Ну, слава богу, наконец-то я в Лос-Анджелесе! Если бы мне задали вопрос: для чего я сюда приехал, то я вряд ли дал бы вразумительный ответ. Единственное, что я знал совершенно точно, так это то, что на просьбу друга всегда надо откликаться, а Джордж Калливуд был всегда моим другом, другом моей беспокойной молодости, и он, судя по всему, нуждался в моей помощи. Я загнал машину на стоянку. С любопытством, смешанным с ненавистью, я смотрел на «Бевери-Вейлшир» — отель высшего разряда, где за проживание нужно было платить минимум сто долларов в сутки. Смею вас уверить, что не каждый может себе позволить подобный пустяк. Я, к счастью, тоже относился к тем,-кому это не по карману. Там останавливаются крупные торговцы, директора ювелирных магазинов, банкиры и им подобные господа.

Под номером 3400 значился отель-люкс «Амбассадор» со своими знаменитыми парками. Чуть дальше — «Бевери-Хилтон». Одним словом, это были места, где миллиардеры чувствовали себя весьма уютно. Не надо также забывать и близость Голливуда, а следовательно, и легендарных кинозвезд — известнейшие имена кинорежиссеров, писателей, менеджеров, продюссеров. Вокруг были знаменитые на весь мир названия: Голливуд, Пассадена, Рамона, Санта-Анна, Харбо!

Мне нужна была улица Сан-Педро № 2180, где проживал мой друг Джордж Калливуд. Прежде, чем направиться к нему, я решил выпить чашечку кофе и еще что-нибудь покрепче. Ночь переливалась тысячами огней, горевшими над известнейшими ночными клубами: Кафе Руж, Чирез, Кокснавт-Гроу, Мулен-Руж, Голондрина, Микабо.

В такие моменты, как правило, хочется расслабиться и быстренько выбросить все заботы из головы. Особенно такие, как мои. В такие моменты нужно, чтобы карманы были набиты деньгами, нужно развлекаться, танцевать или лежать в постели с женщиной. Но у меня были дела. И судя по тому, что написал мне Джордж, дела серьезные.

Мне нужно действовать. Я уже побывал в Лос-Анджелесе на Олимпийском стадионе и в Пан Аудиториум два года назад, когда приезжал смотреть «звезд» на чемпионате страны по бейсболу. Кроме того, я был и на «Брегли-илд», куда тоже приезжал смотреть бейсбол. В те времена я играл еще на тотализаторе и как раз поставил несколько долларов на «Сента-Амиту», чтобы хоть что-нибудь выиграть на бегах. Что мне удалось, так это потерять последнее, что у меня еще оставалось в кармане. При воспоминании об этом меня даже передернуло.

Сейчас все было по-другому, мне повезло. И у меня есть свое собственное бюро с пятью служащими и двумя секретаршами, кучей консультантов и мальчиков на побегушках. Кроме прочих жизненных благ у меня было четыре автомобили, счет в банке, может быть, и не такой ошеломляющий, но вполне придающий мне вес и респектабельность. Одевался я у Кирилла, считавшегося в Нью-Йорке одним из ведущих модельеров.

Итак, я пытался шататься по Лос-Анджелесу, осматривая витрины, прислушиваясь к гулу и к резким звукам игральных автоматов, которыми были забиты все бары, как вдруг меня кто-то резко толкнул. Падая, я почувствовал резкую боль в животе, как если бы мне всадили в живот длинное и узкое лезвие или шило. Уже лежа на ступеньках, увидел удалявшуюся женщину в голубом — видимо, она была одета в платье или костюм такого цвета. Едва я разинул рот, чтобы крикнуть ей что-нибудь, как почувствовал, что теряю сознание.

Люди и предметы начали вращаться вокруг меня со все увеличивающейся скоростью. Последнее что подумалось: так обычно кружится голова, когда я сильно напиваюсь или накуриваюсь марихуаны.

Когда я пришел в себя, то первое, что четко и ясно увидел, была приветливая улыбка медсестры, смотревшей на меня с любопытством и сочувствием.

— Как вы себя чувствуете?

— Неплохо, — ответил я и попробовал улыбнуться в ответ, но почувствовал, что лицо мое странно неподвижно, как будто оно окаменело. Признаться, я запаниковал.

Пробовал поднять руку, но с удивлением и ужасом понял, что не могу даже пошевелиться. Видимо, я был полностью парализован. Но мозг соображал — как бы функционировал самостоятельно. Язык тоже, так как я мог ответить медсестре. Та, увидев, что я ожил, быстренько выскочила из палаты, бросив мне:

— Потерпите минуточку!

Вскоре она вернулась с доктором, высоким и плотным мужчиной в очках с черепашьей оправой.

— Я — доктор Кук, — заявил он мне, глядя на меня поверх очков.

По его озабоченному виду я понял, что он просто не знает, к какой категории отнести меня: к живым или…

— Доктор… начал я вымученным голосом, — что… со мной произошло?

Молчание было долгим. Наконец, доктор произнес:

— Кураре!

Одно-единственное слово, но которое, как говорится в старых романах, заставило затрепетать сердце и заледенеть душу. Я и на самом деле почувствовал, как сердце у меня затрепетало и как в висках застучала кровь.

— А как вам… удалось, — забормотал я, — спасти…

— Спасти вашу бессмертную душу? — подхватил доктор.

Я попытался направить разговор на интересующую меня тему:

— А кто мог..?

Но доктор Кук не дал закончить мне фразу.

— Кто бы это ни был, мне неизвестно, — закончил он, — но вам, дорогой мистер Бакстер, это должно быть известно лучше, чем кому бы то ни было! Но в любом случае считайте, что вам чертовски повезло. Иголка, смоченная в яде, натолкнулась на плотную ткань одежды, и яд проник лишь в верхнюю часть эпидермиса. Причем минимально, вызвав лишь частичный паралич. Я уверен, что нам удастся быстро нейтрализовать действие яда и вы вскоре сможете смело направиться домой.

— Я тоже надеюсь, доктор!

— Вы, судя по удостоверению, частный детектив?

Его вопрос звучал так, как будто он спрашивал: не гомосексуалист ли я. То же недоверие, то же слегка скрываемое презрение, то есть все то, что так раздражало меня.

— Да! — ответил я кратко.

— У вас, видимо, есть какие-нибудь соображения относительно того, кто вас сюда спровадил?

— Абсолютно никаких! Ведь я детектив категории «с», то есть самой низкой, — пошутил я.

Но доктор не поддержал моей шутки и даже не улыбнулся. Медсестра, позже я узнал, что ее зовут Клер, молча подошла ко мне и сунула мне под мышку термометр. Я присмотрелся к ней повнимательнее. Внешность Клер никак нельзя было назвать банальной — это была в высшей степени привлекательная девушка. Впоследствии я узнал, когда мы познакомились поближе, что она студентка университета медицинского факультета, а здесь проходит практику.

— Честно говоря, — сказал я, — мне раньше казалось, что в Лос-Анджелесе используются современные методы, чтобы убить человека. Но, видимо, здесь сильное влияние оказывает кино. Вообще-то странно, едва прибыв в чужой город, вы тут же подвергаетесь нападению неизвестной женщины.

— Женщины? — переспросил доктор с интересом.

— Да, господин доктор, женщины. И уверяю вас, что она толкнула меня с такой силой, что так не смог бы толкнуть и центральный нападающий «Всех звезд» Хосе Карделас. Вы знаете, это был футбольный толчок по всем правилам.

— Понимаю, — заметил доктор, хотя, собственно, и понимать тут было нечего.

И тут мне в голову пришла одна мысль.

Замечу мимоходом, что сам я далеко не последний кретин. В пользу этого утверждения говорил хотя бы тот факт, что в банке у меня лежит определенная сумма, о которой я, кстати сказать, уже упоминал. Кроме того, скажу, не боясь быть обвиненным в нескромности, что мое сыскное бюро самой высокой марки. Моя голова не один раз спасала мне шкуру, помогала расследовать самые причудливые убийства и преступления, от которых отказывались и более зубастые сыщики. Идея, которая пришла мне в голову, была настолько простой и гениальной, что я воскликнул с нетерпением:

— И долго вы собираетесь держать меня здесь, господин доктор?

— Все зависит от того, как прореагирует ваш организм на антипод, который мы вам ввели полчаса назад.

— А это опасно?

Доктор улыбнулся, а его глаза за толстыми стеклами очков прямо-таки излучали веселье:

— Мужчина с вашим сложением не должен бояться реакции антипода. Это обычный укол и подобные им делаем даже детям. Когда вас привезли сюда, я подумал, что вы уже не жилец на этом свете: началось трупное окоченение и кожа начала быстро чернеть. Именно эта внутренняя инъекция спасла вас.

— Значит, я вам обязан жизнью, доктор?

— Это моя обязанность. Думаю, что через пару деньков вы сможете выйти, при условии, если не будет отрицательной реакции. Но вы мне кажетесь человеком с очень крепким здоровьем, много занимающимся спортом, вообще, по-моему, вы вели здоровый образ жизни.

После этих слов доктора я сразу вспомнил прокуренные бары, портовые забегаловки, ночлежки самого низкого пошиба, бордели, именуемые отелями, пропитанные любыми запахами, кроме приятных, игорные дома, залы, места ставок, берлоги проституток, которые я посещал по соображениям работы или же просто потому, что мне хотелось побыть с женщиной, без всяких обязательств, только за несколько долларов! Да, верно, какой-то период я усиленно занимался спортом, но потом, в Нью-Йорке, жизнь так переломала мои привычки, что пришлось мотаться как угорелому, как, впрочем, и десяти миллионам жителей этого проклятого города. Вначале я смотрел на путешествие в Лос-Анджелес как на своего рода увеселительную прогулку. Но кто-то другой решил сделать ее последней…

Покинув госпиталь, я направился на Сан-Педро стрит, которая была расположена неподалеку от центра Лос-Анджелеса. Жилище Джорджа — небольшая вилла, выкрашенная в белый цвет и стоящая среди густо растущих южных растений. Видимо, мой друг Джордж заколачивал неплохие деньги, если он мог позволить себе проживать в подобном районе и на подобной вилле, которая как минимум стоила 50 тысяч.

Я остановил машину как раз напротив ворот виллы, вышел и позвонил. Дверь открыла негритянка с массивной грудью. Она провела меня в роскошную приемную — одна позолота стоила всей моей нью-йоркской квартиры.

Ее звали Мара. Мне стало известно ее имя, когда хозяйка, одетая во все черное, приказала ей принести кофе.

Хозяйка провела меня в небольшую комнату в викторианском стиле. Я прекрасно знал вкус Джорджа, понятие которого о красоте было немножко смещено во времени и который любил толковать, что его предки были пионерами Дикого Запада, а затем, опять же по его словам, стали самыми богатыми плантаторами Вирджинии. Несмотря на красивую историю о богатых предках, он в те времена, когда я его близко знал и дружил с ним, всегда был по уши в долгах и всегда «стрелял» у меня сигареты.

Молодая женщина спросила меня, как долго я пробыл в городе и когда я сюда прибыл.

— Я — жена Джорджа Калливуда, — кратко пояснила она, а затем, глядя мне прямо в глаза, добавила: — Вдова Калливуд…

В первый момент показалось, что она говорит мне неправду. Но она смотрела на меня очень серьезно, сжав губы, причем ее черные глаза стали еще чернее.

Я внимательно посмотрел на ее худые и бледные руки, на бледное лицо, пышные волосы, волнами спадавшие по плечам. Ее высокий лоб сразу заставил меня предположить, что передо мной умная женщина.

— Вы хотите сказать, что Джордж… — начал я, невольно понижая голос…

— Сколько дней вы в городе, мистер Бакстер?

— Считая сегодняшний — шесть! Кто-то пытался меня убить, и все эти дни я находился в госпитале, миссис Калливуд.

— Зовите меня Грацией, так как нам, видимо, придется встречаться еще долгое время.

— Почему вы так считаете?

— Потому что Джорджа убили три дня назад, когда меня не было дома.

Не сказав больше ни слова, она направилась к двери. Дойдя до нее, она остановилась и повернулась ко мне. Я понял по ее лицу, что она хочет, чтобы я следовал за ней. Я молча встал.

Поднимаясь за ней по лестнице, я невольно залюбовался ее ногами, широкими бедрами. У меня сразу появились грешные мысли, которые я, правда, в тот же миг прогнал, мысленно называя себя идиотом. На третьем этаже у одной из дверей она остановилась и сказала:

— Здесь! — и указала рукой на дверь.

— Только после вас! — сказал я.

— Нет, ни за что! Вы же не знаете, как его изуродовали!

Я больше не хочу его видеть! Никогда больше, понимаете? Я не знаю, как у меня выдержало сердце! Пожалейте меня!

Она, казалось, вот-вот рухнет на пол и, если бы я не поддержал ее, так оно бы и случилось. Я почувствовал, что у нее холодные руки и горячее трепещущее тело. От нее исходил волнующий запах духов.

Мной вновь овладели игривые мысли. Да и было с чего! Держать в объятиях чертовски красивую женщину и ничего не делать? Нет, это было выше моих сил. Но мысли об изуродованном трупе, лежавшем в соседней комнате, враз охладили меня, и я опустился с фантазийных высот на землю, подумав о несчастном друге и его жене, которую я сжимал в объятиях.

— Мне уже лучше, мистер Бакстер.

— Вы тоже можете называть меня по имени. Оно, правда, не такое красивое, как у вас, но в этом виноваты только мои родители. Меня зовут Ник.

— Хорошо, Ник. А теперь идите.

Я отошел от Грации и увидел спрятавшуюся за колонной чернокожую служанку Мару. Я без колебания подошел к двери, толкнул ее и вошел в комнату.

Джорджа Калливуда невозможно было узнать: его труп лежал на кровати, и руки его не были скрещены, как у всех покойников, на груди. Они были раскинуты, а гримаса на лице выражала жуткую боль, которую ему пришлось испытать перед смертью. В его мертвых глазах застыл ужас, а сжатые губы говорили о его страшном конце. Но что меня заставило вздрогнуть — все его тело было черным.

Г рация сказала мне, что возвратилась домой только вчера, после того, как Мара сообщила ей телеграммой эту кошмарную новость. Джордж не выходил из дома дней десять. В последние дни он начал получать письма с угрозами, и поэтому был вынужден нанять личных охранников: ими стали муж Мары Сэм, бывший садовник Гарвин и еще кто-то двое, скользкие личности, которых Грация до этого никогда не видела. Все эти бездельники, по словам Грации, занимались только тем, что сидели в прихожей, пили пиво, играли в карты и сквернословили, сопровождая каждое слово громким хохотом. Но Джорджу и этих охранников было мало, и он все время толковал, что его ухлопают из-за нерадивости этих остолопов.

— Ну, и где же сейчас эти люди?

— Вы думаете, что это кто-нибудь из них убил Джорджа? — спросила Грация, глядя на меня своими большими черными глазами.

— Я не говорю этого, Грация, но мне хотелось потолковать с ними. С каждым в отдельности.

— Они сразу же исчезли после смерти Джорджа.

— Как это исчезли?

Мара, черная служанка, прервала наш разговор:

— С вами хотят поговорить по телефону, — обратилась она к Грации.

Грация побледнела:

— Кто бы это мог быть? — спросила она, глядя на меня.

Я улыбнулся ей в ответ и взял за руку, чтобы придать ей смелости.

— Идите, Грация, послушайте, что вам хотят сказать, и ничего не бойтесь. Я с вами.

Когда она отошла от меня, я еще раз посмотрел на нее. Держалась она ровно, что придавало ей особую прелесть при ходьбе, особенно когда она покачивала бедрами. Может быть, этот эффект создавался за счет высоких каблуков. Мне нравились женщины на высоких каблуках, особенно, если они сложены так, как Грация.

Мара стояла рядом, глядя на меня, причем вид у нее был вызывающий, словно она что-то знала, но скрывала.

— Послушай, Мара, — сказал я, — почему ваш муж скрылся? Или для этого у него были особые причины?

