводил врачей в женский. Мирон свернул в мужской, глянув мельком — на полу сидела девчонка в желтом свитере. Он вымыл руки, высушил и вернулся — теперь вход был перегорожен стойками. Пялиться было странно, и Мирон просто через них перешагнул. Прислушался. Девчонка вскрикнула: сначала просто «А-а-а!», а потом «Не надо! Не надо!». Боялась уколов? Мирон осмотрелся. Всегда есть кто-то… Всегда кому-то нужно это самое добро…

— Простите, вы потеряли!

Женщина с коляской обернулась и протянула руку, чтобы забрать поднятую им с пола пинетку.

— Спасибо.

— Скажите: «Была ноша моя — Мирон пришел, себе взял». Пожалуйста, — попросил он в ответ на ее вопросительный взгляд.

— Была н-ноша моя… Мирон пришел, себе взял, — закончили они уже вместе, и он коснулся левой ладони: «Ты так важна, будь».

Шваркнул джинсовой курткой по стене, сползая, и прислушался.

Девчонка выбежала из туалета и промчалась мимо — только мелькнули соломенные волосы и вывязанные на желтом свитере косы.

Ты так важна, снова подумал Мирон. Будь.

Нужно было идти. Он заставил себя встать. Шаг, еще шаг. Нужно понять, что происходит, почему он, для чего он, есть ли предел этому всему и как жить, и если он один, то что дальше, а если не один, то почему все так, как сейчас. Дошел до Советской, лифт спустился, чтобы отвезти его на девятый. Перед знакомой дверью Мирон помедлил, вытирая ноги, — дверь была приоткрыта. В прихожей он хотел было покашлять, чтобы обозначить свое присутствие, но этого не потребовалось: его и так заметили. Кудрявый парнишка в синем пиджаке повернулся на звук и приветственно махнул рукой.

— Василий, — представился кудрявый и встал для рукопожатия. Пиджак делал его похожим на банковского клерка.

— Мирон, — сказал Мирон.

— Гляди-ка, двое, — заворковала Калерия.

Василий протиснулся мимо Мирона и сунул ноги в белоснежные найки. Наклонился, чтобы завязать шнурки, затем сдернул с вешалки и накинул легкое клетчатое пальто. Он был высоким, выше Мирона, и очень чистоплюйским, от него даже пахло стиральным порошком и мятной жвачкой.

— Пошли, Мирон. Я сегодня банкую.

— Была ноша моя, — крикнула с кухни Калерия, — Василий пришел, себе взял! С богом!

— Уже помыл полы? — догадался Мирон.

Василий посмотрел на него с недоумением и первым вышел на лестничную клетку. Когда Мирон его догнал, тот парил вейп. Пахло химической клубникой.

— И куда мы?

— Тут недалеко, — кивнул Василий себе под ноги. — Надо бесов убрать.

А, кот, вспомнил Мирон. И не сдержался:

— Ну и на фига тебе это нужно?

Говорить с кем-то о непонятной магии, ничего не объясняя, было странно, но, пожалуй, успокаивающе.

— Для денег, — пожал плечами Василий. — Да и вообще… Ты никогда, что ли, о таком не мечтал?

В детстве Мирон, конечно, ждал письмо из Хогвартса. Но представлял себе это немного иначе.

— Или тебя Калерия смущает? — Он снова дохнул паром и прищурился, изображая проницательность. — Забавная бабка. Ты ее тачку видел? На «бэхе» ездит так-то.

— Да ладно! — гоготнул Мирон. Оглянулся на дверь и сбавил громкость: — А чего тогда живет в говне?

— Я так понял, служебная машина. Она шорница Ленинского района уже лет сорок, но из-за руки не может работать. Живет на пенсию от этого их профсоюза. Если мы сейчас нормально все сделаем, с нами заключат договор, что мы ее помощники. Деньги хорошие, я узнавал. И возможность карьерного роста — до районного шорника. Могут даже в Москву забрать…

Блин! Каким-то непостижимым образом этот чувак успел выведать все самое важное, и это в корне меняло дело.

— Ладно, двинули, — скомандовал Василий и хлопнул Мирона по плечу. — Посмотрим, что там за бесы.

— Ты тоже ей сумку до дома тащил?

— Ага, — белозубо улыбнулся он. — Как в сказке, ёлы. Пустую сумку. Сначала подумал, что это розыгрыш или типа глюки, что я сейчас на самом деле лежу дома с температурой, в бреду. Но в любом случае интересно же. Сел, стал расспрашивать. Офигел. Вернулся домой — еще раз офигел. А потом меня накрыло осознание, что я не хотел жить как все, — и вот, желание сбылось.

Все просто, думал Мирон, выходя из лифта на шестом, действительно просто, радоваться бы, а не смысл жизни искать.

Перед дерматиновой дверью Василий спрятал вейп в карман пиджака и задрал голову, рассматривая пятна плесени на потолке.

— Когда скажу, бери меня за руку и загадывай увидеть скрытое. Не бесов, а скрытое, ясно? А то вдруг там нет ни черта, а из-за нас появится.

Разумно. Сам бы он никогда не догадался. Мирон неуверенно нажал на звонок.

— Здрасьте вам! — Василий внезапно заговорил как развеселый коробейник на ярмарке. Вот уж кто сделает карьеру и в Москву переберется. Хотя о чем это он… Только услышал про договор и уже рассуждает как неудачник. — От нее, от Калерии Даниловны, да, а вы, наверное, графиня Леонтьева, ага-а.

Мирон выглянул из-за спины Василия и уставился на хозяйку: правда, что ли, графиня? Пожалуй, возможно — суровая, напоминает кого-то из школьной программы по литературе. Кабаниху — поднапрягся и вспомнил Мирон. В глубине квартиры басовито мяукал кот.

— Видит? — понимающе сощурился Василий.

Графиня склонила голову к плечу и смотрела на них из-под тяжелых век.

— Гоняет. Орет дурниной и носится, как чума. То нормально, а то вдруг сядет и смотрит… — Она изобразила взгляд кота. И вроде ничего не изменилось, но Мирон вдруг ощутил внутри пустоту. — Смотрит вот так — и начинается.

— Разве это для кошек необычно? — осторожно поинтересовался Мирон, который не раз видел, как Алисин Корица с воем скачет по стенам.

— Обычно, — согласилась графиня. — Так неспроста же?

— Ладно, ясно все. — Василий снял пальто и нога об ногу скинул кроссовки. Мирон последовал его примеру. — Пойдем посмотрим.

Мирон почувствовал, как по позвоночнику стекла холодная капля, и почесал спину.

Кот был заперт в гостиной. Чтобы туда попасть, нужно было пройти мимо книжных полок. Книг у графини было предостаточно — и здесь, и в прихожей, и пахло в квартире как в магазине букинистики. Наверняка работала учительницей или статьи писала — Мирон заметил печатную машинку на подоконнике, как только Василий распахнул дверь и жирный полосатый кот с воплем выскочил им навстречу. Не обращая внимания на гостей, он пронесся мимо, едва касаясь лапами пола, взобрался по полкам под самый потолок и замер там чучелком, неподвижно глядя вниз.

Спрятав руки в карманы, Василий зашел в комнату и скучающе осмотрелся. Мирон наблюдал за котом. Тот сидел не шевелясь с торчащим хвостом-щеткой и, очевидно, пребывал в ужасе.

— Давно он у вас так? — спросил он.

— Полгода, — отозвалась графиня. — До этого все было нормально.

— А что изменилось полгода назад?

— Что изменилось… — задумалась она. — Да много чего. Я из редакции ушла, дом в Переделкине продали, детям купили квартиру в Ясеневе, тут ремонт сделали. Мужа не стало…

Ремонт был свежим. Ламинат, пластиковые окна и белые стены — просто и светло. В гостиной, из которой только что выбежал кот, стояли круглый стол на мощной резной ноге, два кресла и буфет — видно, что старинные.

— А, вспомнила! — неожиданно прищелкнула пальцами графиня. — Лорик терпеть не мог Переделкино, мы старались его туда не возить. Оставляли с детьми или просили соседей за ним присматривать. Он и там орал, мы с мужем работали, и нам нужна была полная тишина.

Вещь, подумал Мирон, а вслух спросил:

— Вы что-то оттуда привезли?

— Мирон! — окрикнул его Василий, видимо почуяв утрату лидерства. — Иди сюда, давай начинать.

Он подошел, но не сразу — для начала осмотрел буфет (обычный) и кресла (ничего особенного), постучал по изнаночной стороне столешницы (деревянная), а когда обернулся, увидел, что Василий уже притащил из прихожей свой рюкзак и один за другим доставал из него странные предметы. Два пучка засушенной травы, толстая черная свеча, потрепанная книга в обложке без подписи — тоже черная, небольшой нож — тот самый, которым Калерия разрезала Мирону ладонь. При виде этого реквизита экстрасенса-шарлатана он не удержался и фыркнул. Василий услышал. Метнул в Мирона взгляд-молнию, сунул ему в руки один из пучков и прошипел:

— Это для антуража. Чего стоишь? Поджигай и ходи вокруг меня, бормочи что-нибудь.

Мирон подпалил сухие макушки и замахал ими в воздухе. Резко запахло пожаром.

— Здесь что-то есть, — прошептал он, окуривая Василия, стол, комод и углы комнаты. — Я чувствую присутствие сущности.

Краем глаза Мирон заметил вытянувшееся лицо графини, но решил на нее не смотреть и получше вжиться в роль.

— Сущности, — повторил он, беспомощно глядя на Василия, который водил ладонями над пламенем свечи и игры не поддерживал. — Мертвая энергетика. Ж-женская.

— Нужно объединить силы, — сжалился тот. — Сядь напротив.

Мирон встал перед ним на колени, но не понял, куда девать все еще дымящиеся черенки, поэтому спрятал их за спину. Свободной рукой ухватился за левую руку Василия, но тот оттолкнул ее и взялся правой. Получилось не очень таинственно. Возня какая-то. Мог бы и предупредить.

— Увидеть скрытое, — шепотом подсказал Василий. Мирон, спину которого припекало, встрепенулся.

— Увидеть скрытое! — провыл он.

И толпа растащила их в противоположные стороны.

Тишина квартиры взорвалась голосами. Стало теснее, чем в метро в час пик: нездешне одетые люди ходили по комнате, толкались, держа в руках кто чайник, кто лампу, кто полотенце. И говорили, говорили, говорили — непонятно. Другой язык. Даже не один — разные. «Ривка, Ривка!» — единственное, что удалось разобрать. Может, и не так, но похоже. Под ногами у взрослых терлись, пытаясь бегать, дети, некоторые просто стояли с выражениями лиц пассажиров, заждавшихся поезда. Мужик с чайником ломился на кухню, но там, судя по гомону, было то же самое.

— Что это такое?! — крикнул Мирон Василию, втиснутому между спинами и тумбочкой с телевизором. Краем глаза он видел, что графиня в панике переводит взгляд с одного на другого, явно не понимая, чего вдруг они начали орать и к стенам жаться.

— Покойники! — проревел в ответ Василий, уворачиваясь от локтя одетой в рванье девицы. — На целое кладбище хватит!

— Дай руку! Попробуем их убрать!

— Ни фига! — Василий отчаянно замотал головой на случай, если Мирон его не слышит. — Скрыть обратно!

Мирон попробовал сделать шаг, но сразу же увяз в плечах и спинах. От мысли, что все эти люди мертвы, к горлу поднималось кислое. Он разглядел, что Василий медленно, но верно пробирается к нему, грубо расталкивая покойников, и снова представил, как все это должно выглядеть для графини. Чертовски жутко. Такого не сыграешь.

Самого Василия он вдруг видеть перестал: тот упал и не пытался подняться, но его растопыренная пятерня мелькнула между ботинками потного пожилого мужчины, который напирал на Мирона. Выпустив из груди весь воздух, Мирон, шаркнув толстовкой, сполз по стене. Нащупал скользкую руку Василия, которой тот двигал туда-сюда, и сжал ее.

В наступившей тишине отчетливо послышался шумный вздох графини Леонтьевой. Она маячила в проеме двери, прижимая ладони к щекам и повторяя, как заведенная:

— Мальчики, что с вами? Мальчики? Какие покойники?

Мирон поднял на нее глаза, все еще стоя на коленях.

— С нами все хорошо. Никаких покойников нет. Водички можно?

Василий перекатился на спину и лежал, глядя в потолок. Мирон ткнул его в плечо.

— Почему скрыть, а не убрать?

Василий взъерошил волосы и сел, потирая глаза. Он больше не напоминал банковского служащего. Разве что банковского служащего в беде.

— Есть, друг, материи, нам неподвластные. Жизнь и смерть — это как раз они. Ты так и не понял? Мы не можем уничтожить. Только создать.

— Значит…

Графиня вернулась с двумя фарфоровыми чашечками в руках. Мирон опустошил свою залпом, даже не заметив этого. «Значит, я никого не убил! Может, машину подпортил».

Рука дернулась перекреститься, но он остановился на полпути. За его спиной графиня подняла с ламината обугленный пучок травы и, держа двумя пальцами, понесла в кухню. Вероятно, там, в очереди к крану, все еще терся бедолага с чайником. Кот приглушенно рычал, но с верхотуры не спускался.

— И что нам теперь делать?..

— Хэзэ. — Василий нахмурился и стал засовывать обратно в рюкзак свой колдовской реквизит. — Пошли к Калерии, может, она в теме.

Мирон склонен был с ним согласиться, но ему не давала покоя неясная догадка. Казалось, он знает, что делать, — и не знает одновременно. Это ощущение усиливалось, когда он смотрел на рюкзак Василия.

— Оставь мне это.

Василий вопросительно замер.

— Иди один, я тебя здесь подожду, — неохотно пояснил Мирон. — Зачем таскать туда-сюда, вдруг пригодится.

Завладев рюкзаком, он уселся за стол, еще раз ощупал и столешницу, и кресло. Секреты, секреты, секреты… Как только за Василием захлопнулась входная дверь, он почувствовал себя увереннее. Даже дышать стало легче. С Алисой тоже такое бывало — вот вроде подруга, а как следует отвечать на уроке при ней не получалось. Она все равно ответит лучше. Никакой зависти при этом Мирон не испытывал, но с тех пор, как заметил связь между полученным баллом и присутствием в классе Алисы, не без интереса за этим наблюдал.

А тут еще один отличник на его голову.

— Разрешите, я помогу! — вскинулся он, как только заметил графиню с совком и щеткой в руках. — Намусорили вам тут.

Тщательно прошелся по комнате, высматривая малейшие следы пепла, — вымел и его, и кошачью шерсть почище пылесоса.

Они уселись друг напротив друга за антикварным столом. Почуявший выгоду Мирон глядел на графиню не моргая.

— Повторяйте за мной: «Была ноша моя — Мирон пришел, себе взял».

— Здесь правда покойники? Вы их видели?

Пришлось выдержать паузу. Вот же разволновалась…

— Была ноша моя, — дрожащим голосом начала графиня.

— Мирон пришел, себе взял, — подсказал он и кивнул, когда она приняла работу. Спрятав руки под стол, нащупал порез на левой ладони. Василий сказал, нужно создать. Мирон трижды обдумал слова, прежде чем мысленно их произнести.

Знание возникло мгновенно: стол. Что-то в столе. Примерно так он и думал. И еще почему-то мыло. Способ его не интересовал, даже если они все повесились, так что мыло сразу было отброшено.

— Да, у вас полная квартира мертвецов, — признал Мирон, прежде чем открыть рюкзак. И, пока графиня ловила ртом воздух, извлек со дна колоду карт Таро. Никто ничего не смыслит в Таро. Это ему подходило. Неловко, как в детстве, когда сдавал в «дурака», Мирон перетасовал карты и наугад вытянул три. Вышли «Повешенный», «Маг» и «Король мечей». — Карты указывают на… — сказал он тем же нарочито уверенным тоном, каким заявлял о женской сущности в квартире, и постучал по удачно нарисованному на карте «Маг» столу. — Стол. Все ваши покойники с ним связаны. Откуда стол?

Графиня уставилась на расклад и только спустя минуту молчания сообразила, что Мирон задал вопрос. Вскинулась, выпрямила спину.

— Супруг купил. С рук, из Калининграда. На сайте этом…

— «Авито», — подсказал Мирон.

— Да. Третий рейх, здесь даже клеймо есть.

Оба, не сговариваясь, сползли со стульев. Графиня ткнула пальцем в выжженного под столешницей орла со свастикой и дату: 1939 год. Мирон пощупал клеймо и посмотрел в ее блестящие в полумраке глаза.

— Вы, блин, нормальные? Ваши покойники по-нерусски говорят.

— Не по-русски, — поправила она. — А если я продам стол, они исчезнут? Он триста тысяч стоит.

Мирон утер лоб. Поверхность, на которой стояло клеймо, выпирала под столешницей, как секретный ящик в бабушкином доме, который переставал быть секретным, если раздвинуть стол к приходу гостей. В центре пряталась дополнительная секция.

— Наверх! — скомандовал он и выбрался первым. Графиня глаз с него не сводила, и это было приятно. — Вы его когда-нибудь раскладывали?

— Механизм неисправен. К тому же мы никогда за ним не обедали. Разве что работали, но двоим удобно и так. Супруг купил для своих реконструкторских дел.

— Угу, — сказал Мирон. Переставил на подоконник вазу с искусственным цветком и потрогал стык. Дернул за край — стол покачнулся, но столешница не разошлась. — Отвертка есть?

Пока графиня бегала за отверткой, Мирон лежал под столом и искал винты, подсвечивая себе фонариком телефона. Помощь Василия не помешала бы, но тот возвращаться не спешил. Наверняка с Калерией чаевничает. Плевать, если все получится, можно будет просить повышенный процент по договору с этими, как их, шорниками…

Отверток оказалось много. Мирон выбрал подходящую по размеру крестовую и нырнул обратно. Первый винт, проворачиваясь, хрустел, как зуб, который тянут из десны. Дальше дело пошло веселей. Чтобы заглянуть внутрь стола, хватало и одной снятой половинки, руку просунуть — и делов-то.

— Придержите, чтобы не грохнулась! — крикнул Мирон графине и торопливо вылез наружу. Вдвоем они уложили секцию на пол и уставились в открывшуюся темную щель.

— Там что-то есть, — разволновалась графиня, но проверять не стала. Пришлось доставать самому.

— Ничего себе!

Мирон держал небольшой холщовый мешок, перевязанный тесьмой. Узел спекся намертво, но ткань сама расходилась под пальцами. Внутри оказался плоский заржавевший футляр. Мирон поддел край ногтем.

— Что это?

На клочке синего бархата лежал непонятный прибор или его детали.

— Бритва, — пояснила графиня. — Немецкий бритвенный станок. Вот, смотрите. Фирма Rotbart Mond-Extra.

Мирон пригляделся к рукоятке и действительно разглядел название фирмы. Вряд ли большая ценность, но его охватил восторг кладоискателя. Мирон пощупал мешок и вытряхнул то, что в нем осталось. Твердый желтый обмылок с крупицами плесени по краям. Мирон покрутил его в руках и понюхал: слабо пахло миндальной отдушкой. Обычный набор человека, который следит за гладкостью лица. Вот только мыло тоже всплыло в его голове ответом на вопрос, с чем связаны все эти покойники.

— Причина в нем, — с запинкой сказал Мирон, взвешивая на ладони неказистую находку. — Но почему, я не знаю.

— Именно в мыле? Не в человеке?

Он пожал плечами.

— Я не знаю. Но думаю, да.

— Положите его и сходите вымойте руки, — распорядилась графиня. — Тщательно.

Только сейчас Мирон заметил, что сама она ни к чему не прикасается. Послушно сходил в ванную, поплескал водой на руки и лицо, а когда вернулся, на полуразобранном столе уже стояли две стопки и початая бутылка коньяка. Пятизвездочный.

Графиня молча разлила. Выпили не чокаясь, как на поминках, она — не изменившись в лице, Мирон — сморщившись и едва дыша с непривычки к крепкому. Пока терпел пожар во рту, она кивнула на карты Таро.

— А ведь вы ничего в них не понимаете. Даже не прочитали расклад. Маг — это вы. Молодой человек с мудрыми глазами. Повешенный — это я. После встречи с вами мой мир не станет прежним. Мой взгляд на вещи изменится навсегда. Не могу объяснить, что именно здесь произошло, но это удивительно. Мой покойный супруг многое бы отдал, чтобы понаблюдать за вами и расспросить о ваших способностях. Вот только к ритуалам, которые вы пытались мне показать, они отношения не имеют.

Мирон сглотнул и промолчал. Он не знал, что сказать.

— Не объясняйте. Я понимаю — нельзя. Мне нужно сделать звонок.

Прежде чем взять телефон, она достала из буфета небольшую шкатулку. Высыпала оттуда цепочки и кольца. Осторожно уложила обмылок на бархатную подушку и закрыла крышку. Снова разлила коньяк. Мирон понял, что, если выпьет еще, уснет на месте.

— Мне кажется, я знаю, что это за вещь, — сказала она и прижала к уху мобильный телефон. — Левушка? Здравствуй, мой свет. Спасибо, твоими молитвами. Как здоровье Риточки? Хорошо-хорошо. Левушка, мне нужна твоя помощь. Мне кажется, у меня в руках мыло из Данцига. Да какой «Риф», ты меня слушаешь? Из той самой партии Рудольфа Шпаннера. Не уверена. Но вероятность большая. Свяжи меня с «Яд ва-Шем». Да, буду ждать. Спасибо, дорогой.

Тренькнул звонок входной двери. В комнату заглянул Василий.

— Вы закончили? Идем, нас уже ждут.

— Да, — подтвердила графиня и тронула сомлевшего Мирона за плечо. — Вы сделали важное дело не только для меня.

— Просто повезло, — пробормотал он, вставая. — А кот? Ему же не легче.

Полосатый Лорик так и сверкал глазищами из-под потолка.

— Нужно организовать перевозку, — непонятно сказала графиня. — И будет мир в коте. И в коте, и везде.

В подъезде Василий увесисто хлопнул его по спине.

— Красавчик! Считай, договор наш. Я уже ознакомился, есть там один пункт…

Мирон достал смартфон. Загуглил: «Рудольф Шпаннер». Уткнулся в статью на «Википедии». Закончил читать уже в прихожей Калерии.

— Привет, победитель! — весело донеслось из кухни, но Мирон не ответил.

Прямо в обуви ломанулся в туалет, и его вырвало.

Мирона бил озноб. Не помогали ни шерстяной плед, ни травяной чай с мелкими красными ягодами, которые он раскусывал и не чувствовал, кислые они или сладкие. Он сидел, обняв колени, на стуле в углу и дрожал. На столе лежали скрепленные листы договора. Бумаги привез — или привезла? — Ноа. Калерия сказала просто: «Это Ноа». Сам Мирон, глядя на острые плечи, спутанные черные волосы и не то синяки, не то размазанную тушь под глазами Ноа, не разобрался. Если бы его не тошнило после того, что он держал в руках в квартире графини Леонтьевой, эта загадка занимала бы его куда сильнее.

Впрочем, она разрешилась: Ноа был шорником Центрального административного округа. Как только он об этом упомянул, Мирон все понял, а Калерия отрезала:

— Мои подмастерья — оба! Не отдам. Своих сыщи. — И сунула Мирону в руки ту самую чашку с травяным чаем. Ему тут же захотелось уткнуться Калерии в подол и заплакать. Добавила тихо, непонятно, обращаясь не то к Ноа, не то к кому-то еще: — Мруть они у вас.

Кулак Ноа звучно встретился со столешницей, после чего Калерия отвернулась к плите и что-то забормотала себе под нос, уже неразборчиво. Пытаясь разрядить обстановку, Василий схватился за договор. Начал зачитывать вслух — это было важно, и Мирону бы тоже послушать, но он сосредоточился на том, чтобы не выпустить наружу единственный отпитый глоток чая.

— Остаемся в Ленинском районе, — раздосадованно сказал Василий, глядя в бумаги. — Я беру на себя ответственность за возможный вред моему здоровью и угрозу… жизни? — Он запнулся. — Часто такое бывает?

Мирон почувствовал на себе взгляд Ноа и натянул на голову плед.

— Нечасто.

— Давно ты стал шорником?

— Я, — мягко ответил Ноа, — перешел из подмастерий в шорники три года назад.

Он протянул руку к бумагам — на свой договор Мирон так и не взглянул.

— Ты можешь подписать позже, если тебе нужно время.

— И совет наставника, — влезла Калерия.

Ноа едва заметно пожал плечами:

— Я их не забираю. Мне неплохо работается в одиночку.

— Лично меня все устраивает! — Василий бухнулся за стол и взял шариковую ручку. Пощелкал кнопкой, еще раз вчитываясь в текст. — Только можно убрать псевдоним? «Потомственный маг» — уже фигня, но «потомственный маг Сила Алексеев»?.. — Он сунул нос в копию Мирона. — Блин, а у него нет никакого псевдонима.

— Нельзя, — сочувственно произнес Ноа. — Это обязательное условие. Но можно смириться. У кого-то из вас есть водительские права?

Оба подняли руки: Василий — бодро, Мирон — высунув два пальца из-под пледа.

— Хорошо.

На стол легла связка ключей с брелоком.

— По очереди, — рассмеялся Ноа, заметив быстрый обмен взглядами. — Она в боксе гаражного кооператива, геолокацию скину.

— Что за машина?

— «Рио». Пока что.

Василий мгновенно скис, но вслух ничего не сказал. Ну да, как у таксистов. Мирон же подумал, что «Рио» — неплохой вариант. В марте ему исполнилось восемнадцать, и он сразу сел за руль папиной машины. Проехал метров триста под папино: «Помедленнее, не разгоняйся», сбил дорожный конус и больше не пытался. Скорее всего, после такого вождения от «Рио» все равно мало что останется.

— А теперь поехали, — распорядился Ноа, пряча во внутренний карман куртки подписанный Василием договор. — Познакомимся с коллегами.

— Дел-то больше нет. — Калерия сунулась в холодильник, достала банку икры и выставила ее перед Ноа. — Спроси там, может, надо кому.

— Сама спросишь, собирайся. Мирон?

— Что? — отозвался он. Никуда не хотелось. Девять вечера — уже бы домой и поспать. Тяжелый день.

— Надо. Тут недалеко. — Ноа похлопал его по плечу. — Давай-давай, поможет тебе.

Мирон шнуровал кроссовки под бормотание Василия:

— Там такое баблище по факту выезда, чувак! И за кота тоже — не зря старались!

— Не говори мне больше про кота, ладно? Ты свалил, а я выгребал дела с мылом из людей.

— Так я… сюда, а тут этот Ноа. Документы принес — нужно было убедиться, что все чисто. Я в договорах кое-что понимаю, все проверил — идеально. Сдохнем — никто не виноват. Формальность, конечно. Мы в деле, Мир!

— Еще бы понимать, в каком и кто источник баблища, о котором ты говоришь.

— Самому интересно, договор у нас с ООО «КожРемПрод»…

Василий внезапно замолчал: к ним приближался Ноа.

Не дожидаясь остальных, Мирон вышел в подъезд и вызвал лифт. На шестом в кабину зашла девчонка с рюкзаком на плече. Мирон смотрел на ее русый затылок, чувствовал запах шампуня и пытался вспомнить, какой сегодня день. Среда, кажется. Днем в школе была консультация. Алиса, наверное, его потеряла… Как там бабушка и родители? От тоски даже во рту стало пресно. И окончательно расхотелось куда-либо тащиться с Ноа.

На улице Мирон замер на краю тротуара, ковыряя мыском шатающийся обломок бордюра. Пока ждал, погуглил «КожРем» — оказалось, производство амуниции для верховой езды. Юмор этой организации явно не был чужд… Здоровенный черный «Кадиллак Эскалейд» моргнул аварийкой и щелкнул замками. Рядом с передней дверцей тут же возник Василий. Мирону не оставалось ничего другого, кроме как сесть сзади. Пока он рассматривал обтянутый кожей цвета шоколада салон, Ноа устроился за рулем. Зачем вообще одному человеку такая громадина? Здесь свободно поместились бы десять Ноа.

— А Калерия? — внезапно вспомнил Мирон, когда «Эскалейд», урча, тронулся с места.

— Она следом, на своей. Не доверяет мне.

Мирон был уверен, что они направляются в Москву, но, вместо того чтобы съехать на трассу «Дон», ко МКАДу, свернули на Расторгуево. Между деревьев замелькали фонари и светящиеся окна коттеджей. Значит, деревня, частный дом. Что тут еще может быть…

— Суханово! — догадался Василий. — Верно?

Точно, Суханово, усадьба Волконских. Однажды Мирон гулял там с родителями и Алисой. Как раз проходили «Войну и мир», и Алиса загорелась посмотреть «дом Андрея Болконского», тем более тут рядом. Ходила на цыпочках, почти не дыша, во все окна заглядывала. Мирон тогда не особо впечатлился — просто огромный старый дом с колоннами, лучше бы в это время в «плойку» погамал. Возле соседнего здания на площадке играли дети. Мама разговорилась с женщиной, которая за ними присматривала, и выяснила, что все это — лицей-пансион. Младшие школьники и те, кто постарше, живут в разных корпусах. Вот тут уже и он удивился: как можно жить и учиться в таких развалинах? Без родителей. С первого класса… Вокруг лес, заброшки, чуть в стороне от усадьбы — могилы самих Волконских и их склеп. Ничего так на прогулку после уроков выйти. Алиса, конечно, сразу: «Ой, я бы хотела!» Потом они нашли в интернете, сколько стоит там учиться, и про свое желание она забыла. А может, и еще раньше — когда разглядела на земле жирных слизней размером с палец и заторопилась домой.

Но зачем Ноа везет их туда сейчас?..

Черный «Эскалейд» тут знали — шлагбаум поднялся сразу. А вот Калерию явно видели впервые — Ноа пришлось выйти и объяснить охраннику, почему ее BMW тоже нужно пропустить.

— Зачем мы здесь? — риторически поинтересовался в тишине Василий.

— Надеюсь, покормят, — ответил Мирон. — Жрать хочется — просто ад.

Единственная закусочная, которую он помнил в Суханово, располагалась в том самом склепе, и еды там особо не было, так — чай, бутерброды и мороженое. Алиса согласилась, — правда, взяла с собой и жевала по пути к воротам, а он терпел до дома: мысль о том, что хлеб с салями были прихлопнуты друг к другу над чьим-то прахом, отбивала аппетит.

— Бюрократические проволочки, — усмехнулся Ноа, возвращаясь за руль, и «Эскалейд» пополз дальше в темноту парка. Василий голодно задымил вейпом.

Ехали недолго — два автомобиля причалили к бордюру возле двухэтажного здания с островерхими башенками. Мирон припомнил — бывший дом причта, сейчас там была гостиница для архитекторов. Вслед за Ноа он поднялся по трем ступеням крыльца и оказался в полумраке вестибюля. Их никто не встречал, но по скупо освещенному коридору тянулся запах еды. Оглянувшись на темный гардероб, Мирон сунул руки в карманы толстовки и бесшумно зашагал по ковролину вслед за остальными.

— Много не болтаем, — процедила через плечо Калерия. — Все, что скажут, запоминаем, а лучше записываем. Особенно имена. Водку не пьем…

— Ага! — широко улыбнулся Василий. Мирон увидел его спину возле барной стойки чуть раньше, чем саму барную стойку.

Пахло салатами. За столами, сдвинутыми буквой «П», как на свадьбе или поминках, сидели шестеро.

Еще двое — парень и девушка — танцевали медляк под едва различимую мелодию. Заметив Ноа, они улыбнулись друг другу и, держась за руки, вернулись к столу.

Василий с кружкой чего-то, напоминающего молочный коктейль, уселся перед пустой тарелкой и запустил ложку в селедку под шубой. Мирон проглотил слюну.

— Друзья! — торжественно произнес Ноа. — В Ленинском сразу два новых подмастерья. Это Мирон. — Мирон кивнул, когда все на него посмотрели. — И Василий. — Василий отсалютовал вилкой. — Мирон и Василий, сегодня мы не говорим о делах. Мы собрались, чтобы поприветствовать вас и показать, насколько дружная у нас команда. Настолько дружная, что кое-кого… — Ноа выдержал значительную паузу, — даже можно поздравить с помолвкой. Иринович! Валя!

Мирон сразу догадался, что речь шла о танцующих. Интересно, кто из них у кого в подмастерьях? Пока он об этом думал, Ноа указал на женщину, в тот же миг Мирон внезапно пересекся с ней взглядом.

— Если что, все вопросы к Этери, страджу Московского региона. Этери, спасибо, что нашла время.

Страж, мысленно повторил Мирон, нет, Ноа точно сказал так: страдж. Одетая в черную футболку и джинсы, щуплая кудрявая Этери выглядела лет на тридцать, не больше. Заметив, что справа от нее свободно, Мирон сел рядом. Страдж Московского региона ему улыбнулась.

— Хочешь о чем-то спросить?

— Вообще-то да. — Он потянулся за крабовым салатом. Этери терпеливо ждала. — Иринович — это имя или фамилия?

Она беззвучно рассмеялась.

— Матчество! Да-да, так бывает. Степа Иринович — шорник Юго-Запада, Валя — его подмастерье. Сегодня они подали заявление в загс. Ну, Ноа ты уже знаешь. — Этери подмигнула шорнику Центрального округа через стол. — Он как будто не из этого мира, правда?.. И работает так же. Дальше — Адиль и Егор, Юго-Восточный округ. Когда Адиль стал шорником, там был бардак. Ведьмин погост, чертова мельница, вяз самоубийц… В Кузьминках. Нет, не слышал?

Мирон покачал головой. Он изучал взглядом симпатичного казаха, который что-то быстро набирал в телефоне. Рядом усталый хипстер закусывал пиво куриным крылом.

— Егор — инженер-проектировщик, женат, двое детей. Застрял в подмастерьях у Адиля, хоть ты тресни. Но ничего, выберется… Слушай, ваш Василий — точно человек?

Опустошив блюдо с селедкой под шубой, второй подмастерье Калерии прямо сейчас уничтожал стейк семги, кажется вместе с костями.

— Да, — сказал Мирон, невольно на него засмотревшись. — Д-да, конечно. А там… Чья-то дочь?

В дальнем углу, разложив на столе тетрадки, неуверенно выводила строчки пятиклассница. В началке Мирон носил такую же темно-синюю форму. Казалось, шум голосов над столом, музыка и запах салатов совсем ей не мешали, но, глядя на складку между ее бровей, Мирон ощутил внутреннюю дрожь: она не понимала задания. По тому, как размашисто она водила ручкой, часто зачеркивая, он догадался, что за почерк ее не хвалят. Ровный пробор между косичками светился белизной. Пальцы девочки, когда она отмеряла красную строку, дрожали.

— Ева, — сказала Этери. — Шорница Южного округа. Удивительно, что приехала, у нее в это время репетитор по математике…

— Может, помочь ей? Ну, с уроками.

— А! — Этери оглянулась на дверь. В зал как раз возвращался, покурив, светловолосый парнишка в косухе и с выбритыми висками. — Обычно помогает он. Это Никита. Косит от армии, недавно вышел из психиатрической клиники. Аспирант на психфаке.

С легким головокружением Мирон проследил за тем, как Никита взял у Евы тетрадь и стал переписывать задание — сам, левой рукой.

— Этери, — сказал Мирон, ковыряя салат. — Что я здесь делаю?

— Следишь, — ответили сверху. Стукнул отодвигаемый стул, и Мирон крепко пожал протянутую ему ладонь смуглой седой женщины. — Как и все мы.

— Жура! — воскликнула Этери. — Талдомский район. У Журы тоже нет подмастерьев, — пояснила она для Мирона, который смотрел не столько на женщину, сколько на огромный черный чемодан за ее спиной. — Где остановилась? Ты не отвечала на сообщения, и…

— Это ты не отвечала на сообщения, дорогая, — без тени укора перебила ее Жура. — Переночевала в вестибюле метро «Домодедовская», добрые люди не выгнали. Здесь у нас…

— Мирон Отдельнов, — улыбнулся Ноа, который внезапно оказался рядом. Мирон ощутил запах меда и спиртного. Ноа наполнил рюмку Журы и поднял свою. — Новый подмастерье Калерии из Ленинского. Коэффициент три.

— Что ж, умеет искать, ведьма.

Рюмки встретились у Мирона перед глазами.

— Что за коэффициент?

— Три, — хрустнула огурцом седая Жура. — Творчески подошел к работе, справился с заданием самостоятельно. Умножай цифру в договоре.

— Но я… — Мирон отыскал глазами Василия. Тот как раз залпом опустошал стакан кефира. — Был не один.

— Калерия это не зафиксировала, — сказал Ноа, и Этери едва заметно кивнула. — Ты принимал решение сам.

— Да я даже не читал договор.

— Что ж, — слегка прищурилась Этери, и в этом прищуре читалась невозможность отказа, — самое время.

В отличие от Василия, Мирон ничего не понимал в договорах, но попытался сделать вид, будто понимает. Пролистнул страницы, где было написано об ответственности сторон (Василий говорил, что там все серьезно), и остановился на следующей.

— Только по заданию Калерии?

— Да, — подтвердила Этери. — Это важно. Подписав договор, ты не сможешь создавать что-либо по своему или чужому запросу. Иначе…

— Вижу, — севшим голосом ответил Мирон. Иначе Этери его ликвидирует. Никаких больше спасенных подруг и собак. — И неразглашение. И еще… Неразглашение о неразглашении?

— Лучше вообще ни о чем не говорить, — предупредил Ноа.

Этери поднялась с места и постучала вилкой по бокалу. И без того негромкий шепот в зале мгновенно стих.

— Друзья. Коллеги. Меня часто спрашивают про Марию. Так вот, Мария больше не с нами…

Все тоже встали и, не сговариваясь, налили. Мирон глянул на Василия с его кефиром и поднял стакан сока. Молча выпили, сели.

— Моя бывшая подмастерье, — шепнул Ноа. — Все шло хорошо, но потом она решила вылечить свою маму от деменции…

Вскочив и пинком отбросив стул, Мирон вышел за дверь. Миновал пустой коридор и остался стоять на крыльце. Запрокинул голову, уставился в небо. Орали сверчки. Точки фонарей пунктиром чертили путь к воротам.

— Мира.

Он вздрогнул от неожиданности, когда на плечо легла ладонь Ноа. Спросил, не оборачиваясь:

— Серьезно?

Ноа ответил долгим выдохом.

— Марию убили за то, что она вылечила маму? Ноа, это так?

Мирон обернулся и в ожидании ответа посмотрел на его красивое печальное лицо. Казалось, Ноа был близок к тому, чтобы расплакаться.

— Нет.

Мирон не верил своим глазам: это были не плохо сдерживаемые слезы, а смех! Спустя мгновение Ноа уже хохотал в голос.

— Нет, Маша не умерла, — пояснил он, отсмеявшись. — Уехала с матерью в Батуми. Перешла из одного подразделения в другое.

— Так Этери ее не ликвидировала?

— Был процесс. — Ноа достал из кармана кисет, и Мирон наблюдал, как его тонкие пальцы ловко сворачивают самокрутку. — Каждый случай рассматривается отдельно. Увольнять шорных мы, сам понимаешь, не можем: каждый должен оставаться внутри системы. Своими действиями Маша не причинила сообществу никакого невосполнимого вреда. На том и порешили. Отделалась штрафом.

— А эта ликвидация, ты когда-нибудь ее видел?..

Облачко дыма, сорвавшись с губ Ноа, медленно таяло в неподвижном воздухе.

— Ни разу. Мы чтим договор. И тебе советую. Если все пойдет хорошо, один из вас — ты или Василий — станет моим подмастерьем в ЦАО. Кто именно — определит ваша работа. Калерия пока не в курсе.

Наконец он узнал что-то первым!

Когда Мирон вернулся в зал, то обнаружил, что его тарелка с недоеденным салатом исчезла. На ее месте белели скрепленные листы договора. Поверх лежала обычная шариковая ручка.

Он сел и украдкой вытер потные ладони о джинсы. Нервно усмехнулся, глядя на мелкие строки.

— А что, если я откажусь?

Никто не спешил отвечать, и Мирон поднял голову — на него молча смотрели все, кто был в зале. Даже Ева, которая в этот момент убирала в портфель тетрадки, застыла с приоткрытым ртом. Василий перестал жевать. Только Калерия медленно набивала свою трубку.

— Ты не можешь, — сказала Этери.

— Разве?..

Мирон непроизвольно коснулся левой ладони и вскрикнул от боли — плечо хрустнуло, когда кто-то заломил ему руку, а сам он уткнулся лбом в стол. Впрочем, его тут же отпустили. Ноа отошел и сел напротив.

— Этери права, — сказал он с едва заметным сожалением. — Ты не можешь.

— Л-ладно. Хорошо, я понял. — Он еще раз оглядел собравшихся, крепко зажал в пальцах ручку и открыл последнюю страницу.

— Три подписи, — подсказал Ноа. — Там, где галочки. Завтра ждем твои банковские реквизиты на имейл, который указан в конце.

— А раз так, — вмешалась Калерия, — то вечер окончен. Пойдемте, отвезу вас по домам.

Увидев машину, Мирон понял, что зря волновался: раньше «Рио» явно управлял кто-то похлеще него. На задней двери вмятина, крышка багажника — без желтой пленки, которой оклеен кузов, и длинная царапина во весь бок. Явно бывшее такси. Ну что ж.

— Печная ездова, — прокомментировал Василий из салона.

Мирон заглянул: похоже, уборки здесь не было никогда. Он едва успел увернуться от вышвырнутой Василием скомканной футболки. Следом на асфальт посыпались пустые пакеты от чипсов, жестяные банки и несколько стеклянных бутылок из-под пива.

— Нет, я так не могу. Давай на мойку.

— А Володарского?

— Успеем. — Василий глянул на эппл-вотч. — Тут ехать-то минут сорок, а я хочу быть уверен, что в этой машине не спрятан труп.

Василий сел за руль и осторожно потрогал его пальцем. Так и не решившись положить ладони, натянул на них рукава джемпера и только тогда завел двигатель. Мирон вполз на соседнее кресло.

— Мы разве не можем наколдовать себе машину получше?

— А Калерия об этом просила?

— Это поможет с тем, что она просила.

— Нет, чувак. — Василий опустил на глаза солнечные очки и стал похож на обитателя Кремниевой долины, который на спор угоняет такси. — Вот нет. Творчество — не про нас. Они боятся… — Автомобиль медленно выкатился с территории стоянки, пропустил пешеходов и свернул в левую полосу. Защелкал поворотник. Возможно, это было лучшее вождение за всю долгую жизнь автомобиля. — Очень боятся неповиновения. И я на их стороне: правила — единственное, что гарантирует покой с нашей силой. Сегодня ты не подписал договор, а завтра…

— Пожелал им всем смерти, — усмехнулся Мирон.

— Жизнь и смерть мы пожелать не можем. Но для того, чтобы наворотить дел, возможностей у тебя хватит.

— ЕГЭ на высший балл, — сказал Мирон и прикрыл глаза.

— Всегда выигрывать в ставках на спорт, — подхватил Василий.

— Читать мысли. Почему мы не пожелали этого сразу?

— Да, теперь уже поздно.

— Но можно попробовать убедить Калерию, что это незаменимый для дела навык. Прикинь, какая жизнь тогда начнется!

Замечтавшись, Мирон врезал коленом по бардачку, и тот раззявил пластиковую пасть. Поллитровая бутылка буквально выкатилась в руки.

— Оп-па, — прокомментировал Василий, заруливая в бокс автомойки. — Хотя бы не труп.

— «Вода святого источника преп. Серафима Саровского», — прочитал на голубой этикетке Мирон. — Ты знаешь, чья это была машина?

— Понятия не имею.

Заказав «комплекс», Василий толкнул дверь, ведущую в зал ожидания. Пока он получал кофе в автомате, Мирон вертелся на неудобном стуле и рассматривал бутылку.

— Запечатанная… Надо спросить у Ноа.

— Ноа — мутный типан. — Василий со стаканчиком в руке устроился рядом и вытянул ноги. — Он капитально странный.

— Пожалуй, — сказал Мирон, не понимая, к чему он клонит.

— Видел, как мало народу пришло? Хотя формально нас должны были представить всем. Сто процентов он в контрах с половиной города, и не только города — области тоже. Думаю, это он должен был стать страджем. А стала Этери. И это нам на руку — с ней хотя бы можно договориться. Но Жура эта не просто познакомиться прикатила с таким-то чемоданищем. Талдомский район — у черта на куличках. Похоже, дела у Ноа действительно плохи. Жура собиралась защищать его от большинства, которое сегодня отсутствовало. Это мог быть коллективный вотум недоверия. Он их всех бесит. Даже мелкую. Особенно мелкую. Ведь если Ноа слетит с ЦАО, угадай, кого туда назначат?

— И кого же? — поинтересовался Мирон бледно.

— Еву, тупица! — щелкнул пальцами Василий. — Потому что она наследница. Ее батя был шорником Центрального.

— Черт, — не выдержал он, — как ты это делаешь?

— Пока кто-то кидался стульями и переживал за ушедших, я ел и слушал.

Вот поэтому мне ничего и не светит, подумал Мирон, открывая дверь. Вышел на крыльцо, вдохнул запах бензина и машинально отхлебнул из бутылки в руке. Он ни черта из этого не понял. Кроме того, что Ноа всегда можно попросить о помощи. О том, что кто-то из них, возможно, станет подмастерьем Ноа, Мирон решил пока умолчать.

Битая «Рио» задом выехала из бокса.

— Погнали, — сказал Василий. — На Молоково опять пробка.

— Она там всегда, — сказал Мирон, пристегиваясь. — Место заколдованное.

— Магическое мышление, хм?

Мирон проверил маршрут в навигаторе — да, пробка; ответил на сообщения маме — все в порядке, готовлюсь к ЕГЭ; и Алисе — все в порядке, я не дома, но готовлюсь к ЕГЭ. Отложил телефон и залип на бегущей за окном лесополосе. Пожалел, что не взял наушники.

— И как будем его искать?

— Ну, как… — Василий пропылил по обочине и лихо вклинился в поток почти у самого светофора. — Ты-то что думаешь?

— Пожелаем, чтобы он к нам пришел.

— Нет, ты должен что-то создать.

— М-м-м. Создадим ему желание купить фрукты вон там. — Мирон кивнул на придорожную палатку.

— Пф. А дальше? Хочешь с ним встретиться? А если он в полном неадеквате? Чувак, на минуту, людей ест.

— Узнать адрес… — Мирон поплыл. Не нужно было смотреть в телефон, когда объезжали пробку, его и по прямой-то укачивало. — Я не знаю, блин, реально не знаю. Загадать, чтобы он больше так не делал. Чтобы за ним приехали санитары. Чтобы… его понять?

Василий по-кошачьи фыркнул.

— А смысл тебе его понимать? Цель в том, чтобы он перестал жрать людей.

— Тогда пусть перестанет. Точно, — подумал и решил Мирон. — Пусть станет вегетарианцем.

— Но сначала нужно понять его, да? — подмигнул Василий и нажал на газ — машина вырвалась из пробки.

Поселок Володарского оказался небольшим, в несколько улиц, скоплением панелек. Мирон смотрел на заборы и трубы, представляя, что мог бы жить здесь, и его охватила тоска. Хотя, возможно, приступ безысходности был вызван тем, что тут варили и ели людей.

Отчаянно зевая, Василий свернул в один из дворов и заглушил двигатель.

— Глянь-ка. — Мирон глянул и увидел на скамейке у подъезда девчонку. Вздрагивая от рыданий, она растирала под глазами потекшую тушь и что-то быстро набирала в телефоне. — Иди, рыцарь, спасай человека.

Мирон послушно выбрался из машины, хотя приближаться к девчонке странным образом не хотелось.

— Привет, — сказал он издалека. Девчонка подняла на него глаза с опухшими веками. Губы у нее были тонкие и обветренные, без ложбинки над верхней.

— Курить есть?

Он машинально похлопал себя по карманам, как будто там могли оказаться сигареты.

— Не курю. Тебе чем-нибудь помочь?

Вытянув шею, она уставилась на «Рио» за его спиной.

— Пива купишь?

— Ок-кей… — согласился Мирон неуверенно. На вид ей было лет тринадцать, не больше.

Проходя мимо машины, он развел руками в ответ на вопросительный взгляд Василия. В тесном, заставленном холодильниками «Дикси» взял банку «Балтики-3», подумал — и добавил к ней пачку чипсов со вкусом бекона. На кассе показал паспорт и направился обратно к подъезду со слабой надеждой, что малолетка испарилась. Но она ждала, то и дело нервно оглядываясь на окна панельки.

— А можно в машине посидеть? А то соседка спалит.

— Думаю, не…

Стараясь не смотреть на Василия, Мирон забрался на заднее сиденье, потому что она заняла его место.

— Ой, а поехали на дамбу? А то соседка может в магазин выйти.

Василий с каменным лицом покопался в телефоне и показал ей экран.

— Ага, тут, а вы не местные, да?

На повороте Василий резко крутанул руль влево — девчонка вскрикнула, и пиво выплеснулось на только что отчищенное кресло.

— Ой, — сказала она.

Мирон прочел реплику Василия по губам.

Через три минуты подъехали к внушительному зданию из красного кирпича — бывшей мануфактуре. Судя по тому, что въезд на территорию был перекрыт воротами, а рядом в будке дежурил охранник, некоторая жизнь здесь все-таки теплилась. Оставив мануфактуру позади, «Рио» подъехала к старому мосту через Пахру — это его девчонка называла дамбой — и остановилась под низко опущенными ветками ивы.

— Ну все, — решился Мирон. — Я тебе пиво купил?

— Да-а, и чипсики!

— Тогда повторяй за мной: «Была ноша моя — Мирон пришел, себе взял».

— А что такое «ноша»?

— Ну… — растерялся он. — Какое-то дело. Тебе хотелось пива, и я его купил.

— А зачем мне это говорить?

— Как бы вместо «спасибо», — подсказал Василий. Мирон усиленно закивал.

— Да, точно. Как благодарность.

— А у тебя девушка есть?

— Эм-м. — Глядя на ее усыпанный веснушками нос, Мирон провалился в дереализацию: он не понимал, где он и кто эти люди, которые с ним разговаривают. — Да, есть.

— Брось ее — тогда скажу.

Мирон изо всех сил старался сохранить серьезное выражение лица.

— Хорошо, я вернусь домой и обязательно ее брошу. Повторяй: «Была ноша моя…»

— Нет, сейчас брось. Напиши ей.

Он закашлялся, призывая Василия на помощь, но тот разглядывал что-то через зеркало заднего вида и сигнал не принял.

— Окей.

Мирон достал телефон и набрал сообщение Алисе: «Алисон, прости, но мы больше не вместе. Я от тебя ухожу». Отправил и показал девчонке.

— Довольна?

— Какой у тебя телефон стремный.

— Ты слышала, — вкрадчиво произнес Василий, — что у вас тут девушки пропадают?

— Ну? — не врубилась девчонка.

— А что, если это мы их?..

— Ой, — тоненько взвизгнула она. Мирон не без удовольствия наблюдал, как ее лицо и шея покрываются бордовыми пятнами. — Ребят, не надо!..

— Да не ссы, — мрачно ухмыльнулся Василий. Видимо, ему тоже понравился произведенный эффект. — Не мы это. Ты, может, видела кого? Или слышала?

— Вы что, из полиции?

— Почти.

— Блин, — выдохнула она. — Из-за меня мент бабу бросил!

Хлопнула дверь. В следующее мгновение девчонка уже летела к будке охраны, не выпуская при этом из рук пиво и чипсы. Еще секунда — и она скрылась за воротами мануфактуры.

— Ну ты офигеть какой профи, — флегматично заметил Василий.

— Мог бы и помочь! — вспылил Мирон. — Хоть бы двери заблокировал.

— Да тут… — Василий пощелкал кнопкой блокировки и безнадежно махнул рукой. — Ладно, давай за ней. Чую, если где-то и варят людей, то точно не в квартире. Запах бы стоял — соседи бы жаловались…

Резонно, с тенью раздражения подумал Мирон, не возразить. Когда он шел за Василием к мануфактуре, телефон в руке вжикнул: входящее от Алисы. «Ты бухаешь?»

Пнув подвернувшийся под ногу камушек так, что тот ударился о створку ворот, Мирон настрочил в ответ: «У вас на редкость однообразные желания».

Тем временем Василий ввалился в будку и вовсю окучивал охранника. По изменившемуся тону его голоса Мирон догадался, что он в образе.

— …Сестра, говорю. Из дома сбежала. Я ее случайно из машины на улице заметил, она только меня увидела — и деру. Мать с ума сходит.

— Она сказала, что вы ее преследуете.

Василий делано расхохотался.

— Конечно, мы ее преследуем! Девчонка ее возраста должна в школу ходить, а не по промзонам бегать. Кстати, что у вас тут? Живет кто?

— Живут, — кивнул охранник. — Общага же.

— Всех знаешь?

Мимо них протиснулась коляска. Ее катила женщина в пестром халате, следом бежали трое малышей. Охранник проводил их взглядом.

— Да какое там…

— Понял. Ну, мы пройдемся аккуратно? С сестрицей поговорить очень надо.

Тот еще раз внимательно оглядел обоих. Мирон знал, что не похож на бандита, но все-таки ощутил спиной холодок.

— Валяйте, — сказал охранник и отвернулся.

— Спасибо, брат.

Василий вышел из будки на территорию мануфактуры. Мирон чуть задержался.

— Вопрос, наверное, дурацкий… — начал он и заставил себя договорить: — У вас тут ничем странным не пахнет? Может, люди жаловались?

— Не жаловались. Они там готовят черт знает что черт знает из чего, иной раз не поймешь, еда это или труп разлагается. Всех все устраивает.

— Ясно. Спасибо.

Василий дожидался его во дворе. Запрокинув голову, он рассматривал окна мануфактуры, местами лишенные стекол и заколоченные фанерой.

— Охренеть, да? Такие площади пропадают. Здесь, кстати, лазейка есть. — Он кивнул на квадратную арку. — Я глянул — там свалка и склон реки, весь засранный, но пройти можно без проблем. Так что… Осталось найти жертву.

— Жертвочку, — поправил Мирон.

— Что?

— Бабка это так называет.

— Да, точно. — Василий рассеянно смотрел по сторонам, но никого подходящего не находилось. — Давай внутрь.

Он вошел первым. Мирон успел увидеть, как дернулась кудрявая голова Василия, и отступил на шаг, но людоед не выскочил. У стены с пакетом мусора в руках сидел бородатый бездомный.

— Да ёлы, отец, — схватился за сердце Василий. — Меня чуть кондратий не обнял.

Мирон принюхался. Охранник был прав: аромат не очень, но, пожалуй, это не было похоже на вареную человечину. Скорее — запах места, где живет много людей, для проживания этих людей не предназначенного.

— Они тут вообще не моются, что ли. — Василий будто мысли прочитал. — Отец, э! — Он пощелкал пальцами перед лицом бездомного, но тот сидел с пакетом в обнимку и не моргая смотрел перед собой. — Может, помер?.. Мужик, давай живи, а. — Василий поднес к его губам свой айфон — экран запотел. — Живой! Дышит. — Он опустился на корточки, заглянул бездомному в лицо и медленно произнес: — Чем помочь?

— Тридцать… — прохрипел бездомный. — Рублей…

Василий сунул обе руки в карманы, пошарил там и пересчитал монеты.

— Черт, у меня наличкой только пятнадцать.

Мирон обыскал свои. Достал свернутую в трубочку сотенную купюру — сдача с курицы для Калерии — и сунул между стиснутыми на ручке пакета пальцами.

— Здоровья, — забормотал дед, — здоровья.

— Скажите… — Он посмотрел на Василия, и тот едва заметно кивнул. — «Была ноша моя — Мирон пришел, себе взял».

— Была ноша моя, — покорно повторил бездомный, — Мирон пришел…

Мирон поднял руку, чтобы Василий по ней хлопнул.

На второй этаж вела широкая темная лестница. Мирон шагал по ступеням, оставляя в пыли следы подошв, и невольно представлял, как здесь было раньше. Довольно… масштабно. Со стены над лестницей улыбалась мозаичная работница в косынке. С противоположной — они сохранились хуже — тоже выложенная кусочками смальты пара: инженер с папкой в руках и его жена с букетом гвоздик. Над их головами возносился в небо космический корабль «Союз».

Длинный коридор был выкрашен белым сверху и желтым снизу. Где-то бормотал телевизор. Из приоткрытой двери выкатился футбольный мяч, за ним выскочил щуплый мальчишка. Забежал туда, где, по всей видимости, была общая кухня, и женский голос его отчитал, но Мирон не понял ни слова. Василий кивнул на синюю надпись «Столовая» под потолком и ввалился внутрь. Теперь дробная россыпь незнакомых слов полетела уже в него, но он уверенно окинул взглядом ряд холодильников и распахнул ближайший. Погремел крышками, с хрустом открыл заиндевевшую морозилку.

Все это время Мирон, стараясь не смотреть ни на женщину, ни на мальчика, изучал двор через фабричное, от пола до потолка, окно. Вот подъехала грузовая «газель». Из-под козырька подъезда показался и зашагал к ней тощий парень в черном, с капюшоном, натянутым поверх кепки. Водила откинул тент, парень запрыгнул в кузов и вынырнул оттуда с коробкой на плечах. Коробка была огромной, как из-под стиральной машины, но, кажется, пустой, потому что парень даже не согнулся под ее весом и легко побежал к распахнутым воротам — видимо, там находился склад.

Водитель докурил, растоптал бычок и поздоровался за руку с мужиком, который вышел со склада. Они о чем-то поговорили, снова подбежал парнишка в черном и снова нырнул в кузов. Мирон присмотрелся. Когда тот достал вторую коробку, водила попросил поставить ее на землю и предложил мужику поднять. Мужик обхватил коробку руками, поднапрягся, побагровел лицом…

— Вась! — позвал Мирон. — Иди посмотри.

Василий подошел, растирая красные от ревизии чужих морозилок руки.

— И что?

Парень уже заносил коробку на склад так, словно она ничего не весила.

— У него там внутри стиралка. Уже вторая.

— Да ладно, явно порожняк.

— Точно тебе…

Внезапно парень крутанулся на месте с коробкой на плечах и посмотрел прямо на их окно. Василий быстро прижался к стене, Мирон, прежде чем сделать то же самое, успел заметить черные очки в пол-лица и будто отсутствующие губы. Прошептал:

— Черт, он по ходу гашеный…

— Или нет. Пошли.

Мирон старался ступать тихо, но все равно шаркал кроссовками. Василий же, казалось, вообще не касался пола. Они остановились у круглого окна над козырьком подъезда — парень как раз прятал в карман джинсов сложенные купюры.

— Сюда идет, — тихо сказал Василий и огляделся. Кивнул на сваленные на лестничной площадке палеты и втиснулся между ними и стеной — лицом к лестнице. Холодея, Мирон понял, что для него места уже не осталось.

Внизу хлопнула дверь. Кусая губы, он поднялся на полпролета выше и замер за углом в том самом коридоре, откуда они только что вышли. Пошевелил плечами, чтобы футболка отлипла от спины, и задержал дыхание. Сильно пахло жареными кабачками с чесноком. Желудок голодно заурчал.

Шаги приближались. Совсем близко скрипнула о плитку подошва. Мирон словно врос ногами в пол и зажмурился.

Он открыл глаза, только когда понял, что парень даже не прошел, а пробежал выше, и выглянул из-за угла. Василий уже махал ему с лестницы.

— Что с лицом?

— Д-да блин… — начал Мирон и не закончил. Он не успел заметить, как Василий оказался возле одной из дверей третьего этажа. И как он только понял, что это нужная дверь?

— Подожди!

Но было поздно. Дверь распахнулась. Первой, кого увидел Мирон — еще раньше, чем в нос ударила тяжелая, ни с чем не сравнимая вонь, — была уже знакомая девица — та, которой он покупал пиво. Она сидела на драном диване, поджав ноги, и играла на телефоне. Парень, уже полураздетый, снимал крышку с исходившей паром кастрюли.

Девчонка взвизгнула:

— Леша!

Он обернулся и мгновенно отреагировал: швырнул крышкой в Василия, который стоял ближе, но не попал. Василий, в свою очередь, совершил просто нечеловеческий прыжок — и вот он уже стоит за спиной парня, а тот бежит прямо на Мирона, который так и застыл в дверях. Глядя на торчащие ребра, обтянутые белой кожей, невозможно было поверить, что какие-то десять минут назад он перетаскивал огромные коробки, — казалось, он и ложки в руках удержать не способен. Однако Василия, который преградил ему путь, он отбросил, как убирают паутину с лица, — одним взмахом. Мирон даже не успел подумать — быстро коснулся ладони и сквозь шум в ушах создал.

Парень замер на расстоянии вытянутой руки. Василий тем временем выбирался из-под обломков шкафа, который расколотил, врезавшись в него спиной. Девчонка сидела с глупо раззявленным ртом и смотрела, как ее Леша подходит к единственной уцелевшей полке, достает три пары наручников и сам начинает пристегивать себя к стулу: сначала обе ноги, а потом и руки, сведя их за спинкой.

— Вау! — одобрительно усмехнулся Василий, отряхивая одежду. — У него и такое было?

— Я загадывал строительный скотч, — выдавил из себя Мирон. — Настройки сбились.

Он глубоко дышал, но все равно задыхался. Бросился к окну, распахнул створку и свесился вниз — как можно дальше от квартирного смрада.

— Ты, — распоряжался тем временем Василий, — пиво допила? Допила. Но кое-что забыла. Повторяй: «Была ноша моя — Мирон пришел…»

— Себе взял, — выплюнула девчонка.

— Супер! Мира, ты там как?

Мирон не ответил. Из его глаз сами собой катились слезы.

— Ладно, я понял, дыши. А ты, Леша, значит, варишь и ешь людей?

— Ему надо, — снова подала голос девчонка, — иначе он умрет.

— Вон чего… — серьезно протянул Василий. — А как быть с теми девушками, которых он убил?

— Он не убивал! Мы их брали там… уже мертвых…

— Твой друг сам говорить умеет?

Мирон обернулся и заметил, что она покачала головой. Спросил, не узнавая собственного голоса:

— Что он такое?

— Умрец, — ответил за нее Василий. — Он ведь умер, да?

— Он…

Прикованный к стулу Леша сидел, свесив голову на грудь, и действительно не напоминал живого человека. Он даже не дышал.

— Не умер! — заверещала девчонка. — Это была ошибка! Нам сказали, что Леша повесился в СИЗО, но на самом деле он не умер, а был живой и пришел ко мне, только…

— Повесился в СИЗО? — слабо переспросил Мирон и пригляделся к сидящему парню. — Е-мое…

— Чего такое? — оживился Василий. — Знаешь его?

— Выключи плитку, — попросил Мирон сквозь пальцы, которыми зажимал рот. — Выключи, только не смотри туда, иначе я сдохну.

— А, да, конечно…

Василий подошел к стоявшей на полу электроплитке, заглянул в кастрюлю, подмигнул Мирону, который снова прилип к раскрытому окну, и только после этого выдернул из розетки шнур.

— Возможно, — через силу сказал Мирон, — это Алексей Буров. Он… Господи…

Василий не торопил. Девчонка молчала тоже.

— Можно я не буду продолжать?

— Вранье! — заявила девчонка. — Все, что написали про него, — шаврик. Никого он не насиловал, он вообще не такой, его по ошибке взяли. Леша любит только меня, и мы скоро поженимся.

— И ребенка кто-то по ошибке посадил в его машину и отвез в его квартиру? — вяло и неумно огрызнулся Мирон.

— Катька сама на него вешалась! — Девчонка резко заткнулась. Посмотрела сначала на Василия, потом на Мирона и с подозрением спросила: — Вы ведь не менты, да? И это вы с Лешей что-то сделали… Вы же его не убьете?

— Он и так покойник, — напомнил Василий. — Умрец. Жрет трупы, чтобы конечностями двигать. Где, говоришь, вы их брали?

— В лесу. Там яма, я туда по пьяни… то есть я ее случайно нашла. Когда Леша еще не вернулся. И они там лежали.

— Почему никому не сказала?

— Ага, я скажу, а потом этот и меня…

— Этот? — насторожился Мирон. — Знаешь его?

— Нет. — Девчонка дернула острым плечом и посмотрела в сторону. — Но наверняка их не баба убила.

Василий успел заметить движение руки Мирона и покачал головой.

— Значит, местный. Ладно. Сейчас мне куда интереснее… — Он присел перед парнем и заглянул ему в лицо. — Кто его таким сделал.

Мирон спрятал руки за спину. Василий не видел. Главное, не облажаться с формулировкой.

Он вскрикнул и повалился назад, выпал бы из окна, если бы вовремя не втащили обратно чьи-то руки.

Холод. Холод. Только не снаружи, а внутри. Он от костей, кости стали такими холодными, что потрескивают, этот хруст в ушах — замерзающие кости…

— Ну. — Кто-то отчетливо щелкнул пальцами. — Чего разлегся? Вставай давай!

Получилось всего лишь подвигать ступнями, и движение не принесло тепла.

— Вставай!

Лежанка опрокинулась, нос встретился с полом и съехал набок. Ладони уперлись в доски, медленно расправились плечи…

— Давно он так сидит?

Сверху на спину хлынула ледяная вода. Капли застучали по полу, скатываясь с волос и одежды.

— Еще?..

Ведро лязгнуло — и водопад повторился.

— Я ушла почти сразу после тебя.

— Поссорились, что ли?

— Шевели конечностями, мать твою. Вставай и вали отсюда.

Из распахнутой двери тащило холодом. Ладонь, локоть, колено. Ладонь, локоть, колено. Наружу, ползти наружу…

— Мне кажется, он с тех пор и сидит. Может, скорую вызвать?

— Сейчас будет ему скорая. Даже две. Глянь в окно, никто не подъехал?

— Там бабка и какой-то красивый парень.

— Это наши санитары. Открывай.

Мирона похлопали по щекам. Перед лицом мелькнула и сразу исчезла кучерявая шевелюра Василия.

— Фигасе ты попал, приятель. Терпи, сейчас вытащим тебя.

— Я Алиса, — сказала вдалеке Алиса. — Он на кухне, проходите.

Тонкие холодные пальцы посчитали пульс, темная ткань заслонила обзор, как штора.

— Вась, придется тебе в него заглянуть. Сам он ничего не расскажет. Алиса, поможешь?

— Да, конечно. Вась, давай отойдем.

Мирон попытался разглядеть, чем они там занимаются, но не смог. Услышал только, что его ношу Алиса забрала.

Туда. Кости скрипели, теплее не становилось, ветер лизал мокрую одежду. Он волочился по грязи, приподнимаясь на локтях и коленках, а рядом шагали черные берцы.

— Вставай, хватит прикидываться. Тебе не больно. Нет сил? Замерз, может? Надо пожрать. Это твоя единственная задача — жрать, сколько влезет. Мечта, а не жизнь, если честно. Спать тебе не надо, испражняться твое тело тоже не может. Пожрешь — сил прибавится. Намного прибавится, ха-ха!

Две руки сгребли ткань на спине, легко приподняли над землей и швырнули его в багажник.

— Умрец ничего не видел, — сказал Василий. — Он не знает, кто его оживил. Зачем мы вообще это делаем, если можно пожелать, чтобы этот чувак через десять минут зашел в магазин напротив?

— Наш он, — скрипнул голос Калерии, — шорный. Без указки ходит.

— Смотри дальше, — попросил Ноа. — Внимательнее.

Его ослепил яркий свет. Те же руки обернули вокруг тела целлофан и, как в мешке, закинули его за спину. Лестница, пинком открытая дверь, сырой холод — потом он выкатился на панцирную сетку кровати и остался лежать с растопыренными руками и ногами.

— На. — Из жирного бульона торчала разваренная кость. — Жри.

— Всё. Он прячет лицо, умрец ничего не видел. Убирайте это.

Мирон сидел на диване, покачиваясь, с блестящим от пота лицом и слипшимися волосами, и смотрел прямо перед собой.

— Алиса! — позвал Ноа. — Подойди.

— Была ноша моя, — зашептала она сдавленно, — Ноа пришел, себе взял.

Мирон обмяк, как будто до этого его удерживала невидимая сила, и повалился набок. Из уголка его рта стекала ниточка слюны, но перед глазами прояснялось.

— Горячего ему налейте, он больше суток без воды, — скомандовал Ноа, и кто-то, кажется Калерия, поднес к губам Мирона чашку со знакомым травяным запахом.

Мирон сделал глоток и быстро, давясь и откашливаясь, допил остальное. Алиса хотела подойти, однако Ноа преградил ей путь рукой.

— А ты что видел?

Мирон ни на кого не смотрел. Он разглядывал ковер, и обычно приятный бледно-зеленый цвет вдруг напомнил ему цвет человечьего бульона. Наконец признался:

— Бутылку святой воды. Пока умрец жрал, второй пил воду. Такая же лежала в бардачке нашей машины. А можно мне, пожалуйста, вместо этого всего телепатию?..

* * *

— Я должна была прийти вчера, прости меня. Если бы не твой друг…

Мирон крутился туда-сюда в кресле за своим столом и чувствовал, как за ворот футболки сползают с мокрых волос капли. Раньше это не напрягало, но сейчас он снова и снова вытирал шею полотенцем.

— Я мудак. Это даже не я говорил. И делал тоже не я — та дичь из меня полезла. Ты тут ни при чем.

— Жизнь как-то поменялась, да?

— Угу.

Алиса кинула ему яблоко, Мирон поймал. Помолчали. Мирон заговорил первым.

— Ты, кхм, когда все приехали, что-то попросила у Васи и Ноа… За их право загадать желание.

— Да, — с каким-то даже вызовом вскинула голову Алиса. — Хочешь знать, что они для меня сделали?

— Если только это не…

— Личное? Да нет, не особо. Ноа я попросила подписаться на меня во всех соцсетях и не отписываться, какую бы чушь я ни постила, а Васю… — Ее голос стал тише. — Вася меня поцеловал.

— Зачем?..

— Просто так. — Она смотрела ему прямо в глаза.

— Ясно.

Мирон швырнул на кровать мокрое полотенце и пошел в ванную. Включил фен — горячий воздух ударил в шею, прогнав остатки холода, который ощущал после воскрешения умрец. Даже жарко стало. Когда Мирон вернулся в комнату, Алиса все так же сидела на его кровати и смотрела в окно.

— Выйди, пожалуйста, мне нужно переодеться.

Он вдруг обнаружил, что чистых вещей почти не осталось. Нужно было стирать, а он бросал, как раньше, в корзину для белья, но в ароматные и глаженые они, как прежде, не конвертировались. Пришлось надеть старую футболку, годную только для дома, и треники со школьной физры. «И вообще — почему нет? — думал Мирон, приглаживая волосы расческой. — Имеет право. Оба имеют так-то. Понравились друг другу. Бывает. А я… Сосед, одноклассник, друг детства».

Звук на телефоне был выключен, и он проверил входящие: «Молодец. Мы его нашли. Приедешь в Лопатино?» От Ноа.

Мирон отодвинул штору: как назло, битая «Рио» уже сунулась носом на участок.

— Тебе пора, — поторопил он Алису, сбегая по лестнице. Подошел к машине и стукнул костяшками пальцев в стекло — Василий его опустил. Мирон на мгновение обмер от собственной смелости.

— Мне срочно нужна машина. Ноа вызывает в Лопатино.

— Мне он тоже написал. Вот решил за тобой заскочить.

Как-то глупо вышло. Сам Мирон поехал бы один.

Алиса топталась у задней двери, не решаясь ее открыть.

— Она с нами, что ли?

Мирон обернулся, смерил Алису взглядом и на этот раз спасовал.

— Вроде того.

— Десять минут! — объявил Василий, когда все сели и пристегнулись. — Пробок нет.

Краем глаза Мирон заметил новенький AMOLED-дисплей вместо штатной магнитолы. Василий провел по нему пальцем, и салон наполнил рваный депрессивный глитч. За окном мелькали заборы частных домов и редкие остановки.

— Заезжал на сервис, замки отремонтировал, ну и вот, — пояснил Василий, выдыхая пар — на этот раз с запахом карамели. — Я тут подумал кое-что. Круто, что Алиса с нами. — Он повторил, глядя на нее через зеркало заднего вида: — Круто, что ты с нами! Не надо бегать никого искать с его желанием, и ты заодно сразу в курсе всего. Может, возьмем ее в команду?

Мирон сжал зубы и не ответил.

— Куда там в Лопатино?

— К школе. — Он сверился с сообщением Ноа. — Да, школа.

Свернули во дворы. Вокруг были одинаковые девятиэтажные новостройки с запаркованными придворовыми территориями. Вполне бы себе отдаленный спальный район Москвы, если бы не лес вокруг. Видимо, недавно закончилась смена: из калитки выбегали дети — все, даже мелкие, без родителей. Похоже, здесь никого не боялись.

Автомобили Калерии и Ноа Мирон увидел сразу. Свободных мест рядом не оказалось — и Василию пришлось сделать круг, прежде чем он смог воткнуться в зазор у противоположной стороны школьной ограды. Рядом с Ноа и Калерией Мирон с удивлением различил маленькую фигурку страджа Этери. Пробормотал:

— Все настолько серьезно? — И сам себе ответил: — По ходу, да.

Калерия спешно ковыляла навстречу, стягивая со спины рюкзак. Поочередно глядя то на Василия, то на Мирона, она, словно сделав выбор, сунула этот самый рюкзак Мирону в руки. Он узнал тяжесть — внутри лежали камни-голыши.

— Давай, — пропыхтела Калерия и хлопнула его по плечу. — Он сейчас выйдет. Джинсы и серый пиджак. Пройдешь мимо, уронишь рюкзак, сделаешь так, чтобы он его поднял. Давай, швыдче!

Мирон обернулся — из дверей школы действительно показался мужчина в сером пиджаке. Закинув на плечо неподъемный рюкзак, Мирон бодро зашагал к калитке. Мелькнула мысль, что колени после этого придется собирать по косточкам. К счастью, мужчина не спешил. Он шел, уткнувшись в телефон, и оторвал от него взгляд, только когда Мирон с разгона врезался в него плечом. Рюкзак бухнулся на плитку, из бокового кармана посыпались карандаши.

— Б-блин! — выдохнул Мирон. — Извините.

— Ничего.

Мужчина подобрал несколько карандашей и протянул их Мирону. Тот сделал вид, что не заметил, и, прищурившись, шарил по асфальту в поисках того, чего не терял. Немного постояв, мужчина потянулся к рюкзаку и взялся за лямку.

Мирон замер. Он видел, как напряглись и покраснели пальцы, но рюкзак не сдвинулся с места.

— Нужно что-то делать с нагрузками учеников, — озадаченно произнес мужчина, потирая ладонь. — Ты вот с этим каждый день ходишь?

Мирон попробовал представить, как тот же поставленный голос командует: «На, жри!» — и ему это удалось.

— Да, — сказал он. Бросил карандаши в боковой карман и снова закинул рюкзак за спину. — Еще раз извините.

Калерия не сказала, что делать дальше, и он растерянно побрел к выходу. На всякий случай не стал подходить к остальным — на их лицах тоже читалось разочарование — и сразу свернул к машине.

— Илья Николаевич! — раздался голос Этери. Мирон тут же присел, как будто завязывал шнурок, и прислушался. — Найдется минутка? Я хочу поговорить о лесном батюшке.

Мирон распрямился и глазел, уже не таясь: мужчина в сером пиджаке сорвался с места и побежал вдоль домов. Этери посмотрела на Ноа. Ноа поднял руки и резко провел ладонью по ладони. Некоторое время ничего не происходило, все молча уставились туда, где скрылся мужчина в сером пиджаке; потом дверь микроавтобуса, на который Мирон поначалу не обратил внимания, плавно отъехала в сторону, и изнутри выбрались двое в черном.

Илья Николаевич возвращался. Голова качалась из стороны в сторону — казалось, невидимая сила толкает его вперед вопреки воле. Под взглядами Ноа, Калерии и Этери он сам залез в салон микроавтобуса. Этери последовала за ним. Дверь закрылась автоматически, и те двое встали по обе стороны от нее, как стража.

Мирон поставил рюкзак перед Калерией в надежде, что сегодня ему больше не придется таскать камни. Спросил:

— Он не шорник?

— Выходит, что нет, — отозвалась Калерия.

— Как тогда он сумел оживить Алексея?

— Выходит, сумел.

Ноа отошел к своему «Эскалейду» и сворачивал самокрутку. Мирон решил, что это подходящий момент.

— Ноа, что за лесной батюшка?

— Понятия не имею, — ответил он после паузы. — Впервые слышу. Мне казалось, что все просто. Этот Илья — приятель нашего Коли из ВАО, они пересеклись на православном музыкальном фесте, создали группу. Пару лет продержались: у Ильи родилась дочь, и он отказался от музыки. Переехал из Москвы в частный дом в Прудках, работал учителем истории в Видном, потом вот перевелся в Володарского…

— Прудки… — потер лоб Мирон. Его внезапно затошнило.

— Дочь выросла, — ровным голосом продолжал Ноа, — и пошла в ту же школу. Коля приезжал в Прудки с женой — делали шашлык, топили баню. В последний раз виделись незадолго до того, как дочь Ильи пропала. Он сам на больничном был, а у жены машина сломалась. Она опоздала на полчаса — Кати возле школы уже не было.

— Я почти уверен, что с умрецом говорил он. У него манера речи такая… учительская. Хотя тогда он злился.

— С ними был кто-то еще?

— Нет.

Ноа медленно втянул табачный дым и выдохнул.

— Интересно, за каким фигом он оживил убийцу дочери, — встрял Василий, который, как оказалось, все это время топтался рядом.

— Возможно, хотел его помучить, — робко предположила Алиса и посмотрела на Мирона. — Он ведь страдал, да?

Мирона на мгновение снова затащило в воспоминания. В желудок будто иголок напихали.

— Он не мог согреться, постоянно голодал, а от еды ему становилось только хуже.

— Вполне себе месть, — подытожила Алиса, как вдруг микроавтобус тронулся с места и, проехав мимо, скрылся за поворотом.

— И что нам теперь делать? — спросил Мирон, провожая его взглядом.

— Не выпускать их из виду.

Мирон схватил Алису за руку и рванул к машине.

* * *

— Вафли! Кто будет вафли? Их мало, лучше поторопиться!

Услышав быстрый топот, Илья улыбнулся сквозь сон. Катя здесь. Он нашарил на тумбочке у кровати телефон и посмотрел дату: остался еще один день. Сегодня нужно продлевать подписку…

Мимолетно подумав, что лучше бы не просыпался, Илья шутливо ойкнул, когда к спине приткнулись холодные пятки: Катя с тарелкой вафель в руках устроилась рядом и сунула ноги под одеяло. «Тот самый пин-код, пин-код, пин-код», — заголосил телевизор.

— Ты проспал «Главную дорогу», — заглянула в спальню Наташа. — С собакой я погуляла. Через час Кате на рисование.

Черт.

— Ладно, я ее отвезу.

Он доплелся до ванной, провел пальцами по щетине, взялся за бритву, но передумал. Тщательно почистил зубы, избегая своего отражения в зеркале, и вышел на кухню. На экране маленького телевизора беззвучно прыгали все те же Смешарики.