— Не знаю, хотя Сэм отличался странностями и был немного не в себе.

— Почему вы так говорите «был»?

— Я не знаю. Я не…

Наш разговор был прерван появлением Грации. Ее и без того бледное лицо просто позеленело. В глазах застыл страх. Она нервно теребила руки, и я поспешил ей навстречу.

— Вы так взволнованы? Кто это был?

— Чей-то голос… Он сказал, что я тоже скоро умру!

— Голос мужчины или женщины?

Грация как-то странно посмотрела на меня и сказала:

— В том-то и дело! Я ничего не поняла. Видимо, голос изменили.

— Или накрыли микрофон платком! — подхватил я. — Но что-то вам все-таку сказали. Постарайтесь передать слово в слово.

— Только это: «Сейчас твоя очередь, ты сдохнешь и будешь такой же, как Джордж».

Произнеся эти слова, она вздрогнула.

— Больше ничего не было сказано?

— Нет, больше ничего. Ах, да, — она на мгновение задумалась, — добавили еще: «Помните о крокодилах».

— Каких еще крокодилах?

— Не имею понятия — я повторила только то, что сказал голос.

Она упала на диван и разрыдалась.

Я подсел к ней и, чтобы успокоить, начал гладить ее по голове.

— Ну, хорошо, хорошо, Грация, не нужно так расстраиваться. Я найду этого типа, вот увидите, и все ваши страхи пройдут. Мне хотелось бы поговорить с вами, но только, чтобы вы обошлись без паники и слез. Вы в состоянии отвечать на мои вопросы?

Рыдая, Грация придвинулась ко мне, и я чувствовал ее горячее дыхание на своем лице. Я обнял ее за плечи, не переставая поглаживать по голове. Мне стало не по себе от роли утешителя вдовы моего лучшего друга. Мара стояла возле двери, как бы ожидая приказов своей хозяйки.

Я сказал ей:

— Позже я поговорю с вами, а сейчас займитесь каким-нибудь делом по хозяйству.

Не произнеся ни слова, она ушла.

— Это ваша единственная прислуга, кроме исчезнувшего Сэма? — спросил я у Грации, которая прочищала носик в микроскопический платочек.

— У меня есть еще кухарка, Амалия Раймони, а также садовник Гервин Грант, который исчез вместе с Сэмом.

— Мы их найдем. Но сначала я переговорю с Марой, а затем с кухаркой. Если вам не трудно, то я хотел бы услышать от вас, как умер Джордж.

— Да мне, собственно, и говорить нечего! Я была в Нью-Йорке по работе, как я вам уже говорила, Мара услышала, как он закричал нечеловеческим голосом, и примчалась к нему в комнату… и нашла его таким, каким вы его видели.

— Вы спите в общей спальне, то есть вместе, или у вас у каждого своя комната?

— Это он так хотел. Он всегда говорил, что был слишком долго холостяком, и что он уже не может спать с кем-нибудь в одной комнате.

— Как это с кем-нибудь? Ведь вы его жена?

— Видите ли, он был особенным человеком, да я ему и не противоречила. Я понимала, что Корея оставила следы в его душе.

— Да, это действительно так, — заметил я, вспоминая все, что мы пережили в этой глупейшей войне. Эта война на многих повлияла и далеко не самым положительным образом.

— Я его понимала и прощала ему все! Любые его странности.

— Вы его сильно любили?

На какую-то долю секунды она заколебалась, потом произнесла:

— Трудно сказать. Он был замкнутым человеком, и он относился к тому типу мужчин, которые мне не нравились.

— Но вы все-таки вышли за него замуж?

— Женщины чувствуют одиночество сильнее, чем мужчины, и поэтому они иногда заключают самые странные браки. Да, наш союз был неудачным, но это я поняла, когда мы прожили какое-то время.

— Перед вашим отъездом в Нью-Йорк он не жаловался на то, что ему угрожают?

— Он мне сказал, что получает письма с угрозами, что ему звонят по телефону, как только что звонили мне, говоря, что он будет мертв.

. — Как вы думаете, кто бы выиграл от его смерти?

— Никто.

— Даже вы, Грация?

Она резко повернулась и посмотрела на меня. На ее красивом лице появилось искреннее удивление. Не возмущение или оскорбление, а только лишь удивление.

— Моя дорогая Грация! Не забывайте, пожалуйста, что я частный детектив и что Джордж был моим другом. Мне нужно получить конкретные ответы на вопросы. Я не могу пропустить ни одной, даже самой маленькой детали!

— Чтобы убедиться, что я не имею к этому кошмару никакого отношения?

— Да. И чтобы предупредить любое подозрение, которое может возникнуть у полиции.

— Они приходили сюда уже три раза. Некий лейтенант Мэрфи. Он задавал мне более или менее те же вопросы, но у меня сложилось впечатление, что он знает не больше моего.

— Вопрос остается — кто выигрывает от смерти Джорджа?

— Послушайте меня внимательно. Когда я вышла замуж за вашего друга, у него в кармане не было ни цента. Разве вы не спросили себя, как он очутился в таком роскошном доме, где в его распоряжении несколько слуг, где он имел все, что хотел, и где ему не приходилось заботиться о куске хлеба насущного, за который ему прежде приходилось бороться каждый день!

— Вы не слишком-то справедливы к нему.

— Да, я знаю, что это так. Но и вы не слишком справедливы ко мне, приставая со своими глупыми вопросами.

Она встала и пристально посмотрела на меня, а затем медленно произнесла, делая ударение на каждом слове:

— Я вам скажу свое личное мнение, мистер Бакстер, а согласитесь ли вы со мной или нет, мне в высшей степени безразлично. Я уверена, что вам не удастся раскрыть это преступление. Кроме того, считаю, что ваше присутствие в моем доме совершенно бесполезно. Я знаю, Джордж вас вызвал и вы приехали. Вы примчались, потому что речь шла о вашем бывшем друге, с которым вы воевали. Я согласна покрыть все ваши расходы по поездке…

В этот момент я прервал ее, причем довольно резко:

— Вы мне ничего не должны. Я приехал во имя нашей старой дружбы, хотя это стоило мне очень дорого, в том смысле, что я чуть не отправился на тот свет, следом за ним…

Говоря это, я тоже встал, и теперь мы поменялись ролями. Теперь я смотрел на нее сверху. Она, видимо, немного растерялась, но всем своим видом показывала/ как она возмущена.

— Я разрабатываю сцены и пишу сценарии для Голливуда, мистер Бакстер. Мне сейчас 28 лет и этим я занимаюсь с 18 лет, так что у меня есть положение среди пишущей братии. Я принимала участие в написании сценариев, которые шесть раз получали высшие награды. Так что, как видите, на отсутствие денег жаловаться не могу. Теперь вас ясно?

— Я думал, что вы вышли за Джорджа по любви и что вас связывали сердечные чувства.

— По любви? — саркастически переспросила Грация. — Да ведь Джордж был импотентом! Я думала, что вы знаете это…

— А что за люди, которые охраняли его?

— Я уже перечислила их, но если вы настаиваете, то я еще раз назову имена. Сэм Берроу, шофер-негр, муж Мары. Садовник Гарвин Грент, бывший полицейский, и две подозрительные личности, которые, как мне кажется, были друзьями Джорджа.

— Друзьями, говорите? А может, вы вспомните их имена?

— Имен я не знаю, а вот клички у них были: одного звали Красавчик Китаеза. Странная кличка, не правда ли?

Я кивнул головой в знак согласия. Эту кличку я уже где-то слышал.

— Другого звали Вилли Шутник, и мне кажется, что он был очень привязан к Красавчику Китаезе. Они также были в отличных отношениях с Джорджем. Однажды я у него спросила, почему он окружил себя такими людьми, но он дал уклончивый ответ. Когда же я стала настаивать, то он объяснил, что они оба специалисты высокого класса в азартных играх. Говоря другими словами, — мошенники, но кроме всего прочего, это были очень решительные люди, и они могли легко справиться с возложенными на них заботами — защищать Джорджа.

— Все время вы толкуете о защите Джорджа. Это очень странно. Я знал его как храброго человека…

— В последнее время он был осторожным. Эта осторожность в сочетании с его впечатлительностью…

— Что ж, вы знали его лучше. Но поймите и меня: Джордж отправил мне письмо с просьбой о помощи. Мне не удалось спасти ему жизнь, но, может быть, мне удастся отомстить за его смерть!

— Это делает вам честь, Ник!

Мы оба замолчали. Неожиданно Грация взяла мою руку и прошептала:

— Забудьте то, что я вам сказала, по крайней мере, сейчас. Мне нужно, чтобы кто-нибудь находился рядом, чтобы я слышала человеческий голос.

— А разве Мара не может вам помочь в этом?

— Мара? Вообще-то она очень милая женщина, но не слишком разговорчивая. Кроме того, она уходит домой по вечерам, она расстроена исчезновением мужа.

— А где живет Сэм Берроу?

— Он и Мара занимали домик, стоящий в моем саду. Садовник Гервинт Грант проживал там же.

— А вы не могли бы описать этого Гранта?

— Это молодой человек с холодными светлыми глазами и гривой длинных волос. Блондин. Разговаривает редко. Я всегда со страхом смотрела на его руки. Он был рубщиком леса в Небраске.

— А вы не знаете, куда они могли все спрятаться?

— Дайте-ка мне подумать… — Грация наморщила лобик, прикусила палец.

— Ах, да, сейчас вспомнила… Гервинт Грант время от времени уезжал в одно место на Самсет-бульваре. Не знаю, почему он туда ездил, но однажды я слышала, как он назначил там свидание одной девушке. Он сказал ей: «Встретимся в моей берлоге на Самсет-бульваре!».

— Ну, хорошо, — сказал я, вставая. — Я сейчас загляну туда. Надеюсь, вы знаете номер?

— Мне кажется, 426. Но вряди ли вы ошибетесь, так как там один такой дом бело-зеленого цвета.

— Хорошо, спасибо. Я ухожу, но вы не открывайте никому.

— Почему? Вы думаете, что кто-нибудь попытается меня убить?

— Все может быть. Не хочу вас пугать, Грация, но не забывайте и того, что произошло с вашим мужем.

— Я не хочу оставаться одна. Я хочу пойти с вами.

Я ощутил волну нежности к ней, мне захотелось обнять ее, прижать… без какого-либо намека. Лишь бы дать ей почувствовать, что она может рассчитывать на меня и что с этого момента я отвечаю за ее жизнь.

Дом на Самсет-бульваре, несмотря на веселый цвет и замысловатую архитектуру, таил в себе что-то мрачное. По крайней мере, таким он мне показался, пока я рассматривал его, сидя за рулем машины. Грация сидела рядом со мной, ожидая, какое я приму решение.

— Подождите меня здесь! — сказал я ей, вылезая из машины.

— Нет, нет, Ник! Я тоже пойду с вами! Пусть даже я покажусь вам трусихой, но мне не хочется умирать. Да, мне хочется жить, хотя бы для того, чтобы узнать, кто убил моего мужа. Я вам сказала сразу, не лицемеря, что не любила Джорджа, но это отнюдь не означает, что я отношусь безразлично к его смерти…

Она мгновенно задумалась, а затем повернулась ко мне и спросила:

— Но если убийце удалось добраться до Джорджа, то он наверняка сможет добраться и до меня! Как вы полагаете?

— Я уже думал над этим и считаю, что покушение и убийство с самого начала направлены против Джорджа, и в расчеты убийцы вы не входите. Зачем ему вас убивать?

Она задумалась, а потом сказала:

— Я уже говорила, что не знаю. Может быть, это убийство связано каким-то образом с прошлым Джорджа?

— С прошлым? Этого тоже нельзя исключить! Вендетта? Но за что? У вас не возникает никаких идей?

— Нет! Но если мне что-нибудь придет в голову, я вам скажу.

— Вот и прекрасно, — сказал я. — А сейчас пойдем…

Дверь открыла высокая девушка, судя по всему, метиска. На ней было плотно облегающее платье из льна. Она вопросительно посмотрела на меня.

— Мы ищем Гервина, — сказал я.

— А кто вы такие и зачем он вам?

— Я это хотел бы сказать ему сам, если вы не возражаете?

— Его нет… Приходите тогда…

Я не дал ей закончить фразу и оттолкнул от двери. Она открыла рот, чтобы запротестовать, но, заметив мой взгляд, сразу осеклась. Грация вошла следом за мной. Никаких следов пребывания Гервина я не обнаружил. Девица, открывшая нам дверь, заявила:

— Если вы не из полиции и у вас нет ордера на обыск, то вы за это заплатите.

— А кто ты такая, что корчишь из себя хозяйку?

— Я — жена Гервина. Меня зовут Лиза Гордон.

— А я и не знала, что у Гервина есть жена, — заметила Грация, глядя на нее с недоверием.

Та обернулась к нам и вызывающе спросила:

— А вы, кто, собственно, будете?

— Меня зовут Грация Калливуд, и Гервин работает у меня.

— А, теперь все понятно. Тебе понадобился Грант, чтобы не спать одной в постели?

— Что вы этим хотите сказать? — спросила Грация холодным тоном.

— То, что уже сказала. Мне Гервин говорил, что, помимо работы в саду, ты требовала, чтобы он работал в твоей постели. Разве не так?

На мгновение мне показалось, что Грация сейчас бросится на нее. Сжав кулаки, она смотрела на Лизу с ненавистью.

— Надеюсь, что вы все-таки объясните миссис Калливуд, в чем все-таки дело! — вмешался я.

— А кто вас просит вмешиваться не в свои дела? Вы что, нанялись защищать проституток? — накинулась на меня Лиза.

Грация подняла руку, чтобы влепить ей пощечину, но в это время со стороны сада раздался жуткий крик. Уже через мгновение я мчался к тому месту с кольтом в руке. В саду, окружавшем дом, лежала высокая светловолосая девушка. Она была в бикини, и ее прекрасное тело содрогалось в предсмертных судорогах.

Я наклонился над ней, чтобы хоть чем-нибудь помочь ей, но она уже, видимо, была мертва, получив фатальную инъекцию кураре. Ее тело чернело на глазах. За моей спиной послышались шаги. Я повернулся и увидел Грацию, глаза которой были полны ужаса.

— Быстрее! Нужно позвонить в полицию! Нужно задержать этого сумасшедшего убийцу!

Я схватил Грацию за руку. Вбежав в дом, мы увидели, что Лиза Гордон, жена Гранта, исчезла.

До улицы Всех Святых я добрался на машине за несколько минут. Я еще издали увидел большой гараж, о котором мне говорила Мара. Не успел я выйти из машины, как навстречу мне вышел мужчина высокого роста, с квадратными плечами и сплющенным носом. Его рожу украшал шрам от глаза до подбородка. Если бы я вел следствие, я расхохотался бы, видя эту злодейскую физиономию. Он так походил на опереточного разбойника!

— Что угодно мистеру?

Я присмотрелся к нему внимательнее. Хотя на нем и была рабочая роба, выглядел он в общем довольно-таки элегантно, если можно говорить об элегантности тогда, когда на человека надели рабочий костюм. Но что больше всего меня насторожило — на его робе не было ни единого пятнышка смазки и из кармана не торчал традиционный гаечный ключ.

— Мне хотелось бы поговорить с Сэмом!

— А кто это, ваш Сэм?

— Сэм Берроу, шофер миссис Калливуд. Я знаю, что он у вас подрабатывает…

Он посмотрел на меня таким взглядом, от которого человек со слабыми нервами сразу бы отступил. Такой взгляд разве что бывает у типов, сидевших по нескольку раз в тюрьме, причем не за мелкое хулиганство или за приставание к прохожим в дневное время. Нет, молодцов, подобных ему, брали с автоматами в руках. Другого языка они не понимали.

— Сэм! — неожиданно заорал он. — Тут к тебе пришел какой-то тип!

— Послушай, ты, обезьяна, я не тип, а такой же американец, как и ты!

— Да? Ну, значит, я не заметил. А что ты хочешь от Сэма?

— Я об этом скажу ему лично, если ты ничего не имеешь против.