— Кать, поешь и одевайся! — крикнула Наташа со второго этажа.

— Хорошо, мам!

Подписка. Как ни старался, думать ни о чем другом не получалось. Даже запах вафель вызывал головную боль. Все это можно остановить. Не продлевать. Катя вернется с рисования, они сделают уроки, лягут спать, а утром все закончится. Никакого больше рисования и уроков. Никакой подписки.

— Пап, поехали?

Она стояла перед ним в джинсах и футболке с пайетками, на плече — сумка-папка для этих ее художественных штук. Илья допил безвкусный кофе и сунул ноги в ботинки. Пока дочь обувалась, вышел во двор и снял с сигнализации пикап. Катя забралась на переднее сиденье и стала перебирать радиостанции. «It’s gonna be OK, it’s gonna be OK», — подпевала она. Пикап отмерял километры до Володарского, солнце било в лобовое стекло.

Возле центра досуга «Солнышко» Илья заглушил двигатель. Катина учительница рисования как раз шла мимо с остановки.

— Илья Николаевич…

Илья опустил стекло, и она протянула ему руку.

— Мои соболезнования. Нет слов, чтобы выразить, такая боль… Вы хотите забрать рисунки?

— Да. — Он поднял голову. — Конечно, я их заберу.

— Пойдемте.

В классе было пусто, в солнечных лучах танцевали пылинки. Пока учительница искала, Илья рассматривал пустые мольберты.

— Вот. — В его руки легли три листа формата А3, плотные и хрустящие от засохшей краски. — Это Катечки.

— Спасибо, — сказал он и вышел.

Илья положил рисунки на пассажирское сиденье рядом с водительским. Выехав на Володарское шоссе, притормозил у остановки «Поворот на Большое Саврасово» и осмотрелся. В город — никого, в область тоже. Раздосадованный, включил поворотник, чтобы уйти на Прудки, глянул в боковое зеркало, выключил поворотник. К остановке в сторону области подошла девушка. Косточку на левой ноге кольнуло. Илья пошевелил пальцами, но боль не утихала — так и грызла палец, пока он ехал до следующего светофора, чтобы развернуться, и по обочине обгонял автобус, который тяжело газовал в пробке. Наконец пикап остановился рядом с девушкой. «Вам куда?» — «В Нижнее Мячково». — «Садитесь, да не бойтесь, я часто беру, сам оттуда. А, это дочь рисовала, назад киньте. Дочери-то? В пятом. Черт, впереди авария, сейчас на полчаса застрянем. Я и сам спешу, давайте в объезд. Туда мало кто сунется, это на моей можно, потрясет немного, но лучше плохо ехать, чем хорошо стоять».

Косточку на ноге ломило уже всерьез. Из-за этого он отъехал не так далеко, как обычно, вышел быстрее, чем обычно, схватил веревку руками более влажными, чем обычно. «Выходи. Завали. Вперед шагай». К яме тоже пришлось идти дольше, но в ней, как и раньше, было подчищено: съедено.

Ее заклинило на дочери: подумайте о ней, подумайте.

А он только о ней и думал…

К пикапу Илья возвращался не оглядываясь.

Наташа ждала на крыльце. Курила. Помахала, когда Илья заехал во двор.

Катя выскочила из машины и побежала к ней.

— Что сегодня нарисовала?..

Илья протянул первый попавшийся из рисунков:

— Вот.

— О-о, славный котик! Пойдем, повесим в нашей спальне.

Поколебавшись, Илья снова сел за руль. Наташа обернулась:

— Ты еще куда-то?

— В сервис. Движок стучит, пусть посмотрят.

Пока ехал, избегал смотреть на остановки. Не взял даже чету пенсионеров, которые медленно брели по обочине с огромным рюкзаком, привязанным к багажнику велосипеда. Наконец свернул на Каширку, а потом — к Горкинскому кладбищу, но не доехал, остановился возле шлагбаума, за которым уходила в лес прокатанная колея. Дальше пешком. В который раз, совершая этот путь, Илья удивлялся, что Серафим поставил дом именно здесь — между коттеджными СНТ, складскими ангарами и частными автосервисами. В доме не было ни электричества, ни воды. И кажется, мало кто вообще знал о нем — может, разве что дачники, которые замечали дым из трубы над деревьями.

Как всегда, при его приближении залаяла собака и никто ее не окрикнул. Пес надрывался, брызжа слюной, пока Илья подходил к крыльцу. Дверь была не заперта. Он вошел, вытер ноги о циновку и перекрестился на перевернутую икону, как здесь было принято: снизу вверх и слева направо. Пахло сеном и деревом. Илья прошел туда, где печь: Серафим спал на скамье, его грязные пятки едва светились в темноте. Илья зачерпнул ковшом воды из ушата, плеснул себе на руки, влажными ладонями вытер шею. В тишине — только часы тикали — заиграл вальс «Минутка». Илья быстро сбросил вызов, но пятки уже потерлись одна о другую, скрипнула скамья, потянулось «О-о-о». Илья прилип к печи. Серафим сел и почесал ладонь. Он был молодым и грязным, всегда босой и всегда в одной и той же футболке. Косая челка закрывала правый глаз. Илья был уверен, что этого глаза у Серафима вообще нет.

— А, — сказал он при виде Ильи. — Подписку пришел отменять?

— Нет, — выдохнул он и вжался спиной в печь еще крепче. — Не отменять, но, может, получится пересмотреть условия?

— Наталья довольна?

— Она… — Илья уставился в пол. — Да.

— Катя настоящая? Умрец страдает?

— Страдает, все как договорились, вот только… — Илья пошарил взглядом в поисках поддержки и уперся в красный угол. Глубоко вдохнул, сначала попробовал без звука, а потом произнес: — Страдает не он один.

— А, — повторил Серафим. Он выглядел так, будто еще спал. — Ты хочешь все как есть, но чтобы не платить.

Илья ссутулился, печь жгла ему хребет.

— Я готов платить, но, может быть, иначе?..

— Хреначе! — ласково протянул Серафим. — Умреца кормить надо. Пока ты его кормишь, он пропитание имеет и от того пропитания живет, девка достает у него из-под губы os naviculare pedis[1] и отдает мамке, а мамка из седины своей вяжет мешочек и отдает проскуднику, чтобы он просвирки собрал и ведьме отдал, которая Катьку твою на Наталью наводит. Чего тут выкинешь?

— Не могу больше, — сказал Илья. — Не могу.

— Так и не моги.

— Мы все попадем за это в ад, — прошептал Илья глухо.

Серафим лыбился, как подросток.

— Мы и так уже в аду, сын мой.

* * *

— Видишь их?

— Нет, — сказал Мирон и снова высунулся в окно, чтобы получше рассмотреть обочину. — А ты?

Фура впереди притормозила, включила поворотник и начала перестраиваться в левый ряд. Только тогда Мирон заметил задние фары криво припаркованного «Эскалейда», а потом и микроавтобус, который стоял чуть дальше с распахнутыми дверями.

Как только Василий остановился, Мирон выскочил из «Рио» и побежал туда.

Этери неподвижно лежала на полу между сиденьями, уставившись в потолок. Ее лицо блестело от пота. Должно быть, точно так же выглядел он сам после того, как заглянул в умреца.

— А где второй, Паш? — спросил Ноа, держа Этери за запястье.

— В лес сбежал, — отозвался водитель. В салон потянуло куревом. — Толян с Юрой за ним пошли.

Ноа посмотрел на Мирона. Мирон не услышал, а скорее прочел по губам:

— Валяй, говори, чего хочешь.

Как назло, ничего подходящего в голову не приходило. Пальцы Ноа — на каждом по кольцу, а на некоторых по два — нетерпеливо барабанили по подголовнику.

— Вот это, — выбрал Мирон, и Ноа коснулся простого деревянного кольца с едва различимым орнаментом.

— Почувствовал или наугад?

Пожав плечами, Мирон надел кольцо.

— Была ноша моя — Ноа пришел, себе взял.

Улыбаясь, Ноа сцепил пальцы с безвольными пальцами Этери — и повалился рядом. Мирон застыл, решив, что это часть плана, однако Ноа, казалось, чувствовал себя еще хуже, чем Этери.

— Вези на Машкова, — тяжело произнес над головой Мирона голос Калерии. — Я позвоню Журе.

Мирон, которого никто не выгонял, занял место у прохода. Он крутил на пальце подаренное кольцо и смотрел то на лежащих шорников, то в окно. Пару раз оглянулся, чтобы убедиться, что «Рио» и «бэха» Калерии не отстают: они следовали за микроавтобусом, как привязанные.

Устав пялиться на дорогу, Мирон перебрался поближе к водителю Павлу. Если бы он не знал, что Толян и Юра ушли в лес, то решил бы, что за рулем один из них — настолько все трое были похожи.

— А что на Машкова?

— Дом-яйцо, — отозвался Павел. Мирон погуглил и действительно нашел на улице Машкова дом-яйцо. Полистал «Википедию», ничего значимого не вычитал и спросил снова:

— А там что?

— Это дом Ноа.

Мирон отыскал немногочисленные фотографии интерьера, сразу же пожалел об этом и отругал себя за зависть. Посмотрел на каменную шею Павла над белым воротничком рубашки.

— Вы слышали что-нибудь? Ну, о чем они тут говорили?

Ответа не последовало. Мирон посидел еще немного, глядя на идеально отполированную приборную панель, и уже собирался было вернуться на свое место, когда Павел наконец произнес:

— Да дерьмо какое-то. Этуна спрашивала его про смерть девчонок. Не так, что сомневалась, а знала, что он. Спрашивала, кто его научил.

— Лесной батюшка?..

— Нет. Такого не слышал.

Мирон откинулся на спинку и взъерошил волосы. Этери по-прежнему смотрела вверх, Ноа свернулся калачиком рядом. Когда микроавтобус потряхивало, они вздрагивали, но в себя не приходили. Алиса снова осталась с Василием наедине. Мирон собирался написать ей сообщение, но она написала первой.

«Ты там как?»

«Норм. А ты?»

«Домой хочу».

Можно было предложить ей выйти и взять такси, но она все равно бы не согласилась. Тем временем Павел сбросил скорость. Мирон увидел дом-яйцо. На снимках он казался больше, а вживую — уютнее. Подавив вздох, Мирон подвинулся, чтобы впустить Калерию. Склонившись над Ноа, она принялась обшаривать его карманы. Наконец нашла то, что искала, — это была связка ключей с брелоком в виде дома-яйца, — и отперла ворота. Ее автомобиль первым нырнул в подземный паркинг.

Стоило Мирону выйти, Василий ткнул его в плечо.

— Видал, как шорники ЦАО живут? «КожРем» — сила.

Он и сам думал о том же. И еще — что так и не рассказал Василию о возможных карьерных перспективах. Подождав, пока Калерия отправится встречать Журу, а Павел с Этери на руках зайдет в лифт (Алиса, которой не терпелось посмотреть дом, поднялась с ними), Мирон задержал Василия возле остывающих машин.

— Потомственный маг Сила Алексеев, есть одна тема.

Василий дернул подбородком — мол, чего? — и пыхнул вейпом.

— Я говорил с Ноа. Одного из нас он возьмет к себе в подмастерья.

— Ого! — Удивленным он, правда, не выглядел. — И кого же?

— Сам выберет.

— Понятно. Спасибо, что сказал. Прикинь… — Створки лифта разъехались: это Павел вернулся на парковку за Ноа. Василий изучал стеклянную кабину с золотыми кнопками с прищуром знатока. — Здесь даже лифт круглый!

Они поднялись следующими. Мирон не мог отделаться от ощущения, что в обстановке дома словно не было самого Ноа. Невозможно было представить его среди лепнины с позолотой и барочных ангелочков на стенах. Выглядело все это дорогим, но устаревшим. На светлой штукатурке был изображен как бы разлом, за которым виднелась как бы Италия.

— Ресторан «Арарат», — метко сравнил Василий.

Точно такую же светло-бежевую кухню, например, Мирон видел в квартире Алисы. Едва ли Ноа когда-нибудь ею пользовался, но сейчас оттуда доносились два голоса — Журы и Калерии — и ползла сизая табачная дымка.

— …Думаешь? — спросила Калерия. Судя по звукам, они налили и выпили.

— Думаю самое худшее, — мрачно сказала Жура. Снова налили. — У тебя бездушь.

Мирон посмотрел на Василия, оба, толкаясь плечами, встали за углом.

— Так-таки и бездушь? — ахнула Калерия. — Вот же черти надули…

Мирон вдохнул, выдохнул и зашел в кухню будто бы за стаканом воды. Часть кухни, не видимая из коридора, оказалась от пола до потолка отгорожена сеткой. Внутри валялись игрушки: мягкая лошадка-качалка, погремушки, мячики, детский шезлонг на батарейках. Мирон успел подумать, что Ноа похитил и удерживает здесь ребенка, но там была еще нора. Он не выдержал и подошел. Из норы показался черный нос, затем уши. Потом на доски настила выбрался весь енот и деловито покатился к пластиковому тазу, в котором плавала резиновая уточка.

— Ха! — сказал Мирон. — Это что, енот?

— Это Фраппе, — пояснила Жура. — Только пальцы не суй: кусается.

Шорницы сидели за столом, на котором, кроме бутылки коньяка и двух стопок, ничего не было.

— Ладно. — Мирон заставил себя повернуться к еноту спиной. — Ну и что такое бездушь?

Василий как-то сразу оказался рядом: должно быть, его мотивировала информация о возможном повышении. «Офигеть, енот!» — прошептал он, Мирон ткнул его локтем.

— Бездушь — то, что взрослеет наоборот. — Жура опрокинула стопку и, даже не поморщившись, сразу продолжила: — Вот находят, скажем, люди в лесу старика с деменцией. Ни кто он, ни откуда — ничего не помнит. А это бездушь — она молодеть начнет, пока не превратится в ребенка.

— Зачатого от насилия на осколках и битом кирпиче, — дополнила Калерия. Ее, похоже, от выпитого прилично забрало: глаза сходились к переносице и то и дело закрывались. — Тут-то ее и прихлопнуть самое время…

— Представь, — подхватила Жура, — что твоя подружка уже спит, но в соцсетях тебе пишет. Это бездушь с тобой разговаривает.

— Или, — пьяненько сказала Калерия, — тебе с утра на ЕГЭ, а ты до пяти заснуть не можешь, потому что люто чешется все: и спина, и голова, и задница. Это бездушь хочет, чтобы ты не спал, а к ней бежал.

— Или если тебе все время попадается на глаза какое-то имя, а потом ты встречаешь человека, которого так зовут, — это имя бездуши и есть. Хочешь, чтоб отвязалась, — нужно ее руку с плеча стряхнуть. — Жура показала, как стряхивать с плеча руку бездуши. Мирон непроизвольно повторил и краем глаза заметил, что Василий сделал то же самое. — А если хочешь найти ее и взять, что дает, — спроси первого встречного. Но не выбирай: кота увидишь… — она стрельнула глазами в Василия, — его и спрашивай. Бездомного или кассира в супермаркете — тоже. «Где найти такую-то»? А имя у тебя уже есть. Первый встречный тебя и направит. Только свое имя береги. Бездушь через него тебя в слуги заберет.

— А что взять-то? — не понял Мирон.

Жура хрипло рассмеялась.

— Набрались мы с тобой, Даниловна, а еще работать. Давай-ка по последней.

— Хороший у Ноа коньяк, — клюнула носом в стол Калерия. — Это же у него коллекция. Надеюсь, мы… — Она прищурилась на этикетку. Мирон разглядел: Cognac 190 °Camus. — …Не выхлебали самый старый. А чего взять?

— То, что этот ваш школьный учитель взял. — Седая Жура глянула на Мирона, и он понял, что та совсем не пьяна. Даже захотелось к ней в подмастерья — впрочем, он сразу отогнал эту мысль: в Талдом его точно не тянуло. — Потерю… Бездушь приходит к тем, кто потерял.

— Дочь? — догадался Мирон, и Жура вместо ответа опустила веки. — Умрец каким-то образом возвращал ее?

— Да. Но как — только бездушь знает. А нам ее не найти: вон Ноа и Этуна уже попытались. И ничего они не вспомнят. Учитель ваш бездушь видел — а бездушь себя бережет… Давай-ка проверим, как они там.

Мирон протянул ей руку, и Жура, опираясь на нее, встала. Калерия уже дремала, подперев щеку сухим кулаком.

— Тише! — сказала, взглянув не нее, Жура и предупреждающе вскинула ладонь: в кухню влетел Павел. Следуя за ним по темному коридору, она прошептала Мирону, который все еще поддерживал ее под локоть: — Желай. Подожди, сама догадаюсь. Чтобы твоя подружка тебя выбрала?

Мирон собирался попросить, чтобы Жура вызвала для Алисы такси, но теперь спросил краем губ:

— Так можно?

— О! — в тон ему ответила Жура. Она шла уверенно и твердо, Мирон не был уверен, что шорница нуждается в его помощи. — Со мной — да.

— Была ноша моя — Жура пришла, себе взяла, — быстро проговорил он и на секунду поймал взгляд Василия, шагавшего позади.

Спальня с полукруглой стеной освещалась только гирляндой, натянутой под потолком. Огромные окна по периметру были закрыты черными рулонными шторами. Кроме надувного матраса, на котором лежали сейчас сам Ноа и Этери, и компа с тремя мониторами, здесь ничего не было. Мирон присел в игровое кресло, с наслаждением откинулся на спинку — в таком кресле можно было просидеть всю жизнь. Над столом к стене скотчем были прикреплены листы бумаги с набросками манги. Ничего себе, Ноа рисовал мангу!..

— Господи, — простонала Этери. Когда Мирон обернулся, она сидела, прижав пальцы к вискам.

— Дерьмо, — пробормотал Ноа, скатываясь с матраса, взгляд его сфокусировался на Мироне. — Эй! Ничего там не трогай.

— Что вы видели? — без особой надежды спросила Жура.

— Видели?.. — Казалось, Этери вот-вот заплачет. — Я там умирала. Не могла пошевелиться и чувствовала, как по очереди отказывают органы.

— То же самое, — тихо подтвердил Ноа.

— Я, кажется, придумал, — сказал Мирон, и все посмотрели на него. — Я знаю, как найти бездушь.

— Се-ра-фи-мо-ви-ча, — повторил Влад по слогам курьеру, — дом два, подъезд одиннадцать. Все верно.

Он сбросил звонок и снова забрался под одеяло. Что там сегодня? Воскресенье, кажется. Девять дней… Чуть не проспал — алые полосы заката на обоях становились всё более тусклыми.

Влад закрыл глаза и дремал, пока не заиграл домофон. Забрал у курьера еще горячий пакет, разорвал бумагу и прямо в прихожей вцепился зубами в бургер. Прикончил его в три укуса — стало лучше. Девять дней, помянуть бы… Пошатываясь, он дошел до кухни и пошарил в коробке, которая стояла под столом, — забрал с поминок, что осталось, — но внутри оказалось пусто. Влад сумрачно пересчитал пустые бутылки под мойкой. Тринадцать здесь и две в спальне — все верно.

Сунул босые ноги в кроссовки, бросил взгляд в зеркало в прихожей: ну и рыло… Дыхнул в сложенную лодочкой ладонь и поморщился.

В дверь позвонили. Влад посмотрел в глазок и сразу отпер. Поздоровались без слов — ударом кулака о кулак.

— Привет, Сераф, — сказал Влад сидящему на плече приятеля крупному еноту, и енот протянул лапку в ответ. — Может, яйцо ему? У меня больше нет ничего.

— Давай свое яйцо. Но вообще вот.

Влад принял тяжелые пакеты и потащил их на кухонный стол.

— Блин, чел! Тут на неделю жратвы!

Приятель появился из ванной с влажными руками, отломил от связки один банан и срезал кончик. Некоторое время оба наблюдали, как енот держит лапками кусочек банана и быстро его лопает.

— Только сладким не угощай — у него диабет будет.

— Окей.

Влад достал со дна пакета бутылку, дунул в стопки, разлил. Не чокаясь, выпили.

— Ты как вообще?

— Да… — Влад вытер заслезившиеся глаза. — Как в аду. Она мне по ночам сообщения пишет. Я отвечаю. Утром смотрю — только мои непрочитанные висят.

— И что пишет?

— Ну, что задерживается, скоро приедет — вот это все. Как тогда, только разными словами. То пробка, то гайцы ее остановили, то к маме заскочила… Я тебя жду, говорю. Приезжай, говорю, поскорее, я дома, жду. А она… — Голос сорвался. Влад помолчал, глядя на купола за окном. — Я вон даже в церковь сходил, икону купил. Бабка посоветовала.

Заламинированная бумажная икона Серафима Саровского лежала тут же на столе, на ее блестящей поверхности засох след от чашки.

— Это хорошо. Это правильно. Но, может, к психологу? У меня есть хороший.

— Да я фиг знает, что еще… А он снотворное может прописать? Вот это… — он щелкнул ногтем по бутылке, — больше не помогает.

— За снотворным — к психиатру.

Влад сунул в рот кусочек остывшей картошки фри, размышляя.

— Хотя, может, и психолог справится. Вот слушай: я бухущий лежу, и рубит уже, но потом такая почесуха накрывает! Все с себя снимаю, голый на пол ложусь — по фигу. До пяти утра могу скрестись, не соображаю ничего, но и не засыпаю. Что, психосоматика?

— По-любому. Ты близкого человека потерял. И она тебе пишет.

— Да уж…

Опрокинули еще по одной. Приятель отставил рюмку и поднялся. Енот, будто прочитав мысли, вскарабкался по его штанине на плечо.

— Завтра станет полегче. Я тебе контакт психолога скину. И это… — Он забрал со стола початую бутылку. — Давай в душ — и спать. Надо жить жизнь.

— Хорошо, — сказал Влад. — Ты прав.

Он закинул продукты в холодильник и действительно поплелся в душ — кажется, впервые за все эти девять дней. Постоял, подставив шею и плечи под острые горячие струи, почистил зубы, растер по коже пену и снова постоял с закрытыми глазами, чувствуя, как мягко слипаются веки, но не потому, что он выпил, а потому, что тело требовало сна без допинга.

В комнате Влад распахнул окно. Пахло городом, город шумел снаружи. Он лег и взял телефон, чтобы поставить будильник.

Там уже было новое сообщение. Влад не хотел читать, но прочел.

«Прости, я задержусь. У Насти проблемы, мы сидим в “Эпиграмме” на Чистых. Я пью только кофе».

Строчки расплывались. Она была в «Эпиграмме» с подругой Настей тогда. И тоже уверяла, что не будет пить.

«ТЫ ВЫПЬЕШЬ ШЕСТЬ КОКТЕЙЛЕЙ, — набрал он капсом. — ПОТОМ СЯДЕШЬ ЗА РУЛЬ И РАЗОБЬЕШЬСЯ. ВМЕСТЕ С ТОБОЙ УМРУТ ЖЕНЩИНА И РЕБЕНОК В КОЛЯСКЕ».

Швырнул телефон на кровать и выскочил из квартиры. Только в лифте понял, что стоит босиком, но двери уже открылись на первом этаже.

На лестнице сидел и увлеченно играл в PSP пацан лет девяти. Мельком глянул на Влада, когда тот вышел из лифта, подвинулся к стене, освобождая проход, и снова уткнулся в игру. Влад не стал подниматься, а сел рядом. Некоторое время он молча следил за игрой, но наконец не выдержал:

— Влево! Еще! Прыжок!

Пацан с силой давил на кнопки и наклонялся, будто помогая персонажу. Когда уровень был пройден, Влад хлопнул его по плечу.

— Круто! Хочешь, отдам тебе свои диски? У меня валяется несколько, мне они не нужны.

— Правда? Просто так?

Влад кивнул. Выражение радости на лице пацана медленно сменилось озабоченностью.

— Только я к вам домой не пойду. Мне мама запрещает.

— Да не вопрос. Я принесу… Тебя как зовут?

— Рэд Дэвил девятьсот шестьдесят девять.

— А реально?

— Серафим.

— Влад, — улыбнулся Влад и протянул руку. — Если подождешь пять минут, то я…

— Сима! — позвали сверху. — Симочка! Домой пора!

К ним спускалась женщина во флисовом костюме, с такими же, как у пацана, глазами. Коротко поздоровалась с Владом и увела сына.

— Завтра утром принесу! — крикнул он вслед. — Сюда. В девять!

Влад встал со ступеньки, отряхнул штаны и пешком поднялся на свой девятый. Понадеялся, что физическая нагрузка поможет уснуть, но знакомый зуд настиг уже на пороге. Чертыхаясь, он сбросил с себя всю одежду и растянулся на паркете между окном и кроватью. Где-то играла музыка, в щелях деревянных рам свистел ветер, сквозняк обдувал лицо. Влад открыл глаза и увидел, как в темноте над головой вспыхивает и гаснет зеленый светодиод телефона. Он протянул руку, но одернул себя. Она всегда писала одно и то же, разными словами воспроизводила их последнюю переписку. И как бы он ни старался узнать от нее что-то новое, задавая вопросы в попытке сломать зацикленный алгоритм, — это не срабатывало. Сначала всегда шло: «Прости, я задержусь». Потом причина, совпадающая с той, что была на самом деле, или другая, но любая из этих причин могла оказаться правдой. Затем: «Люблю тебя. Закажем что-нибудь на ужин?»

В реальной переписке Влад говорил, что запек стейки семги и сделал салат. На это она уже не ответила — и не приехала ни через час, ни через два. Он поужинал один, принял душ, немного посидел за ноутом. Написал ей, что ложится, позвонил, но она не ответила. Оставил звук включенным, а не перевел телефон в ночной режим, как обычно. Проснулся от звонка ее мамы, с которой связались гайцы.

Он отправил деньги мужу сбитой женщины. Был на двух похоронах. Его не обвиняли и не прогоняли: стоял, смотрел, после выпил с вдовцом, и вдовец наконец-то дал ему в морду. Влад размазал кровь рукавом, скинул ему еще денег и поехал домой. Ночью она написала.

И теперь Влад лежал и смотрел на мерцающий светодиод, пока не начали слезиться глаза. А когда сморгнул слезы, то уже держал телефон в руке.

Там было сообщение, которого она не присылала раньше.

В половину девятого Влад стоял возле лифта с пачкой дисков для PSP. Утро понедельника, обычно в это время лифта не дождаться, а сейчас дом словно обезлюдел. Влад прислушивался, время от времени поглядывая в телефон. На этот раз сообщение не исчезло — фраза «Найди Серафима» висела после всех его непрочитанных и была отправлена с номера человека, который лежал в земле.

— Простите! — дернулся он, когда к лифту подошла знакомая женщина с короткой стрижкой — мама мальчика. — Я ищу Серафима, но он, наверное, уже в школе, я… обещал ему подарок. Вот. — Влад протянул пакет с дисками. — Это просто так, мне они не нужны. Вы ему передадите?

Она на мгновение прикрыла и тут же распахнула глаза, как если бы уснула и сразу проснулась. Шумно выдохнула, и Влад мог поклясться, что с ее губ сорвалось облачко пара.

— Поворот со Старокаширского шоссе на Горкинское кладбище. Там шлагбаум. Ты его сразу увидишь.

— На кладбище?.. — растерялся Влад. — Он умер?

— Кто умер? — озадаченно спросила женщина и потерла лоб. — Давайте, передам, конечно. У Симы каникулы, муж повез его к бабушке в деревню, вы совсем чуть-чуть разминулись. Он очень обрадуется…

Она говорила что-то еще, — кажется, благодарила за подарок, — но Влад уже не слушал: он вызывал такси.

Было пасмурно, к тому же снова похолодало — пришлось взять джинсовую куртку; казалось, в этом году расстаться с ней вообще не получится. Влад высмотрел во дворе нужную машину, сел сзади и спрятал между коленями озябшие ладони.

— Горкинское кладбище? — уточнил таксист.

— Да, все верно.

Еще одно кладбище. Влад понимал, что занимается ерундой и услышанное от матери Серафима, скорее всего, вообще не было сказано — это мозг самого Влада после недельного запоя генерировал спасительный нарратив, чтобы попросту не свихнуться. Или же он правда свихнулся: все это на самом деле острый делирий — и в реальности сейчас под ним не мягкое автомобильное сиденье, а койка, к которой он привязан ремнями. Но еще один Влад — тот, который по ночам строчил фантастические рассказы, — знал совершенно точно: он в порядке. Просто некая сила, могущественная и более мудрая, чем он сам, вела его по нужному пути.

— …Стоит он, значит, прямо на дороге, уже хвост собрал, все ему сигналят, а он снегу медленно так зачерпнул. Я стекло опустил, значит, курю и слышу: «Раскрой ее черные очи, вдохни в утробу жизнь болотной лягушки, напитай тело толщей озерного камыша…»

— Чего? — очнулся Влад.

— Колдовал, чего. Все вокруг на телефоны снимают, а мне снег из руки этого придурка — вот прямо сюда. — Влад не увидел куда. — Он потом босиком в лес ушел. Прямо вот на этом повороте было.

Машина как раз сворачивала со Старокаширского шоссе к кладбищу. Мелькнув справа, позади остался покосившийся шлагбаум — непонятно, зачем он понадобился в лесу.

— Тут остановите, — быстро попросил Влад. — Прогуляюсь.

— Как скажешь.

Влад вышел и, прежде чем перебежать дорогу, посмотрел на водителя — тот опустил стекло и махнул ему на прощание. Влад чуть не заорал: левый глаз мужика съехал вниз и смотрел на него оттуда, где у людей обычно скулы.

Он добрел до шлагбаума, не оглядываясь. Безумно хотелось бросить все это и вернуться домой, но телефон снова ожил, а в воздухе запахло плесенью и ладаном.

По следам шин, заросшим крапивой, Влад почти бежал. Залаяла собака. На пустыре стоял двухэтажный сруб — довольно неплохой, такие можно было найти в строительных каталогах. Ни проводов, ни антенны, ни спутниковой тарелки — Влад заметил это сразу. Косматый пес рвался с цепи. Оглядевшись и не обнаружив никаких признаков присутствия хозяев, Влад пошел вокруг дома — огорода тоже нет, только голая бугристая земля. Отсюда слышался шум трассы, далеко за деревьями виднелись складские ангары. Выходит, кто-то самовольно вырубил себе участок и поселился на нем, не подключаясь к коммуникациям.

Влад замер. Земля под ногами осыпалась в глубокую яму, выкопанную за домом.

— Она здесь, — раздалось за плечом, и Влад полетел вниз.

— Подписка — предоставление пользователю и указанному в дополнительном соглашении кругу лиц возможности в течение ограниченного промежутка времени совершать взаимодействие с умершим на условиях договора…

— Иди ты, — прохрипел Влад, но сверху тянули и тянули, как за упокой:

— …Предметом договора, заключенного на условиях оферты, является предоставление исполнителем пользователю в рамках подписки за плату следующих услуг: общение с умершим, прикосновения к умершему, прогулки с умершим, совместный быт с умершим с учетом ограничений для круга лиц, получающих те же условия подписки…

— Постой, — сказал Влад и закрылся рукой, чтобы комья земли перестали сыпаться в глаза. — Я смогу ее увидеть? Правда, что ли, смогу?

— …В соответствии с настоящим договором оплата осуществляется следующим образом: пользователь достает atlas feline, шейный позвонок, и отдает мамке, мамка из седины своей вяжет мешочек и отдает проскуднику, чтобы он просвирки собрал и ведьме отдал.

Feline. Атлант, первый шейный позвонок кошки…

— Я согласен. — Вышло неразборчиво — очередной шлепок земли с лопаты залепил ему рот. Отплевавшись, Влад крикнул: — Я беру, беру подписку, беру!

Перед его лицом появилась кисть с крепкими короткими пальцами. Влад ухватился за нее и выбрался из ямы. Тощий парнишка с длинной челкой, закрывающей половину лица, развернулся и зашагал к избе. Весь он был какой-то бесцветный, линялый, моргнешь — и исчезнет. Хоть и май, а напялил пуховик — черный, с коричневым воротником.

Сказал Владу уже обычным голосом:

— Atlas feline нужен свежий! Свежайший, того же дня. Будешь оставлять в Репинском сквере, под кедром, каждую среду. Ну и… — Он остановился, посмотрел на Влада единственным прозрачным глазом и широко улыбнулся: — Фирма веников не вяжет. Бесплатный пробный период — двое суток. Не выполнишь условие — и она исчезнет. И меня ты больше не сыщешь.

Скрипнула дверь. Еще раньше, чем ее увидел, Влад отчетливо ощутил знакомый запах — ее запах, Aura от Mugler, их общее лето на съемной даче в далеком Подмосковье, прогулки до станции, овощи в корзинах велосипедов, быстрые поцелуи в пути и долгие — после…

— Яна, — сказал он. — Янка.

Янка улыбалась и подставляла лицо ветру.

Опомнившись, Влад снял джинсовку и накинул на ее голые плечи. Янка сделала шаг, но не заметила ступеньку — и упала бы, если бы он вовремя не подставил руки. И руки не прошли сквозь нее. Она была теплой, дышащей — настоящей.

— Я должен что-нибудь подписать? — спросил Влад, дыша в Янкины волосы.

— Нет. Одного слова достаточно. К подписке можно подключить еще кого-нибудь. Друзья? Родственники? Дети?..

«Весь мир», — подумал Влад.

— Не более двух.

— Никого. — Он крепко сжал ее узкую ладонь и вздрогнул от того, каким знакомым, изначальным было ощущение этой ладони. — Скажи, она правда живая?

— А сам как думаешь? — снова расплылся в улыбке парнишка и втек в темноту за дверью.

Влад ничего не думал — он уводил свою Янку прочь, глядя только на нее; какая разница, какая, в сущности, разница…

Возле шлагбаума стояла зареванная тетка в черном платке. Влад ободряюще кивнул ей и легко, подстраиваясь под Янкин темп, зашагал вдоль дороги.

Вывеску он заметил недавно. Там было написано «ХЛЕП» — и картинка с буханкой, из которой торчат кошачья голова и хвост. Ниже уточняли «бесплатный», а еще ниже — «котокафе». Как-то вечером, проходя мимо, Влад заглянул в окна и увидел ярко освещенный зал. Люди пили чай, работали за ноутбуками, между столиками играли дети. С подоконников смотрели на улицу толстые пушистые коты.

Внутрь он никогда не заходил. А сейчас нажал на кнопку домофона и стоял в ожидании, разглядывая свои замызганные кеды, — что ты тут забыл, вали домой, — пока ему не открыла совсем юная волонтерка, по виду первокурсница. На бейдже было написано «Лена».

— Вы к нам?

— Да, — ответил он чуть слышно.

За входной дверью оказалась еще одна — деревянная, с нарисованными акрилом кошачьими мордами. Она приоткрылась и застряла на полпути, будто не желая впускать.

— Обычно все нормально, — сказала Лена, безуспешно толкая створку, — это сегодня чего-то…

Влад потянул дверную ручку вверх, и преграда сдалась.

Он сбросил кеды, надел предложенные одноразовые носки и наконец попал в ту самую комнату. Пахло котами и благовониями. Кроме него, посетителей не было. К ноге тут же привалился и заурчал рыжий одноухий доходяга. Лена попросила не брать котиков на руки, а ждать, пока они подойдут сами, поэтому Влад тихонько сел на циновку в центре зала и просто смотрел, как вокруг него спят, зевают, потягиваются и внезапно начинают бегать рыжие, черные, полосатые и белоснежные.

Он подобрал пластиковую удочку с плюшевой мышью — тут же из-под пианино вылез дымчатый котенок.

Пока котенок скакал, охотясь за игрушкой, Влад заметил, что вместо хвоста у него огрызок с полмизинца, еще не заживший, с алым пятнышком на срезе. Но боли котенок вроде не чувствовал.

— Это Бусина, — пояснила Лена, которая, оказывается, все это время сидела здесь же. — Остаток хвоста скоро удалят.

— У вас же… — начал Влад и сглотнул, — можно забрать кота себе домой?

— Конечно! — оживилась она. — Вы можете выбрать любого котика и навещать его, пока не убедитесь, что это именно ваш питомец. У каждого котика свой характер…

Влад перестал ее слышать: в ушах зазвенело, столы, стулья и разгуливающие вокруг коты исчезли в дымке — только Бусина прыгала и прыгала за мышью, которую он почти не дергал за веревочку.

— А есть совсем старые? — различил он собственный голос. — Кто скоро умрет?

Лена рассмеялась.

— Нет, мы все тут собираемся жить еще долго.

— Может, больные? Увечные?..

Теперь ей явно стало не до смеха — Лена смотрела на него очень пристально.

— Скажите, зачем вам кот?

Влад хотел соврать, но не смог. Только почувствовал, как пылают уши.

— Вы правы, — пробормотал он, — я пока не готов. Мне не нужно заводить кота.

Бросив удочку, Влад направился к стойке, чтобы расплатиться за проведенное здесь время. Приложил к терминалу карту, погладил Бусину, которая так и ковыляла за ним на непослушных лапках.

— Вы можете заполнить анкету. Она есть на сайте нашего кафе. Заодно поймете, хотите ли кого-нибудь укотовить. И приходите еще!

— Благодарю, — сказал Влад и побрел в раздевалку. Бусина сидела на крыше кошачьего домика и смотрела на него через стекло. Он медленно обулся. Собирался попрощаться, но ни за стойкой, ни в зале никого не было.

Еще раз в этом убедившись, Влад сунул руку в дверную щель, схватил котенка и выбежал на улицу.

К шлагбауму у дома Серафима подъехал затемно — забирая машину c Новой Басманной, не удержался и заглянул в сквот. Ни мамки, ни Провода, ни девочки по имени Кость там не было. Там, кажется, вообще давно никого не бывало, судя по слою мусора, из-за которого он даже не смог пробраться к лестнице. Но лестница была той же. На подоконнике стояла огромная чашка, а в ней, Влад знал это точно, остывший смородиновый чай.

Он ехал и думал об одноразовых людях. Разве могла такая живая девчонка с лисьими клыками просто испариться? Но она ведь думала о чем-то. Существовала. Бытийствовала. И Кость, получается, никогда не вырастет. Все они появились, только чтобы обслужить его договор с Серафимом. А на самом деле никогда не жили.

Он думал о них, чтобы не думать о Янке. О том, что найдет в пустой квартире только бесхвостого котенка. Котенок-то у него останется?..

Издали Владу показалось, что никакого дома в лесу нет — только темнота, загустевшая над опушкой, — не бывает в десяти километрах от МКАДа такой темноты. Но постепенно из мрака проступил конек крыши с трубой над ней, и сам дом вдруг оказался так близко, что Влад споткнулся о ступень крыльца. Собака не лаяла, даже не лязгнула цепью. Влад выставил перед собой руки и поднялся, медленно нащупывая опору. Дверь была заперта. Он глухо постучал и прислушался — внутри ни звука, и только по движению воздуха он понял, что ему открыли. Серафим стал как будто меньше и младше, Влад не видел его лица, только белые штаны, рубаху и волосы.

— Помоги мне! — прошептал он, и даже шепот в этой кромешной тишине звучал слишком громко. — Я сделаю что скажешь. Верни мне меня.

Серафим не ответил, только приглашающе махнул рукавом. Влад шел за ним, по-прежнему ощупывая руками пустоту вокруг. Он не решался прибавить шаг, и Серафим все удалялся и удалялся, как будто это была не изба, а подземный ход; кажется, где-то даже капала вода. Влад испугался, что потеряет Серафима из виду, и побежал.

Серафим ждал его. Обернулся — в его руках горела маленькая черная свеча, и Влад увидел, что у Серафима нет лица. Внезапно стало тяжело и тошно, как на похоронах той женщины с девочкой, которых сбила Янка. Влад лег на пол и закрыл глаза. Серафим сел над ним и склонился к лицу — белые волосы упали Владу на глаза. Тихонько заговорил на непонятном языке. Влад вслушивался, дышал, снова вслушивался — и вспомнил.

Он вспомнил, кто он такой.

«Лежи и делай вид, что ничего не происходит», — сказал в голове чужой голос.

«Мира?» — вздрогнул Влад.

«Правильно, продолжай мыслить о себе как о Владе. Я с самого начала тут был, контролил. Не пытайся с ним контактировать: вырубишься, как Ноа. Нужно подпалить его вместе с домом».

«Вы охренели? — в бешенстве думал Влад по мере того, как до него постепенно доходило. — Я чуть не сдох неделю бухать! Я реально без Янки страдал! Чуть кота не убил!»

«Вообще-то мы это обсуждали, и ты вызвался сам», — усмехнулся Мирон.

«А где ты сейчас?»

«Физически — у Калерии. Так как насчет огня?»

«Могу опрокинуть свечу. Он на нее плюнет, а меня грохнет».

«Увидеть скрытое», — напомнил Мирон, и Влад открыл глаза. Он лежал на земле: ни дома, ни Серафима — только за качающимися деревьями то появлялись, то исчезали фонари промзоны. Что-то крупное шелестело в траве. Влад посмотрел туда — из кустов, переваливаясь, выбрался енот.

— Эй, Фраппе! — обрадовался Влад, но енот, вместо того чтобы залезть на колени, как он обычно делал, цапнул его за руку. Влад зашипел от неожиданности, но сообразил и быстро коснулся прокушенной ладони. Увидеть скрытое.

— Прости, чая нет. — Проходя мимо, Провод хлопнул его по плечу. — Я Ваня, кстати.

— Ленка, — протянула ладошку Кость.

— Ануш, — улыбнулась мамка.

— Геннадий Петрович, — сипло представился проскудник.

«Это слуги бездуши, — подсказал голос Мирона. — Бездушь знает их имена».

Из темноты выступали, называя себя, всё новые люди. Третья мамка, пятый Провод, восьмая Кость, еще с десяток проскудников, Влад даже не пытался запомнить.

— А где Серафим?

— Да вот же он, в доме! — крикнула Ленка, и от ее крика тьма расползлась, как драная занавеска.

— Я шила пуховики, — тихо сказала Ануш. — И сама их продавала. Черные пуховики, но с бежевым воротом, чтобы, знаешь… — она провела тыльной стороной пальцев по скуле, — тональником не пачкать. Я сама все время пачкала — вот и придумала. Адрес этого дома был в доставке. Обычно я заказывала курьера, но в тот день доставка была всего одна, и я решила отвезти сама. Серафим спросил мое имя. Иди туда. Мы тебе поможем.

Влад вдохнул и выдохнул сквозь сжатые зубы. Немного огня.

— Зажигалка есть?

Ануш похлопала по карманам и покачала головой.

— Ладно.

Он шел к дому, а слуги бездуши собирались в круг и брались за руки. Влад замер перед дверью и оглянулся — Ануш и Ленка замкнули цепочку. Их лиц видно не было, но обе всхлипывали, и Влад понял — осознание наполнило страхом, — что они плачут. Кто-то зарыдал в голос — вой и причитания неслись уже отовсюду. Скорбный хоровод качнулся вправо — слуги бездуши шагали по траве и оплакивали нечто, известное только им.

Влад решился и переступил порог.

— Ты мне должен, — жалобно сообщил из темноты детский голос. — Я вернул тебе память, а ты меня кинул.

— Не кинул, я здесь. Что я тебе должен?

— Пригласи того, кто стоит за дверью. Без приглашения он не сможет войти.

«Проверь», — шепнул Мирон, и Влад провел рукавом по запотевшему окну. Вытянул шею, чтобы рассмотреть того, кто ждал снаружи…

«Не смей! Заткнись!» — крикнул Мирон. В ушах зазвенело, но было поздно.

С губ уже сорвалось совсем тихое:

— Ноа…

— Ноа! — возликовал голосок бездуши. Так близко, что дыханием качнуло волосы у виска.

Будто услышав, Ноа по ту сторону вскинул голову. Плачущий хоровод двигался все быстрее, уже неразличимы были люди, и Ноа, развернувшись, побежал туда, к ним. Он раскинул руки — слуги бездуши приняли его в круг, и Влад перестал его видеть.

Собственное тело будто сгинуло. Ни рук, ни ног — только голова, в которой еще оставались мысли. Влад попытался схватить бездушь, чтобы свернуть ей шею, но тощий, размером с девятилетнего ребенка, Серафим выскочил из пуховика и прыгнул на стену, со стены — на потолок, пробежал по нему и затаился в углу.

«Лампада», — убито подсказал Мирон, и в темноте Влад различил еле заметный красный уголек.

Чем бы это ни было, оно еще тлело, и Влад смахнул его вниз. Искры разлетелись по деревянным половицам и одна за другой погасли. Влад бросился на колени и начал дуть. Рука уткнулась в мягкое — ткань, ворс… Ковер! Едва уловимо запахло паленой синтетикой. Влад подул еще, прикрывая уголек ладонями. Бездушь в углу шипела и плевалась. Ворс затрещал — и по поверхности побежало пламя. Влад сдернул с окна ситцевую занавеску и скормил огню. Он хватал книги, выдирал страницы и раскидывал по комнате. Скатерть, ломкие сухоцветы, дрова из печи вспыхивали, острая тень твари скакала над головой, металась от стены к стене.

«Валим!» — напомнил Мирон, и Влад плечом ломанулся в горящую дверь, выкатился наружу, дымясь и откашливаясь — изба пылала. Он отполз на пару метров и смотрел, как детское лицо возникает то в одном, то в другом окне, а хоровод все кружил, захлебываясь плачем, еще более громким, чем треск огня. Когда жаром выбило стекла, искаженное страхом лицо ребенка скрылось, будто кто-то рывком утащил его в дом.

— Прощай! — крикнул проскудник Геннадий Петрович и с разбегу сиганул в огонь.

— Прощай! Прощай!

Один за другим слуги бездуши отталкивались от земли и прыгали. Небо сияло заревом.

— Прощай! — помахала Ленка.

— Спасибо, — улыбнулась Ануш. — Прощай!

За ее спиной, прикрыв глаза, оставался один только Ноа. Он сделал шаг, другой…

— Стой! — заорал Влад и бросился наперерез. — Ноа! Стой!

Он вцепился в него, казалось, намертво, однако Ноа снова и снова высвобождался — Влад словно пытался удержать пустоту.

— Прощай.

Камушки гравия разлетались из-под подошв, перед глазами мелькали утки на озере, спины и стаканы с напитками. Огибая фонтан, он влез во все кадры, наступил на подол невесте и толкнул ребенка с мороженым. Дорога пошла вверх, в затылок долбило солнце, из футболки можно было получить пару литров влаги, просто ее отжав.

По школьной привычке тасуя в уме уважительные причины, он поддал ходу. Наврать, что задержали электричку? Но не на час же… За час можно двадцать бабушек через дорогу перевести. Трубу прорвало, соседке скорую вызывал, котенка снимал с дерева. Не слышал будильник — честно и тупо. Да ёлы…

Парадная дверь, если это, конечно, была она, оказалась заперта. Мирон дважды подергал за витые ручки. В висках уже стучал солнечный удар, но он решительно рванул вокруг дворца. Закрыто, закрыто, закрыто…

— Молодой человек! — крикнул пожилой мужчина в форме охранника. — Вход там! — Он указал на стеклянный павильон во внутреннем дворике. Ну да, конечно, всем же понятно, подумал Мирон, а потом заметил огромные белые буквы «ВХОД» на красном фоне. — Только сегодня понедельник — музей не работает.

— Спсб! — выпалил Мирон и нырнул в кондиционированную прохладу павильона.

— Да неужто, — каркнула Калерия и усвистала вниз на эскалаторе. Мирон промолчал, что она могла бы подбросить его на машине без кучи дурацких пересадок, а заодно и разбудить: он задыхался.

Внизу она пригладила ему волосы крючковатыми пальцами. Здесь было темно, и перед глазами плавали яркие пятна. Мирон смотрел на них и боялся, что грохнется в обморок, как когда-то с бабушкой в церкви.

— Во. А то на чорта[2] похож.

Она заковыляла не по стрелке «Большой дворец», а в Хлебный дом, направо. Во дворце Мирон был в пятом классе, с экскурсией от школы. Сначала им рассказывали про царицу, а потом выкатили блинов, и блины он помнил, а про царицу — нет. Перед Хлебным домом все заныли, что устали, — хлеба после блинов и правда совсем не хотелось. В экскурсионном автобусе Мирон задремал и проснулся, только когда Алису укачало и вырвало блинами ему под ноги. Еще благодарил, что не выше.

Хлебный дом оказался скромнее и меньше дворца, хлебом здесь и не пахло. Сразу за лестницей Калерия опустилась на лавку, Мирон остался стоять. Это был внутренний дворик: уличная плитка на полу, стрельчатые окна второго этажа, под прозрачной крышей — горшки с цветами. Имитация сквера в замкнутом пространстве. Краем глаза он приметил небольшой деревянный органчик, потом, когда стоявшие впереди чуть расступились, Василия на лавке напротив, тот сидел с пустым взглядом и смотрел прямо перед собой, и только в конце — что все здесь, даже Калерия, были одеты в серенькие льняные робы, как у художников, и круглые шапочки. Все, кроме него и Василия. Несколько шапочек валялось на полу — вероятно, ими кидались.

«Ты как?» — взглядом спросил Мирон.

«Отвали», — так же ответил Василий и отвернулся.

— Посмотрите на нее! — вопил тип без шапочки с аккуратно подстриженной бородкой. — И это будущая шорница ЦАО?!

Мирон подпрыгнул и увидел сидевшую рядом с Калерией зареванную Еву. Никита, ее подмастерье, делал вид, что увлечен устройством деревянного органчика.

— Послушайте, — встала коротко стриженная женщина в робе поверх черной косухи. — Ева еще дитя. Южный округ — это два мертвых мужа у старух, самоубийца на Кантемировской и погрызенная капуста в «Дикси». Я… — Она посмотрела на Еву — та дважды обернула косички вокруг шеи. — Я не уверена, что Ева готова.

Шум возобновился. Кто-то крикнул:

— Он! — Или «Мирон». Прозвучало неразборчиво, но волна звука схлынула, и льняные спины раздвинулись перед ним. Мирон остался стоять один. Ева глаз с него не сводила. Глядя на нее, Мирон потер веки. Откашлялся и сказал:

— Я все слил. — Василий под его случайным взглядом задвинулся за впереди стоящего шорника. — Ноа погиб из-за меня.

— Ноа тебя выбрал, — сказала женщина в косухе. — Он знал, что так будет.

— Не меня. Одного из нас.

«Дурак», «кто это?», «такой юный…» — пронеслось по рядам. И дальше: «Сын ее», «да нет, внук», «бездушь поймал», «обманул бездушь», «бездушь»…

Мирон отмахнулся, отгоняя шепот.

— Бездушь поймал мой друг. Я только… Я только направлял. А он там был, он… — Мирон растерянно посмотрел на Василия: не понимал, почему тот молчит и не защищает себя. — Без него ничего бы не получилось.

— Адиль! — позвал кто-то. По голосу Мирон угадал, что это страдж Этери. — Пойдешь работать в ЦАО?

— Упаси Аллах! — весело отозвался Адиль. — С меня вяза самоубийц хватило.

— Мирон?

— Постойте, — сказал он твердо. Протолкнулся к Василию, взял его под локоть и потащил за органчик. Зашептал: — Ты чего, эй? Это твое место, ты гениально прожил поддельную жизнь, бездушь — реальная стремота: смотри, как все тут зассали, думаешь, они справились бы лучше? Нет! Им бы ума не хватило такое провернуть.

— И мне. Это ты все придумал. А я подставил Ноа.

— Ты не подставлял Ноа. Ты освободил кучу людей, а скольких еще не убьют по этому дурацкому договору?

— Иди и соглашайся.

— Сам соглашайся.

Мирон развернулся, чтобы крикнуть: «Он согласен», но что-то мелькнуло над плечом, и в центр образованного шорниками круга мягко приземлился рыжеватый кот. Кот был явно крупнее всех кошек, которых Мирон когда-нибудь видел, с короткими лапами и закругленными ушами. Под недоумевающими взглядами он принялся вылизывать бок и делал это до тех пор, пока Калерия не сгребла его под мышку своей костяной рукой.

— Дурень ты, Васька, — сказала она ласково.

— Это… — задохнулся Мирон, — что, кот?..

— Это манул.

— Калерия Даниловна… — укоризненно протянула Этери, а дядька с бородкой выкрикнул:

— Помощник! Нечестно! У него был волшебный помощник!

— А как иначе я должна была убедить его работать? — огрызнулась Калерия. — Он же упертый как баран.

— То есть… Это…

Мирон посмотрел на кота, на Калерию, снова на кота — и выбежал из зала.

На улице он свернул за стеклянный павильон, под деревья, и, упав на скамейку, подтянул колени к груди. Ощущение глобального, спланированного, мерзкого обмана ширилось с каждым вдохом. Зато теперь понятно, откуда Василий все про всех знал. И по правде говоря, Мирон остался из-за него. Даже если бы Калерия сама рассказала про договор, как и полагается наставнику, а не нагоняла туману присказками, он не решился бы. Василий был одновременно и старшим, и равным. И тем, на кого Мирону хотелось быть похожим.

Что-то легонько коснулось его плеча. Мирон поднял голову — сверху на него глядели черные круглые глаза. Он протянул еноту руку, и тот перебрался к нему на колени.

— Такие дела, Фраппе, — тихо сказал Мирон, поглаживая шерстку на енотьей спине. — Такие дела… Пойдем, что ли? — За деревьями виднелся киоск с кофе навынос. — Воды купим.

— Мира!

Он сделал вид, что не услышал, и побрел к киоску. Енот трусил следом — можно подумать, выбрал его новым хозяином.

— Мир…

— Две бутылки. Без газа. И стаканчик.

Все еще не обращая внимания на Василия, он наполнил пластиковый стакан и наклонился, чтобы Фраппе мог попить.

Кроссовки Василия так и маячили перед глазами.

— Уходи, — вяло сказал Мирон. — Или как там у вас правильно. Брысь.

— Мир, ну че ты как маленький? Реально расхотел становиться шорником только из-за меня?

— Ты предатель. Ненастоящий друг. Тебя вообще нет, ты кот. Я дружил с котом, блин!

— Не кот, а манул-оборотец. Последнее желание Калерии, прежде чем ей руку оттяпали.

— Ну и зачем я ей нужен, если у нее уже есть такой подмастерье?

— Ты сам сказал. Я ненастоящий. Она надеялась, что ты займешь ее место.

— Так давай я займу ее место. — Мирон наконец-то поднялся — ноги затекли. — Только не место Ноа. Пусть вон бородатый туда идет, который громче всех орал.

— Мир, еще неделю назад они бы подрались за ЦАО, но теперь никто не рвется, там что-то не то в Чертолье…

— Ха, — сказал Мирон. — Ха-ха. Фрап, пошли отсюда. Надеюсь, хоть ты не оборотец…

К счастью, Василий не стал их догонять.

— Как думаешь, сдали?

— Я вроде нормально написал, — ответил Мирон рассеянно. — Ты стопудово на девяносто минимум, даже не сомневаюсь.

— Родители когда возвращаются?

— М-м… — Он стоял с телефоном Алисы в руках и пытался вызвать такси через приложение. — Мы вроде договорились, что я после экзаменов в Питер еду.

— Класс, — сказала Алиса. — Ну чего там?

— Да вот понять не могу…

Он смотрел на карту, оборачивался на фасад здания за спиной и снова приближал и удалял точку, в которой они стояли.

— Здесь написано, что мы на Большой Чертольской, но мы на Пречистенке.

— В смысле, Чертольский проезд? Он дальше, вызови сюда, пожалуйста, спать уже кошмарно хочется…

— Да куда «сюда»? — взорвался Мирон. — На несуществующую улицу?

Алиса выдернула телефон из его вспотевшей ладони. Пока она сверяла названия, бормотала «задрали» и злобно тыкала в экран, Мирон огляделся. Улица будто вымерла. Второе июня, одиннадцать вечера, центр. С тех пор как они вышли из кафе, мимо не проехала ни одна машина, не проскочил ни один курьер. Даже ветра нет…

Мирон еще раз посмотрел на вывеску кафе и адресную табличку.

«Б. Чертольская».

— …ите! — По ярко освещенной фонарями улице, размахивая портфелем, бежал человек. — Помогите!

Чуть раньше, выехав из-за поворота, причалила к бордюру машина с рыжим знаком такси на крыше. Мирон распахнул заднюю дверь и, как только бегущий поравнялся с ними, ловко запихнул его в салон. Алиса села вперед и заторопила:

— Поехали, поехали!

Мирон обернулся: улица по-прежнему была пустынной. Только некто странно шел по тротуару к тому месту, где они только что были…

Парень в костюме и галстуке вытирал лицо бумажным носовым платком и шумно дышал. Мирон ждал объяснений, но тот буркнул только:

— Спасибо. Я оплачу, — и отвернулся к окну.

— От чего ты бежал?

— Заработался. Показалось.

— Не уверен. — Мирон закрыл глаза, чтобы восстановить в памяти: шел странно. Странно… Почему? — Коленками назад! — выпалил он, и сидевший рядом клерк крупно вздрогнул.

— Не показалось, — неожиданно заговорил таксист. — Я тоже этого урода видел. С тех пор два года — ни капли.

— Где? — хором спросили Мирон и Алиса.

— Да тут, на Остоженке. Ночь была, приехал на вызов, стою. А из-за угла эта хрень — и ковыляет ко мне. Я газу оттуда, клиент звонит, орет: в аэропорт опаздывает. Я вернулся, конечно, но трясло всю дорогу и еще обратно. Неделю потом на даче жил, думал, «белка», — не дай бог топор возьму и жену покалечу. Она у меня…

— Что за дом? — перебил Мирон. — Помните?

— Такое забудешь… Деревянная хата в Мансуровском переулке, прямо за «Тифлисским двориком».

Алиса открыла на телефоне карту и показала водителю экран.

— Этот? Который «Дом мастера»?

— Здесь останови, — буркнул клерк и протянул водиле пятитысячную купюру. — Сдачи не надо.

В голове Мирона крутилась детская загадка: «Кто ходит коленками назад?» Говорить больше не хотелось. Он закрыл глаза и открыл их, только когда проехали поворот на Видное. Обществознание в понедельник — за выходные нужно все повторить. Опять он во что-то влез. Коленками назад… Нужно перестать гулять. Отсидеться дома, сдать ЕГЭ — и к бабушке в Питер.

— Похоже, твои вернулись!

Мирон поднял голову — как раз подъехали к дому. В кухне горел свет.

Из машины он буквально вылетел. Алиса направилась к своей двери.

— Зайдешь поздороваться? — крикнул он, улыбаясь, как идиот. И она улыбнулась тоже.

— Ага.

Мирон вбежал в прихожую, сбросил кеды — и застыл на пороге кухни, вцепившись в дверной косяк. За столом сидели Василий, Калерия и Жура.

Алиса шумно выдохнула у него за спиной.

— Как вы сюда попали? Алис, ты дала ключи?

— Нет. Они у меня всегда с собой, тут, подожди…

Алиса стала копаться в сумке, Фраппе с интересом наблюдал за ней с холодильника.

— Это… — Она ткнула в него пальцем. — Ты! Ты рылся в моих вещах! И браслеты мои, отдай!

Енот развел лапками и улизнул в гостиную. Его шею украшали две нитки разноцветных бусин. Алиса бросилась следом — когти убегающего енота звонко цокали по паркету.

— Чорт, — сказала Калерия. — Чорт ходит коленками назад, вот кто.

— Ноа искал его, — подхватил Василий, — и не нашел.

— Ты видел чорта. Он…

— Фраппе! Иди сюда, говорю!

— …держит их в беззвучном мире, они все помнят, но не могут вернуться.

— Уходите. Все.

В гостиной что-то стеклянно грохнуло и разлетелось. Рванув туда, Мирон без труда изловил енота, снял с его шеи браслеты и протянул Алисе.

— Давай, до завтра.

— До завтра… — прошелестела она и вышла. Калерия с Василием неуверенно потянулись следом. Жура присела, чтобы надеть стоптанные лоферы. За дверью Мирон услышал: «Ты не отвечал на звонки» — «Был занят, давай завтра?» — «Супер, договорились».

Жура встала и положила руку ему на плечо.

— Чорт видел тебя, а ты — его. Что бы ни решил, береги себя.

— Как? — спросил Мирон тоскливо.

— Выверни футболку и всегда так ходи. Всегда, слышишь? И кольцо. У тебя было деревянное кольцо…

Мирон поискал — на комоде под зеркалом, там, куда положил утром, кольца не оказалось. Зато на этом месте сидел Фраппе. Под строгим взглядом Мирона енот протянул кольцо маленькими черными пальцами.

— Надень и не снимай, — кивнула Жура. — С ним ты их не услышишь, и они тебя не услышат. А главное — ни ногой в Чертолье. Чорт будет хитрить, строить козни, заманивать тебя, но ты не поддавайся. И Фраппе береги, не отдавай никому — она тебя еще удивит.

— Она? — уже начал удивляться Мирон.

— Само собой, Фраппе — енотиха. О! Кто это тут проснулся?

Жура чуть сдвинула полу вязаной кофты, и из-под нее высунулась заспанная мордаха котенка Бусины. Мирон погладил ее одним пальцем.

— А хвост? Уже удалили остаток?

— Зачем? — Жура хитро подмигнула ему и вытянула котенка целиком. На месте обрубка был тощий, но явно целый хвост. — Поедем домой. Нас ждет много хороших дел.

— Жура, — задержал ее Мирон, — скажите, у Ноа кто-то был? Ну, семья?

— Никого. Только я. Он был моим подмастерьем в Талдоме. Талантливый мальчик… Совсем как ты.

Она взяла за ручку свой исполинский чемодан и покатила его по брусчатке к калитке. Когда стук колесиков стих, Мирон потащился по лестнице к себе, на ходу выворачивая наизнанку футболку. Он не видел, как в темноте палисадника, не задев ни травинки, отошел от окна долговязый чорт. Коленками назад.

Мирон приоткрыл глаза. Губы склеились, язык не ворочался, отчего-то ныло плечо. Стараясь не двигать глазными яблоками, он медленно повернул голову влево и увидел черную стену с черной «плазмой». Выше висела растяжка с белыми бумажными буквами: «ЭТО НОРМАЛЬНО». Вряд ли, подумал Мирон и так же плавно посмотрел вправо. По чужой подушке разметались светлые волосы. Тут он начал вспоминать и тихонько застонал: день рождения Рината, клуб, Аня, квартира Ани…

— Привет!

— Привет, — сказал он хрипло и пошарил рукой в поисках телефона. Горячая Анина ладонь тем временем гуляла по его животу и груди.

— Закажешь завтрак? Я хочу сырники с абрикосовой начинкой и кленовый раф.

Сам он хотел сейчас только одного: ледяной воды из-под крана, но встать с таким эхом в голове было нереально. Еще бы пару часов поспать… Выпитое не выветрилось, и его по-прежнему качало, даже если лежать совсем неподвижно.

— Что дальше? — выдохнула Аня ему в шею. Мирон промолчал, потому что не понял вопроса. Он искал сырники с абрикосом, но попадались только обычные. — Завтра, — не сдавалась она, — или в понедельник, когда мы встретимся в универе. Эта ночь вообще для тебя что-нибудь значила? — Приподнявшись на локте, Аня заглянула ему в лицо. — Ладно, Мира, держись. Я принесу аспирин.

Глотая воду с шипящими таблетками, он почти влюбился в ту, что протянула стакан. Даже нашел в себе силы спросить:

— Какой у тебя адрес?

— Калошин переулок, дом шесть, строение один.

Мирон уставился на запятую геолокации в приложении, соображая.

— Да, правильно, — откуда-то издалека подтвердила Аня, но он не пошевелился.

Четыре года избегать, чтобы так глупо влипнуть… Внезапно зачесалась левая ладонь, он поскреб ее ногтями правой. Дыши, дыши, приехал же сюда, и ничего не случилось — значит, и выбраться можно.

Он вскочил, зашел в ванную и пустил холодную воду. Подождал, пока протечет, и умылся ледяной, попил из сложенных лодочкой ладоней, чувствуя, как холод спускается по сухому горлу.

— Говорящий хлеб, — шепнули из отверстия в раковине.

Мирон застыл. Выключил воду и наклонился к сливу. Внутри было темно и безысходно.

— Говорящий хлеб, — повторили оттуда, — знает, как найти.

Мирон стиснул пальцы, чтобы почувствовать кольцо, — но кольца не было.

— Что найти? — спросил он тихо.

— Нас. Мы здесь. Помоги нам.

Из ванной он вылетел с влажным лицом и волосами. Проверил под подушкой, на тумбочке у кровати, на полу… Спустя минуту они с Аней искали вместе.

— Мы стояли здесь, — вспоминала Аня в прихожей, — ты зацепил мне волосы кольцом, я попросила его снять. Оно упало и покатилось…

— Точно упало?

— Точно. Я слышала.

Мирон заглянул под вешалку, Аня сдвинула коврик. Но кольцо будто чорт побрал.

— Ладно, по фигу, — сказал он и вернулся в спальню. Футболка валялась возле кровати. Мирон поднял ее и растянул, как шкуру, снятую с убитого животного: две половины держались на шве воротника.

— Прости, — вспыхнула Аня и отвернулась.

Оставался еще свитшот: он лежал на подоконнике уже швами наружу.

— Ты наизнанку надел.

— Так надо.

Запищал домофон. Аня забрала у курьера сырники и кофе и поставила возле двери. Мирон мрачно обувался, такси должно было приехать через пару минут. В голове смутно вертелось, что хорошо бы попросить ее сказать всю эту ерунду про ношу на всякий случай, но нет, никакого случая, он больше в это не ввяжется, нет.

— Мира. Все было плохо, да?

Он посмотрел на нее и только сейчас увидел: растрепанную, сонную, с отпечатком подушки на щеке. В универе они общались, но Аня никогда не давала понять, что он ей нравится, да и сам он относился к ней ровно, не более. Вчера они танцевали, потом вышли на улицу покурить. Ане нужно было купить стики для «гло», вместе пошли до магазина, на обратном пути говорили почему-то про ковид и после этого уже держались рядом. Мирон перебрал, но старался казаться трезвым и, как грузили в машину совершенно невменяемого парня из параллельного потока, помнил. Он потерялся ближе к концу вечера, когда танцпол опустел и почти все разъехались, Аня ждала свое такси, а Мирон прикидывал, во сколько обойдется поездка в три ночи в Видное. Бармен просто так налил им по шоту, — кажется, их было несколько, — и вот уже он целует Аню в гардеробе, на улице, в машине, в подъезде…

— Я не жалею, — сказал Мирон.

— Я тоже. Если найду кольцо, принесу в понедельник. Напиши, как доедешь.

— Обязательно.

Двор был перегорожен шлагбаумами, до машины предстояло дойти пешком. Солнце фигачило в глаза, в одном кроссовке перекатывался острый камушек. Краем глаза Мирон зафиксировал табличку «Калошин переулок» и двинулся вдоль дома. Там же, на стене, красным маркером было написано: «Зато ты есть. Далеко, но есть». Кто-то насыпал хлебных крошек на канализационный люк, и сейчас там толкались голуби.

— Говорящий хлеб, — напомнили из-под чугунной крышки. Мирон поежился и открыл приложение, чтобы посмотреть номер такси.

«Водитель отменил заказ».

Ноги сделались мягкими. Мирон вышел в переулок Сивцев Вражек, но на карте было написано «Большая Чертольская». Чорт появился из-за ворот дома-музея Герцена и заковылял к нему.

Мирон внутренне захныкал. С собой у него были телефон, банковская карта и студенческий билет. Ключи, пряжка ремня, лихорадочно перебирал он в голове, твою ма-ать… Он метнулся к урне, пинком опрокинул ее — и по асфальту разлетелись бычки и мятые жестянки. Ничего, чем можно было бы…

— Говорящий хлеб! — ухнуло в водосточной трубе. Потом что-то застучало, падая с высоты, — и из трубы под ноги Мирону вывалился осколок бутылочного стекла. Мирон дохнул на него и обтер о джинсы.

Четыре года тишины чорту под копыта! Он резанул осколком по ладони, заорал, выставил руку чорту навстречу и… не придумал. Разучился. Просто не знал, что делать. Рявкнул:

— Ходи нормально!

Колени чорта с хрустом выгнулись в обратную сторону. Чорт остановился, глянул вниз, попытался идти, но вместо того, чтобы двигаться вперед, замахал верхними конечностями и попятился. Врезался спиной в стену, оттолкнулся от нее, но упал и задергался на земле, отбрыкиваясь. Дальше Мирон смотреть не стал — развернулся и побежал к метро «Арбатская».

Жура говорила: ты их не услышишь, и они тебя не услышат. Теперь он слышал их даже дома — из посудомоечной машины, душевой лейки и унитаза. Мирон отправил несколько панических сообщений Ане — она не ответила. Все выходные он провел за столом. Комп был включен, но Мирон не мог сосредоточиться даже на «Геншине» — он лежал лицом в клавиатуру, а Фраппе перебирала волосы у него на затылке.

В понедельник впервые за долгое время не опоздал на первую пару. Аня прошла мимо, как будто его здесь не было, а в перерыве исчезла раньше, чем он успел подойти. В курилке он ее тоже не нашел, а на вторую лекцию она пришла в обнимку со Стасом, старостой группы. Мирон спросил себя, не поступил ли он с ней как мудак, и ответ был положительным. Хотя не настолько, чтобы даже не смотреть в его сторону. В любое другое время он не стал бы навязываться, но утрата кольца грозила близким помешательством, да и сама ситуация напрягала.

Аню он поймал только после занятий — она брала в буфете два кофе, пока Стас беседовал с преподом.

— Ань. У нас все в порядке?

Она глянула на него насмешливо и отвернулась.

— У нас? Отдельнов, нет никаких нас, уймись!

— Если я что-то сказал или сделал не так, прости.

— Я тебя прощаю, уйди, пожалуйста.

Это говорила не Аня. Нужно было приложить жертвочку, а он наплевал. Тупица, сам во всем виноват…

— Ты нашла кольцо?

Она закатила глаза.

— Я прям ждала, когда ты спросишь про свое дурацкое кольцо. Да, нашла. Я его выбросила. В решетку канализации. В следующий раз, когда будешь…

Дальше Мирон не слышал: в ушах зашумело. Эти не отдадут. Какой им смысл, если тогда он снова перестанет их слышать. Всю оставшуюся жизнь ему суждено обсуждать с голосами из унитаза говорящий хлеб… От такой перспективы захотелось плакать.

Он забрел в университетскую книжную лавку посмотреть учебники, но так ничего и не выбрал и вышел на улицу. Аня и Стас маячили в курилке. Наискосок от входа был припаркован черный микроавтобус. Мирон хотел сделать вид, что что-то забыл, и вернуться в корпус, но его уже заметили.

— Мира! — крикнула Этери.

Он нехотя подошел. Этери была одета как на фуршет — в длинное черное платье и сапоги на высокой подошве. Возможно, в салоне микроавтобуса остался бокал с недопитым шампанским.

— Садись. Надо поговорить.

— Я не передумал, — отрезал он, но полез внутрь.

— Сейчас передумаешь, — мрачно пообещала Этери, задвигая дверь. — Ну и? — спросила она, когда они отъехали от универа. Мирон забился в кресло и скрестил руки на груди. — Решение о твоей ликвидации будет принято через неделю.

Мирон почувствовал, что падает.

— За что?!

— Формально ты все еще подмастерье Калерии. Ты нарушил договор.

— Я защищался!

— Ты нарушил договор, Мира. Хуже того, нарушил и сбежал. Знаешь, что случилось после этого?

— Ну… — промямлил он, разглядывая свои руки.

— Жильцы целого дома исчезли. Мы не знаем куда. Люди пропадали все это время, но чтобы сотня сразу…

— Чорт побрал.

— Не ерничай. Ты видел чорта. Как его найти?

— Не то чтобы я его искал. Он сам меня находит.

— Это можно использовать для отсрочки, — как бы размышляла вслух Этери. — Станешь приманкой, искупишь вину. Но здесь тебя не оставят. Хотя лучше жизнь в глухом лесу, чем вообще никакой жизни.

— Какой лес? — взвился Мирон. — Куда я, блин, поеду? Как?

— Жить захочешь — поедешь! — прикрикнула она и добавила тише: — Впрочем, есть еще один вариант.

Мирон выдержал паузу. Уточнять не хотелось, а хотелось, чтобы его отпустили домой. Так и не дождавшись встречного интереса, Этери сдалась:

— Ты становишься шорником ЦАО прямо сейчас, договор подпишем задним числом. А значит, у тебя было право принимать такое решение.

Действительно, проще простого. Базара ноль. Вот только его снова столкнули в ледяную воду, и вода потащила его прочь, шкрябая мордой о камни. Этери протянула договор. Дата уже была проставлена: семнадцатое мая, день рождения Рината, — все верно. Мирон размашисто подписал.

— Признайся, Этуна, — сказал он резко, и Этери вздернула бровь, удивленная то ли его тоном, то ли этим панибратским обращением, — оно же не само по себе так вышло, да?

— Если бы я хотела заставить тебя, Мира, я бы сделала это раньше. Четыре года, о чем ты? Мы распределили ставку в ЦАО на всех и дежурим по очереди. Чорта твоего высматриваем… Твоим появлением еще недовольны будут, вот увидишь, но это не имеет никакого значения. Это твое место. И твой дом.

Микроавтобус как раз подъехал к дому-яйцу. В окнах горел свет, обочина вдоль улицы была плотно запаркована.

— Мне нужно предупредить родителей и забрать Фраппе.

— Конечно, — кивнула Этери, — мы просто поздороваемся, я тоже ненадолго. Кстати, твои ключи.

На связке болтался брелок в виде миниатюрного дома-яйца цвета скорлупы, окрашенной луковой шелухой на Пасху.

Плотность табачного дыма на подземной парковке была настолько высокой, что Мирон не различал лиц: какие-то люди протягивали ему руки, которые он пожимал, и погружались обратно в дым. Появилась Калерия — ее можно было узнать по курительной трубке, — хлопнула варежкой по плечу, сказала: «Держись, держись». Двери лифта открывались и закрывались, отсекая дым, как кусок пирога. В этом тающем дыму Мирон поднялся на первый этаж; в голове не укладывалось, что можно просто взять и поселиться в доме-яйце с его затоптанным уличной обувью паркетом, кучей объедков в черных пластиковых мешках, расставленных вдоль стен, с многолетней грязной посудой, желтыми от смол шторами, пылью, въевшейся в ткань и летающей в воздухе…

— Поздравляем, — то и дело раздавалось рядом, — поздравляем!

Гремели бутылки. Мирону показалось, что наверху играют в бильярд и делают это очень стремительно. Он подписал договор несколько минут назад, но все откуда-то уже знали — и эта странная вечеринка была устроена в его честь.

Этери успела уехать, и Мирон почувствовал себя странно: он то ли дома, то ли в гостях. А что, если все эти люди тоже дома, просто торчат здесь постоянно, и Ноа об этом знал, а Мирону сказать забыли? Он побродил еще немного — масштаб грядущей уборки внушал ужас.

— Ну, поздравляем! — улыбнулась ему Валя, теперь уже жена Толика Ириновича из ЮЗАО. Толик был здесь же, протягивал квадратный сверток в подарочной упаковке. — Это тебе. Остальные просто сложили всё в кучу у камина, разберешься потом. Как настрой?

— Да отстой, — невесело срифмовал Мирон.

— Еще бы… — Валя пригладила ему волосы на затылке, и Мирон вдруг понял, что это было именно то, чего ему не хватало — тупо жалости. — Тут везде срач, дом долго стоял закрытым, так что мы вызвали клининг, тебе не нужно об этом беспокоиться. Все уже оплачено, они будут через час. Держись, ладно?..

— Не у тебя одного дичь на районе творится. — Незнакомый шорник пожал ему руку. — Андрей, округ Химки. Про химкинских немых знаешь?

— Которые откусывают себе языки? — Мирон читал что-то такое в телеграм-канале городских новостей.

— Ну. Здоровые мужики. И я даже знаю, кто заставил, а толку? Ни угрозы, ни уговоры не помогают. И так-то она по-своему права… Ладно, все решаемо. Бывай!

Через полчаса дом опустел, и уличная парковка тоже. Только с кухни еще доносились голоса. Мирон заглянул туда и увидел Василия и Алису. Они сидели за пустым столом с одной-единственной бутылкой, как когда-то сидели Калерия и Жура.

Даже коньяк был тот же самый — «Камю» 1900 года.

— Прикинь, — хихикнул Василий, — Ноа замутил себе абисмалити. Коньяк в этой бутылке не заканчивается! Ты его пьешь, а он…

— Появляется снова, — договорила за него Алиса и подняла стопку. — Присоединяйся!

Злость мгновенно ударила в голову. С грохотом выдвинув стул, Мирон сел и плеснул себе — коньяк разлился по столу, но какая разница, если он все равно бесконечный. Перевел взгляд с Алисы на Василия.

— За братьев наших меньших! — сказал он и залпом выпил, не дожидаясь остальных.

— За друзей, которые не предадут! — подхватил Василий.

Алиса задумалась.

— За тех, кто всегда отвечает на звонки.

Мирон снова схватился за бутылку. Выпалил:

— За тех, кто честен с теми, кто честен с ними.

Василий криво усмехнулся.

— За профессионалов, которые горят своим делом и всегда идут до конца!

— За прекрасных людей, способных говорить о том, что с ними происходит, а не прятать голову в песок, — сдавленно произнесла Алиса. Мирон выдержал ее взгляд.

— За верность, — сказал он.

— Да пошел ты, Мира.

— Ш-ш! — вскинул ладони Василий, чем взбесил Мирона еще больше. Он набрал в грудь побольше воздуха, чтобы послать их обоих, но тут зазвонил домофон: должно быть, приехал клининг.

К счастью, входная дверь оказалась не заперта: Мирон не успел разобраться, как тут все работает. За порогом стоял смурной мужик, высохший и совершенно желтый, с пилой-ножовкой в руке. В голове пронеслось: нет, точно не клининг, как он пилой убираться будет? Может, у Ноа еще и садовник был и чорт знает кто в довесок, хорошо бы разобраться, а то денег у него явно меньше, чем у…

Желтушный с размаху саданул его кулаком в живот, а когда Мирон согнулся, задыхаясь, все исчезло.

— Мира, Мира, — повторял голос Алисы. Мирон открыл глаза и увидел лицо старухи.

— Бечора[3], — покачала головой старуха и отошла боком. Мирон догадался, что она мыла пол, но не у него, а на незнакомой лестничной клетке. Чисто, просторно, кактусы на подоконнике, плитка шахматная, лифта нет.

— Мы в соседнем доме, — прошептала Алиса. — У тебя какой-то мужик, говорит, что он там живет. Наорал на нас еще, Вася пошел разбираться.

— Джемиле! — раздался голос сверху. Он даже пропел это раскатисто, на манер оперы: «ле-э». — Мы же просили выгонять бомжей.

— Бездомных, — кашлянул Мирон и посмотрел на говорившего: по лестнице спускался типан в клетчатом пальто с меховым воротником, на его руку был надет здоровенный желтый колобок из папье-маше.

— Сути не меняет, — сказал колобок, и Мирон уставился на типана. Рот приоткрыт, горло напряжено. Чревовещает, циркач.