— А мне наплевать на тебя и на то, что ты скажешь. Просто я здесь хозяин и мне не нравится тип с рожей полицейского. Ясно?

Неожиданно из-за большого «крайслера» метнулась какая-то тень, а затем послышался топот ног бегущего человека. Не раздумывая ни секунды, я бросился за ним и вскоре настиг негра в замасленной робе.

— Сэм Берроу? Я хотел бы поболтать с вами пару минут. Не понимаю, почему вы удираете?

Негр был достаточно крепким парнем с довольно-таки симпатичными чертами лица.

— Для начала отпустите мою руку, а то вам придется пожалеть.

— Хорошо, Сэм! А сейчас ответьте мне на пару вопросов.

— А кто вы такой?

— Мое имя Ник Бакстер. Я частный детектив. Но прежде всего, я хочу, чтобы вы знали, я друг Джорджа. Бывший друг, так как его сейчас нет в живых. Но это отнюдь не значит, что я, как друг поплачу и оставлю все так, как есть. Нет! Я приехал сюда с твердым намерением, чтобы…

Но негр не стал дослушивать о цели моего визита и, толкнув меня, помчался по лестнице, расположенной в глубине гаража. Он перескакивал через три ступеньки, а я через четыре, так что расстояние между нами быстро сокращалось, и я уже собирался наброситься на него, как вдруг на третьей или четвертой лестничной площадке раскрылась дверь лифта и из него вышел человек со шрамом, а за ним еще трое. У двоих в руках были большие гаечные ключи, а у одного велосипедная цепь. Красавец со шрамом небрежно играл ломиком в руке.

— Это что, официальная встреча, ребята? — спросил я, переведя дух.

Четверка приближалась ко мне в молчании, не предвещавшем ничего хорошего. Я замер, ожидая дальнейшего развития событий. Красавец со шрамом подошел достаточно близко, и я, сделав обманное движение правой рукой, как бы пытаясь ударить его, левой ногой изо всех сил двинул его в пах.

Удар был настолько силен, что, буквально подлетев, он упал на своих дружков.

Я не стал дожидаться, пока они придут в себя, и снова ударил — на сей раз типа с гаечным ключом — по ребрам и по горлу. Двое оставшихся решили быть со мной похитрее и бросились на меня одновременно. Я ждал этого момента и, успев приготовиться, провел в ответ свой любимый контратакующий удар каратэ «хвост ласточки», от которого редко кто остается в живых. Не успел я перевести дух, как на ноги поднялся тип, получивший удар по горлу. На сей раз я ударил его в область солнечного сплетения.

В сознании было только красавец со шрамом. Он лежал и с ненавистью смотрел на меня.

— Где Сэм? — В ответ ни слова. Только горящие ненавистью глаза. — Последний раз спрашиваю: где Сэм?

Не получив ответа, я молча взял валявшуюся цепь, обмотал ее вокруг руки лежащего, наступил на один конец, взял в руки другой — и потянул.

На лестничной площадке раздался душераздирающий крик. Ни слова не говоря, я снял с обезображенной руки цепь и начал обматывать другую, здоровую.

— Итак, тот же вопрос: где Сэм?

— Довольно! Сейчас скажу!

Я слегка ослабил напряжение цепи. Посмотрел на него. В его глазах появился страх, панический, животный страх. Да, таких людей, как он, трудно запугать, они понимают только силу, да и то не всегда. Кроме того, я знал, что если бы он одержал верх в этой схватке, меня бы уже не было в живых.

— Я тебе скажу номер телефона и пароль, а когда придет мой человек, то отведет тебя к Сэму.

— Смотри, не шути! — предупредил я, — а то ты никогда больше не сможешь красоваться своим шрамом. Ясно?

Я остановился, задыхаясь от бега, покрытый потом с ног до головы, и осторожно положил Грацию на землю. Она до сих пор еще не пришла в себя. Мы находились на берегу подземной реки, дно которой было илистым и скользким. К счастью, из отверстий в потолке пробивался дневной свет, так что необходимость в факеле отпала. Все тело мое болело. Хотелось прилечь и отдохнуть, хотя бы на мгновение. Вдруг мой слух уловил сначала неясный, а затем все более отчетливый звук шагов нескольких людей.

Что делать? Я был без оружия и поэтому не смог бы оказать серьезное сопротивление. Между тем голоса и шаги приближались. Я подхватил Грацию и бросился в воду. С трудом пробежав несколько шагов, я начал погружаться, сначала по пояс, а затем все глубже, пока вода не подхватила меня. Одной рукой я пытался грести, а другой поддерживал Грацию. В скором времени я убедился, насколько легкомысленно я поступил. Течение, с виду такое безобидное, оказалось очень мощным. Мне стоило большого труда удержать Грацию возле себя и одновременно не утонуть. Вскоре до нас донесся грозный и мощный шум и по мере того, как течение несло нас дальше, шум становился все сильнее, оглушая нас. Наконец, до меня дошло: впереди — водопад.

То, что мы рухнем с высоты с водой вместе, было ясно. Оставалось только молить бога, чтобы внизу не было острых камней… В этот момент я увидел то, что возродило надежду на спасение. Это был небольшой монолит, выглядывающий из воды и деливший поток пополам. Я собрал остаток сил, чтобы добраться до спасительного утеса, но когда уже протянул руку, чтобы уцепиться за него, поток оторвал от меня Грацию, и ее тело моментально погрузилось в воду и исчезло из виду. Меня прижало потоком к скале.

— Грация! — закричал я, но мой голос погас в адском шуме водопада.

На берегу я увидел людей. Их было трое и среди них — Сэм Берроу. Вскоре они переместились чуть выше по течению и бросили мне веревку с поленом. Я внимательно следил за ним и, когда оно было в двух метрах от меня, сломя голову бросился к нему. До сих пор не могу понять, как мне удалось вцепиться в полено…

Наконец, меня вытащили на берег и я, обессиленный, лег на спину. Но забыться мне не дал пинок в ребра. Я оглядел окруживших меня мужчин. Сэм Берроу сжимал в руке пистолет 45-го калибра, а двое других с любопытством глазели на меня. Один из них в легком фланелевом костюме был высоким и лысым, с детским выражением на лице. Другой был чуть пониже. На нем была серая фетровая шляпа с широкими полями и светлый плащ, перехваченный поясом.

— Ну и что ты теперь собираешься с ним делать? — спросил лысый, не спуская с меня глаз.

— Он хотел поспрашивать меня! — воскликнул Сэм, — а сейчас я поспрашиваю его. Ну-ка, вставай, дружок!

Острым носком ботинка он ударил меня в то же самое место, но намного больнее.

— Шевелись, падаль! Мне тоже хочется поболтать с тобой!

— А что я могу сказать тебе? — спросил я голосом, который сам не узнал.

Толстые губы негра скривились в зловещей улыбке.

— Уверяю тебя, что ты сейчас запоешь, как канарейка! У меня все говорят. Даже мертвые.

Друзья Сэма захохотали.

— Почему ты искал меня на улице Всех Святых? Это первый вопрос!

— Ты знаешь, что убили твоего хозяина. — Джорджа Калливуда?

— Конечно, знаю! — прозвучал веселый ответ негра. — Вечный ему покой! — и он быстро перекрестился.

— Кто-то хотел точно таким образом убить Грацию… то есть я хотел сказать, миссис Калливуд… но она… осталась в реке… погибла… мне не удалось спасти ее.

— А почему ты бросился в воду вместе с ней? — спросил меня лысый, уставившись на меня с подозрением.

— Это вы должны мне сказать, почему вы отвели ее в шахту и оставили на съедение крокодилу!

Сэм развернулся и ударил меня в челюсть. Если бы не лысый, попридержавший негра, я не досчитался бы многих зубов.

— Подожди, Сэм! Отправить его на тот свет всегда успеешь, а сейчас веди себя по-джентльменски!

— Вот именно! — усмехнулся я. — Джентльмены, у которых вместо галстука на шее должны быть веревки. Один из вас убил Джорджа. И меня хотели пристукнуть. Когда я пришел в гараж на улице Всех Святых и нашел тебя, — при этом я показал пальцем на негра, — один из твоих друзей ударил меня сзади, а потом вы отнесли меня сюда.

— Ну, ты даешь! — воскликнул лысый.

Все трое молча уставились на меня.

— А ведь ты — Красавчик Китаеза, не правда ли? — спросил я лысого.

Тот посмотрел на меня и процедил с сарказмом:

— Вонючий легавый! Вспомнил меня?

— Конечно! Но тогда у тебя не было лысины и живота, но зато у тебя тогда была рожа преступника!

— У тебя, легавый, морда еще больше стала похожа на рожу полицейского, у которого не все дома! — парировал он.

— Почему же ты убил Джорджа и Грацию Калливуд? — совершенно неожиданно задал вопрос Сэм.

— Еще чего, — ответил я. — Джордж был моим другом, а что касается Грации, то у меня не было причин убивать ее. Абсолютно никаких! И вы это прекрасно знаете. Кроме того, вы отвечали за жизнь Джорджа и он доверял вам. Так что, не валите с больной головы на здоровую. А что касается тебя, — обратился я к типу в серой шляпе, — ты — Вилли Шутник, подонок, который занимается контрабандой наркотиков.

Он мне ничего не ответил и все так же продолжал держать руки в карманах, делая вид, что все происходящее его не касается.

Зачем вы вытащили меня из воды? — спросил я Сэма, глядя ему прямо в глаза.

— Ты под старость совсем стал кретином! — сказал Красавчик Китаеза. — Во всяком случае, не для того, чтобы тебя прикончить. Теперь тебе не трудно будет понять, что мы не убивали Джорджа и не покушались на Грацию!

— Разве? Она вас терпеть не могла! — не удержался я.

— Зато к Сэму она не скрывала свой интерес ни днем, ни ночью, особенно в постели… — Но фраза осталась незаконченной, так как Сэм наотмашь выдал такую пощечину Вилли Шутнику, что тот чуть не упал в воду. Красавчик Китаеза, подхватив его, со смехом произнес:

— Ну вот, ты до сих пор не раскрывал рта и все было прекрасно! Молчи и дальше!

Вилли Шутник сплюнул кровь, потрогал щеку и заложил руки в карманы, стал слушать, что скажет Сэм дальше, который, как ни в чем не бывало, продолжал:

— Дело твое, Бакстер! Хочешь верь, хочешь не верь! Грация далеко не была святой. В общем, скажем так: ко мне она относилась с симпатией. Она также симпатизировала и некоему Глену Маллори. Не отказывала она также и Гервину Гранту. Вообще, этот патлатый тип нравился многим женщинам, хотя его интеллектуальный уровень не превышает уровня шимпанзе.

Мы несколько мгновений помолчали, а затем я спросил Красавчика Китаезу:

— Ведь ты в молодости был боксером и ходил всегда задрав нос. Кроме того, твоя жена, если не ошибаюсь, была китаянкой. Ты корчил из себя большого человека, швырял деньги направо и налево. Эти деньги были сомнительного происхождения, и вообще ты вел странный образ жизни. Я всегда был уверен, что ты плохо кончишь, и вот, ты замешан в историю с убийством!

— Ты даже не легавый! Ты щенок! — презрительно бросил тот.

— Я никого не убивал, и мои друзья тоже. И я тебе докажу, что у нас не было никаких агрессивных планов. Ты можешь идти на все четыре стороны. Ведь ты круглый дурак и ничего вокруг себя не видишь! Иди, ты сам себе сломаешь шею!

Я пытался встать, но не смог. Тогда Сэм одной рукой схватил меня за шиворот и легко поставил на ноги. Не сказав никому ни слова, я собрался было двинуться в путь, но Сэм, взяв меня за руку, сказал:

— Я тоже пойду с тобой! Ведь ты хочешь найти тело Грации, не так ли? Я тоже хочу найти его и достойно похоронить.

Я посмотрел на него с презрением.

— В самом деле. Ты так сильно любил ее?

Он ничего не ответил, а только равнодушно посмотрел мне в глаза, а затем, повернувшись к своим друзьям, бросил:

— Увидимся через пару дней на старом месте! Если же, вопреки ожиданиям, тело найдется, я дам вам знать! — потом, повернувшись ко мне, бросил: — Двинули!

Следуя за ним, я размышлял о том, что могли означать его слова: «Если же, вопреки ожиданиям, тело найдется…». Что значили эти слова? Что?.. Что знали они, чего не знал я?

Тело Грации мы искали долго и тщательно. Когда стало ясно, что мы ничего не найдем, Сэм, не сказав ни слова, скрылся в высоких зарослях, окаймлявших берег.

Оставшись один, я сел и задумался над тем, что делать дальше. Нужно было начать с самого начала, с нуля. Но ведь у меня не было никаких зацепок…

Я решил вернуться на виллу Джорджа. У меня сильно разболелась нога, и сам я валился от усталости. Мысль о мертвой Грации все время преследовала меня. Я добрался до автострады, где меня вскоре подобрал водитель грузовика. Через некоторое время он высадил меня на окраине города, и я пересел в такси. Сказал таксисту адрес и предался невеселым размышлениям. Итоги моих похождений были плачевными: убита девушка, причем, убили ее в момент, когда я разговаривал с Лизой Гордон на Самсет-бульваре. Покушение на меня, едва я только вступил на территорию этого города. Жуткая кончина Джорджа. Дикая драка в гараже и, наконец, неизвестная личность, ударившая меня сзади, когда я прихватил на крыше Сэма.

Затем Грация в заброшенной шахте и крокодил, готовый сожрать ее! Вспомнив крокодила, я вздрогнул. Полной загадкой для меня было явление Красавчика Китаезы и Вилли Шутника. Я прикидывал так и эдак, какую роковую роль они сыграли в смерти Джорджа. Но чем больше я ломал себе голову над этим, тем непонятнее становилась их роль.

Самым непонятным для меня было то, как они стали охранниками Джорджа. Ведь если он нанял их сам, значит доверял. Но ведь Грация почему-то ненавидела их! Почему? Была также еще одна подозрительная особа — Мара!

Молчаливым не доверяю. Мара же относилась именно к этой категории. Вызывал очень сильное подозрение и ее муж — Сэм. Весьма загадочной личностью был и Гервин Грант.

Джордж попросил моей помощи, но помочь я ему не смог. Я даже не знал до сих пор, почему он меня позвал. В любом случае, речь шла о чем-то очень важном, иначе бы его не убили! Тем более, таким жутким образом.

Зачем я ехал туда? Джордж и Грация были мертвы. Сэм сбежал. Оставалась одна Мара, которая вряд ли могла сказать мне что-то путное. А может быть, она что-то знает, но молчит!

Мара смотрела на меня из-за открытой двери внимательно и настороженно. По ее лицу было невозможно понять, известно ли ей что-нибудь или нет… В первый момент мне показалось, что она удивлена моим появлением, что она уже и не ожидала увидеть меня живым…

— Привет, Мара, — сказал я, слегка отталкивая ее и входя в прихожую.

— Миссис нет дома! — заявила она.

— Ее уже никогда не будет.

— Что вы хотите этим сказать?

— Что она мертва… утонула!

На мгновение мне показалось, что она раздумывает над тем, какое выражение лица ей следует принять. Во всяком случае, ее лицо не отразило чувства боли или горечи. Казалось, что она считала эту вещь фатально неизбежной.

— Вы поняли меня, Мара? Я сказал, что миссис мертва!

— Я вас прекрасно поняла, мистер Бакстер. Очень жаль.

Я внимательно посмотрел на нее, стараясь догадаться, о чем она думает.

— По вашему лицу не видно, что вам действительно ее жаль.

— А что я, по-вашему, должна рвать на голове волосы?

В ее черных больших глазах появилось выражение злости.

— Вы знаете, — сказал я, — вы мне не понравились с самого начала.

— А мне в высшей степени наплевать на это! Ведь я же не лезу к вам в постель! Более того, я являюсь членом религиозной организации, проповедующей чистоту нравов и запрет телесных утех.

— Вы хотите, чтобы я поверил, что вы, с вашим бюстом, с вашим телом, проповедуете запрет телесных утех? Да не смешите меня!

— Что бы я ни проповедовала, это мое личное дело, а что касается тебя, белого расиста, — заявила она злым голосом, — то будь ты хоть первым мужчиной на свете, я никогда, слышишь, никогда не лягу с тобой в постель. И вообще, я не останусь с тобой в этом проклятом доме.

— Мне это все равно. Но прежде, чем окончательно уйти, позови кухарку, Амалию Драймонд.

Взглянув на меня с ненавистью и не сказав ни слова, она быстро вышла.

Амалия Драймонд смотрела на меня безмолвно и холодно. Рост этой дамы был примерно такой же, как и у меня, то есть 190 см. Возраст — где-то к пятидесяти. Жесткие волосы, впечатляюще большие руки. Груди, бедра, соответствующие росту. Затрудняюсь назвать размер ее обуви, но ноги у нее тоже были громадными.

— Я вам нужна? — спросила она презрительно.

— Да, очень! Если вы не возражаете, я хотел бы задать вам пару вопросов.

— Конечно, возражаю! Мало того, я с удовольствием вам не отвечу.

— Но вы, по крайней мере, знаете, что ваша хозяйка мертва?

— Да, знаю, мне Мара сказала об этом.

— Вот и прекрасно. Я твердо решил найти убийцу вашей хозяйки и вашего хозяина. Разве эти соображения не кажутся Вам достаточными, чтобы ответить на мои вопросы?

Она посмотрела на меня в нерешительности, не изменив, однако, враждебного выражения лица.

— Хорошо! Что вы хотите сказать?

— Миссис Калливуд сказала, что среди охранников ее мужа был также и бывший полицейский?

— Некто Тони Кастелло. Американец итальянского происхождения.

— Он из Лос-Анджелеса?

— Думаю, что да! Что еще?

— Вы ничего подозрительного не слышали в ту ночь, когда был убит мистер Калливуд?

— Абсолютно ничего! Вам еще что-нибудь нужно?

— А вам было известно, что Гервин Грант, садовник, женат?

— Нет, не знала. И собственно, этот тип меня никогда не интересовал.

Я заколебался, прежде чем задать следующий вопрос, но потом все же решился.

— Скажите-ка, было ли что-нибудь между упомянутым Гервином Грантом и миссис Калливуд… я имею в виду отношения, выходящие за рамки отношений между хозяйкой и садовником?

— Говоря другими словами, вы хотите знать, спал ли Грант с миссис Калливуд?

Я ничего не сказал, а лишь утвердительно кивнул головой. — У вас, мужчин, кроме баб в постели, в голове нет ничего, не так ли?

Видя, что я ничего не отвечаю, она продолжала:

— Миссис Калливуд была достаточно серьезной женщиной, чтобы мараться связью с подобным ничтожеством. Вам еще что-нибудь нужно?

— Нет! — сказал я разочарованно. — От вас, видимо, ничего не добьешься.

Я позвонил в больницу, куда был доставлен после покушения на меня, и попросил позвать к телефону доктора Кука. Мне ответили, что подойти он не может, так как занят больным, но что, если нужна помощь, то мне пришлют медсестру. Я попросил, чтобы прислали Клер Пирсон.

Когда она пришла на виллу, я объяснил ей, не вдаваясь в подробности, что произошло с Грацией, и обрисовал ее теперешнее состояние. Клер молча выслушала меня и спросила, где сейчас находится Грация. Я указал ей на комнату на втором этаже. Она попросила меня подождать и поднялась наверх.

Ждать пришлось почти полчаса, пока, наконец, появилась Клер. Закурив, мы уселись друг против друга.

— Наша пациентка испытала шок, и, по всей видимости, у нее наступила кратковременная амнезия, то есть потеря памяти. Что с ней могло случиться? Что довело ее до такого состояния?

Я рассказал Клер практически все, опустив лишь постельные сцены. Она смотрела на меня с удивлением, широко раскрыв глаза. Черты ее деликатного и нежного лица напряглись, и в конце моего рассказа у нее вырвалось:

— Да любой другой на ее месте получил бы инфаркт! Ну, а что вы собираетесь делать дальше? Лично вы? — спросила она и закурила очередную сигарету. — Ведь вы тоже в опасности?

— Ну, опасность для меня скорее теоретическая, — попытался пошутить я. — И потом, не забывайте, Клер, — позвольте мне вас так называть, — что я не в первый раз нахожусь в подобной ситуации.

— Да ради бога! — воскликнула она.

Между тем я продолжал: — Видимо, наступил момент, когда я должен буду все проанализировать и начать все сначала. Мой клиент мертв, но задание остается в силе, потому что он был моим другом. Само собой разумеется, что я не могу сказать — вот, завтра, в полдень, я найду убийцу. Буду искать… Есть еще один след, который мне очень хочется проверить: Существует некто Тони Кастелло, бывший полицейский. Он остался один, и я еще не успел вплотную им заняться. Как раз сейчас я им займусь.

Не теряя времени, я взял толстый телефонный справочник Лос-Анджелеса и нашел телефон Тони Кастелло. Набрал номер. В трубке раздались длинные гудки, но к телефону никто не подходил. Я с досадой бросил трубку и, повернувшись к Клер, сказал:

— Самое лучшее, что я смогу сейчас сделать, — это поехать прямо к нему. Вы же, Клер, присмотрите за Грацией.

В ответ она кивнула головой.

— Да, еще одно, — заметил я, выходя из комнаты, — никому и ни под каким предлогом не открывайте дверь. Когда я приду, я позову вас по имени!

Вскоре такси доставило меня к дому, похожему на конюшню.

Привратница, неопрятная женщина, даже не посмотрела на меня, когда я обратился к ней с вопросом. Я молча направился к лифту и поднялся на пятый этаж. На площадке, куда я вышел, стены почернели от времени.

Я направился к двери с номером 400. Она была приоткрыта.

— Тони Кастелло? Вы дома?

Не получив ответа, я переступил порог. Когда мои глаза привыкли к полутьме, я огляделся вокруг. Крысятник, да и только! Маленькая прихожая, еще меньших размеров кухня. Душевая и туалет были невообразимо малы. Почувствовав себя снова на тропе войны, я нутром воспринял чье-то присутствие в квартире. Может быть, кто-то наблюдал за мной, ожидая, что я сделаю неверный шаг. Несмотря на сигнал тревоги, звучащий в моем мозгу, я все же, сжав рукоятку кольта, осторожно двинулся вперед. На мгновение я задержался перед закрытой дверью, а затем толкнул ее, и она бесшумно открылась. В полутьме разглядел маленькую койку с простынями неопределенного цвета. Из шкафа, встроенного в стену, выглядывали какие-то тряпки.

Возле окошка с опущенными шторами стоял столик, а за ним… сидел Тони Кастелло, странно наклонив вперед голову и опустив руки.

Я почувствовал, как покрываюсь холодным потом. Я сначала не понял, в чем дело, и лишь потом сообразил, что у Тони по локоть отрезаны руки. В моей голове снова зазвучал сигнал тревоги. Кто-то находился за моей спиной. Не раздумывая, я резко обернулся, готовый выстрелить хоть в черта, хоть в дьявола. Но квартира, как и прежде, была пуста. Видимо, крыса, подумал я, или мышь. Найдя первое попавшееся мне в голову объяснение, я успокоился, но лишь на мгновение. Обычно, в таких делах я не ошибаюсь.

Именно это чувство чужого присутствия не раз выручало меня на войне, а затем и в моей теперешней работе.

Я снова принялся шарить по квартире, но ничего подозрительного не обнаружил. Вытерев носовым платком все следы, которые я мог оставить, я покинул это невеселое место.

Позвонив в полицию насчет трупа, я направился к Гервину Гранту, подозрительному садовнику, которого я не мог сразу найти. Я очень надеялся, что найду Гервина Гранта в живых.

Небольшая деревянная калиточка была на запоре, зато дверь садового домика открыта — вариация на тему Тони Кастелло? Через мгновение моя рука уже держала кольт. Я позвал громким голосом, но никакого ответа не получил. Вдруг я подумал, что события становятся неуправляемыми. Что-то прошло мимо моего внимания, причем с самого начала… Какая-то ключевая деталь ускользнула! Но что? Я что-то должен был заметить! О чем я не подумал! Я быстро поднялся по ступенькам и вошел в дом. Я обошел все комнаты, но безрезультатно! Там никого не было. Нервы мои были напряжены до предела. Мне оставалось обойти всего несколько комнат, когда вдруг из-за одной двери послышались голоса. Едва я занялся дверью, как внизу раздался какой-то шум. Я моментально очутился в коридоре этажом выше и с бьющимся сердцем прислушался к приближающимся шагам на лестнице. Вскоре в полутьме я увидел Вилли Шутника. Собственно, я узнал его по дурацким манерам и плащу, туго стянутому в талии. Руки он держал в карманах и от всей его фигуры веяло нахальством, самодовольством. Из комнаты, той, где слышались голоса, вышла полураздетая Лиза Гордон.

Поприветствовав Вилли Шутника, Лиза спросила:

— Где тебя носило? Я уже не знала, что и думать! Что мы будем делать с ним? Давай принимай какое-нибудь решение!

— Ты хочешь…

— Да! — почти закричала Лиза.

— Это не мое дело! — резко ответил Вилли.

— Я не хочу оставаться одна! — категорически заявила она.

— А я тебе повторяю, что заниматься трупами — это не наше дело, и давай не будем больше к этому возвращаться.

Мне что-то показалось странным, но что именно, я так и не мог понять. В конце концов Лиза заявила:

— Ты подожди меня немного, и мы уйдем отсюда вместе!

На что Вилли Шутник бросил:

— Шевелись! — и направился к двери.

Я выскользнул за ним следом. Вскоре он пересек улицу и направился к большому «крейслеру», в который тотчас же сел.

Мне повезло — из-за угла вырулило такси. Я вытащил из бумажника полусотенную купюру и, показав ее водителю, сказал:

— Если не упустишь этот «крейслер», она будет твоя!

В ответ таксист хмыкнул:

— Если я его упущу, то сниму с тебя штаны и пойду по Голливуду пешком.

Через четверть часа «крейслер» въехал в очень приличный район и остановился перед красивым домом.

Вскоре Вилли Шутник скрылся в дверях и я последовал за ним. Меня остановил молодой привратник с широченными, как у гориллы, плечами:

— Мистер желает кого-нибудь видеть? Сейчас я запишу ваше имя в книгу посетителей, а затем пропущу вас в дом, если вас пожелают видеть.

Я решил пойти на маленькую хитрость. Оглядевшись, я увидел, что лифт остановился на пятом этаже. После этого я снова обратился к привратнику:

— Слушай, у меня труднопроизносимая фамилия, и чтобы не диктовать тебе по буквам, я покажу лучше водительские права.

Я стал боком к стойке и, приподняв над головой согнутую в локте правую руку, левой начал искать во внутреннем кармане пиджака права. Молодой человек привстал и чуть наклонился вперед в нетерпении, ожидая удостовериться и переписать по буквам мою фамилию. Это было его ошибкой и очень серьезной. В одно мгновение локоть моей правой руки со страшной силой опустился на его переносицу. Этим трюком я пользовался очень редко, можно сказать, в исключительных случаях. И тогда, когда мне приходилось пользоваться этим приемом, никто и никогда не мог устоять на ногах.

А этот устоял! Не теряя ни секунды, я ударил его рукояткой пистолета в висок и, наконец, он бесшумно повалился на ковер по другую сторону стола. Даже привстав на цыпочки, я не мог увидеть его, так он удачно упал. Еще раз убедившись, что этого молодца не видно ниоткуда, я устремился наверх. Пятый этаж… Я стоял в раздумье: за которой из шести дверей проживает Вилли Шутник? Но скоро он сам указал на это. Вернее, не он, а пистолет, направленный на меня из-за двери.

— Старайся не делать резких движений, дружок! И заходи поживее! — приказал его голос.

Мне ничего не оставалось, как только подчиниться.

Когда я вошел, он стоял с пистолетом в руке, причем, держал его так, как это делают настоящие профессионалы. У меня пропала всякая охота предпринимать какие-нибудь хитрости.

В способности по части стрельбы из пистолета мне с ним не сравниться!

Глядя мне прямо в глаза, он сказал:

— Я сразу понял, что эта гора мяса, там внизу, тебя не остановит. Тебе нужно нечто другое.

Пока он занимался болтовней, я осмотрелся по сторонам. Везде царила роскошь. Большие и мягкие бухарские ковры, позолота, фрески. В углу бар с набором напитков и всего того, что жаждет душа мужчины.

— Что вам от меня нужно, Бакстер?

— Посмотреть на вас поближе! — ответил я, делая шаг вперед.

— Стой на месте, кретин! С такого расстояния я могу ошибиться только нарочно.

— А ты разве не пользуешься кураре?

— Это не я убил Джорджа!

— А Тони Кастелло?

— Он что, тоже убит?

— Не только убит. Ему отрезали по локоть руки.

Я старался уловить на его лице хоть какую-нибудь реакцию, но Вилли стоял совершенно невозмутимо, спрятав пол-лица за большими черными очками.

— Смотри, ты что-то уронил! — сказал я ему и, шагнув навстречу, самым естественным образом наклонился.

Конец ковра, на котором стоял Вилли, мгновенно оказался у меня в руках, и я его дернул, что было сил, Вилли, высоко взбрыкнув ногами, шмякнулся об пол. Через мгновение я уже был на нем, выкручивая его руку, в которой был зажат пистолет.

Пока я был занят правой рукой, Вилли, изловчившись, чуть не выдавил мне глаза пальцами левой руки. Разозлившись, я схватил пояс с его плаща, который развязался во время драки, уселся ему на грудь и накинул на шею импровизированную петлю.

Через мгновение его тело обмякло. Вставая, я зацепился за его волосы, которые потянулись за моей ногой. От удивления, я приостановился и только потом сообразил, что это был обыкновенный парик. Подняв его, я увидел, к моему удивлению, не лысину, как я предполагал, а копну черных и длинных волос, рассыпавшихся по ковру. Не веря своим глазам, я подошел поближе и снял с Вилли очки. Моему взору предстали длинные ресницы и нежное лицо молодой красивой женщины!

Так вот что скрывалось за очками и париком. Пока она приходила в себя, я быстро снял с нее этот безобразный плащ, пиджак, мужскую рубашку и все остальное, до бюстгалтера. На ней были прозрачные голубоватые трусики. Видя, что она пришла в себя, я спросил:

— Как тебя зовут на самом деле?

Молодая женщина, видимо, еще не совсем пришла в себя, так как она лежала неподвижно, бессмысленно уставившись в потолок. Груди у нее были небольшие, но зато очень красивой формы.

— Ну, так как тебя зовут? Или тебя по-прежнему называть Вилли Шутником?

В ее глазах появилось осмысленное выражение.

— Я всегда была женщиной… — процедила она сквозь зубы.

— Давай, малышка, смелее! Чем ты занималась в доме Джорджа? Что ты знаешь о его смерти? Он знал, что ты была женщиной?

— Да, знал. Кроме того, он знал, что я могу стрелять лучше любого мужчины в тысячу раз. И если бы я не попалась на трюк с ковром, я это доказала бы тебе.

— То, что ты хорошо стреляешь, я понял сразу, как только вошел и увидел, как ты держишь пистолет. Именно высокий профессионализм и заставил меня прибегнуть к тому, что ты называешь трюком.

Видя, что она собирается встать, я сказал:

— Лежи и отвечай на вопросы!

— Но хоть сесть-то мне можно? — спросила она, поднимаясь с пола.