— Ты не прав. — Он приподнялся на локте, кашляя и задыхаясь. — Ты, хлеб, как бы отвечаешь за культуру, так что завали.

— Ха, — сказал колобок, — ха-ха, бомж меня культуре учит.

— С-ка, — уткнулся в колени Алисы Мирон. — Я не знаю, как с такими разговаривать.

— Да прекратите уже! — возмутилась Алиса. — Мы ваши соседи. Скоро уйдем.

Чревовещатель с куклой приблизился и склонился над Мироном. Стало видно, что у колобка подвижные глаза, и сейчас они бешено вращались в разные стороны.

— Соседи? — переспросил кукольный голосок. — А чего гашеные тогда?

— Еще вопрос, кто из нас гашеный, — огрызнулась Алиса. На мгновение Мирону показалось, что ей сейчас прилетит куклой, но чревовещатель сдержался. Серьезным оружием колобок не выглядел. Алиса посмотрела в телефон и пошевелилась, чтобы Мирон убрал голову с ее коленей. — Пошли, Вася нас ждет.

Мирон зашаркал по ступеням вниз, дядька с куклой не отставал. Он смотрел им вслед и на улице, когда оба заходили в дом-яйцо.

— Сколько же на свете дураков, — сказала Алиса, толкая входную дверь. Сильно пахло моющими средствами. Трое ребят в масках и перчатках драили пол и мебель. Василий появился из кухни с мокрыми руками, — посуду он, что ли, мыл?

— Ушел, — пояснил Василий. — Забрал какой-то шмот, сказал, что его. Тебе бы, Мир, замки поменять.

— Разберемся, — устало выдохнул Мирон и обернулся. Дверь приоткрылась, и в щель просунулся колобок. От неожиданности Василий вскрикнул и врезался спиной в зеркало.

— Говорящий хлеб!

— Ты новый колдун, — не спросил, а констатировал колобок. — У меня для тебя послание. — Он снова повращал глазными яблоками. — С окна на лавку, с лавки на пол, по полу да к дверям, перепрыгнул через порог в сени, из сеней на крыльцо, с крыльца на двор, дальше и дальше. Повторяю: с окна на лавку, с лавки на пол, по полу да к дверям, перепрыгнул через порог в сени… Понято-принято?

— Да, — сказал Мирон и задумался. — А где все это? Ну, окно, лавка — где?

— Хухча, — не то ответил, не то чихнул колобок и скрылся.

Мирон растерянно посмотрел на Василия и Алису.

— Если вы что-нибудь поняли, скажите мне срочно.

— Я где-то видела это слово… Написанное. Такие грязно-бордовые буквы и черно-белая картинка. — Алиса поводила перед лицом рукой, изображая слоги. — Хух-ча. Афиша? Погугли!

Мирон погуглил и нашел.

— Это кино. Позднесовковый артхаус. «Фильм, который заставит вас кричать от страха». Сеанс в «Огоньке» на «Парке культуры» через полчаса. Я иду.

— «Огонек» закрыт уже год как, — сказала Алиса.

— Он и закрыт, да. Там показывают только «Хухчу». По ночам. Присмотрите тут, ага?

Билет стоил почти невозможные сто рублей. Мирон купил электронный на сайте кинотеатра, пока ехал на «Парк культуры» с «Красных Ворот», и позалипал в гугл. «Огонек» позиционировался как киноклуб авторского кино, на фото — старые кресла с пурпурной обивкой. Про фильм было известно, что это найденная в архиве пленка режиссера Ан… Антракса, ха, сценарист он же, ориентировочно 1990 год, хоррор, фэнтези. Никто не оставил отзывов нигде, и, кроме «Хухчи», Антракс больше ничего не снял.

От метро Мирон бежал, а когда нашел адрес по «Яндекс. Картам», засомневался, туда ли попал. К счастью, остатки вывески угадывались по темному следу на штукатурке над дверью. В окнах не горел свет, все выглядело закрытым и заброшенным.

Киношка занимала первый этаж жилой сталинки. Мирон посмотрел, как на втором этаже сдвигается штора и чья-то рука поливает на подоконнике цветы, и потянул на себя резную ручку двери — было открыто. Светилась неоном лента над пустой барной стойкой, слева в темноте у входа в зал дремал мужчина в цилиндре и фраке.

— Кхм, — кашлянул Мирон, и тот, продрав глаза, отсканировал куар билета.

— Первый ряд, пятое место.

— Спасибо.

В зале уже погасили свет. Кроме него, сюда занесло компанию из трех человек: два парня и девчонка. Они сидели в центре, пили пиво и раскатисто хохотали над убогой обстановкой. Мирон отыскал свое кресло и сложил руки на груди — было зябко. Свет плавно погас, на черном экране проступили белые буквы: ХУХЧА.

Кино оказалось мало того что монохромным, так еще и немым. Дева с пышным начесом мазала повидло на кусок батона. Камера крупно взяла взгляд, и Мирон подался вперед: его посетило дежавю. Тут же почему-то бульвар, люди на лавочках — кадр сменился, и камера показывала теперь комнату, вид с подоконника. Обстановка музея-квартиры: резной деревянный буфет с посудой, круглый стол под скатертью, печка в углу, ходики. И снова бульвар, погода февральская: серые сугробы, снегопад. Черно-белая девушка, уже без батона, идет по протоптанной тропинке. С противоположной стороны появляется чорт.

Смех в зале смолк, стихло даже шуршание пакетов с чипсами. Чорт и черно-белая девушка шли навстречу друг другу, но казалось, что чорт ковыляет прямо в зал и не остановится на границе экрана.

Девчонка из компании взвизгнула и заорала первой. К ней присоединились два мужских голоса. Мирон обернулся — все они вопили, неподвижно уставившись на экран. А там снова показывали комнату. Просто комнату — ничего больше.

— С окна на лавку, — пробормотал Мирон и неуверенно встал, — с лавки на пол, по полу да к дверям…

С каждым словом он все ближе подходил к экрану. Запрыгнул на подмостки небольшой сцены, собственная тень легла на пол закадровой комнаты. Судя по топоту, случайные зрители спешно покидали сеанс. Мирон потрогал подоконник, и рука не встретила преграды. Оставалось только спрыгнуть на невидимую прежде лавку под окном. Сделав это, Мирон посмотрел через плечо, но зала там уже не было, а была жилая многоэтажка в Мансуровском переулке.

Он попал в «Дом мастера».

Все вокруг осталось монохромным и беззвучным, — чтобы убедиться в этом, достаточно было постучать костяшками пальцев по подоконнику. Ходики покачивали маятником и не тикали. Мирон сделал несколько шагов по деревянным половицам, но даже подошва не скрипнула.

— Эй, — тихонько сказал он, но услышал другое. С губ сорвалось: — ХУХ! — Накатила паника. — Эй! — крикнул Мирон снова. — Кто-нибудь!

ХУ-У-УХ, Ч-А-А!

— Какого хрена?

ХУ-У-Х!

— Ча! — прикрикнул на него парень со стрижкой андеркат на высветленных волосах, и Мирон отшатнулся с негромким «хух». Желание заржать над нелепостью происходящего спорило с внутренней дрожью. Однако то, что он попал в долбаный хоррор из девяностых, не отменяло того, что мыслил он по-прежнему обычными словами, а значит, можно было попытаться выстроить диалог.

Телефон так и лежал в кармане. Связи не было, но он искал другое. Открыл приложение для заметок, напечатал: «Где я?» — и показал парню. Тот пальцем поманил его в угол комнаты и извлек из-за буфета обрезок водопроводной трубы. Так же жестами показал, что Мирон должен приставить один конец к уху. Когда Мирон подчинился, тихонько проговорил в трубу:

— Ху-ух-ча-а! — И Мирон с облегчением различил: — Говорящий хлеб!

Радуясь заново налаженной коммуникации, он крикнул — опять же в трубу:

— Так это ты был в канализации?!

Парень отшатнулся от усиленного трубой вопля, сморщился и покачал головой.

— Не в канализации. Дело в трубе. Она работает только так.

— Хорошо, — кивнул Мирон, соображая, какую выгоду можно извлечь из этой информации. — Я могу тебе чем-то помочь?

— Вытащи меня отсюда. Я студент. Был им, пока меня чорт не побрал.

— Чорт тоже здесь?

— Не-ет. Здесь только Антракс. Это он все придумал. Хотел еще создать новый искусственный язык, но ограничился одним словом. Угадай каким.

— Твою мать! — выругался Мирон в потолок, и в тишине комнаты глухо отозвалось: «Хухча!»

— Да, — тряхнул челкой студент. — Это значит «слово, означающее все остальные слова».

Что там дальше, измученно подумал Мирон, с пола на потолок? К дверям… Он подошел к порогу, посмотрел на него и перешагнул. В сени.

— Хух! — предупредила девочка в косынке, из-под которой выбивались серые пряди, и Мирон послушно поднял сначала одну ногу, а потом другую, чтобы она проползла мимо него на четвереньках.

Из сеней на крыльцо, с крыльца на двор.

— Добрался, — то ли похвалил, то ли пожурил Антракс. Так было написано на его куртке: Ant- с одной стороны и — hrax с другой — ошибиться невозможно. На переносице режиссера крепко сидели очки, а сам он, покачивая ногой, курил на лавке у дома. Обрезок трубы, в который говорил Антракс, был обернут бархатом.

— Хух, — подтвердил Мирон.

— Самого уже бесит. Ни с кем не поговорить нормально.

— Где выход? — отчетливо произнес Мирон в трубу.

— Да я сам не знаю. Сидел бы я тут, если бы знал… У нас с ним, ну, с этим, был уговор. Я снимаю его, а взамен включаю в фильм один кадр, с окном. Я все выполнил, а он…

— Забрал вас! — гаркнул непривычный к трубе Мирон.

— Да не ори ты. Да. Это было на монтаже. Комната вот этого дома, в котором мы работали. Я перешагнул подоконник и оказался здесь.

— Хочешь, двор подмету?

Антракс мотнул головой: мол, валяй, хотя смысла предложения, очевидно, не понял. Мирон выхватил из-за двери метлу и беззвучно взмахнул — в воздух поднялся столб пыли. Чище не становилось, к тому же побаливала разрезанная ладонь, и на нее приходилось натягивать рукав свитшота, так что дело продвигалось по чуть-чуть, однако вскоре во дворе образовалась заметная тропинка — теперь здесь можно было гулять, правда только по кругу. Работа взбодрила, даже настроение поднялось.

— Готово! — бодро отчитался Мирон в трубу. — Теперь говорите: «Была ноша моя — Мирон пришел, себе взял». И пойдем отсюда.

— Так-таки и пойдем? — не поверил Антракс, но жертвочку принял.

Мирон задумался, глядя в бесцветное небо. Окно впускало, но не выпускало. Интересно, как отсюда выбирался сам чортов чорт… Возможно, он вылетал в трубу. Мирон приоткрыл калитку и выглянул наружу: обычный Мансуровский переулок, только без людей и машин. Никаких сомнений: это был все тот же мир, созданный чортом, — бесцветный, немой и пресный. Прикрыв калитку, Мирон прислонился к ней плечом, коснулся ладони и создал. Антракс смотрел на него с любопытством.

Если все получилось, за калиткой сейчас должна быть ночь.

Однако многоэтажку по ту сторону дороги окутывала серость. Чтобы убедиться, Мирон подобрал мелкий камушек и с размаху швырнул через дорогу. Камень упал без единого звука.

— Хух, — почесал затылок Мирон, взглядом ища у Антракса поддержки.

— Ча, — согласился тот и прикурил вторую сигарету.

— Откуда он вообще взялся? — Для разнообразия Мирон снова воспользовался трубой. — Чорт?

— Он ко мне пришел, — отозвался Антракс неохотно. — Я тогда лежал под капельницей после, ну…

— Запоя.

— Ага, этого. Я сначала заорал: в жизни такого ужаса не испытывал, думал, сердце остановится. Тут врачи — руки вяжут, чтоб не бился, успокоительное… А он в уголочке за ними стоит — и никто, кроме меня, его не видит. А потом меня осенило, что все предметы и явления нашего мира можно описать одним словом. Хухча! И я как будто все, все-все понял — и о себе, и о мире, и почему Дашка от меня ушла. Я, блин, веришь, нет, просветлел. — Мирон вздохнул и не ответил. — Я по образованию инженер-проектировщик, а тут осознал, что занимаюсь по жизни не тем. Творить хочу. Умы потрясать. Такое кино делать, чтобы зритель вот это мое озарение тоже пережил. Катарсис! Обновление через глубокие переживания. Страх — он же не просто так. Он все-все форточки в мозгу открывает — такие силы появляются! Вот ты, когда впервые его увидел, что почувствовал?

— Ну, охренел, конечно. Решил, что показалось. А потом коленки ему вперед загнул.

— Хух, — крякнул Антракс. — Это ты зря… В общем, заключили мы договор, но я, чесслово, не знал, зачем это окно.

— И зачем же чорту окно?

— Чтобы играть. Ему актеры нужны: сцен много, и все это постоянно крутится, крутится… Я покажу!

Заинтриговал, конечно. Мирон вернулся в дом и вслед за режиссером двинулся по коридору, на ходу заглядывая в комнаты. Вместо комнат были другие коридоры, тоже с дверями — внутри беззвучно прыгали и размахивали руками люди. Откуда-то сбоку перед Мироном выскочила девушка в разорванном платье и пустилась бежать: ее преследовал бородатый хипстер с ножом для разделки мяса. Антракс проводил их усталым взглядом и распахнул одну из дверей.

— Проходи, читай. Это все моя работа. Я же сам сценарии пишу.

Комнатушка за дверью больше всего напоминала склад макулатуры: папкам с бумагой стало тесно на полках, и они выперли на пол и в углы. Мирон поднял затоптанный лист, по которому только что прошелся сам.

Фигня какая-то. Прямо перед глазами, прилипшая к стеллажу, висела другая страница.

— Тьфу, — не выдержал Мирон. — Это точно сценарии?

— Да, — с блеском в глазах подтвердил Антракс. — Да!

— А нормальные есть? Без чернухи. Про дружбу там. Взаимопомощь. Любовь хотя бы. Счастливую, без шестнадцати ножевых в финале.

— Разве это интересно? — насупился Антракс. Кажется, критика его задела. — Вот, глянь. Из того, что посвежее. Неделю писал, такая интрига, ух! Сам до конца не понимал, чем дело закончится.

Бумага в руках Мирона задрожала.

— Это не просто сценарии.

— Догадался! — подмигнул Антракс и погрозил Мирону пальцем. — Не просто, ой не просто!

Лавируя между стопками папок, он забурился за столешницу, водруженную на папки, и на что-то там присел. Отстучал на печатной машинке одним пальцем и тут же озвучил написанное в трубу:

Антракс задумался, постукивая ногтем по верхнему зубу.

— Предсказуемо, не находишь? А что, если…

— Стой, — попросил Мирон. — Остановись. Это смертельно скучно. Такой сюжет никого не заинтересует.

— Тут ведь понимаешь, какое дело… — Режиссер посмотрел на него отрешенно. — Мне, в сущности, важно заинтересовать всего одного человека — себя.

— Читай вслух! — не сдержался и выкрикнул Мирон, когда тот настрочил что-то молча. Судя по ухмылке, не менее стремное, чем раньше.

— Прочти сам. — Антракс выдернул лист из печатной машинки и швырнул его Мирону: всего-то страница текста с полуторным интервалом. И выгнул колени назад с таким наслаждением, будто наконец снял ботинки на пару размеров меньше. — Редкая удача — когда играет не актер, а сам прототип. У тебя есть роль!

— Хух! — выдохнула Алиса, перелезая через подоконник. Мирон выставил руки, протестуя, но она все равно его обняла. Василий тоже лыбился — до тех пор, пока Мирон не протянул ему телефон с напечатанным текстом.

— Ча, — прочитав, озадаченно выдал он и показал Алисе. — Хух?

Алиса быстро набрала: «Мы должны умереть? Уверен?»

«Да, — напечатал Мирон. — Как только выйдем из этой комнаты. За дверью нас расстреляют, за окном — отрежут голову. Не пытайтесь говорить. Пишите».

«Это не прикол?»

Все это было в сценарии. Мирон закрыл глаза и вспомнил.

Дальше он сидит у стены, как сейчас, и думает, а под дверь просовывают записку.

Алиса указала на нее жестом, подняла и развернула. Прочитав, изменилась в лице. Василий тоже пробежал глазами, настала очередь Мирона. «Если выйдет и умрет кто-то один, остальные вернутся домой. Выбирайте».

Мирон лежал и смотрел на перевернутое окно, за которым темнел зрительный зал. Прямо сейчас там зажегся свет. Единственным зрителем была девушка с белыми волосами. Мирон видел, что она плачет. Он смотрел на нее, а она все не уходила и не уходила, — и тогда он устал смотреть и закрыл глаза.

В форточку тянуло жареным луком. Спиленные ветки так и не вывезли, хотя она напоминала дворнику вчера, позавчера и три дня назад. Раскаленный асфальт вызывал боль одним своим видом. Амелия не любила жару и выходить из дома в жару, но сегодня нужно было купить вина и ехать к Елизавете. Две недели договаривались и переносили: то у Амелии окулист и стоматолог, то у Елизаветы студенты — состыковать расписания не получалось.

Теперь Амелия сняла квартиру в пяти минутах на метро от Елизаветы. Она давно собиралась перебраться поближе, а тут это объявление с какой-то немыслимо низкой арендной платой. Как сбывшаяся мечта. Как чудо. Одно из немногих в ее жизни.

Амелия вздохнула, потушила в пепельнице сигарету и вышла в прихожую. Скрутила рыжие с сединой кудри в узел и спрятала их под платком. Написала Елизавете в телеграме: «Я вышла, буду через полчаса» — и действительно вышла.

Боже, что за пекло. Переносица под оправой очков мгновенно вспотела. Амелия сняла их и надела снова. Не заметить было невозможно: расплывался даже дом-яйцо через дорогу, а ведь всего месяц назад меняла линзы… Было минус восемь, а сейчас?.. Зачем вообще об этом волноваться — достаточно и того, что даже в удобных босоножках больно наступать на левую пятку, и это еще расходилась, с утра вообще волокла ногу, как раненый пес…

Амелия вышла за железную калитку с домофоном и снова посмотрела на дом-яйцо. В дела соседей она не лезла, но было понятно, что в дорогущих апартаментах живет всего один человек — почти подросток. Пару раз Амелия видела, как он выезжал с подземной стоянки на огромном автомобиле. Чей-то с рождения обласканный жизнью сынок? Что странно, по вечерам окна оставались темными. Амелия представляла себя в его возрасте и думала, что, если бы ей предложили тогда пожить в таком доме хотя бы неделю, дым из окон собирался бы в огромную тучу, а музыка гремела бы на всю Машкова… Но этот сидел тихо. Изредка в дом приходили гости — словно бы тайком: прохаживались туда-сюда, смотрели по сторонам, выжидали за углом, там, где в «яйцо» вела отдельная железная дверь с панелью домофона. Со своего этажа Амелия прекрасно их видела. Заподозрив неладное, даже смотрела на дом сквозь боль, но боли там не причиняли. Она бы заметила, ох, она была заметила.

С бутылкой риохи — любимого вина Елизаветы — в рюкзаке она спустилась в метро на Чистых, приложила к терминалу «Тройку» и уже на эскалаторе заметила этого. После Сергея Амелия перестала задаваться вопросом, как именно она выделяет из толпы мудаков, — просто узнавала, и неважно, насколько чистыми были их руки и кеды, лица их женщин, смартфоны детей. Каждый смотрел глазами Сергея. И как только Амелия ловила этот взгляд, она понимала, за кем наблюдать, — и наблюдала изо всех сил.

Этот держал впереди себя за шиворот девочку. Девочка ныла и вертелась на ступеньке; волосенки, прилипшие ко лбу, были мокрыми. Прежде чем оба сошли с эскалатора, этот прописал дочери пинок. Заметила только Амелия. Она зашла в тот же вагон — девочке тут же уступили место — и встала напротив дверей рядом с обритым наголо парнем в черной футболке. Амелия на миг ощутила волнение: ей хотелось коснуться его затылка и почувствовать, как едва отросшие волоски покалывают ладонь. Слишком открытый. Рядом с ней давно не оказывалось настолько открытых мужчин. Вообще никаких, если честно. Нужно было сосредоточиться на другом, но она искоса рассматривала его руки. Идеальные руки.

— Извините! — залебезил вдруг этот и врезал дочери по затылку. Амелия пропустила причину, но догадалась, что девочка задела кроссовкой светлые брюки стоявшей перед ней пожилой женщины.

— Ничего, — поспешила заверить женщина и улыбнулась малышке, — ничего страшного!

— Овца! — рявкнул этот. — Извинись.

Девочка молчала, испуганно таращась перед собой, и быстро-быстро дышала приоткрытым ртом.

— Извинись! — взревел этот. Стащил девочку с сиденья и толкнул так, что она пролетела через проход и врезалась головой в двери вагона.

— Э, успокойся! — Парень в футболке отгородил собой этого от ребенка. Амелия закрыла глаза, открыла их, посмотрела на девочку через боль — и задохнулась от боли. Этот полез было с кулаками, но парень оказался ловчее: шустро присел, качнулся вместе с вагоном и ушел от удара. Прежде чем схватить девочку в охапку, Амелия позволила себе немного полюбоваться им. Затем собралась, шепнула:

— Ты не заслуживаешь слов.

Этот стиснул губы, замычал, глаза сделались стеклянными. Схватился за подбородок и покраснел лицом.

Объявили станцию метро «Красные Ворота», и двери раскрылись. Этот раззявил рот, пытаясь поймать текущие оттуда струйки крови, но ее становилось все больше. Амелия не стала дожидаться, пока он выплюнет на пол язык, и выволокла девочку на платформу. Вокруг кричали. Она осмотрелась в поисках дежурных по станции — те уже бежали к вагону — и рванула к эскалаторам, не выпуская девочкиной руки. Наверху Амелия сунула ей бутылку с водой и подождала, пока та напьется.

— Вы, — сказал парень в черной футболке. На плече он держал спортивную сумку. — Это вы сделали.

— Что? Что я сделала? — усмехнулась Амелия и не сдержалась, дотронулась: отросшие волосы щекотнули пальцы. — А ты хороший. Ничего, пропустишь свое кунг-фу, ученики поймут. Мама ждет ее на «Сокольниках» у стойки SOS. Они в разводе, девочка не говорит, отец забирал ее на выходные. Он делал то, о чем ты не хочешь знать. Отвези ее к маме, скажи: в метро потерялась.

— Но как я объясню?..

— Она сама все расскажет. — Амелия подмигнула девочке и коснулась кончика ее носа. — Ты заслуживаешь слов.

Елизавета написала: «Ко мне не приходи. Я жду тебя в “Какао-доме“», и Амелия обрадовалась, что не нужно возвращаться в метро. До Бауманского сада она шла пешком. Солнце больше не досаждало, — наоборот, приятно пробивалось сквозь ветви деревьев, и Амелия прикрыла глаза, чувствуя, как тепло освобождает голову от подсмотренной чужой боли. Она никогда не забывала полностью, хранила в памяти каждую из женщин. Женщинами из ее головы можно было населить небольшой город.

Подруга уже сидела за стеклянной витриной кафе. Амелия улыбнулась и нырнула в кондиционированную прохладу. На столике стояли две кружки: наверняка Елизавета заказала «Холодное пушистое какао» — именно то, что нужно после такой поездочки.

— Привет! — Амелия прижалась щекой к горячей щеке подруги и пристроила на подоконник сумку. — Я соскучилась. А ты восхитительно выглядишь.

— Меня о тебе спрашивали. — Елизавета понизила голос. — И о Сергее.

— Сергей умер своей смертью, и никто и никогда не докажет обратное… Ребер я ему не ломала, а вот он мне — да.

— Люди не откусывают себе языки сами! — вспылила Елизавета. — Это неестественно! Послушай. — Она взяла руки Амелии в свои. — Тут совсем другое дело. Мне показалось, они про тебя догадываются. И им нужна ты, а не доказательства твоей причастности к смерти Сергея. Им нужна ты сама, Амелия. Сними платок!

Амелия покорно стянула косынку, и рыже-серебристые пряди рассыпались по плечам. Елизавета прикрыла ладонью губы.

— Ты совсем седая… А глаза? Сколько там сейчас? И что еще?

— Сколиоз второй степени, пять пульпитов, остеопороз, гипертония и, возможно, шпора в левой пятке.

— Тебе же еще сорока нет… Ты себя убиваешь. Нужно прекратить, а лучше на время уехать.

— Я не…

— Послушай меня хотя бы раз! Тебе обязательно нужно уехать. Ты слишком заметная, и я даже подумать боюсь, как тебя могут использовать, если узнают, что ты делаешь. Выбери себя, пожалуйста.

— Между чем и чем? — усмехнулась Амелия. — Что-то надвигается, Лиз. Что-то огромное и непоправимое. Так много самоубийц и пьяных… Люди стали злее. Ты тоже это чувствуешь?

— Пообещай, что уедешь. Мы найдем деньги. И место, где тебе не придется… вот это вот все.

— Что за место, Лиз? Где оно, в загробной жизни? Или это маленький городок в штате Мэн?

— Как же ты меня бесишь! — нежно сказала Елизавета и придвинула свой стул поближе, так, чтобы Амелия могла положить голову ей на плечо.

Какао они допили молча. Амелия смотрела на ярко-зеленый парк и думала о том, что подруга права: им нужно уехать. Всем-всем. Только кто тогда останется здесь?

— Хотя бы подумай, ладно?

— Я подумаю. А ты ничего не бойся. Ничего не бойся, Лиз, — тогда и мне не будет страшно. Я вино привезла, твое любимое, вот. Забери домой. А я сейчас пойду. Курьер должен приехать через час, совсем о нем забыла.

Не признаваться же, что поясницу ломит настолько нестерпимо, что остаток дня придется провести в постели. Зато благодаря этому она почти прочитала всего «Улисса» за пару месяцев.

Попрощавшись, Амелия вышла и еще немного понаблюдала через стекло, как Елизавета раскладывает на столе ноутбук и подключает гарнитуру, — видимо, у нее был запланирован созвон, отмененный ради встречи. Что ж, выходит, от боли в пояснице сплошная польза.

До дома Амелия доехала на автобусе, пустом и безопасном. Когда подошла к калитке, та оказалась заперта, зато ворота нараспашку. Со двора задом выползал коричневый «Туарег». Стекла опущены, в салоне орал шансон. Водитель то газовал, то притормаживал и выезжал криво. Амелия постояла в надежде, что ее заметят и пропустят, но «Туарег» так и корячился на выезде, и она прошмыгнула между столбом ворот и задней фарой.

— Коза гребаная, — выплюнул в нее водила.

Амелия медленно повернулась. Преодолевая отвращение, отыскала взглядом его плоское лицо за лобовым стеклом и посмотрела сквозь боль. Даже обрадовалась бы, окажись он заботливым отцом и мужем. Но он расстрелял из пневматики собаку соседа и ее щенков. Без причины. Просто возвращался в свой загородный дом на этом же «Туареге» и…

Амелия коротко втянула воздух. Машина наконец выкатила за ворота, едва не протаранив ехавшее мимо такси, с визгом притормозила и дергано двинулась в сторону Садово-Черногрязской. Амелия проводила ее взглядом.

— Ты не заслуживаешь слов.

Звук удара и длинные гудки она услышала через полминуты. Губами вытащила из пачки сигарету, медленно и со вкусом затянулась.

— Лихо вы его!

Рядом стоял подросток из дома-яйца. Вблизи он оказался высоким — макушка Амелии едва доставала ему до плеча.

— Я? — выдохнула она вместе с дымом. — Сам неплохо справился. Выхлоп за версту.

— По какому принципу вы решаете, кто достоин слов, а кто нет? — будто не слышал он. — Летальность?

— Сто процентов, — отрезала Амелия и только тогда поняла, как подставилась. Он может быть связан с теми, о ком предупреждала Елизавета. С теми, кто ищет ее. Выглядит он, конечно, безобидно, наивно даже. И боли никому не причинил. Разве что пара разбитых девичьих сердец — к его, сколько ему там, годам двадцати вовсе не стаж… Но это пока, пока.

— Мне пора, — сказала Амелия и устремилась к подъезду.

— Подождите! — попросил он и с легкостью ее обогнал. Настойчивый, надо же. По крайней мере, на него приятно смотреть. — Меня зовут Мирон. А вас?

— Амелия, — сказала Амелия.

— Я живу в том дурацком доме.

— Я знаю.

— Так давайте… — Он задумался и приподнял брови. Очаровательный ребенок. — Давайте я приглашу вас в гости. Выпьем чаю, поговорим. Я тоже могу кое-что — не так впечатляюще, но…

— Покажете?

Мирон широко улыбнулся.

— Конечно.

Он подставил Амелии локоть, и она взяла его под руку со странным ощущением, что он знает, как ей быть и где укрыться. Но даже если не знает, теперь она хотя бы не одна.

Когда Мирон отпирал дверь дома-яйца, по Машкова с воем пролетела скорая.

Боль в спине внезапно поддалась лекарственному действию коньяка 1900 года: как только тепло разлилось по языку и горлу, Амелия с удивлением обнаружила, что поясницу отпустило. Или же это нелепое кресло с подставкой для ног оказалось настолько удобным. Как бы там ни было, она откинулась на спинку и отсалютовала уходящей боли стаканом, в котором звякнули кубики льда.

Как Амелия и подозревала, внутри «яйцо» оказалось кромешным китчем с лепниной, позолотой и ангелочками. Когда она расхохоталась, глядя на фреску с Италией в нарисованном проломе стены, Мирон смущенно сказал, что в каникулы сделает здесь граффити.

И все же, несмотря на насмешки, дом был к ней добр. Это ощущалось с порога. Все здесь было удобно, нужное сразу оказывалось под рукой, а самой ей словно дали передышку — и стало легче. Лишь до тех пор, пока она здесь, но очень нужную сейчас передышку.

Амелия поделилась своими наблюдениями с Мироном, и он сказал, что тоже это чувствует. Должно быть, так задумал Ноа.

— Кто такой Ноа? — спросила Амелия.

— Он жил здесь раньше. Ноа погиб, и я занял его место. Теперь я шорник Центрального округа.

— Шорник. — Она не спрашивала, а повторяла за ним, чтобы он не соскочил с темы.

Мирон закинул ногу на ногу и молча смотрел в пустой каминный очаг.

— Долго объяснять. Проще на примере. Для этого вы должны попросить у меня что-то. Бытовую услугу или подарок, как в сказке.

— Ого! — усмехнулась Амелия и внезапно почувствовала себя пьяной. — Вроде того, чтобы что? Хм. А если я попрошу эту бутылку, отдашь?

Ну вот, уже перешла на «ты». Тут бы самое время чаю попросить…

— Конечно. Она ваша. Только осторожно: коньяк бесконечный, употребляйте ответственно. — Амелия кивнула и снова покатала кубики льда в стакане. Впервые за последние лет десять ей стало весело. — Теперь скажите: «Была ноша моя — Мирон пришел, себе взял».

— Договор с дьяволом, да? Ладно. Была ноша моя — Мирон пришел, себе взял. Что дальше?

Он вроде как почесал левую ладонь, ничего больше, но когда Амелия закрыла и открыла глаза, то увидела себя с того места, где до этого сидел Мирон. Она и правда была почти совсем седой, новая оправа ей не шла, а глаза за толстыми стеклами казались ну прямо крошечными. Это длилось всего мгновение — как вспышка, как сбой в сознании. Может, вековой коньяк был не так прост или же…

Амелия сняла очки и потерла переносицу. И не заметила, что Мирон глядит на нее с нескрываемым ужасом.

— Так нельзя.

— Что? — не поняла она.

— Так нельзя! Нельзя убивать людей!

Значит, не показалось… И можно было ничего больше не объяснять.

— Почему? — ответила она резко. — Назови хотя бы одну причину, почему мудаки заслуживают жизни.

— Да потому что…

Он вскочил и зашагал по комнате. На секунду остановился, налил себе воды и снова заметался туда-сюда.

— Ну? — издевалась Амелия. — Потому что это грех и я буду гореть в аду? Право на жизнь — это высшая ценность и бла-бла-бла? Или потому что они, блин, люди? А точно ли они люди? Или, может, перестали ими быть, когда превратились в мудаков?

— Потому что вы не оставляете им выбора, — сказал Мирон тихо.

— И ты туда же. Выбор, выбор, выбор! Не из чего выбирать. Эта фраза — «ты не заслуживаешь слов» — знаешь, откуда она? Так говорил мой бывший муж. Садист и мудак. Он говорил это, когда я просила все обсудить, а не бить меня. Я жарила лук для мудацких котлет, которые мне с тех пор в глотку не лезут, и не включила вытяжку. Он спускался в лифте и почувствовал запах лука от пиджака. Вернулся и стал бить меня головой о стол. Бьет, поднимает за волосы, смотрит в глаза — и снова бьет. «Ты не заслуживаешь слов, Амелия, не заслуживаешь слов!» Я сбежала в кризисный центр и провела там месяц. Это был лучший месяц за восемь лет жизни с ним. Но он меня нашел, засунул в машину и увез на дачу. Он забрал телефон и бросил меня там одну — в январе. Я топила снег, чтобы пить, и питалась соленьями из погреба. Правда, у меня был телевизор. Время от времени там показывали его. Он приходил на тупые утренние шоу в том же тупом пиджаке и говорил тупые слова — о том, почему нам не нужен закон о домашнем насилии. Говорил и смотрел на меня оттуда этими своими…

— Постойте, подождите. А что, если вы ошибетесь?

— Я никогда не ошибаюсь. Ты это знаешь, если побывал в моей голове. И кстати, лезть в чужую голову без предупреждения, ничего не открывая в своей, — это очень по-мудацки!

— Тише. — Мирон наконец перестал мельтешить и замер между ней и камином. — Простите. Я хотел сэкономить нам время. Я понял, да, понял, дайте подумать…

— Так почему они должны жить? И почему должен жить ты после того, как все это обо мне узнал?

— Воу! — Мирон поднял ладони. Амелия с удовольствием заметила, что он напуган. Вот так-то, мальчик. Не забывайся. — Второй шанс. Каждый заслуживает второй шанс.

— Горбатого могила исправит. Ладно. — Она забрала бутылку, с удивлением заметив, что Мирон не обманул: коньяка действительно прибавилось под горлышко. — Была рада знакомству, и доброй ночи.

Мирон преградил ей путь, и по блеску в его глазах было ясно, что вот сейчас он действительно близок к пониманию.

— А что, если… Что, если можно наказать их еще страшнее?

Бутылка вернулась на стол, а Амелия — в кресло.

— Излагай.

— Есть одно место. Ад одного человека — вернее чорта. Если засунуть их туда, они больше не вернутся. Это черно-белый мир, состоящий из одного дома, без звуков, вкусов и запахов. И что важно, там нет слов. Те, кто там оказывается, могут произносить всего два слога.

— Какие же? — искренне заинтересовалась Амелия.

— Только «хух» и «ча». Сплошная «хухча» — что бы ты ни пытался сказать. Но хуже другое: люди там лишены воли. Они актеры в плохом сценарии чорта. Играют по написанному снова, снова и снова. Их бесконечно убивают.

— Зачем?

Кажется, Мирон надеялся, что она не спросит, потому что медлил с ответом.

— Они разыгрывают то, что происходит здесь. Такой сбывающийся спектакль.

— Что ж, — решила Амелия и снова сгребла со стола коньяк. Спрятала его в глубокую сумку и пошла к двери, где остались ее ботинки. — Мне интересно. Но сначала я хочу пообщаться с этим самым сценаристом. Чтобы у нас не возникло, скажем так, этических противоречий после начала совместной работы. Когда это реально сделать?

Мирон порылся в телефоне, — можно подумать, обсуждал с нечистой силой расписание. А еще он так забавно, по-старушечьи произносил «чорт», что внезапно вспыхнувшее раздражение схлынуло. Теперь Амелия и сама не понимала, чего она так на него взъелась.

— С-сейчас, — сказал он, слегка заикаясь, а когда убирал телефон в карман, у него дрожали руки. — Для этого нам придется пойти в кино.

— Какой необычный повод. — Амелия улыбнулась ему через зеркало. — Я не была в кино… — Она посмотрела в потолок и беззвучно пошевелила губами. — Боже. Не сосчитать сколько. А что за фильм?

— Артхаус.

Спускаясь вслед за ним на подземную парковку и устраиваясь в его машине, Амелия думала о том, что вот настало то время, когда для того, чтобы ее пригласил в кино красивый мальчик, приходится заставлять мужчин откусывать себе языки. Когда ее жизнь превратилась в это? Вопрос был риторическим — она точно знала когда: такие даты не забываются.

Музыку Мирон не включил — долго ехали в тишине. Его левая нога, не занятая педалями, мелко дрожала — Амелия это видела. Спросила:

— Ты боишься?

И он ответил:

— Да.

— Почему?

Он будто не услышал вопроса — сделал вид, что занят поиском парковочного места, и наконец втиснул свой гигантский внедорожник в зазор на Фрунзенской — прямо напротив закрытого строительными лесами фасада сталинки.

— Потому что в прошлый раз я чуть там не сдох, — сказал он, прежде чем открыть перед ней дверь.

Запах пыли. Темнота. Ветхость. Единственная, и та тусклая, лампа — над входом в зал. «Какова дама — таково и место», — промелькнуло в голове Амелии, пока Мирон показывал контролеру билеты на экране смартфона. Тот махнул рукой не глядя, и Амелия прошла за алую портьеру. Кроме них, в зале никого не было. На черном фоне как раз возник титр «ХУХЧА», и Мирон шумно, прерывисто выдохнул. Когда он шел к креслам первого ряда, его буквально шатало, и Амелия подавила желание его обнять.

Она сосредоточилась на экране. Там происходило непонятное: люди в белых маскировочных халатах суетились в крошечной комнате. Одни вытаскивали за ноги лежащих парня и девушку, другие следом принимались натирать швабрами пол. Краем глаза она замечала побелевшие костяшки пальцев Мирона на поручне кресла. Белые люди выполнили свою работу и ушли, теперь камера показывала пустую улицу в перспективе. Издалека к зрителю приближалась мерцающая тень — она шла, уплотняясь, и становилось понятно, что коленки идущего сгибаются назад. Амелия посмотрела ему в лицо и вскрикнула. Хотела отвернуться — и не смогла. Только стиснула зубы, чтобы не заорать, — что-что, а молчать и терпеть она умела. Хрен тебе, а не мой страх. Хрен тебе, а не мой страх. Хрен тебе, а не мой…

— Пора, — мертво сказал Мирон и взял ее за руку. Его пальцы были ледяными. Амелия встала и шагнула к огромному, во весь экран, окну. Пол в комнате все еще блестел от воды, которой его отмывали.

«Ты не заслуживаешь моего страха», — мысленно произнесла Амелия и перелезла через подоконник.

— Хух, — удивилась она.

Мирон приложил палец к губам, бесшумно подошел к резному буфету и вытащил из-за него обрезок трубы.

— Говори сюда.

— Сюр полный, — вернула в трубу Амелия и решила: тюрьма что надо, глазу не за что зацепиться. Для того чтобы умом тронуться, и меньшего хватит.

— Вернулся! — провозгласил запойного вида мужичонка. Обрезок трубы, в который он вещал, казался поавантажнее — из-за бархатной ленты. — Да еще с такой красоткой!

Даже в черно-белом варианте Мирон выглядел бледноватым. Отвернулся к буфету и как бы самоустранился из коммуникации. Труба безраздельно перешла к Амелии.

— Антракс, — представился запойный.

— Амелия, — сказала Амелия. — Так это вы тут создатель?

— Именно, — закивал он. — Все, что вы видите, моих рук дело. Пройдемте.

Прежде чем попасть в кабинетик, до потолка заваленный бумагами, Амелия с любопытством осмотрела темный узкий коридор.

— Вот тут, — продолжал похваляться Антракс, — я и творю.

— Угу.

Прозвучало невежливо, но Амелия была занята: она бегло изучала текст, который начинался со слов «СЕРГЕЙ обнюхивает свой пиджак».

— Все это никуда не годится. — Дочитав страницу, она с отвращением скомкала ее и швырнула в угол. — Никуда. Но мы начнем заново. Все, кто здесь сейчас есть, мне не нужны. Пусть возвращаются. Я приведу других, и мы напишем им новые сценарии. С учетом личности каждого, если вы меня понимаете.

— Хух! — присел от такой наглости Антракс и матернулся мимо трубы. Амелия снова одобряюще покачала головой: хорошее, хорошее место. Впрочем, он сумел взять себя в руки и пропищал: — Мне не нужны соавторы! Я работаю один! Для вас уже написана роль! И… — Он нервно дернул подбородком в сторону возникшего в дверях Мирона. — Для него найдется!

Амелия протянула руку с длинными черными ногтями и выгнула шею, читая строчки на листе, заправленном в печатную машинку. АНТРАКС категорически отказывается играть по правилам АМЕЛИИ, и она…

— Тут не хватает концовки. С вашего позволения.

Ногти стремительно заклацали по клавишам. Крайне довольная собой, Амелия выдернула лист и протянула его Антраксу.

— «…И она заявляет, что он не заслуживает слов»? Что это значит?

— Ты не заслуживаешь слов, — прогудела в трубу Амелия.

И без того пятнистое лицо Антракса потемнело. Было несложно представить себе его подлинный цвет. Он упал на колени, руками пытаясь разжать себе челюсть, а в том месте, где он стоял, осталась черная тень. Тень покачивалась, будто старалась найти опору, колени ее надломились и выгнулись назад — тогда тень широко расставила ноги и замерла.

— А вот теперь мы будем работать вместе, — сказала Амелия, — чтобы сделать мир лучше. Даже два мира.

И тень соединилась с ней.

* * *

— Мира! Мирка-а!

Он покачнулся от толчка в плечо, но не открыл глаз. Только слышал, что Алиса и Василий продолжают пить чай, — они выдули уже два литра, не меньше. Должно быть, какой-то побочный эффект после выхода из Чертолья.

— Не смей так делать! — не сдавалась Этери. — Ты не сказал, не позвонил, не пришел за советом. Посмотри на меня!

Он посмотрел и сразу отвернулся. Фраппе высунулась из норы и отправилась полоскать в тазу носовой платок.

Амелия, которая сидела за столом напротив, прикрыла ладонью лицо, тщательно разглядывая что-то за окном.

— Мира! — снова воззвала Этери. — Люди вернулись. Ты победил чорта?

— Подменил, — поправил Мирон. Суета Этери его раздражала.

— Кем?

Амелия кашлянула и подлила себе чая.

— Вообще я предпочитаю «чертессу». Это я. И я их отпустила.

— Не кричи, пожалуйста, — поморщился Мирон. — Сядь.

— Тебе нужен подмастерье, срочно, — взъерошила волосы Этери, но подчинилась. — Иначе ты сам убьешься и кого-нибудь еще за собой утащишь.

— Поэтому мне не нужен подмастерье.

Сразу после того, как они перебрались через подоконник обратно в кинозал, Мирон решил, что цвет к Василию и Алисе уже не вернется. Оба монохромных тормозили и отвечали на вопросы с задержкой, но по дороге домой оттаяли, заговорили и попросили чай. Впервые за два часа Алиса отставила чашку и выскочила из-за стола. Сбегала в туалет на третий этаж, вернулась и хлопнула дверью балкона. Мирон взглядом попросил прощения у Этери и вышел тоже.

Алиса сидела с мокрыми глазами, прислонившись к стене. Он устроился рядом.

— Уходи.

Мирон не ушел.

— Мира, я тебя ненавижу, — заговорила она ровно. — Меня там убили. Я умерла не сразу. И я все это помню. Ты выбрался, а я осталась. И вот не надо говорить, что все не по-настоящему. Я попрощалась с мамой и Даней.

— Кто такой Даня?

— Кое-кто, кто дорог мне, он из другой жизни. Я не с тобой, Мир. Я вот это все — не хочу. Мне надо домой, мама волнуется.

— Я сказал, что ты у меня.

— Целую неделю? — Алиса неловко поднялась, запрокинула голову: ветер нагонял тучи, обещали грозу. — Спасибо, конечно. Но теперь мне правда пора.

— Я бы пришел раньше! — вскинулся он. — Но мне нужно было подумать. Я ведь пытался тогда, там — не получилось. Все дело в печатной машинке: нужно было ее использовать…

— Даже мысленно не возвращай меня туда. Прощай. Я вызову такси.

— Подожди. — Он свесился вниз, высматривая микроавтобус Этери; тот чернел под фонарем. — Вас отвезут.

Сквозь стекло балконной двери он видел, как Алиса и Василий уходят, как Этери прощается с Амелией и Амелия гасит в кухне свет. Микроавтобус подъехал к дверям, дождался пассажиров и отчалил. Светофор на перекрестке заморгал желтым, по карнизу стукнули первые капли.

— Посидим где-нибудь?

Амелия кивнула. Глядя ей вслед, Мирон заметил:

— Колени!

— А. — Она посмотрела на свои обтянутые черным латексом ноги и исправилась. — Извини. Так правда удобней. Устойчивее, что ли. И представляешь, зрение исправилось…

Было странно идти с ней рядом, чувствовать ее руку на локте и осознавать, что вот он, тот самый чорт, от которого Мирон бегал последние четыре года. Поначалу ему хотелось, чтобы Этери и остальные оценили красоту задумки и исполнения, а сейчас, когда они медленно шли к Чистопрудному бульвару, вдруг стало безразлично и пусто. Он сделал все это сам. Сам вспомнил о химкинских немых и позвонил Андрею. Создал хозяйке квартиры из дома напротив нестерпимое желание со дня на день укатить в Тай и сдать жилплощадь по дешевке, а когда Амелия заняла свое место в плане — въехала со всеми вещами, — подкинул ей живодера, который подвернулся в новостной ленте буквально утром того же дня. Хотел посмотреть, как она сработает, — мужик, скорее всего, даже не понял, зачем прикатил в центр из своего СНТ. Амелия сработала, сделала то, что умеет. Кажется, Мирон произнес это вслух.

— Амелия-то сработала, — повторила она, — а тебя, похоже, девушка бросила.

— Мы не встречались. Но близко дружили. От этого еще хуже.

— Сочувствую… — Амелия кивнула на окна бара «Широкую на широкую». — По настойке?..

Несмотря на позднее время, бар гудел.

— Только никаких откушенных языков, — пробормотал Мирон, высматривая свободное место. — Не в мою смену, пожалуйста.

Сели в самом углу, между низким столиком и книжными полками.

— Языки в прошлом. — Амелия, закинув ногу на ногу, водила ногтем по меню. — Моему маленькому королевству нужны подданные. Да, нам восемь «борщей», пожалуйста.

Спустя три шота, по вкусу точь-в-точь как борщ, Мирон понял, что засыпает, причем почему-то на плече Амелии.

— Ты так похож на юного Гаррета Хедлунда в экранизации Керуака, — шептала она и гладила его по щеке.

— А вы ни на кого не похожи. Я бы вас поцеловал, но внутри вас сидит эта штука.

— Внутри меня сидят пятнадцать лет разницы в возрасте, милый. Давай-ка допьем все это, а потом…

Она замолчала, и Мирон поднял голову: на улице кричали. Дернулся было встать, но Амелия коснулась его руки.

— Останься здесь, отдохни. И заглядывай ко мне в Чертолье, я буду рада. Только футболку не выворачивай. Это мерзко.

Когда она вышла, в баре упало напряжение: стихла музыка, свет стал тусклым, лампы едва заметно загудели, но это, кажется, никого не смутило — люди как сидели, так и продолжили сидеть, разве что ниже склонили головы и замолчали. В сгустившемся воздухе Мирон ощутил, что никому из них не хотелось бы оказаться сейчас снаружи. Он допил последний шот, встряхнулся, прогоняя оцепенение, и подошел к окну: обычно ярко освещенный фонарями и гирляндами, Кривоколенный переулок напоминал теперь Чертолье. Длинный темный силуэт, по-лошадиному сгибая ноги, удалялся; рядом послушно семенил другой, в камуфляжной куртке. Когда они свернули за угол, с земли поднялась девушка и, шатаясь, бросилась прочь.

Свет и звуки мгновенно вернулись. Телефон в кармане Мирона вжикнул: сообщение от Андрея из Химок. Внезапно. «Спасибо за помощь, брат. Я твой должник. Бар тут у нас открыл, давай заглядывай за счет заведения». Ну хоть кто-то… Не скрывая улыбки, он подошел к барной стойке, чтобы расплатиться.

— Ничего не надо, ваша спутница уже заплатила.

Чертесса…

Спрятав руки в карманы, Мирон шел вдоль Чистопрудного бульвара и мечтал об отпуске. Уехать бы одному туда, где никогда не был. В Карелию или на Байкал. Сдать сессию — и никто его не дозовется.

— Хух! — окликнули из-под решетки ливневой канализации. — Хух, ча!

Мирон посмотрел туда. Из влажной черноты выползло, стукнувшись о бордюр, его кольцо.

— Спасибо! — крикнул он вниз, но никто не ответил.

Возле лестницы, ведущей к двери его дома, дожидались двое — женщина и ребенок. Мирон увидел их издалека. Не самая обычная компания для четырех утра… Общаться с ними не было сил, но Мирон подавил трусливое желание воспользоваться другим входом. Может, не к нему. Может, в аэропорт едут.

— Это же вы новый колдун?

Надежда сгинула, как чорт в тумане.

— Вика умерла. Найдите ее.

— Этим должна заниматься полиция, — в который раз повторил Мирон. — Вы даже не знаете, точно ли она умерла.

Девочка сидела на полу в обнимку с Фраппе, — кажется, обе дремали. Мирон им позавидовал.

— Я знаю. Точно. В полиции не поверят.

— Ну а другие люди? Коллеги? Родственники?.. Кто-то же ее хватится?

— Услышьте меня, пожалуйста. Ее больше нет. Но ее нужно найти.

— Кто вам обо мне рассказал? — спросил он устало.

— Про вас все знают.

— Мне кажется, нам нужно отдохнуть и вернуться к этому разговору завтра.

— Нет! Никакого! Завтра! — крикнула посетительница. Бросила взгляд на девочку, но та даже не пошевелилась. — Нет никакого завтра, — заговорила она приглушенно и быстро. — Я больше не смогу к вам приехать, мне и так было… сложно. Найдите Вику, у нее осталась дочь. Спрашивайте о ней в Сандунах. Спрашивайте тех, кого, кроме вас, никто не спросит.

— Подождите минуту.

Способность соображать его покинула. Мирон поднялся в ванную и долго умывался холодной водой. А когда вернулся, в кухне за столом никого уже не было. Только девочка по-прежнему крепко спала на полу в обнимку с енотихой.

Кто-то нежно перебирал его волосы. Медленно и долго, до мурашек. Точно так же издалека возвращались мысли: вчера он уснул один, перед этим выпивал с Амелией и говорил со странной женщиной, которая просила найти Вику. Она ушла, но забыла в доме… своего ребенка.

Мирон дернул головой и откатился. На подушке сидела Фраппе, ее лапки и шею украшали разноцветные ленточки.

— Вон с кровати, — цыкнул Мирон.

Посмотрев на него как на идиота, енотиха перебралась на пол и потрусила к двери. Может, все остальное тоже как-нибудь само решилось? Или вовсе не было? Он заглянул во вторую спальню, ничего подозрительного не обнаружил и спустился в кухню. Девочка сидела за неубранным столом и смотрела в телефон.

Мирон обошел ее по широкой дуге, оперся ладонями о край кухонной столешницы и только тогда сформулировал:

— Тебе в школу не пора?

Девочка наградила его тем же взглядом, что и енотиха чуть раньше.

— У нас каникулы.

— М-м… Может, тогда позвонишь маме, чтобы она тебя забрала?

Девочка возила пальцем по экрану, звуки трендов «Тиктока» сменяли друг друга меньше чем за секунду.

— Мама сказала, что она уезжает в командировку, а я пока поживу здесь.

Алиса, в панике подумал Мирон, Алиса! Влетел в спальню, сбросил подушки, под которыми нашелся телефон, и набрал ее. Потом снова и еще раз пять, прежде чем услышал ледяное:

— Да.

— У меня тут ребенок.

Алиса помолчала.

— Ну, Отдельнов, что сказать. Поздравляю. Уверена, это именно та ответственность, с которой ты справишься.

— Да не мой, чорт, Алис, я не знаю чей! Возьми такси, я оплачу, только прямо сейчас приезжай. Я не знаю, что с ней делать.

— Я у Дани.

— А… Прости.

Он сбросил вызов. Давай думай сам. Думай сам, решай сам. В Видное ее нельзя: родителям в жизни не объяснить. Калерия пошлет его на хрен: общение с ней с самого начала не заладилось. Этери? О ее жизни Мирон ничего не знал. Или же сбагрить каким-нибудь родственничкам до возвращения блудной мамки…

Окрыленный таким элементарным решением, Мирон вернулся на кухню. Девочка все еще была там и встретила его взглядом исподлобья.

— Мы завтракать будем? А то уже обедать пора.

— Закажу. — Он честно открыл приложение доставки. — У тебя бабушки-дедушки есть?

— Нет.

— А дальние родственники?

— Есть, только я их не знаю.

— И где они?

— В Петрозаводске и в Иркутске.

Вот тебе и Карелия. Вот тебе и Байкал.

— Ты где вообще живешь? Ну, твой адрес?

— Мама говорила не называть незнакомым.

Фраппе как раз вернулась в свой вольер, и девочка тоже забралась туда с ногами.

— Я знакомый. Ты у меня ночевала.

— Но ты же не будешь у себя воровать. А у нас будешь.

Мирон словно бился лбом о невидимую стену, даже голова заболела. Девочка снова схватила Фраппе — енотиха счастливой не выглядела. Больше всего на свете Мирону хотелось, чтобы девочка собралась и исчезла.

— Тебя не видят, — сказала она вдруг, и Мирону понадобилась пара секунд, чтобы сопоставить эту мысль с их предыдущим разговором. Мысль туда не подходила. — Ты много делаешь, стараешься, но никто этого не замечает и не поддерживает тебя. Родителям не скажешь. Остальные заняты своим или им все равно. И рука болит. Болит, да? — Он привык к боли, но после этих слов почувствовал ее снова. — Бедный Мирочка. — Она выпустила енотиху, подошла к Мирону и потянулась, чтобы погладить его по голове. Глаза отчего-то защипало. Он покорно сидел, пока девочка приговаривала: — Все будет хорошо, хорошо.

А потом запищал домофон. Пришлось вставать и идти в прихожую.

— Кто?

— Я, — ответили тихо.

На пороге стояла Алиса, в ее волосах блестели капельки воды. Она выглядела такой же утренней и несобранной, как и он сам.

— Здравствуй.

Она кивнула и пристально на него посмотрела.

— Ты плачешь?

— Нет, — сказал Мирон и отвернулся.

Алиса прокралась в кухню и мгновенно переменилась. Как будто подключила к себе пауэрбанк с зарядом веселья.

— Приве-ет! И тебе, Фраппе!

Эту дважды приглашать не требовалось — енотиха мгновенно вскарабкалась по джинсам, и теперь ее гладили четыре руки.

— Как тебя зовут?

У девочки есть имя, точно. Мать ее не представила, а сам он спросить не догадался.

— Марта.

— Класс! Я Алиса. — Она взяла со стола телефон в ярко-розовом чехле с поп-сокетом в виде кошачьей лапки. — Можно глянуть?

Марта с готовностью кивнула, — похоже, внимание Алисы ей нравилось.

— Хочешь покормить Фраппе? В холодильнике есть бананы.

Избавившись от девочки, Алиса быстро разблокировала телефон и открыла телефонную книгу. «Мамочка» — прочитал Мирон, прежде чем она нажала вызов. Абонент ожидаемо не отвечал или был временно недоступен. Фраппе и Марта жевали один на двоих банан.

— Ладно. — Оптимизм Алисы и не думал угасать. — Марта, ты из Москвы? Далеко живешь?

— На Каширском шоссе.

— А что там рядом интересненького? Куда обычно ходишь?

Марта пожала плечами.

— В «Плазу». Еще у нашего дома раньше был большой книжный магазин, а потом его закрыли.

Мирон истолковал брошенный на него взгляд Алисы верно и быстро поискал: вот оно — дом 88, дробь 26, cтроение 2, «Московский дом книги», больше не работает, прямо напротив — ТРЦ «Плаза».

— Погнали.

— А завтрак? — жалобно напомнила Марта, хотя послушно начала сгребать в небольшой рюкзачок раскиданные по дивану игрушки.

— По пути заскочим.

Мирон припарковал «Эскалейд» во дворе серой многоэтажки — одной из четырех, стоящих в ряд вдоль Каширки. Двор как двор: трансформаторная будка, детская площадка, криво кронированные тополя. Возле каждого из двух подъездов стояло по выкрашенной в коричневый лавке — сейчас они пустовали.

Сонная Марта с рюкзаком за плечами и бумажным пакетом, полным бургеров, наггетсов и картошки фри, в руках остановилась у первого подъезда. Приземлив пакет на лавку, она сняла рюкзак и пошарила внутри. Раздался звук, похожий на перекатывание деталек лего. Ключ все-таки нашелся — на самом дне. Глядя, как она понуро поднимается по лестнице и ковыряет ключом в дверном замке, Мирон ощутил укол жалости и сам себя одернул: других вариантов нет, просто нет.

Вслед за Алисой он обошел комнаты: спальня и детская; если сложить их вместе, общая площадь оказалась бы меньше кухни в доме-яйце. Балкон на три шага. Грязная посуда в мойке. На полке холодильника нашелся зеленоватый хлеб и вздувшийся йогурт.

— Ладно, — сдался он, — нельзя оставлять ее здесь одну.

Алиса согласно закивала. Мирон вышел на лестничную клетку и позвонил в соседнюю квартиру. Никто не открыл: середина рабочего дня, ничего удивительного. Только третья попытка увенчалась успехом — старческий голос надтреснуто поинтересовался:

— Кто?

— Соседи ваши.

Дверной глазок почернел.

— Это вы, что ли, недавно переехали?

— Да мы, мы.

Щелкнул замок. Мирон выставил перед собой Марту и взглядом призвал на помощь Алису.

— Можно она побудет у вас немного? — улыбнулась та суровой пожилой женщине. — Ее мама должна скоро вернуться.

— Тетечка! — взвыла вдруг Марта. — Не слушайте их! Мама в командировке, а меня оставила с братом. Они хотят выгнать меня из квартиры, а сами будут курить, пить пиво и заниматься сексом! Они могут даже вообще меня не забрать!

— Тьфу! — скривилась пенсионерка. — А с виду такие приличные… — И захлопнула дверь.

Мирон растерянно таращился на Алису. Она явно едва сдерживала смех.

— Я здесь не останусь, — упрямо буркнула Марта и пошла обратно к лестнице. — Она котят утопила.

— Ты это только что выдумала! — не выдержал Мирон. У него сдавали нервы.

— Нет, я знаю. Я увидела по ее рукам.

Впечатывая огромные кроссовки в пол, Марта выскочила из подъезда, села на скамейку возле игровой площадки и подтянула колени к груди. Мирон и Алиса устроились напротив. Было пасмурно, но душно, ветер вяло шевелил оставшиеся листья тополей и не освежал.

— Твои всё еще думают, что ты присматриваешь за квартирой одногруппника, который уехал?

— Ну да, а что им еще скажешь.

— Ты редко приезжаешь.

Мирон нащупал в кармане пачку сигарет, но посмотрел на Марту и передумал.

— Я работаю.

— Что планируешь делать летом?

— Работать.

Алиса помолчала, а когда Мирон совсем было решил, что пора ехать, поделилась:

— Мы с Даней в июле в Турцию на месяц хотим.

— Кайф, — сказал Мирон. — Желаю удачи.

Когда он пошел к машине, Марта с рюкзачком и бумажным пакетом из фастфуда засеменила следом. Он забрал у нее пакет и сжевал ломтик холодной картошки.

— Я могу тебе помочь. — Говоря это, Алиса выглядела как человек, который нуждается в помощи не меньше него. — Могу пожить у тебя какое-то время, пока ты будешь искать ее маму. Ты ведь быстро ее найдешь, да?

Марта уже пристегивалась на заднем сиденье, поэтому, прежде чем ответить, Мирон вышел.

— Нет, — сказал он на всякий случай шепотом. — Ничего не получилось. Это первое, что я попытался сделать, когда она сбежала. Я могу создать человеку потребность — например, немедленно вернуться. Но это не сработало. Она не пришла. Наверное, придется искать труп Вики, о которой она говорила.

Он ждал вопроса о трупе, но Алиса спросила о другом.

— Создать потребность?.. — Ее голос дрогнул. — Любому человеку? Любую?

— Вроде того. Не переживай, я не использую это для себя.

— Я и не переживаю. — Мурашки на ее руках намекали на обратное. — Так что, мне остаться?

— Останься.

Она внезапно повеселела: снова заулыбалась, прыгнула в машину и даже музыку включила. Вообще непонятно, что с человеком происходит.

— Тогда заедем в эту «Плазу»? Нужно купить кое-что для жизни. Я сделаю пасту, вечером сериальчик посмотрим. Мне послышалось или ты сказал «труп»?..

Чтобы перетаскать в дом покупки, на парковку пришлось возвращаться несколько раз. Тем временем Алиса закидывала продукты в холодильник, и иногда Марте приходилось гоняться за Фраппе, которая волокла в вольер то пачку сухариков, то мармелад, то колбасу.

Когда суета наконец улеглась, Марта убежала в «бальный зал» — огромную пустую комнату на третьем этаже. Концентрация ангелов и лепнины там зашкаливала невообразимо, особенно в росписи на купольном потолке. Из всей обстановки — бильярдный стол и непонятная сварная конструкция — видимо, работы Ноа. Растопыренная коряга и привлекла внимание Марты. Сейчас она переносила наверх коробки с гирляндами на батарейках и купленные специально тюлевые шторы — золотистые, фиолетовые и розовые. Из всего этого Марта собиралась соорудить Белый вигвам. Отчего он Белый, Мирон так и не понял.

Переодетая в длинную футболку Алиса обжаривала фарш для болоньезе.

— А перец… — Она поводила пальцем от ящика к ящику. — Здесь?

— Везде. Открой какой хочешь.

Глянула недоверчиво, но распахнула ближайшую створку кухонного шкафа. С краю стояла перечница.

— Все, что тебе нужно, всегда там, где ищешь.

— Класс! Это Ноа придумал?

— Я. Когда переехал, не знал, где что лежит, — задолбало угадывать.

Мирон вызвался помочь с пармезаном. Возил его по терке и думал о том, как искать человека, от которого осталось только имя. И Сандуны — общественные бани на Неглинке. Почти ничего, но на самом деле больше. В Сандунах он еще не был и даже не знал, любит париться или нет, — не доводилось. Воспоминание из детства: взрослые в полотенцах и дурацких шапках выскакивают в снег — шумные, веселые, непохожие на себя обычных, а он сидит в беседке, холодно настолько, что поджатые пальцы ног не разгибаются, и ждет только одного — когда маме надоест баня и она отведет его домой спать.

— Алис, ты баню любишь?

— Хм. — Она как раз перекладывала исходящую паром пасту в вок и добавляла соус. — Мне там не по себе. Темно, влажно, пошевелишься — воздух жжется. Выбежать с криками раньше всех стыдно, приходится сидеть и терпеть. И еще я все время думаю, что у меня, может, со здоровьем что-то не так, а я об этом не знаю и от жары могу умереть. Так что сижу, терплю и думаю, что вот-вот скончаюсь. Ты в баню, что ли, собрался?

— Да. В среду. Посидишь тут с Мартой?

— Надо будет в универ съездить, часов с одиннадцати могу.

— Окей, тогда я после. Сыр пора?

— Давай.

Мирон оттеснил Алису от плиты, и, пока соскребал с доски тертый пармезан, она оставалась рядом, легонько касаясь его рукой и бедром. Сыр плавился, а он замер — есть уже не хотелось, а хотелось зарыться в одеяло и чтобы это тепло не прекращалось. Алиса отошла за тарелками.

— Я что-то пас, — сказал Мирон. — Устал в край.

— Уверен?..

Он кивнул. Поднялся в спальню и прикрыл дверь. Как и при Ноа, шторы здесь всегда оставались опущены — пространство вечной ночи в любое время суток. Похоже, он все-таки привык быть один и слишком долго не был — чем еще объяснить? Мирон снял футболку и джинсы, оставил все это на полу возле кровати и растянулся на простыне. Приглушенно гудел кондиционер. Чуть холоднее, чем хотелось бы, но это даже неплохо.

— Мира. — Алиса помедлила и все же зашла. — Ты не заболел?

Пощупала теплыми пальцами лоб и щеки.

— Все хорошо?

— Да, нормально.

Он сдвинулся, освобождая ей место рядом, и она поерзала, устраиваясь.

— Марта сделала офигенный Белый вигвам. Сказала, что будет в нем спать, я принесла ей матрас и подушки. Посмотри утром.

— Посмотрю. Почему Белый? Там нет ничего белого. — Мирон нерешительно коснулся ее волос, готовый сразу же убрать руку. Не пришлось.

— В Черном тоже не было черного, если помнишь. Только алый бархат. Это из «Твин Пикса», не смотрел?

— Не-а, — улыбнулся он и закрыл глаза. Алиса коснулась губами его шеи, выдохнула горячим. — Алис, а как же Даня?

— Ты сейчас о нем хочешь поговорить?

— Не хочу.

Не говорить самому и не давать говорить ей. Совсем мало, но так непросто.

— Мира, — прошептала Алиса ему в губы, — я тебя боюсь.

От неожиданности он даже поперхнулся.

— Ты меня с первого класса знаешь, я что, похож на мудака?

— Это началось после того, как я побывала мертвой девушкой Васи, то есть Влада. Янкой. Я ведь тогда реально перестала быть Алисой. Никакой Алисы не существовало. И это ты со мной сделал.

— Мы с Этери вместе, — поправил Мирон. — Но ты была не против.

— Да я не к тому, что вы меня заставили… Правда не догоняешь? Ты придумал мне новую личность, а саму меня спрятал куда-то.

— Вот именно, спрятал! Нужно было обмануть бездушь, поэтому ты и Вася просто на время забыли. Но вы бы все равно вспомнили. Он и вспомнил — когда задумался, кем работал. Я настолько далеко не продумывал, это невозможно. Ты ведь не боишься спать, потому что знаешь, что проснешься. Здесь то же самое.

— Но сон связан с моим телом и моим мозгом. Та жизнь была связана только с тобой. Я не могла ее контролировать.

— А, — искренне постарался врубиться Мирон. — Ты боишься, что я слечу с катушек и начну делать что-то такое со всеми?

Алиса потерла виски.

— Вроде того, но не совсем. В Чертолье я, наоборот, все помнила и ждала тебя. Никто другой не пришел бы. И вот это чувство, что все самое дорогое, все, чем ты себя считаешь, замыкается на одном человеке, и ты привязана к нему так крепко, а он просто такой себе отстраненный чел, который сидит в «яйце» и о чем-то думает… Это отстой, Мира. Отстой — зависеть от твоих решений.

— Понимаю.

Он выбрался из постели, похлопал по карманам брошенных джинсов и достал мятую пачку с двумя сигаретами. Одна оказалась сломанной.

— Спокойной ночи, Мир.

— Спокойной…

Внизу мелодично заиграл домофон. Должно быть, совесть заела и мать все-таки вернулась за Мартой. Отлично, никаких больше детей и Белых вигвамов.

— Кто? — спросил он, хотя ни один его визитер еще ни разу толком не представился.

— Тут живет новый колдун?

Ничего хорошего с этого вопроса сроду не начиналось. Мирон открыл с готовой фразой, что с удовольствием встретится завтра в любое удобное время, и попятился. Желтушный, который вроде как сам жил здесь некоторое время, выглядел еще хуже, чем в их предыдущую встречу. Он едва стоял на ногах, защитного цвета футболка облепила торчащие ребра. От него пахло покойником.

— Руки в стороны, — выхаркнул он и ткнул в Мирона ножом. Острие пропороло ткань одежды и коснулось кожи. От резкого движения из наполовину порванного кармана куртки желтушного вывалилась мерзкого вида хрень. Огрызок копченой колбасы. Или нечто другое. Мирон не мог отвести от него взгляда, узнавая толчками: скорченные отростки были пальцами, вот лунки ногтей, засохшие ниточки вен, ладонь будто треснула пополам, нет, это не трещина, это… разрез.

— Иди, — велел желтушный. Мирон подчинился. Его мощно мутило от вяленой конечности, запаха желтушного и того, как все это между собой соединилось. По-прежнему держа руки поднятыми, он рванул к раковине и склонился над ней, но ничего не вышло.

— Сядь.

Мирон послушно опустился на пол и старался не дышать — хотя дышать хотелось отчаянно, — пока его левую руку тянули веревкой к одной батарее, а правую — к другой. Фраппе выбралась из норы постирать носовой платок и с интересом наблюдала за сценой. Этот ходячий труп тем временем развернул непрозрачный пакет со стершейся краской и извлек уже знакомую пилу.

— Хороший дом. Соседей нет.

— На хрена… — застонал Мирон.

— Прости, пацан. Я тебе зла не хочу, но поменять надо. Вот эта… — Он отшвырнул обрубок руки и поддал ногой так, что тот подкатился к Мирону и теперь будто указывал на него пальцем. — Десять лет служила. Сам ампутировал старухе одной.

— Как ее звали?

— Тебе-то что.

— Калерия?

— Угадал. Спаси мне, говорит, руку, я тебе отплачу, я все могу. Так и сказала: все. Бредит, думаю, бабка в лихорадке. А у меня зуб с утра болел, еще операция эта. Сказал. Она по ладони поводила, пошептала… Тут выпить есть?

— В баре.

— Ого, пацан… — Он выбрал бутылку водки из запасов Ноа, хлебнул из горла и поднес к губам Мирона. Тот помотал головой. — Зря, зря…

— А руку? Можно было спасти?

— Нет. Реально нет, не вру тебе. Я ее спросил: если все можешь, чего сама не излечишься? А она: мертвое оживить и живое убить — не про нашу честь. Вот так. Ну, давай начинать.

Мирон представил, как вопит от боли, на шум прибегают Алиса и Марта, тут всё в кровище, этот сокрушается о свидетелях, достает свой нож…

— Енот, что ли?

— Енотиха, — отозвался Мирон чуть слышно. Фраппе как раз навернула круг по кухне и задержалась, чтобы обнюхать руку Калерии. — Фу! Фу, Фраппе, не трогай!

— Кусается? Нет? Ну и мода пошла — у кого свиньи, у кого еноты…

Когда зубья пилы примерились к запястью, Мирон крупно вздрогнул.

— Зачем вам моя рука?

— Время тянешь? Ну ладно. — Водка снова булькнула в перевернутой бутылке. — Я умираю, пацан. Сколько дашь мне?

— П-пятьдесят?

— Мне тридцать семь.

— Здоровьечко лет десять как посыпалось?

— Ни о чем не жалею. — Он неловко присел рядом. — Есть у меня сестра младшая, любимая, единственная. Красавица — ты бы видел. Стала гулять с дружбаном моим, с-ка, лучшим, с гребаным Виталиком. Береги, говорю, ее, не дай бог пожалуется. А эта тварь мне прям в глаза: ты че, Саня, ты как такое подумал, ну и… Будьте счастливы. Свалил Виталя в армию. Вернулся. Дембель в деревне отмечали. Я тогда в больнице дежурил, в мою смену ее и привезли. Они ей не тело — душу поломали. Думаешь, был суд? Следствие? Ни-че-го. Отбрехались, скоты, типа не с ними была. Там еще баба одна прикрыла… Ладно, долгая история. Калерия подвернулась, когда я сестру в третий раз из рехаба забирал. Ампутация прошла штатно, руку я собирался отправить на гистологию, как полагается, да просто на дурачка сделал, как бабка делала, — пальцем в ладонь потыкал. В мертвую ладонь, ха. Загадал выигрыш в лотерею, руку себе забрал. Прикинь — выиграл. Купил тачку и ружье. Сначала Витальку грохнул, потом корешей его. Сижу и думаю: че наделал? Легко парни ушли, всем бы так. Откопал. Домой притащил. Пьяный был в дым. Смотрел то на них, то на руку эту, по-трезвому мне бы такое в голову не пришло. Ну и… Ходят они у меня там теперь, сестре прислуживают. В нетленной красоте кроткого и молчаливого духа.

— Отдашь мою руку сестре — она умрет, как ты. Мучительно и неизбежно развалится, — сказал Мирон флегматично.

— Сам-то ты вроде ничего так. Секрет долголетия небось знаешь?

— Валяй, назови хоть одну причину, почему я должен его раскрыть.

Наступившую тишину нарушил приглушенный вскрик Алисы. Мирон приказал:

— Беги.

Алиса побежала, но не вниз, как он надеялся, а наверх, к Марте. Саня схватил нож и выскочил за ней, их шаги загрохотали на лестнице. Мирон дернулся, но веревка держала крепко.

— Фраппе! — Енотихи нигде не было. — Где ты, твою мать?

Фраппе услышала. Клубком кувыркнулась через порог, встала в полный рост — готский прикид, полосатая челка, смоки, ленты Марты так и остались на шее. Пока Мирон молча хватал ртом воздух, она выдернула из подставки кухонный топорик и в два движения его освободила. Быстро тронула губами губы, пробормотала «пришел, себе взял». Затем обхватила его левую ладонь и почти невесомо, без боли провела по ней остро отточенной сталью. Мирон коснулся набухшего пореза и создал, не задумываясь.

— Что ты с ним сделаешь? — нежно спросила Фраппе.

— Смотря что он сделал с ними.

— Хочешь, я пойду первой?

— Хочу, — признался Мирон. — Этого можешь больше не бояться, он не нападет.

Фраппе ему подмигнула.

— Я знаю. Ты идеален и никогда не ошибаешься.

Да уж, само совершенство. Если бы можно было, сбежал бы прямо сейчас, чтобы уже не вернуться. А вместо этого тащился за енотихой-оборотцем, еле ноги переставляя, и знал, точно знал, что не сможет посмотреть. Лучше выцарапать себе глаза, чем увидеть их лежащими там. Из-за него. В ушах появился и нарастал пронзительный писк. Когда Фраппе застучала каблуками по паркету зала, писк достиг максимальной высоты и помешал расслышать ее слова.

— Живые! — кричала Фраппе. — Мира, живые!

Алиса выбралась из шалаша и повисла у него на шее первой. Марта, высунув голову, смотрела на лежащего на полу человека.

— Он нас не заметил, — твердила Алиса, — мы сидели внутри, как невидимки, он несколько раз глянул прямо на меня и дальше пошел. Потом лег — и вот. Что с ним такое?

— Смотрит в своей голове кино о смерти сестры, — зло сказал Мирон. — Все то, что он и так уже представлял, но сейчас оно выглядит красивее и ярче.

В глазах человека, не вытекая, стояли слезы. Фраппе склонилась над ним и коснулась пальцами шеи.

— Мира. Он умер…

— Идем, — заторопила Алиса Марту, — побудем внизу.

Когда они вышли, Фраппе закрыла лежащему человеку глаза и вытерла о штанину влажную ладонь.

— Позвони Этери. Ноа бы позвонил.

— Он убивал людей?

— Нет, — растерялась Фраппе. — Но он спрашивал у нее, когда не знал, как поступить.

Она протягивала его телефон. Когда только успела прихватить?

Этери ответила сонно, но сразу.

— У меня в доме труп, — сказал Мирон, слыша свой голос не изнутри, а будто извне — это кто-то другой, не он говорил.

— Боже, Мира! Минут через пятнадцать будем.

Он сел на паркет возле тела, Фраппе сделала то же самое с другой стороны.

— Я его убил.

Было слышно, как по Машкова, разбрызгивая лужи, проезжает машина. Люди в доме, к которому было пристроено «яйцо», должно быть, спали и не знали, рядом с чем они спят.

— Ты скучаешь по Ноа?

Фраппе не ответила — только марионеточно закачала головой, и ее мягкие, похожие на шерсть волосы колыхались в такт.

— Я тоже. Все бы отдал, чтобы его вернуть. Он бы как-нибудь получше решил.

— Или сидел бы на твоем месте и ждал Этери. Ты не знаешь. Все, что ты делаешь, — хорошо и правильно. Ты беспокоишься о других… И забываешь о себе. Сколько ты уже не высыпаешься?

— Похоже, Ноа зашил в тебя то, что хотел бы услышать от мамы.

— Ноа не знал свою маму. Но его нашла Жура. Она пыталась заполнить пустоту. Ноа никогда никого не любил. Он говорил, что чувствует боль, когда к нему прикасаются, но я не знаю, когда это случилось с ним в первый раз. Должно быть, еще до встречи с Журой.

Ангелы на потолке стали алыми, затем синими и снова алыми.

— Я открою.

— Чувак, по-дурацки вышло, — шепнул Мирон. Внизу загрохотали голоса, только зал под крышей все еще тонул в темноте, вспыхивали и гасли лампочки гирлянд, которыми Марта украсила шалаш. — Я точно не хотел. Блин, я не хотел.

Верхний свет ослепил. Тяжелая рука в полицейской форме хлопнула по плечу: «Не рассчитал, бывает». Он хотел сказать, что рассчитал, что все это только случайность и самозащита, но врач, который осматривал тело, перебил:

— Как он вообще сюда дошел-то…

И на одну долбаную секунду стало легче. Мирон сел на матрас в шалаше Марты, наблюдая, как упаковывают и выносят тело, лежал под моргающими лампами, пока Этери задавала вопросы, и долго смотрел в темноту, когда наконец погасили свет.

Прямо на стене дома-яйца кто-то написал красным маркером: «Нас не сбить с пути, потому что мы не знаем, куда идем».

Как и договаривались, в десять у подъезда ждал черный человек на черном седане. Мирон вышел, пряча глаза за солнцезащитными очками, и сел позади водителя. Коротко поздоровались.

— Адрес знаете?

— Этери Даниэловна все объяснила.

Курьяново. Прежде Мирон не слишком много знал об этом районе. Переехал к телке в Курьяново, стали потрошить кооператив с друзьями, убили цыганку, так вышло…[4] И еще на местную станцию аэрации приплывали трупы жертв битцевского маньяка. Этери не хотела, чтобы он ехал. Не видела смысла: о смерти сестре все равно сообщили раньше.

Тот разговор он не особо помнил, потому что, вместо того чтобы слушать, приближал и отдалял панораму улиц в гугле: частный дом в Первом Курьяновском проезде, два этажа и беседка, розовая штукатурка, вокруг кусты и деревья. Чего искал? Не мелькнет ли в окне силуэт зомби-прислужника? Не мелькнул. Мирон «прошагал» чуть дальше: стадион, электростанция, гаражи… И Этери сдалась. Только попросила не садиться за руль и подрядила в компанию похоронных дел мастера Константина на личном транспорте. Константин рулил и молчал, Мирон листал фотографии Курьяново: покрытый серебрянкой ростовой памятник Ильичу, Дом культуры в звездах и с колоннами, малоэтажная застройка — субурбия, с трех сторон ограниченная Москва-рекой, а с четвертой — железнодорожными путями.

Когда седан остановился у розового дома, Мирон сунул телефон в задний карман.