Что-то в ее тоне мне не понравилось, но не успел я разобраться, что именно, как она мгновенно была на ногах и ее ноги мелькнули перед моими глазами. Я еле успел схватить ее за руки и заломить их за спину. Сделать это мне удалось лишь с большим трудом, несмотря на мой вес и рост. Эта рукопашная схватка навела меня на одну мысль и, когда мы очутились на полу, я начал с нею совсем другую игру. Она отнеслась к этому совершенно равнодушно. После того, как я встал с нее и привел себя в порядок, мы продолжили нашу беседу:

— Или ты заговоришь, или очутишься там же, где и твой работодатель Джордж. Ну, кто ты? Какую роль в убийстве Джорджа сыграли Берроу, Гервин Грант и Тони Кастелло? Это ты, Сэм и лысый отнесли Грацию в шахту? Может, это ты звонила Грации и угрожала смертью? Ты вела двойную игру: делая вид, что охраняешь жизнь Джорджа, а на самом деле втихую готовила убийство. Это ты убила его? Почему ты это сделала?

— Ты, паскудная ищейка! От меня ты ничего не узнаешь!

— А о каком трупе тебя спрашивала Лиза Гордон и что вы должны были с ним сделать? Чей это труп?

— Что ты мне угрожаешь! — крикнула женщина. — Я и сама вижу, что проиграла, но не в том смысле, в каком ты думаешь, кретин! Да, я проиграла, но умру не от твоих грязных лап.

Произнеся эти слова, она взмахнула рукой и на ее правой груди появились две капельки крови, оставленные ногтями царапины.

— Скоро ты отправишься за своим другом на тот свет! Какой же ты кретин! Какой ты… — фразу она не закончила. По ее телу пробежала дрожь, и она начала быстро чернеть.

Я не поверил своим глазам!

Направляясь на Самсет-бульвар, я с содроганием подумал о фальшивом «Вилли» и ее страшных ногтях, которыми она собиралась вцепиться в мою физиономию.

Эта женщина правильно оценила меня и поняла, что горилла внизу не сможет меня остановить. Она подготовила мне встречу, нанеся на ногти яд. Даже малейшая царапина, и не обязательно на лице, привела бы к роковому исходу. Но ведь попытку убить меня, едва я прибыл в Лос-Анджелес, совершила одна и та же женщина. Может быть, это была она? А переоделась она для того, чтобы я не узнал ее. Нет, здесь что-то не так. Что могли означать ее слова: «Я и сама вижу, что проиграла!»?

Какую игру она вела? Какая нить связывает всех участников этой кровавой истории? Какие роли они выполняли — неизвестная, скрывавшаяся под именем Вилли Шутника и имевшая особый вкус и наклонности, толстый и лысый Красавчик, Тони Кастелло, Сэм Берроу, Гервин Грант, Мара?

А Лиза Гордон?

Ну, теперь она от меня не отвертится и ответит на все мои вопросы.

Лиза Гордон с удовольствием закрыла бы перед моим носом дверь, но она не успела этого сделать, и теперь я, придержав дверь ногой, стоял перед ней. Она была напугана. Не только моим появлением, но и чем-то или кем-то еще! Это было видно по тому, как она прижимала полотенце к груди, как вздрагивали ее полные губы. Приглядевшись внимательнее, я увидел в ее глазах плохо скрытый страх.

— Пытаясь куда-то спрятаться от меня, ты заблудилась, дорогая моя, и испугалась, — произнес я веселым голосом. — Куда же ты пропала, тогда, когда в твоем саду был обнаружен почерневший труп девушки?

— Мне было страшно… — пробормотала она.

— Конечно! И я знаю, почему! Ведь ты знала, кто убил эту девушку. Кстати, кто она была?

Но Лиза не ответила. Она упрямо смотрела в окно, выходящее в сад, словно ожидая чьего-то появления. А может быть, в саду прятался кто-нибудь, когда я прибыл сюда?

— Ну, так что? — спросил я Лизу, подступая к ней ближе. — Ты собираешься говорить?

— Я ничего не знаю, клянусь!

— Да вы только посмотрите на нее. У нее в саду убили человека, а она не имеет понятия об этом никакого! Так кто же убил ее? Твой Гервин или, может быть, твоя подружка, которую звали Вилли Шутник?

Лиза перевела взгляд от окна на меня.

— Ах, ты думала, что я не знаю о твоей связи с так называемым Вилли Шутником? Да ты, я смотрю, проказница! Муж хоть твой знает, что вы вытворяете, когда его нет дома?

Продолжая болтовню, я уголком глаза внимательно присматривался к окну. А, может быть, тот, кто находился там, если вообще кто-нибудь находился там, прислушивался к нашему разговору? Может быть, там Гервин Грант? С ним-то я и хотел познакомиться.

— Убитую девушку звали Мелиса Нельсон. Она была массажистка и время от времени приходила ко мне.

В ответ я нахально рассмеялся и сказал:

— Знаю я, что она тебе массажировала!

— Выродок! — прошептала она и замахнулась, чтобы ударить меня по физиономии.

Но я был начеку и перехватил ее руку. Рванувшись, она уронила полотенце, которым до этого прикрывала грудь, и в то же время ее полные, шоколадного цвета груди с черными сосками заколыхались перед моими глазами.

— Вот сейчас ты предстала как раз в таком виде, в каком и должна предстать, — воскликнул я.

— Что ты плетешь, пес проклятый! — сказала она, быстро схватив полотенце и прикрывшись им.

— А то, что я навел справки о тебе! — сказал я. — Вначале ты была бордельной шлюхой, а затем начала промышлять на панели самостоятельно. Так что наружный вид вполне соответствует твоему внутреннему содержанию.

Теперь она уже не старалась прикрывать свою обнаженную грудь, отбросив полотенце в сторону.

— Но вернемся к нашим баранам! Как же все-таки звали твою подружку, которая переоделась мужчиной?

— Меня ее имя никогда не интересовало. Вилли Шутник и баста!

— Да, ты права! Мужское имя ей подходило больше. Я попробовал разбудить было ее настоящее женское чувство, но с таким же успехом мог бы попытаться сделать это с пульмановским вагоном. А жаль! Как женщина она была хороша! Да, кстати: за что же вы убили Мелису Нельсон и где сейчас прячется твой муж?

— А зачем вам нужен мой муж?

— А ты разве не знала, что он и его компания пытались убить Грацию Калливуд? А ведь ты ее ненавидела!

— Она хотела отнять у меня мужа!

— Я нахожу странным, что тебе нравятся мужчины. И потом, у Грации вряд ли был роман с твоим мужем, этим патлатым козлом!

— А ты думаешь, что Грация была святой? Кроме Гервина в ее постели побывал и Сэм Берроу, и еще один актер, который снимался в фильме, поставленном по ее сценарию.

Я подумал о Грации, которая в этот момент находилась в своей постели, на Сан-Педро-стрит под наблюдением медсестры.

Все сказанное этой бывшей проституткой не могло быть правдой! Я просто отказывался в это поверить!

— Ну, хорошо. А как обстояли дела с наркотиками? — спросил я невольно.

В ее глазах впервые мелькнул страх. Я решил воспользоваться этим моментом и выжать из нее хоть что-нибудь и поднял руку, как будто собирался ударить ее. Она отпрыгнула в сторону, испугавшись еще сильнее.

— Не нужно! Не бейте меня! — крикнула она.

— Ах, тебе не нравится! А что тебе нравится? Быть в объятиях твоей подружки, или может быть, с девками в постели типа Мелисы Нельсон? Ведь мужчины для тебя…

Но Лиза, не дав мне окончить фразу, обняла меня. Я сразу вдохнул запах ее духов и тела.

— Это, чтобы доказать тебе обратное, — пробормотала она, прижимаясь сильнее и глядя в мой затылок.

Обняв ее, я прошептал на ухо:

— Ну, а как с ответами на мои вопросы?

— Что ты все вопросы и вопросы! Можно подумать, что ты собираешься устроить счастье Грации. Да твоя правда никому не нужна. И ты сам разочаруешься, если узнаешь ее! А может быть, ты влюбился в эту стерву?

— Тебе этого не понять, — начал я. — Мой друг просил помощи. Мой друг, который вышел живым из ада корейской войны. А вы его пришили!

— Ты не должен так говорить!

— А как же я должен говорить? Ну, как? Может быть, ты знаешь, кто его убил? Так назови его!

Ведя этот диалог, мы стояли, обнявшись и тесно прижавшись друг к другу. Я чувствовал тепло ее тела. Кровь ударила мне в голову и мне стало жарко. Тем не менее, я заметил, что Лиза старалась развернуть меня так, чтобы я оказался спиной у окна. Она еще крепче обняла меня и впилась в меня жаркими губами. Я тоже обнял ее сзади рукой и, прижав к себе, резко развернул ее спиной к окну. Она как-то странно повисла у меня на руках. Меня удивили ее закрытые глаза. Она что, потеряла сознание? — мелькнуло у меня в голове. Если даже и потеряла, то уж ни в коем случае от страсти. Прижав ее к себе, я ждал, когда она придет в себя. Она, между тем, буквально тащила меня вниз своей тяжестью тела, так что мне пришлось наклониться, чтобы не уронить ее на пол.

Вдруг я почувствовал, как что-то теплое стекает мне на руки. Бросив ее на пол, я увидел, что руки у меня в крови. Взглянув на Лизу, я увидел, что из-под ее волос на пол сочится кровь. Приподняв волосы, я увидел на ее затылке круглое отверстие…

Через мгновение я стоял у окна, сжимая в руке кольт. Убегавшего я увидел сразу. Это был крупный мужчина с гривой светлых волос.

— Гервин, стой, или стреляю! — крикнул я.

Но убегавший несся, как рассвирепевший кабан, не разбирая дороги и все круша на своем пути. Он буквально пропахал клумбу с цветами. Видя, что он добегает до высоких кустов роз, где может легко скрыться, я выстрелил вверх и одним махом перескочил подоконник и помчался к нему. После моего выстрела убегавший остановился, как вкопанный, тяжело дыша. Видя его массивную фигуру, Я, подбегая, крикнул:

— Не поворачиваться!

Метрах в пяти я остановился, чтобы перевести дыхание. Он тоже стоял, тяжело дыша, опустив руки. После некоторого молчания он бросил:

— Ну, что, ублюдок, добился своего?

Я сделал два быстрых шага, и моя нога слету обрушилась на него. Не смертельный удар, но болезненный. Вертнувшись волчком, он повалился на землю, осыпая меня проклятиями и корчась от боли.

— Это чтобы ты был повежливее с незнакомыми людьми! Лев с собачьей задницей! Твоей грязной гривой только тюремные параши чистить! За что ты убил Лизу? Ведь она собиралась говорить!

— Это не я…

Но не успел он закончить фразу, как я носком ботинка ударил его в бок. Он взвыл от боли.

— А зачем ты убегал, если это был не ты?

Задыхаясь, с лицом, искаженным от боли, он сказал:

— Я слышал, что вы говорили, и когда увидел на ее спине кровь, то понял, что она мертва. Я потерял голову и побежал.

— Ты думаешь, что кто-нибудь в полиции поверит в это?

— Но это правда, клянусь!

Снова моя нога поднялась и снова я ударил его в то же место. На сей раз он потерял сознание от боли. Я подошел поближе и с любопытством осмотрел его. Теперь мне стало понятно, каким мужчинам отдаются женщины. Он раскрыл глаза и я увидел удивительную голубизну.

Видя, что он пришел в себя, я продолжал:

— Если не ты, то кто же?

Он начал дрожать: видимо, сказывалось нервное напряжение.

— Даю тебе пять секунд на…

Но здесь я, видимо, недооценил своего противника. Взметнувшись, он с лежачего положения ударил меня каблуком по правому бедру, к счастью, снаружи, иначе я не имел бы возможности описать эту историю. Удар был неожиданным и настолько сильным, что меня буквально перевернуло в воздухе и я нелепо грохнулся на землю.

С перекошенным от злобы и ненависти лицом он подскочил ко мне. Схватив одной рукой за пиджак, другой за пояс, он приподнял меня, как ребенка, на уровень своей груди. В его глазах я увидел смерть.

— Ты думал, что со мной так легко справиться? Сейчас я послушаю, как захрустит твой позвоночник! — и он чуть отодвинул меня от себя.

Я знал этот мерзкий прием. Стоило ему резко опустить меня, одновременно подняв навстречу колено, — и я был бы обречен на пожизненную инвалидность! Весь остаток жизни со сломанным позвоночником? Нет! Я в мгновение ока левой рукой вцепился ему в щеку. Так как его руки были заняты, то он рванул голову назад. Вот это мне и нужно было!

Мой большой палец левой руки очутился за его щекой. Он резко рванул голову вправо — я влево, вниз, и через секунду я увидел зловещий оскал его картинно красивых зубов. Секунду спустя, из рваной раны хлынула кровь.

Обезумевший взгляд его голубых глаз остановился на мне. Не теряя ни секунды, я ударил его в зенки растопыренными пальцами, и в тот же миг почувствовал, что мой палец вонзился во что-то мягкое, и увидел, как по моей руке стекает какая-то жидкость, смешанная с кровью. Мой противник, как подкошенный, рухнул на землю, увлекая меня за собой…

— Каждый раз, когда мы с вами встречаемся по этому делу, — говорил лейтенант Мэрфи, стряхивая пепел с сигареты, — обязательно появляется труп.

Я полулежал на диване в доме на Самсет-бульваре.

— Но вы, ни в одном из этих случаев, не можете объявить меня убийцей! И потом, находя трупы, я вам каждый раз звоню.

— Что верно, то верно! Но вы становитесь удивительно однообразным, — с иронией заметил Мэрфи. — Вы никогда не знаете имени убийцы, зачастую и имени жертвы. Могу поклясться, что и сейчас вы не знаете имени того, кто убил Лизу Гордон. Вообще, должен заметить, что все окружение вашего покойного друга является в высшей степени подозрительным. Как, по-вашему, разве это не так?

— Что ж, по-вашему, Джордж Калливуд был головорезом? — в свою очередь спросил я, еле сдерживая себя, так как Теди Мэрфи был, что там не говори, офицером полиции и представителем власти.

— С известной долей уверенности полагаю, что Калливуд не был, как вы говорите, головорезом, однако у нас есть веские основания предполагать, что он занимался торговлей наркотиками и еще кое-чем.

Где-то в глубине души я тоже допускал такую возможность, но не хотел себе в этом признаться. Набравшись наглости и делая изумленное лицо, я спросил:

— А на чем основывается ваше так называемое основание?

Сделая вид, что он не заметил моего язвительного тона, Мэрфи серьезно ответил:

— После смерти вашего друга и в отсутствие жены — она как раз была в Нью-Йорке — мы, как и полагается в таких случаях, произвели здесь, то есть на вилле Калливуд, тщательный обыск. Результаты обыска были поразительные. Кроме нескольких килограммов героина, мы нашли и другие сильнодействующие наркотики.

— Но зачем ему надо было заниматься контрабандой, если он был чертовски богат?

— Джордж — не знаю, а вот жена его действительно богата.

— Но в конце концов, Джордж, может быть, и не занимался; распространением наркотиков. Может быть, эти наркотики были предназначены, если можно так выразиться, для личных нужд?

Мэрфи задумался.

— Если бы это было так, я повторяю, если бы это было так и только так, что тоже входит в противоречие с законом, то мы, полиция, смотрели бы на это снисходительно… В конечном итоге, Калливуды миллионеры, а закон, сталкиваясь с миллионами долларов, становится значительно податливее. Герой войны, деловой человек поддается невинным забавам, может быть, не сам, а даже с друзьями своего ранга. Это небольшая беда. Но данные нашей картотеки свидетельствуют об обратном, то есть о том, что контрабанда велась в самом широком масштабе.

Слова Мэрфи буквально ошеломили меня. Я чувствовал себя преданным! Джордж? Наркотики? Ну, а зачем же он тогда позвал меня? Чтобы организовать распространение наркотиков? И все же, мне не верится…

— Вы знаете, лейтенант, во время войны он был ранен взрывом гранаты в одно очень деликатное место… Вы понимаете, о чем я говорю?

— Да… — пробормотал лейтенант, а затем повернулся к своим помощникам, работавшим возле трупа, и спросил: — Ну как, ребята, нашли что-нибудь?

Сержант ответил отрицательно, а затем добавил, что свидетельств убийства Лизы отравленной пулей более чем достаточно. Стреляли с далекого расстояния, но даже если бы не попали в затылок, а в ногу, смерть все равно была неизбежной.

Я пересилил себя и взглянул на труп. Черный и неподвижный. Положение его было таким же, как и тело Джорджа. Руки, поднятые вверх, сжатые кулаки, сжатые зубы, остекленевшие глаза, в которых застыли предсмертные муки. Я нарочно промолчал о смерти Вилли Шутника и не сказал об этом лейтенанту ни слова. Впрочем, Вилли Шутник был женщиной. Пусть сами ищут, ведь им за это платят!

— Ну, а как вы оказались в этом доме, Бакстер?

— Зашел навестить знакомую, а что? — спросил я нахально.

— В самом деле! Но насколько мне известно, покойница была далеко не самой лучшей репутации и славилась своими скандальными связями с женщинами. Плюс употребление наркотиков! Самое печальное в этой истории то, что в молодости, вернее в юности, она хотела стать актрисой и сделать артистическую карьеру. Я еще раз говорю вам, что она была грязной женщиной.

Я посмотрел на труп женщины и представил себе, как она ужинала с режиссерами, чтобы ускорить свою карьеру, как она пыталась сниматься в кино, будучи молоденькой и невинной. Затем она погибла, как мой друг Джордж, как Мелиса Нельсон, как Вилли Шутник — от кураре. Продажные нравы царили в этом болоте, источающем зловоние — Голливуде. Эфемерный и двусмысленный мир успеха и лести. Наркотики, педерастия, трибадизм, сексуальные оргии, гангстеризм, проституция всегда процветали в этом мире, тайные пружины которого скрывались в миллиардах.

Под насмешливым и недоверчивым взглядом Мэрфи я почувствовал себя ничтожеством по сравнению с Грацией Калливуд и другими богачами города.

— Хорошо! — сказал я, — мне можно возвращаться домой?

— Вы все еще проживаете у вдовы Калливуд?

Я ничего не ответил. Меня взяла злость. Кроме того, у меня болел низ живота, а из моего организма еще не улетучились последствия отравления кураре. Болело колено. Но больше всего меня злило то, что я не видел никакого просвета в этой серии бессмысленных убийств. Лейтенант сказал, что он скоро заявится в дом Грации и разрешит мне уехать.

Добравшись до виллы Грации, я заметил, что за мной следят.

Клер сразу открыла дверь, как только узнала мой голос. Она сразу заметила, что я чувствовал себя паршиво, и уложила меня в постель. Я спросил, как себя чувствует Грация.

— Она спит. Я дала ей успокоительное. Затем она спросила, где я был все это время. Я ответил ей общими фразами. Мне не хотелось переживать еще раз то, что я пережил за последние несколько часов, даже мысленно.

— Мара и кухарка здесь?

— Да, здесь. Может быть, вам что-нибудь приготовить?

— Нет, — сказал я, вставая с постели, — мне хотелось бы поговорить по телефону.

Подойдя к телефону, я увидел, что справочник открыт все еще на букве «к» и фамилия Кастелло подчеркнута красным. Набрав номер гаража на улице Всех Святых, спросил, там ли Сэм Берроу, но мне ответили отрицательно. Затем у меня поинтересовались, кто я такой. Вместо ответа я бросил со злостью трубку.

— Я здесь! — раздался за моей спиной голос.

Повернувшись, я увидел черную физиономию Сэма Берроу.

Он стоял, прислонившись к косяку двери, и ухмылялся во весь рот.

— Ты, наверное, соскучился по нам, не так ли? — спросил он, расплывшись в широкой улыбке.

— Мальчик, иди сюда! — позвал он кого-то. — Ты посмотри, какой сюрприз! Гервин, иди и поздоровайся со своим лучшим другом. Ведь ты так хотел видеть этого проказника и шалунишку Бакстера!

Из-за спины Сэма появилась гигантская фигура Гервина Гранта, рядом с ним — Красавчик Китаеза. На Гервина было страшно смотреть. Под здоровым глазом у него было черно, а выбитый правый перевязан окровавленной тряпкой… Была перевязана и его разорванная щека… Они оба держали пистолеты. Здоровый глаз Гервина прямо-таки пылал ненавистью. Я сделал знак Клер, чтобы она уходила, но Сэм серьезным тоном сказал:

— Она тоже останется!

Клер остановилась, глядя на него испуганными глазами.

— Слушай, дорогой наш друг! — обратился ко мне Сэм. — Ты не слишком удачно пошутил с Гервином, и доктор сказал, что в ближайшие две-три недели он не сможет разговаривать. Но то, что он думает о тебе, я знаю и с удовольствием буду переводить. Так ведь, Гервин?

У того от злости, казалось, выскочит единственный глаз, и он сжимал свой пистолет так сильно, что у него суставы на руках стали белыми. В ответ на вопрос Сэма он промычал что-то невразумительное, тыча в свою сторону пистолетом.

— Я понял, понял! — снова заулыбался Сэм. — Тебе хочется его прикончить!

Гервин утвердительно кивнул головой.

— Конечно, ты это сделаешь. Успеешь, успеешь, — заверил его Сэм, — пусть он только ответит на пару вопросов, а потом ты с ним поговоришь, отведешь душу. А мы тем временем отведем душу с этой милой девушкой, так, Красавчик?

— Мы что, пустим его в расход? — спросил молчаливый до сих пор Красавчик.

Чтобы подбодрить Клер, я улыбнулся ей и сказал:

— Они нам ничего не сделают! Вы не имеете никакого отношения к этой истории!

— Решать буду я, — перебил меня Сэм, — имеет она отношение или нет. И потом, — он внимательно осмотрел с ног до головы дрожащую от страха Клер, — после того, что мы с ней сделаем, ей вряд ли захочется жить дальше. Так что лучше уж мы ее прикончим сами. Красавчик большой специалист по этой части. Но ты в любом случае умрешь раньше нее, так что тебя не будет грызть совесть, что ты ничем не смог ей помочь.

— Слушай, Сэм, а за что ты хочешь убить меня? Ведь у тебя было столько возможностей до этого времени, когда меня отнесли в эту проклятую шахту. Ты что, забыл, как ты спас мне жизнь?

— Да нет, почему же? Но теперь я вижу, что совершил глупость, хотя Джордж говорил, что тебе можно доверять.

— Вот видишь! А по какому поводу он говорил это?

— А по поводу того, что ты наркоман! — ответил он с отвратительной улыбкой.

— Ну, это было давно… — пояснил я, опуская глаза. — Но потом я вовремя спохватился и понял, что к чему…

Наркотики — ими я занялся исключительно для того, чтобы забыть кошмары, пережитые в Корее. А сейчас я ненавидел этих подонков, знавших о моем прошлом, ненавидел Джорджа, который хотел впутать меня в это дело.

— Гервин, ты можешь кончать с ним! — бросил Сэм через плечо.

У меня внутри все похолодело. Я видел перед собой здоровый глаз Гранта, в котором горело единственное желание — убить меня.

Гервин мягким шагом приблизился ко мне, и не успел я ахнуть, как он залепил мне такую пощечину, что я отлетел в угол. Когда открыл глаза, то увидел стоявшего надо мной Гранта. Его пистолет был направлен в мой правый глаз. Я смотрел в смертельное отверстие, не моргая. Раздался выстрел, и Гервин, уронив пистолет, повалился на пол. Красавчик Китаеза мгновенно повернулся к окну, но в ту же секунду пуля настигла и его.

В дверях стояла Грация, сжимая в руках дымящийся пистолет. Взгляд ее был отрешенным, а сама она производила впечатление ненормальной.

Сэм, не теряя ни секунды, схватил Клер, и, прижав ее к себе, бросился бежать. Я в два прыжка настиг его, но он швырнул Клер прямо в меня и скрылся за дверью. Пока я старался удержаться на ногах, чтобы не упасть и не придавить Клер, краем глаза увидел, как Грация спокойно повернулась и исчезла в дверях, ведущих в сад.

Чтобы окончательно прийти в себя, мне потребовалось какое-то время. Я бережно уложил Клер на диван и спросил ее, как она себя чувствует. В ответ она только слабо улыбнулась и закрыла глаза. В комнате еще стоял сильный запах пороха. Я подобрал свой кольт, выпавший у меня, когда Гервин дал мне последнюю в жизни пощечину, и подумал о том, как я буду оправдываться перед Мэрфи, хотя лично я никого не убивал, но был свидетелем практически всех убийств.

Я с трудом разогнулся и медленно побрел наверх. Поднявшись туда, я распахнул дверь спальни Грации. Она спокойно лежала на кровати в полутьме своей комнаты. Я бесшумно приблизился к ней и наклонился к лицу. Оно было неподвижным и серым.

— Той дозой, которую я ей дала, можно усыпить даже слона, — услышал я за спиной голос Клер. — Вы ее теперь и пушкой не разбудите! Как она сумела встать и застрелить этих двух типов, — это для меня загадка. Полнейшая! Да, кстати, Ник, что это были за люди и что они хотели от вас?

Я резко ответил:

— Ты что, из отдела по расследованию убийств?

Но она не обратила на меня внимания, игнорируя мой наглый тон, и продолжала:

— Если она спала, в чем я не сомневаюсь, то кто же тогда стрелял в этих бравых симпатичных парней? Я не верю в парапсихологию — я материалист, и всякие оккультные шутки мне не по душе.

— Клер, да что вы такое говорите? Видно, вы очень устали. Хотите, дам вам что-нибудь успокоительное?

Немного помолчав, я добавил:

— Простите меня, Клер, за резкость. Вы правы, здесь что-то не так! Совсем недавно я видел человека с отрезанными по локоть руками. Когда я был возле него, с него капала кровь.

Услышав мои последние слова, она вздрогнула.

— Затем я слышал, как две женщины разговаривали о каком-то трупе. Мне в высшей степени интересно взглянуть, но только где он находится? Одна из этих женщин умерла у меня на глазах. Дело в том, что умереть должен был я. Но почему? Кому я мешаю? И, наконец, последнее событие, которое, кстати сказать, вы тоже видели. Женщина, которая практически была без сознания и которая находилась в своей постели, спустилась вниз и успокоила навеки этих двух молодцов. Но когда я поднялся, то увидел, что она спокойно спит в своей постели! Разве это не смешно? Клер? Да, самое смешное, я чуть было не забыл, — Грация утонула на моих глазах в жутком водопаде, а спустя некоторое время я нахожу ее в своей постели!

— Вы, конечно, не растерялись и утешили ее.

Я замялся.

— Ну, вы знаете, Клер, как это бывает… Слово за слово… а потом… Но в любом случае…

Во время моего монолога Клер смотрела на меня с любопытством. Грация лежала совершенно неподвижно, настолько неподвижно, что у меня закралось сомнение — не умерла ли она? Я быстро наклонился над ней и приложил руку к груди. Я почувствовал нормальное биение сердца.

— Она чувствует себя лучше нас с вами, — сказала Клер холодно.

Теперь настала моя очередь посмотреть на нее с любопытством.

Чтобы немного разрядить атмосферу, я сказал:

— Вот, видите, Клер, куда я попал. Я думал, что мой друг лишь усталый герой, а он наркоман! Я думал, что он неисправимый бабник, а он оказывается импотентом. Я думал, что лишь поэтому Грация позволила мне утешить себя! Но вся эта история преступлений — это выше моего понимания. И здесь, видимо, нужен целый полицейский полк, чтобы сдвинуться с мертвой точки.

— Слава богу, что вы пришли к такому выводу, Ник! Бросайте все и уезжайте в свой Нью-Йорк, — проговорила она мягко. Затем взяла меня за руку и вывела из комнаты Грации. — А она пусть спит! — добавила она.

— Конечно, — пусть поспит и отдохнет. Ведь мы с вами видели, как она убила двоих. Это можно назвать «в пределах самообороны», а может быть, она хотела спасти человека, которого любит?

— Вас, что ли? — воскликнула с искренним удивлением Клер.

— А почему бы и нет? Что вы видите в этом ненормального, что женщина влюбилась в меня?

— В том, что в вас влюбляется женщина, я не вижу ничего ненормального. Вы симпатичный интеллигент. При других обстоятельствах я, может быть, и влюбилась бы в вас.

— Да, вы все это говорите, чтобы успокоить меня, а сами, небось, думаете, что я чокнулся.

— Ник, — сказала она, заставив меня сесть на диван, — вам нужно отдохнуть. А я тем временем вызову полицию, чтобы убрать эти трупы.

— Я смотрю, они вас совсем не пугают.

— Вы забываете, что я — медсестра, и видела сотни мертвецов.

— Убитых тоже?

— Но ведь это моя работа!

Да, да, твоя работа, — подумал я и взглянул на нее совсем другими глазами. Я сразу вспомнил раскрытый телефонный справочник и в моей голове раздался сигнал тревоги.

Только не торопись, только не торопись! — говорил я себе мысленно. В конце концов, я только человек и могу сделать, поторопившись, неправильные выводы!

Я чувствовал, что развязка близка…

За лейтенантом Мэрфи только что захлопнулась дверь. Перед уходом он сказал:

Друг мой! Я даю вам 48 часов! Если вы за это время не покинете Лос-Анджелес, то я привлеку вас к ответственности с самыми неприятными последствиями!

— Вы что, арестуете меня? — невинно спросил я.

— Конечно! С самым что ни на есть серьезным обвинением. Нарушение общественного порядка, раз! Нарушение правил ведения сыска, два! Неподчинение приказу полиции, три! Между прочим, последний пункт обвинения самый серьезный! А после этого я прикажу арестовать миссис Калливуд: она убила двух человек!

Я понимал, что Мэрфи не шутит.

Клер ушла, заявив, что она непременно должна показаться в больнице. Перед уходом она настойчиво рекомендовла госпитализировать Грацию к ним в больницу, где доктор Кук занялся бы ею всерьез. Я ответил, что ничего не имею против, и она мне обещала прислать за Грацией машину как можно скорее. Честно говоря, я тоже был доволен, что все так обернулось. Там, в больнице, ее будет охранять полиция, там она будет под присмотром Кука и Клер. Здесь я был связан ее присутствием и в случае необходимости не смог бы ей помочь. Последний случай, когда на виллу ворвались Сэм и его друзья, сильно напугал меня. Да что там, сильно — до смерти!

Поудобнее усевшись в кресле и взяв бутылку виски, я решил немного расслабиться. Выпив примерно треть бутылки, я снова взял в руки телефонный справочник. Затем нажал кнопку звонка, чтобы вызвать прислугу, но никто не отозвался. Тогда я нажал на кнопку и держал ее до тех пор, пока в дверях не показалась кухарка. Я с удивлением посмотрел на нее.

— А где Мара?

Та пожала плечами.

— Она куда-то ушла по своим делам. Когда нет кота, то мышки пляшут, — сказала она, намекая на то, что Г рацию забрали в больницу, как рекомендовала Клер, и против чего не возражал лейтенант Мэрфи.

— А давно она ушла? — спросил я, так как мне в голову пришла одна идея.

Амалия задумалась, подняв глаза к потолку и что-то мысленно высчитывая, а затем неуверенно ответила:

— Да так, что-то часов около пяти… шести, а может, и семи.

— Значит, она ушла до того, как Грация уехала в больницу?

— Ну и что? А какая разница?

Очень большая, Амалия!

— Не Амалия, а миссис Драймонд!

— А ну, давай, вали отсюда, миссис, и поживее, — я не удержался и выругался.

Та что-то пробормотала и, хлопнув дверью, вышла.

Я налил еще один стакан и выпил его. Поигрывая стаканом, я задумался. Мне вдруг пришла в голову одна неожиданная мысль. Грация, рассказывая о доме Гервина, очень точно описала его, хотя и обмолвилась, что никогда в жизни не была там. В любом случае это подтверждало слова Мары и Лизы о том, что Грация путалась с косматым Грантом, ныне покойником. Но ведь в этом случае криминального ничего нет: ведь ее муж был импотентом, а Гервин — красавцем в полном смысле слова. Да и Грация, судя по отзывам о ней, могла быть нимфоманкой. Но зачем же она тогда убила его… не колеблясь? Да… Может быть, она все-таки была влюблена в меня, и, видя, что я в смертельной опасности, видя этого патлатого козла, жаждущего моей крови, она выстрелила. Ну, а Красавчик Китаеза был убит лишь потому, что в руках у него был пистолет.