— Здесь подождите.

Он вышел. Тишина стояла невероятная. Единственный автомобиль на всем Первом Курьяновском — Константина; местные, должно быть, загоняли машины во двор. Калитка была едва заметна за кустами. Мирон без труда сдвинул шпингалет с другой стороны, просунув руку между досками.

К дому вели потрескавшиеся бетонные плиты с пучками травы между ними. Прежде чем подойти к двери, Мирон постоял под окнами. Сначала было тихо, а потом он услышал — и одним прыжком оказался на крыльце.

— Света! Света, откройте!

Дверь поддалась, но за ней никто не ждал. В доме пахло кислятиной — будто Саня только что был здесь и вот-вот вышел. Кто-то тоненько скулил, всхлипывая: «И-и-и, уйди-и-и».

Чтобы попасть в комнату, пришлось пинками раскидать пустые бутылки. Звон стекла напряг разве что самого Мирона — голосок выводил «и-и-и», как раньше, звук шел из каморки рядом с кухней. Солнечный свет бил сквозь синие шторы, сине-черное суетилось в углу.

— Не хочу, уйди, не хочу!

Мирон увидел три согнутые спины и торчащую между ними босую ногу. Нога дергалась, отталкивая тапку, которую на нее надевали синие руки. Еще две руки подставляли больничную «утку», а снизу, балансируя на грани падения, пытался пробиться неразрезанный ананас.

— Не хочу!

Из-за спин на Мирона уставились два огромных глаза. Губы девушки пересохли и растрескались. Она дернула ногой и попала в одного из слуг — тот повалился навзничь. Никакой одежды на девушке не было.

— Убери их! Убери, убери, убери!

Слуги бессмысленно таращили бельма и сопротивляться не пытались. Мирон выкатил их в коридор, как тюфяки с ватой, и захлопнул дверь — там они и толкались, норовя вернуться, но применить силу не догадывались или не могли.

— Спасибо.

Она вцепилась в него и крупно вздрагивала, пока Мирон тащил с кровати покрывало, чтобы ее укрыть. Когда возился с покрывалом, успел заметить стремную сыпь под ее коленками и на сгибах локтей, язвы на лице и ту же худобу, что и у брата. Сама Света не пыталась удержать покрывало на себе — пришлось укутать ее, как мумию, оставив свободными только руки.

— Я принесу воды.

Суета слуг за дверью напоминала броуновское движение. Один так и держал утку, второй тыкал в пустоту ананасом, а третий подносил тапку невидимой ноге, как если бы перед ним стояла Золушка в ожидании хрустальной туфельки. Стараясь не обращать внимания на шапочку плесени на тарелках в мойке и огибая взглядом черную жидкость, которая вылилась на плиту со сковороды, Мирон взял банку из-под соленых огурцов, выплеснул содержимое в раковину и прополоскал ее под краном. Воды набрал оттуда же. Вернувшись, протянул банку Свете, и она залпом выхлебала все — литра три, вряд ли меньше. Повалилась на кровать, рыгнула:

— Саша умер.

— Я здесь поэтому. Я оплачу похороны, от вас нужны документы…

— Ты убил?

«Красавица, ты бы видел!» — сказал Саня. Он увидел. Сложно было представить Свету ребенком. Еще сложнее — девушкой, которая нравится, выходит из дома и говорит с кем-то, делает покупки в супермаркете, мечтает о чем-то, просто идет по улице, когда тает снег, и щурясь смотрит на птиц, первых птиц этой весной.

— Света, эй! — не выдержал Мирон. — Я принес тебе воды. Нужно кое-что…

Света икала, бессмысленно таращась на штору, и почесывала сыпь на локтевом сгибе.

— Ладно, — решился он, — хуже, чем тебе, мне уже не будет.

Уткнулся лбом в голый матрас и коснулся левой ладони. «Ты так важна, будь».

— Ты убил?

— Я.

Придерживая на груди покрывало, Света подошла к окну и раздвинула синие шторы. Солнце ударило в глаза, Мирон тяжело закашлялся, а когда справился с приступом, почувствовал во рту вкус крови.

— Уйди, — сказала Света. — Не нужно мне помогать. Уйди, я не хочу.

Слуг за дверью не было. Прямо сейчас они катились к кладбищу, чтобы закопаться обратно. Согнувшись пополам, Мирон повалился на заднее сиденье машины Константина, и тот протянул ему бумажный платок.

Внутри Сандуновские бани напоминали расписную шкатулку: золотые колонны, лазурь на стенах, шахматная плитка и аромат мыла, все вокруг небольшое, но уютное. Время здесь словно остановилось — и невольно хотелось замедлиться тоже.

Мирону выдали халат, простыню и полотенце с вышитой эмблемой бань, и он прошел в готический зал. Заказал чай и не спеша разделся. Посетителей оказалось мало, в основном пожилые — должно быть, проходили по льготному тарифу. Атмосфера, что и говорить, благостная.

Глотнув таежного чая — заварник подогревался небольшой свечкой, чтобы содержимое не остывало, — Мирон двинулся в мыльную. Никаких странностей не обнаружил и под взглядами каменных львов наконец решился.

Люди из парной выходили красными, но живыми, довольными даже. Нахлобучив дурацкую шапку, Мирон коротко поклонился, пробормотал: «Хозяюшка банюшки, позволь попариться» — и решительно шагнул в пекло.

Кроме него, на полках потели два деда, и еще один — костлявый, с такой бородищей, что лица не видно, — свесив невообразимого размера ступни, сидел в углу. Этот, казалось, мерз, хотя прилип спиной к раскаленной стене. Сперва сидел тихо и вдруг гаркнул:

— Дава-ай!

Банщик поддал пару. Сильно запахло свежим сеном. Мирон дышал неглубоко и осторожно: каждое случайное движение воздуха жгло кожу. Пот капал даже с ресниц.

Старики крякнули и погребли к выходу, Мирон для очистки совести вытерпел еще секунды две и вылетел из парной, чувствуя себя метеоритом, входящим в верхние слои атмосферы. Шипя и исходя паром, он погрузился в ледяную купель и задергал руками и ногами, судорожно перемещаясь от бортика к бортику. Тело словно перестало существовать — он стал целым миром, слился с водой и одновременно летал под потолком. Ничто больше не имело значения, и только одна мысль — невыносимо важная, содержавшая всю мудрость человечества, — не давала ему покоя.

Тот бородатый дед все еще не вышел.

Мирон выбрался из купели, поправил дурацкую шапку, и пекло вновь разверзлось перед ним.

Дед сидел как сидел, бородища облепила его до пупка, пальцы на ногах шевелились. Как его только удар не хватит… Мирон сел напротив и стал наблюдать.

— Дава-ай!

Парную заволокло. В дверь сунулись было отец с сыном лет девяти, но передумали. Снова кумариново запахло скошенной травой. Дед сидел. Глаза пришлось закрыть, чтобы не лопнули.

— Дава-ай! — лютовал дед. — Дава-ай!

От жара и терпкого запаха у Мирона начались галлюцинации: на деда не смотрел, а все равно видел — и даже понял то, чего не знал: что дед не человек. Пахло донником.

— Эй, — прохрипел он. — Как там тебя? Поговорить надо!

Дед чуть опустил голову — и над бородой показались глаза и мясистый нос. Сверху нависали брови, так что все это будто лежало в волосяном гнезде. Рыкнул:

— Пересиди меня!

Мирон вытер лоб.

— Всего-то делов… Водички только выйду глотнуть.

— Выходить. Нельзя. — Он снова утвердился в своем углу и раззявил черный провал рта. — Дава-ай!

Ладно, подумал Мирон, сам напросился. Хотел создать вокруг себя освежающую прохладу, и поначалу так и было: легонько подуло, нежно касаясь раскаленной кожи. Мирон откинулся на полок и приготовился сидеть, наслаждаясь, но температура продолжала стремительно падать — и не только там, где он был. Ветер усиливался — в парилке наступил мокрый холодный март. Дед из себя выходил. Орал свое «давай», но банщик, как назло, куда-то делся. Мирон уже натянул на плечи полотенце — хорошо, что терпеть пришлось недолго: топая лапищами, дед вывалился из парилки первым.

Ничего себе в баньку сходил…

Народу в мыльной поприбавилось, но деда видно не было, так что сначала Мирон как следует помылся в душе — банного экстрима с него хватило. Теперь нужно было разыскать деда-банника и задать ему кое-какие вопросы. Решил проверить в зале с античным бассейном: оттуда как раз выходили люди, скорее всего сами не понимая, почему им резко расхотелось плавать. Там банник и сидел, трясясь от холода. Борода всплыла и шла легкой рябью на поверхности воды.

Мирон помедлил и спустился по лесенке. Банник глянул сурово, но все же заключил:

— Так и быть, отвечу тебе, новый колдун.

И откуда они все про него знают?..

— Сперва скажи, как тебя звать-величать, — само собой вырвалось у Мирона.

Дед осклабился.

— Зови меня Кум-Сват.

— А что, Кум-Сват, часто кикиморки захаживают? — продолжил он в том же идиотском тоне. Думал одни слова, а получались другие.

— Отож. Зябнут, ходячие. — Вода в бассейне захлюпала от мелкой дрожи. — В тепло тянутся.

— Вику ищу. Была недавно, может, видел или чего слыхал?

— Слыхал… — поскреб в затылке банник. — Да чой-та забыл. Обдериху спрашивай, она у них за старшую.

— Кликни мне ее!

— Машка-Марфушка! — затрубил банник так, что от эха со всех сторон заложило уши. — Машка-Марфушка, поди сюда! Ах ты ж, — добавил он обычным голосом, который шел из него, как из пустой бочки, — ей-то нет сюда ходу!

Логично, что нет, раз отделение мужское…

— Веди туда, куда есть, — вздохнул Мирон и выбрался из воды.

Пока он оборачивался полотенцем и надевал шлепанцы, банник терпеливо ждал, свесив руки. Повел не в мыльную, а за дверь для персонала. Мирон ждал, что его вот-вот остановят, но навстречу никто не попадался: вероятно, такова была банникова воля, а он, как ни крути, здесь главный.

Узкая лесенка в конце коридора привела в котельную, здесь стоял непрерывный вибрирующий шум. Однако технику посмотреть не удалось: банник снова свернул, на этот раз в комнатушку без окон, где бесконечными стопками лежали упакованные в целлофан полотенца. В углу примостился продавленный диванчик, рядом на столе подсыхал в пустой чашке чайный пакетик.

— Машка-Марфушка! — гаркнул банник, и Мирон затолкал обратно в горло почти прозвучавший крик.

Если банный дух еще напоминал человека, то дама из Женского разряда — весьма условно. Куда бы ни смотрел Мирон, получалось как будто невежливо: пялиться на клыки, торчащие изо рта Машки-Марфушки, было едва ли более подходящим, чем на голую грудь и тем более когти, по длине соперничавшие с пальцами.

— Что? — равнодушно поинтересовалась Машка. — Ободрать его?

— Нельзя, — досадливо пояснил дед. — Он изволения попросил, а потом в парной меня пересидел.

— Как так-то, старый? Никак, согрелся наконец?

— Согрелся, как же… Давай отвечай ему, чего спросит.

И вроде как подмигнул ей, а она в ответ, — но, может, почудилось.

— Чего не ответить такому добру молодцу. Только пускай сначала, что натворил, исправит. Согрей моего муженька, молодец! А не согреешь — обдеру: ты ж не у меня, а у него изволения просил.

Мирон снова посмотрел на ее когти и сглотнул, внезапно ему сделалось жарко. Надо думать. Что в сказках мертвецов греет? Ничего не вспоминалось, плохо читал он сказки…

— Ну? — нависала обдериха. — Чего молчишь, сдаешься?

— Не торопи!

Работа! Работа греет. Перебрать зерно, пересчитать песчинки, звезды, капли в море…

— Кум-Сват, — не сводя взгляда с когтей обдерихи, сказал Мирон, — ступай-ка по уезду, отыщи всех заложных покойников, что в земле и воде лежат, и на полянке сложи. Только смотри тщательно, пока всех не найдешь — не возвращайся.

— Ха! — обрадовался Кум-Сват и сгинул.

— Подождем, — сказала обдериха.

— Подождем, — согласился Мирон и присел на диванчик.

— Чего чай-то не пьешь — пей.

Он заглянул в пустую чашку с присохшим пакетиком. Время шло, а банника все не было.

— Ох и долго его нет, — покачала головой обдериха, когти поклацали друг о друга и улеглись.

— Долго, — поддакнул Мирон.

— Эй, Кум-Сват! Ты согрелся ли? Чего домой не идешь?

— Согрелся! — ухнуло из-за решетки вентиляции под потолком. — Уж так согрелся, Машка-Марфушка, а домой не иду, потому что еще не всю работу выполнил!

Обдериха уставилась на Мирона с ясно читаемым презрением. Огрызнулась:

— Ладно, ладно! Задавай свои вопросы.

Только тогда он понял, что все это время сидел как полено, с деревянными спиной, руками и ногами, даже мышцы заболели. Радовало одно: с исчезновением банника к нему, кажется, вернулась нормальная речь.

— Про Вику мне расскажите. Она сюда приходила, кажется.

— Шо Вика, шо Фекла, — скривила губы обдериха, — мне едино. Давно-недавно — не ведаю, но была тут одна мертвячка.

— О чем она говорила?

— Помалкивала.

И все? Нужно было сначала досидеться чуть не до апоплексического удара в парной, а потом буквально шкурой рисковать, чтобы узнать… ничего? Пахать, да не выпахать? Потусоваться тут приятного общения ради?

— Как она выглядела? Что делала? — прикрикнул Мирон так, что обдериха от неожиданности взмахнула когтями. Забормотала:

— Тень-тень-потетень, вышел мертвый за плетень, сел покойник под плетень, похвалялся целый день. Похвалялся старый друг: «Я живее всех вокруг». Похвалялась бабка: «Никого не жалко». Похвалялися бомжи: «У нас зубы хороши!» Похвалялся сам он: «Накормлю вас салом».

Мирон обхватил голову и застонал. Тут еще Кум-Сват явился — покойничья морда раскраснелась, пот градом, стоит лыбится.

— Хороша работа, хороша работа, еще давай! Еще! ЕЩЕ!

На фига вообще с этими болезными связался?

— Значит, так, Кум-Сват. — Мирон кое-как отлепился от дивана, поправил насквозь мокрое полотенце и, едва переставляя ноги, пошел к двери. — Где их оставил, помнишь? Вот жди меня. Там… — неопределенно махнул он. — В гардеробе. Я с покойниками говорить буду, а потом дам тебе новую работу.

— Силен новый колдун, слышь, Машка-Марфушка, силен! — ликовал за спиной банник, но Мирону это не льстило. Если среди выкопанных и поднятых со дна кадавров Вики тоже не окажется, значит, ее вообще не существовало.

Сдав арендованные вещи и расплатившись, Мирон спустился в гардероб: банник дисциплинированно сидел на банкетке со сложенными на коленях артритными ручищами. Гардеробщица посматривала подозрительно, поэтому Мирон принял решение не трепаться на людях, а перетереть о делах снаружи. Для банника это, кажется, проблемой не стало, разве что даже на солнцепеке он то и дело вздрагивал — ненадолго хватило Мироновой работы.

— Ты бы прикрылся, что ли, Кум-Сват, — поморщился Мирон. — Не в бане уже.

— А видит-то хто? — резонно заметил банный дух, но послушался: извлек из-за плеча потрепанный дубовый веник и пристроил спереди. Не сказать, чтобы стало намного лучше. Мирон старался пореже на него смотреть.

— Кум-Сват, далеко та поляна?

— Верстах в трехстах, так-то.

Пришлось погуглить. Гнать триста двадцать километров на машине чорт знает куда было зверски неохота, и Мирон обнаглел:

— Перенеси меня туда, Кум-Сват!

— А работу дашь?

Не успел он ответить, только на секунду прикрыл от солнца глаза — Неглинки не стало. Вместо асфальтированной московской улицы с мраморными бордюрами под ногами оказался пень, вместо духоты, приправленной выхлопными газами, — терпкий аромат древесной коры, только редкие порывы ветра доносили сладковато-подвальную вонь.

— Они за твоей спиной, — пояснил банник.

— Стол, бумагу и ручку мне принеси, — распорядился Мирон, и в ту короткую минуту, пока оставался в лесу один, от запаха ли, банного пара или всего вместе надсадно, гулко закашлялся. Легкие звучали как продырявленная волынка. Харкнув в траву, он с облегчением уселся на пень и оперся локтями на школьную парту. Шариковые ручки тоже выглядели школьными: пять одинаковых в пластиковом пенале. Мирон загадал увидеть скрытое и, пока это скрытое робко приближалось, сидел и смотрел, как на ветке березы копошится пичуга. Однако пора.

— Есть здесь Вика? Виктория, спрашиваю, есть?

— Я, — прошелестело рядом. Шептала девчушка лет шести, одетая в розовую шапку и цыплячью куртку. — Вика Ремезова, из Князевого.

— Кто тебя?

— Отчим зашиб…

Искомая Вика едва ли была ребенком.

— Ясно. — Мирон записал. В груди внезапно и резко полыхнуло — драло от каждого вдоха-выдоха. — А еще?

Мертвые топтались, выстраиваясь в очередь, на Вику никто из них не отзывался.

— Ладно. Дальше кто.

— Малахова Елена Игоревна, Краснознаменск. Муж Малахов Сергей Семенович.

— Карим. Ахмедов. Имен не знаю, квартиру могу показать.

«Покажет квартиру», — записал Мирон.

— Анастасия, ох, боже… Кустанаева. Никто, сама, дура, в лес этот поперлась, сама и заблудилась, нога плохая, знаю, что искали меня, все сама…

— Руслан Костровой из Бронниц, я номер машины запомнил.

Трехлетка, стоявший за Русланом, сопел и молчал. Мирон пометил: «Выяснить».

Когда очередь иссякла, пальцы, стиснутые на ручке, не получилось разжать. На последнем, десятом листе, с двух сторон исписанном мелким почерком, внизу оставалось место. Буквы перед глазами расплывались, темно-синяя линия скруглилась в заглавную «М».

Мирон Отдельнов, Москва, туберкулез.

Очнувшись, он вычеркнул последнюю строчку и протянул листы банному духу.

— Твоя очередь поработать, Кум-Сват. Выясни то, чего не хватает, отыщи родных и сообщи им, кто виноват и где найти тело. Не пугай только. Письма им напиши, что ли…

— А ежели нет никого?

— Тогда обратно закопай. Что смотришь? Я не знаю. Не знаю, ясно? — взорвался Мирон. — Неси меня домой!

Швырнул ручку, пнул пень и побрел в лес.

Проснулся он резко, как от удара хвостом енота. Глянул на часы: семь утра. Судя по тишине, дом-яйцо еще спал. За приоткрытым окном орали птицы, с грохотом опрокидывались в мусоровоз контейнеры. Под эти радостные утренние звуки хотелось уснуть обратно, вроде как заслужил после вчерашнего — глаза слипались, но сон не шел. Мирон мысленно произнес аффирмацию «я благодарен за малейшие изменения в графике моей работы» и забрался под душ. В никуда поинтересовался:

— Ну что, согрелся, Кум-Сват?

«Ох и тяжела работа, — пробормотали струи воды. — Жарко мне, жарко!»

То-то же. Заворачиваясь в банный халат, Мирон проговаривал: «Благодарность за отсутствие дел переполняет мое сердце».

В кухне он застал Алису. Уже одетая для выхода, она сидела за столом и читала конспект. Возле плиты стояли коробки с пиццей. Открыв одну, Мирон подцепил ломтик гавайской, затолкал в рот и проглотил, почти не жуя.

— Хай! — помахала с дивана Фраппе.

Алиса отложила тетрадку и подошла. Шепнула краем рта:

— С тех пор как Фраппе перестала притворяться енотом, енота у тебя больше нет. — И уже обычным голосом: — Она может присматривать за Мартой. Я тебе тут не особо нужна.

Алиса была права. Намекнуть на обратное означало бы примерно следующее: «Меня никогда не бывает дома, но мне очень удобно, что ты здесь, ведь я каждый день нахожу на столе пиццу».

— От меня ближе до универа, — нашелся он.

— Это правда. Подумаю. Я сегодня на весь день туда, Фраппе обещала сводить Марту в зоопарк. А у тебя какие планы?

— Вику я не нашел. Ни среди живых, ни среди мертвых.

— Марта не может оставаться здесь вечно. Рано или поздно нам придется…

Домофон пискнул — и в следующее мгновение заткнулся, будто визитер передумал. Алиса поднесла пальцы к вискам.

— Вот одна из причин, почему я собираюсь вернуться в Видное.

Мирон посмотрел на нее измученно и потащился открывать. Услышав кто, помедлил, прежде чем нажать на кнопку: причины с ним разобраться у Светы, что и говорить, были довольно веские.

Прежде чем она вошла, Мирон на всякий случай отступил подальше.

— Только не ножом!

Ножа у нее не было. И вообще, встреть он ее на улице — не узнал бы: каштановые волосы обрезаны до плеч, кожа светится, спокойствие и сосредоточенность в движениях. Алиса выглянула из кухни и поздоровалась невнятным звуком.

— Я хочу посмотреть, где он умер. Если можно.

Мирон вызвал лифт, хотя сам им почти не пользовался. По лицу Светы было невозможно понять, что она чувствует и с чем пришла. Только когда поднялись на третий и за стеклянными дверями показался «бальный зал», чуть поморщила нос — или ему показалось.

— Вот здесь он лежал, — показал Мирон. Света покивала, рассмотрела потолок и отвлеклась на что-то за окном. Сдвинула штору и постояла так, не шевелясь.

— В морге мне сказали, что у Саши остановилось сердце, — сказала она наконец. — Может, ты и не виноват.

— Это ты сейчас себя или меня убеждаешь?

Слышала она только себя саму, это точно.

— Да, наверное, ты не убивал. У Саши были такие болезни, с которыми не живут. Он мог умереть в любую минуту, хоть и повторял, что живее всех вокруг. — Будто словами, как монеткой, стирала защитный слой, еще не догадываясь, что под ним. И там оказалось… — Ты говорил, что можешь помочь с похоронами.

— Я тогда с похоронным агентом к тебе приезжал вообще-то.

— И деньгами, да?

Алиса поднялась предупредить, что уходит, — и это тоже было необычно.

— Я ей не понравилась, — сказала Света и, подтянувшись на руках, уселась на подоконник.

Мирон чуть отодвинулся, потому что ее нога касалась его колена.

— Помнишь меня такой, как в ту встречу, да? А ты мне жизнь спас. Чувствую себя новой, вся тяга ушла. Ты и Сашу мог вылечить? Ладно, не хочешь — не отвечай. Мне не отдадут его тело. Я недееспособная. Была такой — теперь нужно долго доказывать, что все изменилось. Похоронами будет заниматься бабушка, но она в деревне живет, и денег вообще не хватает.

— Хорошо, скажу Константину, чтобы подъехал к ней, обсудят.

— А… — замялась Света, и на секунду Мирон увидел в ее лице — живом, обычном, гладком — прежнее: те же язвы вокруг рта, соловый взгляд и кожу в буграх. — Мне просто вообще приходится все заново начинать, даже на хлеб сейчас нет. У Саши было немного накоплено — я вот вещи кое-какие чистые купила, и на проезд. Пойду работать — и все верну. Вон, кассиром в «Пятерочку», мне все равно куда. Но сначала нужно пройти экспертизу, и суд, и…

Вместо ответа Мирон достал телефон и набрал сообщение. Света сникла и сползла с подоконника.

— Все поняла, ухожу.

— Подожди.

Андрей из Химок прочитал и долго печатал ответ.

«Да пофиг, что без документов, прикрою. Пусть подъедет познакомиться, адрес бара скину. Аванс — да, можно. За Амелию готов терпеть косяки. Но не вечно, братуха, полгода покосячит — и распрощаемся».

— Поздравляю, у тебя есть работа.

Было забавно наблюдать, как вспышка радости на ее лице сменяется страхом.

— Только я ничего такого не…

— А я «ничего такого» и не предлагаю. У приятеля в Химках бар открылся, нужен бариста. Он берет тебя неофициально, аванс заплатит сразу. Он ждет — можешь ехать прямо сейчас.

— Я, — задохнулась Света, — уже работала баристой! Пока могла. У меня получалось, я знаю оборудование и даже могу нарисовать на молочной пенке… — Она зажала рот ладонью, и последнее слово прозвучало неразборчиво: — Ангела. — Света смотрела на то место на полу, где лежал ее брат. Смотрела и смаргивала слезы. — Буду тебе должна.

На том бы и распрощаться, но парная, общение с банным духом и список мертвецов не прошли даром: сейчас внутри Мирона функционировали двое — тот, кто от всего задрался, и тот, кто наблюдал. Задравшийся вызывал симпатию, а наблюдатель проявлял упорство. Именно он и попросил:

— Расскажи про Сашу.

Про Сашу, который повторял, что он живее всех вокруг.

Домом пугали детей: «Будешь лениться — отведу в работный дом!» Две последние буквы на табличке с названием улицы затерлись, и осталось только «Ул. Лени». Все сходилось. Бывший санаторий торчал из-за забора, и, проходя мимо, можно было отыскать щель между бетонными блоками и заглянуть на территорию: там иногда появлялись рабыни.

Со столбов забора наружу посматривали видеокамеры, похожие на плоские белые коробочки, а по периметру тянулась колючая проволока — как в тюрьме, чтобы никто не сбежал. Подходить к дому вообще-то было запрещено, но Саша, возвращаясь через лес с футбольным мячом под мышкой, иногда нарочно закидывал его поближе.

Постепенно он разобрался, что в этот работный дом попадали в основном девушки, а мужчины их стерегли. По ночам к пятачку у дома подъезжали машины — трава в этом месте была выкатана покрышками налысо. Тех, кто приезжал по ночам, Саша мысленно называл работорговцами: небось проверяли, сколько их рабыни поработали за день. Работорговцы напоминали отца Вики — те же малиновые пиджаки, — а за спиной у каждого по два охранника в черном, тоже как у Викиного отца.

Что бы ни происходило внутри, Саша предпочитал не искушать судьбу и послушно шел собирать граблями сухую траву во дворе, не дожидаясь бабушкиных угроз.

Вика жила через двор, но пространство соседского участка казалось дырой во времени, на одном краю которой стояла бабушкина изба, а на другом — шоколадно-белый пряничный дворец с башенками и шпилями. Когда Саша впервые увидел территорию, то все слова забыл: кусты вокруг дворца были квадратные, а посередине — фонтан. Через полуподвальные окна Вика показала бассейн, при виде которого Саша аж зачесался от зависти. Вика сказала, что папа у нее бизнесмен, а мама домохозяйка и иногда ездит на шейпинг. Сама Вика училась в Мытищах — каждый день ее отвозили в школу и забирали на машине.

Короче, Саша не понимал, почему Вика с ним дружит, но в выходные она прибегала в гости, лопала бабушкины пирожки, и они вдвоем шли на реку Учу искать трупы. По весне всплывало разное: недавно вот нашли женщину, всю распухшую, но своими глазами Саша никогда еще не видел, и Вика тоже. Так что они бродили по берегу, вглядываясь в желтушную воду, и попеременно вскрикивали: «Вон что-то плавает! А, нет, мусор просто», «Гляди, у того берега!», «Может, под мостками застрял?»

Топали по влажным доскам, всматриваясь в черноту между ними — не качается ли чего? — а когда надоедало, поднимались по отлогому склону и сидели на вкопанных в песок шинах.

В один из таких дней Саша и решился показать Вике работный дом. Нарочно захватил с собой мяч и повел ее от Учи не деревней, а лесом. По пути рассказал о рабынях и работорговцах. Вика ахала и смотрела испуганно: ее родители никогда не упоминали работный дом, да и вообще не угрожали никуда ее отдать, если она не пойдет трудиться на участке прямо сейчас.

Отточенным движением Саша подбросил мяч и метко запулил его к забору, туда, где сухостой пониже. Вика сбегала за мячом, но на рабынь смотреть отчего-то не стала. Вместо этого подобрала что-то с травы и вернулась с круглыми глазами. Во влажной от волнения ладошке лежал обрывок бумаги. Столкнувшись лбами, они прочитали: «Позвоните маме, скажите, что я здесь». И несколько цифр телефонного номера.

Долго шли молча. Рабовладельческий мир, крепко запечатанный колючей проволокой, вдруг оказался слишком реальным и близким. «Никакой это не работный дом, вот что, — сказала Вика. — Это бордель. Там живут интердевочки». Теперь уже Саша испугался. Он предложил выкинуть записку, тем более у бабушки не было телефона, но Вика сказала, что незаметно позвонит по сотовому отца.

Через неделю Вика не пришла. Промучившись всю субботу за покраской забора, в воскресенье Саша вымазал зеленой эмалью две последние доски и выскользнул за калитку. Ограда вокруг Викиного дома тоже была внушительной, но со стороны заднего двора к ней прислонялась береза. Взобраться на нее было плевым делом. Оставалось дождаться, пока мама Вики отчалит на свой шейпинг, а батя докурит сигарету и скроется в беседке.

Вика показывала окно своей комнаты на втором этаже — над ним нависал козырек, не спутаешь, так что Саша запустил в стекло камушком и пригляделся. Вот качнулась штора, вот Вика выглянула и, заметив его на дереве, распахнула оконную раму. Она сказала, что все получилось: она связалась с мамой интердевочки, вот только номер оказался не московский, а какого-то очень далекого города, может даже в другой стране, и у отца потратилось много денег. Был скандал, родители выясняли, кому и зачем она звонила. Наврала, что хотела поиграть и нажала случайные цифры, но теперь ее заперли, даже не возят кататься на лошадях — только в школу.

Было еще кое-что. Мама интердевочки не могла приехать за своей Кристинкой: это было очень дорого. Она плакала и просила пойти в милицию. Дядю Роберта Саша знал — тот учился у бабушки, когда она еще работала в школе. Пару раз дядя Роберт заезжал к ним на своем уазике за яйцами и творогом. Он был молодым, даже летом носил черную кожанку и по выходным рыбачил на Уче. Жил неподалеку — крайний в деревне дом. Поговорить с ним про интердевочек было не страшно.

Дядя Роберт и правда сидел на мостках еще с одним мужиком. Ловили сразу с четырех удочек. Саша тихонько подошел и засмотрелся на неподвижные поплавки, пока дядя Роберт и второй рыбак открывали пиво. Когда он наконец осмелился заговорить, дядя Роберт по-взрослому отвел его в сторонку. Внимательно выслушал про работный дом — назвать его словом, услышанным от Вики, язык не повернулся, — про подъезжавшие по ночам машины, девочек и записку и велел никому больше про это не говорить, особенно о записке: мол, это важная улика и она понадобится для доказательств в суде.

Саша пообещал молчать и обратно пошел не лесом, а мимо почты и магазина — на всякий случай. У магазина его и поймали: схватили за шкирку и бросили в черный джип — секунды не прошло. Саданули по ребрам так, что заорать бы не вышло, даже если сильно постараться. Саша закрыл руками голову и пригнулся, но били не в лицо, а куда придется. Когда спросили про записку, он понял, что это дядя Роберт его бандитам сдал. Но даже когда терпеть стало совсем сложно, Саша ничего не сказал про Вику. Только «выкинул» да «номер не помню». Потом им кто-то позвонил и дал отбой — значит, нашли что искали. Прежде чем потерять сознание, Саша услышал: «Не зашиби, совсем малой же, Артур нас самих зашибет». Артуром звали отца Вики.

Саша очнулся от холода. Он лежал на земле, и пахло тоже землей. Саша повернул голову и увидел кресты: его выбросили возле кладбищенской ограды. Рядом почему-то сидела Вика. Она спросила, живой ли он, Саша ответил: «Живее всех вокруг». Хотел пошутить, но Вика не смеялась. Про кладбище она подслушала. Как раз возвращалась мать, и Вика спряталась за ее машиной, выскочила за ворота — и сюда. Артур догадался, что она звонила по номеру с записки, — и завтра они всей семьей уезжают в Питер, а потом в Финляндию. Саше от этой новости стало хуже, чем от побоев, но он ничего не сказал.

Пока с поддержкой Вики доковылял до дома, совсем стемнело. Вика сразу убежала к себе — наверняка ей тоже влетело. Бабушка плакала. Уже перевязанный, Саша лежал, смотрел в потолок и думал об интердевочках, особенно о Кристине, которая написала записку. Что теперь с ними будет?..

Дом на улице Лени опустел на следующий же день. Бабушка ходила к дяде Роберту писать заявление. Вернулась мрачная, так ничего и не рассказала. Когда Саша окреп, было решено отправить его в Курьяново, в семью бабушкиного брата. Светке, которая жила с ними, как раз исполнилось три — в садик отдали, и стало чуть легче. Перед отъездом он в последний раз прогулялся до Учи. Хотелось получше запомнить место, где он провел так много времени с Викой. На противоположном берегу суетились люди. Тащили из воды тело.

Была ли это Кристина, он так и не узнал.

Внезапная балабановщина несколько сбила Мирона с толку. Здесь как будто было и одновременно не было ничего важного.

— А ваши родители? — спросил он.

— Отец сидел, а может, до сих пор сидит. Саша его помнил, а я никогда не видела даже. Мать лишили родительских прав, когда мне исполнился год. Она нас не кормила и могла пропасть на несколько дней. Саша воровал еду себе и мне, попался — так про нас и узнали. Двоюродный дед умер. С его стороны еще есть родня, но мы не общаемся. Осталась только бабушка.

— Что сейчас в том доме?

— Не знаю. Я очень давно не приезжала. В последний раз мы были у бабушки вместе с Сашей, и дом пустовал. С тех пор все могло измениться. А вот Вика… Ни в какую Финляндию они тогда не попали. В Питере Артура расстреляли в машине, и Вика с мамой вернулись в Москву. У них тут была квартира. Вика нашла Сашу, когда он уже работал в хирургичке, и все это рассказала. Они иногда виделись. Может, у них и получилось бы что-то, но у Саши была я. Он должен был за мной следить, потому что, как только уезжал, я отправлялась на поиски всего, что мне необходимо, — и не успокаивалась, пока не найду.

Ничто не указывало на то, что Вика из истории была той самой. Ничто, кроме слов «я живее всех вокруг» — продолжения потешки про покойников, — обдериха ответила так на вопрос о Вике. А значит, будь уверен: все переплетено.

— Ты давай в Химки, — решил Мирон. — А я вызвоню Константина, сгоняем к твоей бабушке.

В ожидании похоронных дел мастера Мирон решил изучить местность. «Санаторно-курортная» деревня Аксаково округа Мытищи, названиями улиц зачитаешься: Парковая, Живописная, Тихая… Потыкал фотографии: действительно — дома отдыха на каждом шагу. И «работный дом» из истории Светы — заброшенный санаторий. Увы, отыскать его на карте не получилось.

Попутно Мирон запросил у Этери контакт шорника Мытищ — внезапно им оказался местный участковый. От прямого общения Мирон увильнул: попросил Этери разузнать, что делается в Аксаково вообще и в заброшке на улице Ленина в частности.

Тут как раз подкатил Константин на своем седане. Было видно, что подготовился: на заднем сиденье лежали ритуальные каталоги. Заинтересовавшись, Мирон потянул к себе тот, что с гробами. Все товары в нем делились на пять категорий: тканевые, деревянные, мусульманские, элитные и авторские.

— Кто-то и такое заказывает? — ткнул он в глянцевую картинку с домовиной, расписанной жар-птицами под хохлому.

— Редко, — признался Константин. — Узор для примера — так-то любой сюжет изобразить можем. Хоть Петра и Февронию, хоть коня в яблоках.

— А это? — В разделе авторских обнаружился деревянный драккар с фанерными щитами на бортах. Там даже весла были, — видимо, чтобы усопший благополучно догреб до Вальхаллы.

Константин усмехнулся, но комментировать не стал. Впрочем, Мирон не сдавался:

— А если, к примеру, кремировать решат, какой лучше выбрать?

— Тот, который горит, без пластика и металлических украшений. В идеале дерево, но не все сорта подходят — нужны те, что оставляют меньше отходов. Ты же хочешь получить пепел близкого, а не гроба.

— Спасибо, не хочу, — поежился Мирон и отстал.

Этери написала: «Шорник сказал, тихо у них, никто не барагозит».

Тихо, значит… Можно только позавидовать.

Когда проехали канал имени Москвы, Мирон опустил стекло и, откинувшись на подголовник, дышал, несмотря на бубнеж Константина про загазованность. За съездом с Дмитровского шоссе домишки утопали в зелени, двухполоска повела мимо решетчатых заборов, разграничивающих территории домов отдыха — по степени подстриженности газонов можно было судить об уровне сервиса, — и более ветхих деревянных. Некоторые участки напоминали приусадебные, а здания — полноценные усадьбы.

Две полосы превратились в одну, та запетляла между дворами и наконец оборвалась. К воде была прокатана колея, между деревьями виднелись припаркованные тут и там автомобили отдыхающих. Пахло дымом и шашлыками. Пока Константин собирал каталоги и укладывал их аккуратной стопкой, Мирон рассматривал дом через соседний участок — тот самый, где когда-то жила семья Вики. В девяностые он, конечно, производил впечатление, но сейчас, даже после множественных попыток замковой архитектуры, мимо которых проезжали, — не очень. Фасад облупился и если и напоминал пряник, то черствый и погрызенный.

— Ты гляди, роет, опять роет!

Вперед чинного Константина с его профессионально-скорбным выражением лица протиснулась женщина в спортивных штанах и халате. Сбросила задвижку калитки и припустила к прозрачной бабуле, которая действительно голыми руками подкапывала собственную избу. Земля летела во все стороны.

— Беся сидят! — заохала бабуля при виде женщины, Мирона и траурного Константина. — Беся! — и метко закидала их черноземом.

— Уймись, Ильинична!

Различив знакомый голос, та мигом успокоилась, руки о подол отряхнула — и домой.

Константину попало в плечо, но на черном заметно не было, и только Мирон, перед тем как войти в избу, размазал по лицу чернозем.

— …Одна и помогаю, — услышал он, когда, все еще потирая веки, отыскал Константина за столом возле печки. — Людмила я, соседка. Продукты ношу, по дому делаю, а она, как увидит меня, — про бесей блажит. Светкой меня видит!

— Внук у Настасьи Ильиничны ушел недавно, — скорбно сообщил Константин.

— Сашка неужто? Так он вроде молодой был!

— «Итак, мы погреблись с Ним крещением в смерть, дабы, как Христос воскрес из мертвых славою Отца, так и нам ходить в обновленной жизни»[5].

— Ибо, если мы соединены с Ним подобием смерти Его, то должны быть соединены и подобием воскресения, — закивала Людмила, — ибо умерший освободился от греха. Грешный человек был Сашка, убивец. И у Светки на плечах беся сидели. Порченая она была!

— Кем порченая? — встрял Мирон, продрав наконец глаза.

— Так ею. — Людмила выразительно вытаращилась на бабку, которая сидела, уставившись на печку. — Потому что Светка в педагогический не поступила, по ейным стопам, а в придорожной забегаловке работала. Вот Ильинична бесей подселила и Светке, и жениху ее — и покатилась Светка, ладно жива осталась. Под избой что, знаете? Свиные да коровьи кости закопаны!

— Похороны пока обсудите, — попросил Мирон, и Константин, подсев к бабке, развернул свои каталоги. Та, разумеется, не глядя ткнула в деревянный из раздела «Деревянные» — нет бы к тканевым листнула.

Мирон же взял в оборот Людмилу — как более разговорчивую:

— Тут в лесу заброшенный санаторий. Слышали чего?

— У! — присвистнула Людмила. — Тот, где беси свиней людьми кормят?

Вот спасибо, участковый мытищинский, низкий поклон — вот вам и тишина-покой.

— Батюшке-то про бесей говорили?

Людмила наклонилась и уставилась на него выпуклыми болотно-зелеными глазами.

— Я как-то мимо с грибами шла, тихо было, всегда у них обычно тихо, тут слышу: свинья блажит. И ладно бы просто визжала по-свински, а она: «Прогоняяй пиво силою на тебе пропитого». Я себе шепчу: «Прогоняяй бесей силою на тебе пропятого» — а она: «На потопление всякого супохлёба». А я: «На попрание всякого супостата». Корзину с грибами бросила — и вон оттуда, только слышу, как упало что-то, еще подумала: свинья через забор прыгнула и за мной гонится, но сдюжила, не обернулась! Наутро первым делом к батюшке, а он мне: «Вино — глумливо, и всякий, увлекающийся им, неразумен». Дак я увлеклась-то чуть, свинью как себя слышала!

Константин, сидевший напротив, подавал знаки то ли о принятом решении, то ли о том, что нуждается в помощи. Мирон жестом показал, что тоже заканчивает. Бабка Ильинична глядела на него и насквозь — как есть ведьма.

— Бросит она тебя, — сказала. Мирон нахмурился, не понимая, а она все шамкала провалившимися губами: — Ты от нее чего хочешь? Чтоб похвалила. Не похвалит она тебя, другими глазами смотрит. Ты, милок, лучше бы этот свой костер из зависти и злобы загасил — вот тогда она бы и покивала. Спроси что хочешь. Кое-что помнится.

— Вика. Про Вику помните?

— Вика зубы тянула бесплатно. Без наркоза, чай. Никого не жалко. Сколько ей лет было? Тридцать? Тридцать пять? Девчонкой она была. Денег много берет, да? Это как раз у нее в крови. Все хотят на эту кобылу — и ты хочешь, по глазам вижу.

— Она умерла, — отрезал Мирон и вышел. Так себе ведьма: что хочет, то и видит. Вот бы и ему так же.

На крыльце бесстрастно подносил к губам сигарету Константин. Людмила покачивалась в ветхом гамаке между двумя яблонями, вскидывая и опуская ноги.

— Зубы тянула… — повторил Мирон, ни к кому конкретно не обращаясь, но Людмила, кажется, поняла. Подхватила:

— Ага! Добрая девка была, наша, аксаковская. Нам, чтоб зубы полечить, надо в Мытищи ехать, так она тут кабинет открыла и по выходным принимала. Приезжала бозна откуда, с другого конца Москвы, но ей вот было важно, что где она родилась, там и пригодилась. И брала недорого, таких цен уже и нет нигде, а если с острой болью…

— Ильинична сказала — бесплатно, — перебил Мирон.

— Так то не всем, этим только, ну, кто совсем без денег, без документов. Мы-то хоть с пенсией, а такие есть, что пахнут, — никакой врач их в кабинет не пустит.

— Лица без определенного места жительства, — подсказал Константин.

— Они самые, у них тут что-то вроде общежития, но тихо сидят, мы и не видим.

— А не в том ли доме, — осенило Мирона, — где бесы свиней кормят?

— Дык да. Может, ими и кормят, мне почем знать?

— Зачем тогда им зубы лечить? — философски поинтересовался Константин. — Новеньким мостом и подавиться можно.

Людмила только отмахнулась — и ушла в сарай.

Возле машины Мирон пожал похоронщику руку.

— Схожу посмотрю, че там. С бесами пообщаюсь. Сильно дорого не считай, ладно? Я видел, бабка не глядя натыкала.

— А чего ты так переживаешь? — сощурился Константин. — Как будто из своих платишь.

— Так я из своих и плачу.

— Нет, брат. Нет.

Мирон подождал, пока он уедет, еще раз посмотрел на дом Вики и отправился искать Людмилу. Та, похоже, не только с продуктами помогала: согнув спину, рьяно выдергивала одуванчики, которыми у Ильиничны зарос весь участок. Мирон кашлянул.

— Помочь чем?

— Помогай, — согласилась Людмила.

Теперь они дергали одуванчики вместе. У Мирона мгновенно заныла поясница, но Людмила и не думала сбавлять темп.

— Корни оставляешь, — бубнила она. — Никогда на земле, что ли, не работал?

— У нас дачи не было.

— Сразу видно. Вот так их хватай — и подкручивай, когда тащишь, чтоб стебель не ломался. Во-от. И не спеши, тут не спешка, а качество важно.

Все руки соком заляпал, пятна теперь фиг ототрешь.

— А дом этот ваш. С бесами. Далеко?

— Да прям! Из калитки выйдешь — и налево, к лесу. Там тропинка есть, не заплутаешь. Че, любопытно стало?

— Жуть как, — сказал Мирон, прикидывая, насколько внушительной должна стать кучка выполотых им сорняков, чтобы считаться «ношей». — Когда еще со свиньями поговоришь.

— То не свиньи, а беся.

Людмила с хрустом разогнулась.

— Пойдем, хватит. Один хрен, зарастет. Помог как смог.

— Тогда скажите: «Была ноша моя — Мирон пришел, себе взял».

— Эт че, колдовство какое?

— С вас не убудет, а мне пригодится.

— На тебе! — Людмила скрючила фигу, поплевала через левое плечо и крутанулась против часовой стрелки. — О, всесвятый Николае, угодниче преизрядный Господень, теплый наш заступниче, и везде в скорбех скорый помощниче…

Восхитительная смесь веры и безверия. Забив на жертвочку, Мирон вышел за калитку и побрел к лесу. Бездомные, бесы, свиньи… Многовато для одной деревеньки, где «никто не барагозит». А лес хорош. Чистый, светлый, и, кажется, ничего странного здесь произойти не может. Свинья ей, значит, молитву коверкала. Отборно тетку глючит. Что там в потешке дальше было? Накормлю вас салом. А может, и не глючит…

Бывший санаторий стоял обособленно и заброшенным не выглядел. В окнах — новенькие стеклопакеты, даже пленку не содрали. Какие-то доски навалены, по виду свежие, колючая проволока блестит, как с конвейера, только камер, о которых говорила Света, уже нет. И ветерок доносит отчетливый запах скотины: насчет свиней не факт, а вот куры кудахтали. Мирон хотел снять с ладони самоклеящийся бинт, но руки после прополки одуванчиков были черными. Попытка отмыть их санитайзером удалась не особо: хватило только на два пальца, которыми ковырял бинт.

Ни на что особо не надеясь, подумал: «Увидеть скрытое» — и присел.

С берез вокруг дома гроздьями свисали бесы. Они копошились, спихивая друг друга с ветвей, — один мелкий бес не удержался и плюхнулся к ногам Мирона, попытался взобраться на плечо, но Мирон пинком отбросил его к забору. Хуже всего был истошный поросячий визг: «Ви-и! Ви-и! Ви-и!»

«Скрыть», — велел Мирон и присел под дерево. Автоматические ворота как раз пришли в движение, выпуская битую в хлам «девятку».

— Э! — Перед лицом Мирона возникли остроносые ботинки, переходящие в джинсы. Где-то он их уже видел… — Слышишь меня? Ты чего здесь, по объявлению?

— По… — закивал Мирон, — объявлению.

— Морда у тебя знакомая. Из каких краев?

Чуть было не сказал правду, да вовремя оттормозился. Брякнул: «Комсомольск-на-Амуре» — родной город папы.

— Документы есть?

— На вокзале сперли.

— А так вообще, делать что можешь? — Он присел перед Мироном на корты. Сорвал травинку, сунул в рот и зажевал, буквально источая сочувствие: — С этим… — Дважды шлепнул по сгибу локтя. — Как?

— Никак, — натурально испугался Мирон. — Я не… Вот. — И выставил перед собой руки. — Работать могу, учился на ай… Ти-и, комар, зараза! На ветеринара.

— Айболит, значит. Из Комсомольска-на-Амуре. По объявлению.

— Ага, — осклабился он столь же радостно, насколько не понимал происходящего.

— Звать как?

— Колян.

— Ну, и я Колян! Давай, Колян, в дом, скажи, что от меня. Поешь, отдохнешь, а с утречка на вахту.

Во дворе были натянуты веревки, на ветру полоскались простыни и наволочки. Навес со скамьями, похоже курилка. Дверь в дом нараспашку, но, как только задвинулись ворота, стало ясно, что территория — тюрьма, хрен выберешься.

Встречать его никто не спешил, так что Мирон свободно обошел дом по кругу и уткнулся в курятник: отгороженный сеткой участок для выгула и сараюшка с насестами и соломой. Рядом, в вонючей темноте, тяжело ворочалась свиная туша. Когда Мирон, насмотревшись, собрался повернуть к дому, из косой деревянной постройки, приткнувшейся к забору, выбрался человек. Мирон был уверен, что она предназначалась для собаки. Не обращая на Мирона никакого внимания, человек поднял с земли алюминиевую кастрюлю литров на двадцать и поволок ее мимо свинарника туда, где подпирали друг друга серые пластиковые мешки. Запустил в один из них пятерню, загреб комбикорма, ссыпал его в кастрюлю и снова зашуровал рукой в мешке. Похоже, намечалось кормление… И явно не людьми.

— Ты! — окрикнули Мирона строго. — Чего тут шаришься?

— Я от Коляна, — с готовностью пояснил Мирон, неотрывно наблюдая за манипуляциями, производимыми человеком, — тот качнул в кастрюлю воды из колонки, а потом голыми руками принялся замешивать из комбикорма кашу. — Заблудился.

— В дом давай, работничек! — велела женщина в длинной черной кофте.

Пришлось подчиниться. Кроссовки дисциплинированно остались за порогом, где в ряд уже выстроился с десяток пар. Мирон взял стопку вещей рабочего серого цвета и потопал в душ, хотя мыться вообще не собирался. Душ был совмещен с туалетом, дверь не запиралась. Стоило Мирону снять футболку и джинсы, как тетка, разумеется, возникла без стука. Кивнула на табурет:

— Садись.

Зажужжала машинка для бритья, и Мирону на колени упала отстриженная прядь. Еще несколько движений — и от прически, за которую он не так давно отдал пять кесов, остались только фотки в соцсетях.

— Одежду свою на пол брось, в стирку заберу. И телефон сюда давай.

— А если мама позвонит? — возмутился Мирон. Он и так терпел все это из последних сил.

— Если мама — так и быть, позову тебя. Воду зря не лей. Закончится — от мужиков отгребешь. С рукой чего?

— Да вот… — Он показал ладонь. — На вокзале порезался.

— Мой давай. С мылом!

Невнятно что-то бормоча, она открыла шкафчик и достала пузырек зеленки. Залила как попало — хорошо, что джинсы он уже снял, — крепко обмотала ладонь дешевым расползающимся бинтом и вышла.

Из зеркала на Мирона смотрела вполне привокзальная рожа: земля, которой кидалась Ильинична, осталась на щеках и лбу неряшливыми разводами. Неудивительно, что Колян с ходу его в местные жители определил. Про подобные дома Мирон слышал. Некая разновидность современного рабства: труд за еду и крышу над головой. Шли на такое те, кому больше некуда было идти.

Помывшись и переодевшись, он вышел в кухню. На покрытом клеенкой столе уже стояла тарелка супа и нарезанный крупными ломтями хлеб. Тетка помешивала что-то на плите огромным половником. Кастрюля напоминала ту, в которой готовили комбикорм.

— Зачем вам свинья? — поинтересовался Мирон, оттягивая момент дегустации. — От кур хотя бы яйца, а свинья только жрет и жрет.

— Тю! Все за деньги спрашивают, а он за свинью. Ты чего сюда вообще явился, а? Видно же, что не из доходяг этих.

— Деньги — да, деньги очень нужны, — исправился он торопливо и даже проглотил ложку супа для правдоподобности. — Из Комсомольска я. На Амуре.

Дальше легенда была не продумана: он и в дом этот не то чтобы собирался. Бывала ли здесь Вика?..

— Я зубы в Аксаковке лечил бесплатно. — Рука с половником замерла на полпути. — Ребята на вокзале посоветовали. Врачиха и сказала, что тут подработать можно, еще и накормят.

— Так и сказала? — У нее изменился голос.

— Примерно. Кстати, восьмерку мне не долечила. Может, знаете, куда она делась?

Половник вернулся в кастрюлю.

— Уехала. Туда, откуда не возвращаются. Идем, покажу твою койку.

Поднимаясь следом за ней на второй этаж, Мирон был уверен, что в доме, кроме них, никого нет. Однако в полумраке за приоткрытыми дверями спали люди — много людей. Они лежали на двухъярусных шконках и храпели на все лады.

— С ночной смены, — пояснила тетка. — Дневные вернутся — эти работать пойдут.

— А что делать-то надо?

Резко обернувшись, она уставилась на него в упор.

— Врачиха тебе не объяснила, что ли? — В этот миг в чертах ее лица отчетливо проступило нечто поросячье. Мирон помотал головой. — Ла-адно. Телик посмотришь — и разберешься. Работка непыльная, получше, чем кирпичи на стройке таскать. Вот! — Она похлопала по единственной незанятой койке на первом ярусе. — Лежи тихо. Смотри телик. Тебя позовут.

Телик и правда работал — без звука, но с субтитрами. Не телик, а телекран. Мирон кое-как устроился на продавленной сетке, уставился в нависающий сверху холм чьей-то задницы и подумал, что если работа идет в две смены, то, пока его не будет, здесь положено дрыхнуть еще какому-то мужику, а белье вряд ли сменят.

— Телик смотри! — грозным шепотом скомандовала тетка.

Показывали ересь всякую вроде шоу про экстрасенсов. Говорящая голова старательно и беззвучно объясняла, как распознать подселенного беса. Субтитры гласили: «Безошибочно понять, что вам подселили, можно по нескольким простым критериям. Вас избегают люди. Вы отекаете. Вы спиваетесь. Вы агрессивны. Вы одержимы навязчивыми идеями величия». Мирон подумал, что, похоже, подселили-то всей стране, а голова сменила тему. «Чтобы подселить, нужно посадить беса на плечо и выбрать жертву. Все, что от вас требуется, — поссориться с жертвой. Если вы в общественном транспорте, наступите человеку на ногу. На улице толкните или обругайте его. Будьте настойчивы, не оставляйте человека в покое. Проконтактируйте физически, чтобы бес перескочил на жертву. Как только это произойдет, возвращайтесь к куратору для получения следующего беса».

Это уже напоминало техзадание.

«После того как вы выполните все подселения, убедитесь, что кураторы снабдили вас димедопроприоципином в количестве, достаточном для снятия побочных эффектов взаимодействия с бесами».

Интересно, кто-то реально верил, что очиститься от взаимодействия с бесами поможет фарма? С работой все ясно, вот только кому и зачем понадобилось подселять бесов случайным людям?

Дверь приоткрылась, и Мирона хлопнули по плечу, приглашая на выход.

— Ну что, Комсомольск-на-Амуре, — расплылся в щербатой улыбке Колян, — разобрался, что делать надо? Хороша работа?

— Лучше, чем кирпичи таскать, — осторожно процитировал тетку с кухни Мирон.

— А я тебя, прикинь, вспомнил. Из Видного ты. И зубная врачиха тебя сюда не отправляла. Она хотела у нас Афонюшку отнять. Так вот я думаю: че ты сюда, такой лощеный, приперся, еще и набрехал с три горы? И сам себе отвечаю: ее ищешь.

Мирон завел руки за спину и раздвинул бинт. Из спален в коридор полезли мужики, и выглядели они так, будто вообще не просыпались. Миг — и Мирон оказался лежащим перед Коляном, как долбаная звезда на руках у фанатов. Перед лицом, зажатая в чумазых пальцах Коляна, оказалась горошина, по виду — козий навоз. Мирон сжал зубы, но зомбированные мужики раздвинули челюсть на раз-два.

— Наш любимый димедопроприоципин, — пояснил Колян и щелчком закинул горошину ему под язык.

— Уверена? Хорошо, поняла.

Зеленые цифры в темноте показывали половину третьего ночи. С Отдельновым точно нужно было что-то решать. Бросили парня в воду, а плавать не научили. По-хорошему, отправить бы его обратно в подмастерья… Пусть бы вон с Евой Девяткиной искал, кто в «Дикси» по ночам овощи обгрызает. Нет, несправедливо. Все он может.

— Костя, прости, что поздно, не разбудила? Алиса звонила, говорит, Мирон домой не вернулся. Вы же вместе были? Скинь мне адрес, где расстались. Спасибо, прости еще раз.

Все он может — только не в одну, а в две головы. Василия Калерия не отдаст, ее тоже понять несложно. Ей самой бы давно подыскать замену: следить-то она следит, только сделать ничего не способна. Ох, Ноа, тебя вообще всегда не хватает, а сейчас особенно.

— Паш! Да, едем. В Аксаково на этот раз. Спасибо, дорогой.

Нужен, нужен ему напарник. Как и сказала Алиса, телефон был отключен. Во что же ты там, дружочек, вляпался? Отыскала было номер мытищинского шорника — и передумала звонить. Позже поговорят.

Младшая спала, по стенам бегали голубые и зеленые звездочки ночника, а вот из-под двери комнаты сына слабо пробивался свет. Когда Этери на цыпочках прокралась в прихожую, он услышал и выглянул.

— Ты куда?

— Работать! — одними губами объяснила Этери, засовывая ноги в кроссовки. — Ложись уже!

— Ага. Паше привет. Спокойной ночи.

В лифте она еще раз набрала Мирона, опять безуспешно. Микроавтобус, как всегда, ждал у суши-бара. Ежась от ночной прохлады, Этери прыгнула в салон и задвинула дверь. Приглушенно поздоровались, Паша набрал адрес в навигаторе.

— Полчаса.

На сиденье валялся «дежурный» шарф, и Этери в него укуталась.

— Твои как?

— В Сочи, к теще на месяц укатили. А что у нас в Аксаково?

— Отдельнов, — вздохнула Этери.

Больше он ни о чем не спрашивал.

Давненько Мытищи не всплывали… Да и сам мытищинский шорник, Роберт Клебанов, не звонил, не появлялся, хотя отчеты сдавал исправно. Пара-тройка домовых, мертвая корова воду потравила… По сравнению с людоедами Калерии и вязом самоубийц Адиля — не о чем беспокоиться. А надо было съездить, удостовериться…

— Этуна, вон тот дом?

— Он самый. Здесь останови.

— Я как знал, — усмехнулся Паша и протянул ей лист с написанными от руки строчками.

— Вот ты жук! — вскинула брови Этери и пробежалась по тексту: пользуясь случаем, коллега подсунул заявление на отпуск. — Послезавтра? Мы вроде на июль договаривались.

— Ну какой июль — так хоть к своим успею, ты ж понимаешь.

— Мог бы и просто так подойти.

— А мне от тебя ничего больше и не надо. Была ноша моя — Этери пришла, себе взяла, — торжественно сказал он, как только она вернула подписанный лист.

— Ох, Пашка…

За деревьями что-то светилось. Этери спешила, подгоняемая необъяснимой тревогой: здесь точно было, да такое, что Чертолье курортом покажется.

Паша первым метнулся в заросли и потянул ее за собой. Присел, погасил фонарик. Возле дома на поляне стоял пазик, внутрь по одному грузились люди. Вихлястый парень с коробкой в руках шарился под деревьями, то нагибаясь, то дотягиваясь до веток, будто собирал что-то.

— Бесов сгоняет, — шепнул Паша.

— Видишь их?

— Чую. В доме не держат — боятся, а от дома они все равно не отходят, тут мамка их.

Словно в подтверждение, тоненько, тоскливо завизжала свинья.

— Во. Чувствует, скотина, что приплод увозят.

— Паш… — Виски внезапно заломило, Этери стиснула их ледяными пальцами. — Свиньи обычно не бесяков, а поросят рожают.

Вот тебе и тихий район. Вот тебе и домовые. Пазик завелся и отчалил, оставив облачко вони.

— Давай в машину.

К воротам дома они подъехали на микроавтобусе, уже не таясь. Павел дважды посигналил. Во дворе явно кто-то был: Этери слышала шарканье шагов. Потом что-то брякнуло, скрипнули несмазанные петли. Наконец в створке ворот приоткрылось смотровое окошко, изнутри выглянула женщина.

— Чего?

Этери вышла из машины и широко ей улыбнулась. Привычным движением повернула кольцо на пальце левой руки так, что острый шип уперся в ладонь, и надавила.

— Экскурсию проведи нам.

— Делов-то… — Воротина отъехала в сторону. Сильно запахло скотным двором.

Этери заметила за домом движение — кто-то юркнул за курятник — и пошла туда. Женщина покорно шоркала следом.

— Хозяйство наше. Куры вот, яйца каждое утро свежие по два десятка. Корова была, да сдохла.

— И воду потравила, — рассеянно заметила Этери.

— Ну кто ж ее, дуру, знал. Бесы падаль оседлали и угнали куда-то. Кабы не Роберт, хозяин наш…

Холод прошел по спине от поясницы и выше так, что заломило между лопатками: Роберт — хозяин наш. В темноте едва виднелись очертания свиной туши, свиней такого размера Этери еще не видела. Рядом стояли пластиковые мешки, накрытые алюминиевой кастрюлей.

— Что в мешках?

— Дмдпцпин.

— Паш, проверь.

Паша сплюнул себе под ноги.

— Дерьмо там бесячье, даже смотреть не стану. Полный цикл: свинья рожает бесов, бесы гадят, вот тебе и корм…

Этери поморщилась.

— Не продолжай. Глянь, там есть кто-то. — В свинарнике чавкнуло, тощая рука вытянулась и обняла свиной бок. Этери присела и посмотрела сквозь доски в блестевшие на грязном лице глаза. — Не бойся, иди сюда!

— Афонька это, — забубнила тетка, — работничек наш, он немой, мычит только.

Пальцы с болячками на фалангах робко потянулись к протянутым пальцам Этери. Тетка из-за ее спины с размаху вытянула Афоню по шее полотенцем.

— Грабли прибрал!

Свинья, не подававшая признаков жизни, внезапно подняла башку размером с кабину микроавтобуса и, коротко, пронзительно взвизгнув, уставилась на Этери — глаза у нее были человечьими, с реденькими светлыми ресницами.

— Паш, в дом сходи, поищи Мирона, — тихо попросила Этери. — Баба эта тебе в помощь.

— Нет тут таких!..

Но Этери не дослушала — жестом попросила ее убраться и повернулась к Афоне под неморгающим взглядом сатанинской свинки. Афоня закопался в тряпье, которое было на нем надето, и извлек оттуда смятую бумажку. Он хранил ее возле сердца. В руки не дал — показал издалека. Фотокарточка, при таком освещении не разглядеть. Женщина, рядом девочка…

— Руки!

За спиной щелкнул предохранитель, и Этери развела ладони в стороны. Хозяин пожаловал.

— Роберт, это что? Что это все такое?

— Бизнес, бизнес, ниче личного, — отозвался он, слегка запыхавшись. Обхлопал ее карманы, вынул из заднего телефон и отошел. — Кто еще с тобой?

— Я одна.

— Разумеется, ты — да одна. Ладно, лезь к свинье.

— Давай успокоимся и поговорим.

— Лезь к свинье, сказал!

Створка загона откинулась, и Афоня, о котором она уже забыла, быстро-быстро зашлепал ладонями по жирному свиному боку. Свинья тяжело сдвинулась с места и поползла.

— Ы-хы! — мычал Афоня, будто науськивая свинью. — Ы-хы!

И она, минуя оцепеневшую Этери, нависла над шорником Мытищ. Из человечьих глаз катились крупные слезы. Роберт выстрелил — эхо покатилось по лесу. Свинья напирала, а он отступал до тех пор, пока не прижался спиной к бетонному забору, и принялся палить снизу вверх в опускающуюся на него тушу. Этери услышала хруст — и все стихло.

Афоня неслышно подошел, ткнулся лбом в ляжку животного и остался сидеть не шевелясь. Паша помогал Мирону спуститься с крыльца. Этери не сразу его узнала. Подбежала, подставила плечо с другой стороны.

— Боже, Мира…

Он поднял голову и долго смотрел на свинью, в ее неподвижные глаза с редкими ресницами.

— Думаешь, оно сожрало Вику? — выдохнула Этери.

— Ты ее глаза видела? Она человек. Это и была Вика.

— Выглядишь плохо.

— Зато тебе Чертолье на пользу, — бледно улыбнулся Мирон.

Даже сидя в одеяле возле камина, он не мог согреться. Тяжело, должно быть, баннику, если вот так он чувствует себя постоянно.

— Это правда. — Изящно выгибая колени в обратную сторону, Амелия плеснула себе вина и рассматривала теперь фигурки на каминной полке. — Спасибо тебе за подданных. Колян твой особенно страдает, никак не поверит, что выхода оттуда правда нет. И слов нет — бегает, суетится, все «хух», да «хух», забавный такой. Ты бы хоть заглянул, посмотрел, как я живу.

Мирон содрогнулся, будто бы от озноба.

— Как-нибудь, д-да. Обязательно. Мне помощь твоя нужна.

Амелия фыркнула.

— Само собой! Позвал бы ты меня просто так, на бокальчик. Что, у кого-то лишний язык образовался?

— Наоборот. Есть один человек. Хороший. Меня спас, Этери, Павла… И много кого еще, кто никогда не попадет в тот дом. Этот человек знает, что на самом деле там произошло. Но не может рассказать. Ты видела Марту.

— Ту девочку, которую твоя енотиха только что увела на качели?

— Да. Мне ее подбросили. Пришла женщина, попросила найти Вику, а потом исчезла. Марта осталась здесь и уверена, что мама в командировке. Вот только ее маму превратили в свинью. На камине фотография, глянь.

Амелия двумя пальцами приподняла замызганную бумажку, изъятую у Афони.

— Это вроде и есть Марта.

— Ну да. Рядом с матерью. Ее зовут Вика. Она ко мне приходила — и ее я искал.

— Мира, прости, я запуталась.

— Да я и сам поначалу… — Он протянул руку, и Амелия вложила в нее бокал. — Только когда фотку увидел, щелкнуло: когда Вика привела ко мне Марту, она уже была неживая. Мне, говорит, сложно будет снова приехать… Но она мне все подсказала! Про Сандуны. Про зубы. Только про сало я так и не понял — кто им кого кормил?..

— Умеешь ты заинтриговать, конечно.

— Ща будет еще интереснее.

Афоня, отмытый и переодетый в чистое, сидел в «бальном зале» на том самом месте, где умер Саша, — отчего-то только оно во всем доме-яйце не ввергло его в ужас. Внезапно он оказался совсем юным, голубоглазым, с тонким вытянутым лицом и льняными волосами. Амелия взглядом спросила: «Уверен?» — и Мирон кивком ответил: «Да».

— Ты заслуживаешь слов.

— Можешь говорить, — подсказал Мирон, потому что сам Афоня на чудесное обретение речи никак не отреагировал.

Тот посидел, пошлепал губами, а потом ткнул пальцем в Амелию.

— Чорт! С рогами! — И захихикал припадочно.

Амелия шумно, яростно выдохнула. Как бы не передумала: откушенный язык ни один шорник назад не приставит. Мирон поторопился:

— Расскажи про Вику!

— Вика… Зубы мне выправила. — Снова смех этот кретинский. — И пришла меня спасать! Жалела. Фото свое подарила. Угрожала, что расскажет про нас. Она хотела меня забрать. В Москву. Она думала, я там раб. А потом сальца поела, занемогла и через ночь черной чушкой обернулась.

Той ночью, видимо, Вика и всучила ему Марту. Умирала, а дочь не бросила. Мирон глянул на Амелию, и выражение ее лица ему не понравилось.

— Что за сальце? — скривилась она.

— Особливое. Черной чушки, что до нее была.

В зал из столовой поднялась Этери, и Мирону отчего-то стало легче. Будто сидящий на полу Афоня смердел, а теперь свежим воздухом потянуло.

— Бизнес, — с ходу налетела Этери. — Про какой такой бизнес этот говнюк Роберт мне толковал? Что вы там, бизнесмены, с бесами мутили?

Молчание. Афоня только смотрел на нее и по-птичьи хлопал глазенками. Этери отвела Мирона в сторону, за Белый вигвам.

— Я в него не полезу, — сказал Мирон резче, чем собирался, — дай помереть спокойно.

— Да что с тобой такое?

Мирон оперся ладонями о колени, силясь вдохнуть.

— Может, ты видел или слышал чего-нибудь? Мир, подумай, а. Дом обыскали, кроме залежей бесячьего дерьма и черного сала, ничего интересного. Твой телефон, кстати, держи, возвращаю. У Роберта в квартире сейчас работают. Его свиньей задавило… насмерть.

— Да бесов они подсаживали. Там по телику инструкция была, как подсадить беса в транспорте или на улице. И какой-то хренозепам принять, чтобы очиститься. Мне его потом насильно в рот засунули, я чуть кони не двинул.

— То, что они называли лекарством, было… — Этери внимательно на него посмотрела и не стала продолжать. — Подсадить бесов — это уже понятнее. Да, — шепотом рявкнула она в ответ на звонок. — О. Ого-о. Спасибо, Паш.

— Он не человек, — вмешалась Амелия. У нее дрожали руки. — Его нужно вернуть откуда взяли, он был там заперт, а вы его освободили. Это он угощал людей сальцем. Это он хозяин.

Афоня снова захихикал. Этери и Мирон подскочили одновременно, но там, где он был, осталась пустота, только смех висел в метре над полом и не прекращался.

— У Роберта нашли списки. Там тысячи имен.

— Ждите новую свиноферму, — прошипела Амелия, — у себя под носом.

И сгинула в Чертолье, не сходя с места.

На груди сидело-ворочалось. Может, и ему подсадили? Нечем дышать. Только идей величия не появилось, а идеи ничтожности были и раньше. Туберкулез развивается в открытой и закрытой формах. Кровохарканье — это какая? Кто-нибудь открыл бы окно… Саша десять лет разлагался, а он справился за неделю. Легкие будто обрезали, оставив процентов десять — туда заходил воздух. А дальше камень, ничего. Бракованная магия. Всегда получается больше, чем просишь…

— Бедный Мирочка.

Он разлепил веки и увидел Марту. Уснул почему-то в Белом вигваме… Сверху моргали огоньки гирлянд.

— Ты не умрешь. Мы с тобой долго будем вместе, и ты будешь всему меня учить.

Рядом с Мартой появилась Алиса. Она держала за ручку чемодан.

— Я уезжаю. Спустишься?

Мирон приподнялся на локте и покачал головой.

— Ты горишь. Вызови врача, ладно? Или попроси Этери.

— В Турцию? С Даней? — припомнил он нужные слова.

— С родителями на Байкал, после сессии, — улыбнулась Алиса. — От Турции я отказалась. Не понимаю, что со мной. Но я обязательно разберусь и приеду к тебе после. Недели через две, ладно?

— Ладно, — сказал Мирон. Двух недель у него не было.

— Береги себя.

Провожать Алису вызвалась Марта. Мирон перевалился на бок, встал на четвереньки и подполз к подоконнику. Подтянулся, дернул ручку и прислонился к оконной раме, мелко и часто дыша. На другой стороне улицы Машкова спиной к дому-яйцу стоял мужик с колобком из папье-маше, надетым на руку. Словно ощутив взгляд Мирона лопатками, мужик воровато оглянулся, сунул в карман маркер и сбежал за ограду. На стене в том месте, которое он только что загораживал, остались крупные красные буквы: «Жил-был никто. Умер. Удивил ничем».

А вот вышла Алиса. Покатила к метро чемодан. Выцарапав из заднего кармана телефон, Мирон набрал маму.

Дождь, что ли, собирается?

— Мира! Ты как? В гости ждать?

— Мам, у меня это… — Хорошо бы дождь. — Ковид, в общем, подтвержденный.

— Мне приехать? Чувствуешь себя как?

— Нормально. — Он взял паузу, чтобы отдышаться. — Только я тут не один: у приятеля, за квартирой которого я присматриваю, сестра из летнего лагеря вернулась, ей десять лет. Боюсь заразить. Можно она у вас недельку поживет?

— Сестра?.. — Мама растерялась. Было слышно, как она обсуждает это с папой. — А сам-то он скоро будет? Родители у них есть? Я бы лучше тебя забрала.

— Я в порядке, мам. Скоро. Это на неделю всего. С Мартой легко, я деньги переведу.

— Не нужно никакие деньги переводить… Давай я приеду, и мы все решим.

— Давай.

Крошечными шагами подтаскивая себя к лифту, Мирон подумал, что вот именно так и двигался Саша. В лифтовом зеркале отразилось незнакомое лицо.

Он спустился в столовую. Уходя, Алиса оставила идеальный порядок. На столе — еще теплый чайник, готовые пирожки из «Магнолии», пустой стаканчик из-под йогурта. В вольере такая же чистота, даже носовой платок аккуратно висел на бортике таза. Фраппе в енотьем обличье дремала в гамачке, оттуда свисал ее полосатый хвост. Мирон бухнулся на диван и сказал:

— Поедешь ко мне домой вместе с Мартой. Мне так будет спокойнее.

Думал, захочет поспорить, но она не стала. Зацокала коготками и улеглась на коленях приятным теплом. Марта с грохотом сбежала по лестнице со второго этажа и прилипла к его плечу, обхватив руками руку.

— Собирайся. Поживешь пока в Видном. С моими родителями.

И она не сопротивлялась тоже.

— Ладно.

Мирон опустил голову на спинку дивана и уставился в потолок.

— Там дом большой. Половина дома наша, а другая — Алисы. Есть палисадник с качелями. Мангал. Ты как будто в городе и за городом одновременно. Школа рядом, можно ходить в кино или гулять вокруг пруда. Подружишься с кем-нибудь, там много ребят твоего возраста. У меня своя комната. Игровой комп… Фраппе вон с тобой будет, все покажет.

— А ты?..

— Я, ну… Ладно, собирайся иди.

Марта неохотно выпустила его руку и побрела к двери. У самого порога обернулась, отрезала:

— Я знаю, что моя мама не в командировке.

Замечательно. Одним сложным разговором меньше.

Когда приехала мама, встречать ее тоже пришлось Марте. Мирон потратил это время на то, чтобы сесть прямо и принять, насколько это возможно, бодрый вид. От маминого голоса и невозможности вернуться домой забирала тоска. Когда мама заглянула в столовую, немного дома оказалось здесь вместе с ней.

— На всякий случай близко не подходи, — попросил Мирон, и она не стала. Но осматривала его, а не дом, как он надеялся.

— Ты волосы остриг?

— Ага. К осени отрастут.

— Бледный совсем… Врач что сказал?

— Таблетки выдали. Больше ничего такого. Что вы решили насчет Марты?

— Да… Пусть побудет у нас, главное — чтобы твой приятель был в курсе.

— Он знает.

— А его родители… — Тут уже она перестала скрывать явно возникшее ощущение классовой розни. — Они вообще кто?

— Да не знаю, за границей живут. Можешь подняться наверх, посмотреть. Тут есть лифт.

— Спасибо, я уже заметила. Фраппе тоже нам в подарок? Это что, все твои вещи?..

Богатенькая наследница Марта стояла перед ней с рюкзачком, с которым приехала сюда, и пакетом того немногого, что купила Алиса: несколько смен белья и пара футболок.

— Они у меня просто не здесь, — выкрутилась Марта.

— Я переведу деньги, — сказал Мирон умоляюще. — То есть ее брат переведет мне, а я — тебе.

Совсем забрехался. Надеялся только, что Марта ничего не ляпнет, но она помалкивала.

— Ладно, Мир. Вечером позвоню. И ты звони! И врача платного вызови, пусть кислород в крови измерят и… Может, тебе в больницу лечь?

— Может, может… — пробормотал он и лег прямо здесь: сполз по кожаной спинке дивана и уткнулся лицом в подушку. К счастью, дверь за ними уже захлопнулась.

Наконец-то один. Безумно хотелось уснуть, но не получалось — так и лежал, глядя в угол между стеной и полом, пока за окном темнело. Подушка под щекой промокла, не хотелось ни есть, ни пить, а только дышать, но если нельзя дышать, то хотя бы уснуть, чтобы всего этого не чувствовать. Встал он всего однажды: кто-то настойчиво терзал домофон минут пятнадцать, не меньше, и еще столько же, пока он тащился до двери. Снова тот же вопрос:

— Здесь живет новый колдун?

— Он умер, — сказал Мирон и медленно двинулся в обратный путь до дивана.

Обнаружил, что уснул, только когда зазвонил телефон. А казалось, что так и таращился в стену.

— Да, мам. Разбудила, ага.

— Прости, милый. Лечишься? Слушай, мы с Мартой ходили гулять в Центральный парк, на аттракционы. Она очень интеллигентный ребенок! И так много читает… Ну вот в парке была старушка одна, попросила сумку до остановки помочь донести. Мы с папой от земли оторвать не смогли, а Марта одной левой!.. Мы, конечно, запретили, но ее бы в секцию отдать, говорит, нигде не занималась.

Мирон сглотнул сухим горлом.

— Мам, отдай ее в секцию.

— Я? Да при чем тут я? Ты приятелю своему скажи, что сестра у него, может, будущая чемпионка.

— У Марты никого нет. Я наврал. Ее мама умерла, отца нет, нашлись какие-то троюродные, мы с ними связывались — там все сами родительских прав лишены. Марту заберут в детский дом. Ей просто повезло: опека про нее еще не знает.

Мама молчала долго, а когда заговорила, Мирон понял, что она близка к тому, чтобы заплакать.

— Вот эту Марту — в детский дом? Но ей нельзя в детский дом, ее же там…

— Успокойся. Я не буду тебя уговаривать. И сам сделать ничего не могу. Но у меня есть знакомые, которые подготовят документы, если что, и помогут с процессом.

— Что «если что»? Это выбор без выбора, Мира.

— Я понимаю.

— Понимаешь… Лечи свой ковид и приезжай к семье.

«Мои забирают Марту, помоги с доками», — скинул он Этери и мгновенно задремал.

«ХОРОШО-О!» — грохотнуло так, что в окнах дома-яйца задребезжали стекла.

Мирон поджал к груди ноги и прикрыл голову — казалось, с потолка сейчас попадают обломки штукатурки. Глянув в щелку между пальцами, он обнаружил колышущиеся дубовые листья.

— Здравствуй, Кум-Сват.

— И тебе здорово, новый колдун! Выполнил я твою работу. Умаялся.

Банник ухнул мокрой задницей на диван так, что Мирона подкинуло.

— А ты, никак, помирать собрался?

— Собрался, Кум-Сват. Ночь не переживу.

— Ты погоди помирать-то, колдун. Кто мне работу давать будет? Что ж ты колдовал-то без зарока, да еще и бесячье дерьмо жрал. Ща, колдун… погоди… помирать…

Мирон хотел сказать, что не жрал, но почувствовал, как его сжали в охапку огромные руки, — и вот уже под ним не диван в столовой, а деревянные доски, и вокруг кромешная тьма с запахом донника.

— Ща мы мигом, мигом, — приговаривал банник, кочегаря печь. — Веник вот, сам собирал в Духов день, ой что за веник целебный… Будешь теперь колдуном с Неглинки. Шоб знали силу Кум-Сватову!

В ноги дунуло жаром, пар клубами повалил с камней — таких трав не то что Мирон, многие колдуны посерьезнее не знали. Уложенный лицом вниз на полок, он понимал, что здоровым бы задохнулся, а сейчас дышал вкуснее прежнего, словно не только легкими, но и всей кожей, и, пока банник охаживал его по спине веником, не осталось у него ни легких, ни кожи, ни тела — только слова Марты, что пророчила себя ему в подмастерья: «Мы с тобой долго будем вместе, и ты будешь всему меня учить».

Мирон слушал ее, слушал — и закрыл глаза.