Была еще одна загадка — это раскрытая телефонная книга. Чтобы это могло значить? То, что здесь кроется какая-то загадка, я нисколько не сомневался. Меня также насторожило непонятное и ничем не объяснимое исчезновение Мары. Ведь она тоже тогда, когда мы оставались на вилле одни, и то попросила разрешения уйти, а сейчас…

Быстро наступила ночь. Сейчас бы улечься в постель! Но мне нужно было попасть на Самсет-бульвар в надежде застать там Мару. Или… ее труп?

Приехав на место, я осмотрелся по сторонам, проверил пистолет, а затем вышел из машины и закрыл ее, даже не щелкнув замком, после чего осторожно направился к калитке. Не пройдя половины дорожки, ведущей к дому, я рассмотрел в темноте «форд», на переднем сиденье которого сидела парочка. Их позы не вызывали никаких сомнений: влюбленные! А раз так, значит, слепые и глухие к окружающему миру.

Я осторожно обошел «форд» и смело направился к дому. Это было грубейшей ошибкой с моей стороны: принять парочку в машине за влюбленных.

Смело войдя в дом, я с помощью маленького фонарика принялся обшаривать все места, где можно было спрятать труп. Я так увлекся поисками, что слишком поздно услышал приглушенный хлопок, а вслед за ним и звук разбитого стекла. Значит, выстрелили из пистолета с глушителем. Тот, кто стрелял в меня, прицелился в отражение в зеркале. Его подвела темнота. На второй выстрел я не дал ему шанса и бросился на пол, открыв в ту же секунду стрельбу из своего кольта. В подобных случаях прицеленный огонь никто и никогда не ведет. Попасть можно только случайно.

Выпустив последний патрон, я услышал приглушенный женский крик. Но в следующее мгновение с того места, откуда он донесся, раздался выстрел из пистолета, разнесший вдребезги вазу, стоящую над моей головой.

Стряхнув с себя осколки вазы, я навострил уши: тишина! Потом послышался шум удаляющихся шагов. Я ни с места, лежу и слушаю. На подобный трюк попадалось много болванов. Когда до меня дошло, что нападавший действительно уходил, я бросился вдогонку… Но было уже поздно. Когда я добежал до калитки, то увидел, как женщина, напоминавшая фигурой Грацию, вскочила в машину, в которой раньше сидели влюбленные. За ней еще не захлопнулась дверь, как автомобиль рванул с места в карьер.

Я в свою очередь вскочил в машину и включил зажигание. Машина ни с места! После двух-трех неудачных попыток я понял, что с двигателем что-то не в порядке. Открыв капот, я увидел, что кто-то отсоединил провода зажигания. Пока я с ними возился, ругаясь на чем свет стоит, прошло несколько драгоценных минут. Вскоре я сидел за рулем машины, мчавшейся в ночи, как сорвавшаяся с цепи пантера.

В больнице первым, кто попался мне после ночного сторожа, был доктор Кук.

— Вы помните меня, доктор? Я тот самый пациент, который чуть не отдал богу душу, когда его укололи иглой, отравленной кураре! Вы меня тогда спасли.

— А, ну, конечно! Вы этот… как его… ах, да, частный детектив из Нью-Йорка.

— Совершенно верно! Мне хотелось бы увидеть миссис Грацию Калливуд, ее положили к вам несколько часов назад.

— Очень жаль, но я вряд ли смогу чем-нибудь помочь, господин…

— Бакстер, — подсказал я.

— Да, да, Бакстер! Пациентка отдыхает и ее состояние…

— Я знаю, знаю, — перебил я его. Но речь идет о моей жизни и смерти.

Кук сморщил лоб, видимо, раздумывая над моими словами.

— Вы знаете, ее охраняет полицейский. Кроме того, мне сказали, что она…

— Правильно! Она убила двух человек. Но это было неизбежно. Она не могла поступить по-другому. Отведите меня к ней, доктор. У меня совсем мало времени!

Доктор как-то искоса посмотрел на меня и, молча повернувшись, пошел вперед. Я за ним.

Полицейский, охранявший Грацию, спал. Я, конечно, не стал его будить, а молча проскользнул мимо него. Я бесшумно подошел к кровати, на которой лежала Грация. На ее восковом лице отражалось страдание.

— Она отсюда никуда не… не выходила? По крайней мере, в последние часы?

Задав вопрос, я почувствовал, насколько он глуп.

— А как бы она смогла это сделать в том состоянии, в котором она находилась, да еще под присмотром этого бравого полицейского?

Кук смотрел на меня, выражая взглядом свое неудовольствие.

— Действительно, под присмотром! — хмыкнул я, указывая на спящего полицейского.

Доктор вместо ответа деликатно засунул руку под одеяло и показал мне цепь, которой Грация была прикована к постели, а затем сказал:

— Она отсюда не может никуда уйти, разве что в тюрьму. В Лос-Анджелесе с убийствами не шутят? Он еще что-то говорил, но я его уже не слушал. Я чувствовал, что моя стройная теория рушится. Но с другой стороны… Я даже облегченно вздохнул. Грация не могла стрелять в меня час назад. И потом, ведь это она спасла мне жизнь, без колебания выстрелила в Гервина Гранта и Красавчика Китаезу. Какая же я неблагодарная тварь, если мог такое подумать о ней.

Выйдя из комнаты, я решил поехать на Самсет-бульвар, чтобы закончить прерванные поиски. Труп, если такой существует, должен находиться там и ни в каком другом месте. Но была еще одна деталь, которая поразила меня с самого начала, и мне хотелось разобраться, в чем тут дело.

— А где Клер? — спросил я. — Хотелось бы еще раз выразить ей свою признательность. Она много сделала для меня и миссис Калливуд.

Мы пришли в кабинет доктора Кука, и он нажал кнопку интерфона. Вскоре в ней зазвучал голос ночной дежурной медсестры:

— Слушаю вас, доктор!

— Пригласите ко мне Клер Пирсон.

— Через несколько минут она уже стояла перед нами.

— Клер! — воскликнул я радостным голосом и прежде, чем она успела опомниться, я заключил ее в свои объятия и крепко поцеловал в губы.

Сильным рывком она вырвалась и тяжело дыша, сказала:

— Вы… что… Бакстер…

Но я не дал ей договорить.

— Прошу прощения, Клер, я не сошел с ума, просто мне хотелось выразить вам свою благодарность.

Я вытер платком губы, испачканные губной помадой, и спрятал его в карман.

— Еще раз прошу прощения, вы были так добры ко мне! Будьте так добры и к Грации, продолжайте заботиться о ней!

— Не беспокойтесь, здесь она в безопасности!

Доктор смотрел на нас, ничего не понимая, что происходит. Им обоим и в голову не могло прийти, что в моем кармане находится доказательство, которое может привести кое-кого на электрический стул. Кроме того, моя память зарегистрировала еще одну, не менее важную деталь, о которой я сообщу позднее.

Труп, как и я предполагал, находился здесь. Видимо, затеянная мною перестрелка сильно нарушила планы моих противников. Они спрятали его в доспехи средневекового рыцаря, который скромно стоял в углу, сжимая в руках бесполезный меч. Нашел я труп случайно. Утомленный бесплодными поисками, я стоял в этом углу, раздумывая, где бы еще поискать, и стукнул кулаком по рыцарю. С досады, конечно. От моего стука он сдвинулся, и я, ставя его на место, обратил внимание на то, что под ним кровь. Быстро разобрал эту кучу железа — и моим глазам предстал безобразный труп Мары, черной служанки Грации.

В моей голове уже кое-что прояснилось. Я понимал, правда, еще не до конца, мотивы убийства. Что было для меня загадкой, так это то, от кого исходили приказы о совершении убийств…

Теперь было понятно, что делать: надо было идти в криминальную лабораторию Лос-Анджелеса…

Так как была ночь, то дежурный офицер не проявил энтузиазма, когда я ему сказал, что мне нужен дежурный лаборант, и желательно химик.

Вскоре появился заспанный человек, который буркнул «доктор Лестер», и уставился на меня в ожидании. Взглянув на него внимательнее, я чуть было не рассмеялся, передо мной стояла настоящая обезьяна, вся заросшая волосами, кривоногая, которой, как бы в насмешку, были прицеплены очки. Но я вовремя спохватился и объяснил:

— Я частный детектив, а лейтенант Мэрфи мой приятель.

— Слушаю вас, — проворчал доктор.

Я вынул из кармана носовой платок с губной помадой на нем, затем я вкратце рассказал ему, что мне от него нужно.

Особого энтузиазма он не проявил, но платок все-таки взял, а я, между тем, отправился на виллу Калливуд за телефонным справочником.

Вернувшись в госпиталь, я сразу же направился в палату, где находилась Грация, благо того никто не видел, и в этом мне никто не препятствовал.

После моего последнего посещения здесь мало что изменилось, за исключением того, что полицейский так стал храпеть, что хоть святых выноси.

Я бесцеремонно растолкал его, и он уставился на меня недобрым взглядом. Я жестом пригласил его выйти в коридор.

Полицейский вышел из палаты, все так же враждебно глядя на меня.

— Что вам нужно? — спросил он меня грубым голосом.

— Н-да… я думаю, что у вас тяжелый сон… — начал я.

— Что вы несете? Какой сон?

— Да вы же только что сладко спали! На посту!

— Ты что, — подступился он ко мне, — наверное, в морду захотел? — проговорил он, сжимая кулаки.

— Я? Да ты что, старик!

— Не называй меня так, придурок! Я с тобой совсем не знаком!

— Ты прав, старик. Мы с тобой не знакомы. Но ты все равно спал, охраняя обвиняемую в двух убийствах!

Видя, что он сейчас набросится на меня, я быстро добавил:

— Доктор Кук и медсестра тоже видели это! Подумайте, что будет, если об этом узнает лейтенант Мэрфи!

Тот сразу сник и поскреб в задумчивости двухдневную щетину на подбородке.

— Хорошо! Что тебе надо, приятель, будь ты неладен!

— Помочь тебе, доказав, что тебя обманули, но ты этого не заметил!

— А нельзя ли пояснее?

— Я уверен, что когда ты появился здесь, то сразу же попросил чего-нибудь выпить, так как здесь действительно очень жарко.

Полицейский на мгновение задумался, а затем, что-то вспомнив, воскликнул:

— Да, верно, черт возьми! Стакан воды… мне дала его такая симпатичная медсестра…

— Клер! — подсказал я.

— Кажется, так.

— А потом ты заснул, так как в стакане с водой было сильно-действующее снотворное, и ты должен поблагодарить Господа бога, что это был не яд!

Он вздрогнул. Я прочел в его глазах страх.

— Так, понимаешь, какое дело… — начал он, — я уже не такой молодой и мне скоро на пенсию… мне хотелось бы…

— Но ты можешь себя реабилитировать.

— Каким образом?

— Ты можешь смело рассказать лейтенанту Мэрфи, что произошло с тобой, тем самым и мне поможешь. Пока поверь мне на слово, и проверь цепь, которой прикована миссис Калливуд.

Мы вошли в палату, и он молча приподнял простыню. Я увидел, что цепь в порядке.

— Убедились?

— Это ни о чем не говорит. У тебя могли вытащить ключи, пока ты спал.

Он на минутку задумался, а потом сказал:

— Вечно вы, частные детективы, морочите людям головы!

— Да? А зачем тогда тебя усыпили? Чтобы полюбоваться твоей небритой рожей? Слушай меня внимательно.

Он наклонился ко мне, и мы поговорили так минуты три, а затем я повернулся и ушел, оставив его возле палаты Грации.

Мне показалось, что единственным человеком, который не спал в этой громадной больнице, был я. Из предосторожности я нашел белый халат и, накинув его, пошел по центральному коридору. Вскоре я обнаружил заспанную и чертовски красивую медсестру. Она испуганно смотрела на меня, стараясь привести себя в порядок.

— Вы не видели Клер? — спросил я. — Для придания правдоподобия своему поведению я добавил: — Я новый доктор… Тревор! Мне она нужна, чтобы сделать анализ. Она, видимо, забыла об этом.

— Она отдыхает в соседней комнате.

— А вы не могли бы ее позвать?

Видя, что я не собираюсь ее ругать, она кокетливо заявила:

— Что вы, доктор. У меня столько работы.

Это мне и нужно было.

— Хорошо. Я сам схожу. А где она отдыхает?

— На четвертом этаже, психиатрическое отделение. Кабинет № 229.

Я поблагодарил ее и, не теряя достоинства, удалился.

У спящей Клер был такой безобидный вид, что у меня дрогнуло сердце. Медсестры обычно спят, не закрывая на ключ двери, чтобы в случае необходимости не терять драгоценного времени. Я открыл дверь и бесшумно подошел к кровати, а затем тихонько позвал:

— Клер!

Она что-то пробормотала во сне, но не проснулась.

— Клер, сокровище мое, проснись, — и я осторожно взял ее за плечо.

Она моментально вскочила и, узнав меня, шарахнулась со страху в сторону.

— Что… Что… — начала она, увидев в моих руках кольт. Она пыталась вскочить, но я прижал ее к кровати. — Вы что, с ума сошли! — воскликнула она.

Я отошел в сторону, не выпуская из правой руки пистолет, левой достал два носовых платка.

— Вот на этом платочке помада с телефонного справочника, где ты подчеркнула имя Тони Кастелло. Причем, подчеркнула ты его своей губной помадой. И сделала ты это в доме Грации.

— Зачем ты мне это рассказываешь? Меня это совершенно не интересует.

— Как же, как же! Ее совершенно не интересует! А я уверен, что тебе это будет очень интересно, так как это ты убила Тони Кастелло! И руки отрезала ему тоже ты! Ведь ты прекрасная медсестра, и отрезать для тебя пару рук — пустяк. А что касается губной помады, так она действительно твоя. Я только что из криминальной лаборатории, где и получил соответствующее заключение. Когда я тебя поцеловал, то вытер затем губы вот этим платком, — я продемонстрировал ей второй носовой платок со следами губной помады. — Дело в том, малышка, — продолжал я, — что вначале я забыл, а потом вспомнил, что, когда листал телефонную книгу в поисках адреса Тони Кастелло, то ничего не подчеркивал, а просто посмотрел и закрыл ее… Мне потребовалось много времени, чтобы найти такси, а потом дом бедного Кастелло. Ты же сразу вызвала машину Грации…

— Да вы безумец! — проговорила она. Ее голос был тверд, но в глазах стоял страх. — Зачем мне нужно было убивать Тони Кастелло?

— Да потому, что он решил заговорить и сказать имя того, кто убил Джорджа Калливуда. И еще потому, что он написал письмо убийце, требуя денег за молчание.

— Но ведь он входил в группу, охранявшую Калливуда.

— Верно. И кроме того, он был единственным человеком, который видел убийцу в лицо. Последний, чтобы заткнуть ему глотку, дал ему большую сумму денег. Тони посчитал, что он умнее всех, потребовал что-то нереальное. Чтобы охладить его аппетит, к нему послали убийцу. Но убийцу с таким красивым лицом — тебя! А приговор ты поспешила привести в исполнение, чтобы я не встретился с Тони.

— Ну, а какой же все-таки мотив всех остальных убийств?

— Не бойся, дорогая, доберусь и до него!

За моей спиной скрипнула дверь и раздался голос:

— У тебя не будет времени, Бакстер!

Я узнал голос доктора Кука. Медленно повернув голову, я увидел, что он сжимает пистолет, и понял, что при малейшем движении он выстрелит в меня не колеблясь.

— А, это вы, доктор. Вы примчались, как только узнали, что по больнице шастает доктор Тревор?

— Я ошибся, — сказал доктор, — я думал, что вы глупее.

— Да, меня всегда недооценивают, но мое самолюбие от этого не страдало. Я извлекал из этого пользу. Вот тогда, например, когда вы пошутили с проводами зажигания. Ведь придя в больницу, вы так и не помыли руки. Я сразу заметил грязь под вашими ногтями. И это у хирурга!

— Вы примчались слишком быстро, — доктор перешел на «вы».

— Это вы в меня стреляли на вилле Гервина? — спросил я, указывая головой на Клер.

— Вам эти знания не принесут никакой пользы, так как живым вы отсюда не уйдете! — спокойно произнес доктор и начал поднимать пистолет на уровень моих глаз.

— Руки вверх! — раздалось за нашими спинами. — Кук, брось оружие! — приказал полицейский, который любил поспать на своем посту.

Пистолет глухо стукнулся об пол. Я, честно говоря, побаивался, как бы Кук не открыл стрельбу, но он сдался без сопротивления. Зато Клер проявила присутствие духа, и, не успели мы опомниться, как она молниеносно достала пистолет с ночного столика…

Но здесь я оказался быстрее и мой кольт выстрелил ей прямо в искаженное ненавистью лицо.

— Освобождение под залог! — воскликнул я, загадочно улыбаясь.

Грация с нежностью смотрела на меня. Я понимал, что ей хотелось поцеловать меня.

Она удобно расположилась в своем любимом кресле. Я плеснул в стакан добрую порцию виски и уселся напротив нее.

— Никогда в жизни бы не подумал, — пробормотал я, — что Клер… доктор Кук…

— Да ты прав, дорогой Ник, — проговорила она, глядя на меня блестящими глазами.

— А ты знаешь, Грация, есть замечательная китайская поговорка: «Идя в толпе, мы касаемся локтями убийцы, но не знаем, что он убийца»!

— Какая жуткая пословица!

— Не такая уж жуткая, как может показаться на первый взгляд. Она может даже относиться к нам!

— Что ты мелешь, дурачок! — воскликнула она, весело рассмеявшись.

— Верно, дурачок! Едва прибыв к вам, я подвергся нападению. И смотри, какое совпадение — я попадаю в больницу, где уважаемый всеми доктор Кук является главарем банды! Ну, не дурак ли я?

— Главарь банды? Как это? — повторила Грация.

— Да! И правой рукой этого бандита была его любовница, Клер, садистка, проливавшая человеческую кровь, как воду при поливке огорода. Достаточно вспомнить, что она сделала с несчастным Тони. Вскрытие установило, что она отрезала ему руки, когда он был еще жив и в сознании. Чудовищно!

— Просто не верится, ведь она была такой красивой! — проговорила Грация, глядя задумчиво в пустоту.

— Верно, такая красивая! Но ведь она тоже была среди этих трибад и лесбиянок.

— О чем ты говоришь? — воскликнула Грация.

— О чисто женских оргиях. О тех, на которых, кроме нее, присутствовала Мара, Мелиса Нельсон, Лиза Гордон и Вилли Шутник, который на самом деле был переодетой женщиной. Эти оргии происходили, как правило, на вашей вилле, в твое отсутствие, разумеется, и Джордж, как это ни странно, принимал участие в них. У него появился комплекс неполноценности из-за его импотенции, но он тоже получал какое-то удовольствие, наблюдая и участвуя в любовных играх этих ненормальных женщин.

— Джордж? Неправда! Не верю!

Грация вскочила и в волнении заходила по комнате, а затем, остановившись против моего кресла, возмущенно воскликнула:

— Ты — жалкий трепач! А еще друг Джорджа! Зачем ты чернишь его память?

— Садись и уймись! Хватит лицедейства!

Услышав мой тон, она замерла с побледневшим лицом.

— Ты, наверное, рехнулся. Сначала ты чернишь Джорджа, а сейчас бросаешь мне ядовитые слова.

— Что ты, радость моя! Это в вашем городе развлекаются ядом. И до сих пор не оставляют попыток отравить меня!

— Я не понимаю… — пробормотала она.

— Я тоже долго не понимал, пока до меня не дошло, что во всей этой истории ты, самая жуткая, самая отвратительная… — я замолчал, не зная, какое слово подобрать.

Она спокойным тоном поинтересовалась:

— Говоря другими словами, ты меня в чем-то подозреваешь?

— Не другими словами, а совершенно конкретно. Ты — грязная убийца, взбесившаяся на сексуальной почве сучка и неизлечимая наркоманка.

В ответ на мои слова она только безмятежно улыбнулась.

Меня привела в бешенство эта улыбка, и я, вскочив со своего места, залепил ей увесистую пощечину, от которой она, упав с кресла, распласталась на полу.

— Ах, ты, сучка! Мой бедный друг попался в твои грязные лапы и ты с его помощью вербовала извращенных проституток, которых ты потом уничтожала, как только они надоедали тебе. Тебе в голову стукнули миллионы и наркотики, от которых ты почти обезумела. Ты и Джорджа приучила к ним, а когда он начал упрекать тебя в этом, ты подумала, что он может донести на тебя, хотя бы потому, что он ненавидел тебя, так как ты предавалась групповому разврату у него на глазах. С этим косматым и паскудным Гервином, которому ты даже подарила дом, с негром Сэмом, короче говоря, со всеми, кто попадался тебе на глаза, без различия пола. И только лишь для того, чтобы удовлетворить и успокоить твои грязные эротические неврозы. Сначала ты угрожала Джорджу по телефону, а затем, видя, что он не из глупых и пугливых, ты окружила его верными людьми. Верными, но только для тебя. Сэм, Красавчик Китаеза, Вилли Шутник — все они перебывали в твоей постели! И все, конечно, соглашались с тобой. Только лишь Кастелло поднял хвост, но ты быстро успокоила его, подослав к нему свою интимную подружку Клер Пирсон!

— Когда Джорджа убили, меня не было в Лос-Анджелесе!

— Конечно, все могут подтвердить это!

Сказав это, я встал и, выйдя в другую комнату, возвратился с другой Грацией на руках. Она была связана по рукам и ногам, а рот был заклеен липким пластырем.

А вот, и твоя дорогая сестричка-близнец… Близнец во всем. Также беспредельно развращена, как и ты, наркоманка и нимфоманка. Только зовут ее Сильвия! В остальном она твоя точная копия, как говорится в библии, «в радости и во зле». Вы только во зле. Обе сестры смотрели на меня. Глаза Сильвии выражали безмерную злобу.

— А ты знаешь, Грация, я математически вычислил существование сестры! — заявил я не без гордости. — А единожды вычислив, мне не трудно было поймать ее. Я обнаружил ее перед тем, как приехать за тобой в больницу. Она тоже кружила там и не исключено, что у нее был готов план, как освободить тебя оттуда. Только лишь допустив чисто теоретическое существование другого лица, похожего на тебя, мне удалось расставить все на свои места. Кроме того, удалось кое-что узнать о вашем прошлом. Например, то, что ты великолепно плаваешь, как и твоя любимая сестричка. Вот и объяснение чудесного спасения из водопада. Когда вам было по 18 лет, вы выступали со знаменитым номером в цирке «Братья Пинтарелли». Сестрицы в огромном аквариуме, в одних лишь масках, кроме которых на них вообще ничего не было, сражались с двумя аллигаторами. Позже почтенная публика узнала, что этим аллигаторам перед выступлением давали огромную дозу снотворного, так что они напрочь теряли свою реакцию… Был крупный скандал, но вам удалось скрыться, и никто вас не смог найти. А там, на реке, Сильвия, вспомнив прошлое, подготовила соответствующим образом крокодила. Вы решили так — или я растеряюсь и меня слопает крокодил, или я утону в водопаде! Вас устраивало только убийство, так как я становился все опаснее! Убийство таким способом устраивало бы и полицию Лос-Анджелеса. Винить-то было некого! Нью-Йоркского частного детектива съел крокодил. Значит, спрашивать не с кого! Ну, не притянешь же на суд присяжного крокодила!

Сильвия, слушая мой рассказ, извивалась, пытаясь вырваться из пут. Грация холодно сказала:

— Тебе потребуется вечность, чтобы доказать твою болтовню!

— Не думаю. В тот день, когда я пошел к Лизе Гордон, я тебе сказал, куда я направился. А ты, видимо, заранее обдумала, что ты будешь делать! Мы с Лизой слишком увлеклись разговором и не смотрели за твоими перемещениями. Ты убила ту девушку в саду из ревности. Ты прямо взбесилась от ревности, когда узнала, что прекрасная Мелиса в доме Лизы. Ты, не задумываясь, выпустила в нее отравленную иглу из трубочки, с которой ты не расстаешься. Ты решила наказать Мелису за ее измену.

— Все это не больше, чем твое предположение.

— Не скажи, — заявил я, подойдя к ней, сорвал с ее груди нечто вроде шпильки.

— Эта шпилька отвинчивается с обеих сторон и представляет собой грозное оружие. Внутри трубочки находится игла с оперением, игла эта была отравлена. Все было готово к убийству! Бери и убивай! Точно так же ты убила и Мару. Короче говоря, ты убила всех, кто мог рассказать о тебе, о твоих оргиях, наркотиках, преступлениях. Стоило тебе слегка дунуть в трубочку — и, пожалуйста, труп у ваших ног. Этому свинству ты научилась, когда находилась среди индейцев Амазонки. Ты ездила туда, чтобы наблюдать, как снимают фильмы по твоему сценарию.

— Ты дилетант, Ник! А как ты объяснишь убийство Лизы Гордон?

— Вначале, когда я увидел убегающего Гервина, мне тоже пришла в голову мысль, что это он убил свою жену. Но потом, поразмыслив, я пришел к неожиданному выводу, что у него не было для этого абсолютно никаких причин! Никаких! Дело было так. Пока я говорил с ней, он выскочил в сад и принялся наблюдать за тем, что происходит в комнате. Он был достоин тебя и занимался тем, что наблюдал, как другие занимаются любовью. Он получал при этом удовлетворение. Обычно эти типы страдают неврозами на сексуальной почве, чем, видно, страдал и твой красавец. Ты тоже прекрасно была осведомлена, куда я иду. Ты сразу последовала за мной и тоже спряталась в саду. Увидев нас в обнимку с Лизой, ты решила, что она может расколоться, и выстрелила из пистолета с глушителем, так как ты была далеко от нее и игла могла бы не долететь. Ты, как всегда, была верна себе, и выстрелила отравленной пулей.

После некоторого раздумья я добавил:

— Самое страшное в этой истории то, что Клер затянула в свои сети доктора Кука, который был далеко не молод и который просто бесился от любви к ней.

— Подумать только, и с такой сволочью я провела ночь. Я убила бы тебя, если бы знала, что ты такая падаль!

— Успокойся, дорогая. Тебе лучше, чем кому-либо, известно, что в постели я был не с тобой, а с твоей сестрой Сильвией.

Та, услышав свое имя, только заморгала глазами, но даже не пошевелилась, видимо, убедившись, что вырваться без посторонней помощи не сможет.

— Именно Сильвия убила Гервина и Красавчика Китаезу, твоих людей, которые могли заговорить в любой момент. Она надела твою одежду и вышла на сцену. Два выстрела — два трупа, и все в пределах защиты. Но я сразу понял, в чем дело, так как сразу же после убийства этих бравых ребят мы с Клер поднялись в комнату Грации. Вся твоя одежда, которая раньше лежала подле кровати, исчезла. Впрочем, ты любила единственного человека. Это был Гервин. Как же ты могла его убить? А вот Сильвия недрогнувшей рукой всадила в него пулю. Она могла бы в эту минуту убить кого угодно!

— Она могла бы убить и тебя! — воскликнула Грация.

Ну уж нет! В этом-то все и дело. Ведь у вас было много возможностей ухлопать меня. Но я был вашим козырем в руках — козырным тузом по части алиби. Клер была с тобой в одной упряжке, и я был важным свидетелем. Я всегда мог сказать, что ты и Сэм защитили меня.

— Все правильно, — раздался голос за моей спиной. — А теперь медленно повернись. Вот так.

Передо мной стоял Сэм с коротким автоматом в руках.

— Ах, это ты. Ты почти испугал меня. Убери лучше свою игрушку. Лейтенант Мэрфи с лучшими снайперами города окружили дом, а он разгуливает с автоматом.

— Возможно, возможно, — расхохотался Сэм, — но ты все равно умрешь.

— Хватит трупов, — бросил я ему. — Вы уже и так наделали больше, чем достаточно.

Сэм вопросительно посмотрел на Грацию, как бы спрашивая, что ему со мной делать?

— Оставь его, пусть болтает, это даже забавно, — сказала ему Грация.

Я посмотрела на нее. Чувствуя себя под защитой автомата, она поднялась с пола, где все это время сидела, и налила себе виски:

— Ну, что еще известно нашему сыщику?

— Известно, что пока ты была в Лос-Анджелесе и убивала Джорджа, твоя сестра крутилась в Нью-Йорке, создавая тебе алиби.

— Да? Очень мило.

— Известно, что вчера на вилле Гервина ты стреляла в меня из пистолета с глушителем — меня спасло зеркало. Могу рассказать, что Клер сыпанула полицейскому снотворное, который охранял тебя, и забрала у него ключи, выпуская тебя из больницы. И как ты и Кук приезжали на виллу за трупом Мары.

Грация между тем наклонилась над Сильвией и принялась развязывать узлы. Неожиданно выпрямившись, она хитро улыбнулась и спросила:

— Вот ты все знаешь и все разложил по полочкам, но ты скажи: ты смог бы различить нас с Сильвией? То есть сказать, кто есть кто? Где Грация, а где Сильвия?

Я недоуменно взглянул на нее, а Сэм, услышав, что сказала Грация, оскалился и воскликнул:

— Давай, легавый, соглашайся, я тоже посмотрю, какой ты умный!

— Что-то я не понимаю тебя, Грация. Как это различить вас?

— Ну и ну. А еще сыщик. Неужели непонятно?

— Нет, — ответил я, так как действительно не понимал, что она хочет.

— А дело в том, — воскликнула Грация, — ты, наверное, думаешь различить нас сейчас в таком виде, в каком мы находимся. Это, конечно, трудно, но возможно. Мы же поступим по-другому. Мы пойдем с Сильвией в другую комнату и там разденемся донага. А потом выйдем к тебе и ты попробуешь нас различить. Ну как, покажешь свою прыть??

Я задумался. Что бы это могло значить? Из задумчивости меня вывел голос Сэма:

— О чем задумался, идиот? Говори «да», и дело с концом. Да и я развлекусь, глядя на вас.

Наконец-то до меня дошло, что предлагала Грация.

— Ты знаешь, Грация, твое предложение для меня не подходит. Вдруг в самый интересный момент нас прервет Мэрфи?

— Ну и дурак, — коротко бросила она. — Когда Мэрфи придет сюда, будет уже поздно. Ты не знаешь, что под виллой есть подземный секретный ход, который выведет нас далеко отсюда. Сожалею только, что мы не успели попрощаться с этим букой Мэрфи, впрочем, он не поймет этого. Кончай с ним, Сэм, — приказала она.

Но прежде, чем автомат завел свою песню смерти, я поднял трубочку, поднес ее к губам и сильно дунул в нее, направив на негра. Легкий свист — и игла вонзилась в его горло.

Бесконечное удивление в его глазах сменилось выражением боли. Я вовремя бросился на пол — Сэм судорожно нажал на курок автомата. Еще мгновение, и негр упал.

Я оглянулся: Грация и Сильвия лежали на полу в луже крови.

Я вздохнул, а затем, поднявшись на ноги, пошел и сел в кресло. Скорее, повалился, нежели сел…

Лейтенант Мэрфи смотрел на меня с нескрываемым любопытством, смешанным с недоверием.

— До сих пор не могу понять, как вам это удалось!

— Стараемся! — ответил я скромно, а затем добавил: — мне поспать бы сейчас!

— В компании с теми трупами, которые вы оставили на своем пути? — сострил Мэрфи.

— Сейчас уже все равно, — пробормотал я, — только бы никого не видеть.

— Вы, несмотря на массу отвратительных черт характера, довольно-таки спокойный парень. Дело в том, что вначале, увидев вас и ваш нахальный вид, я решил, что вы, будучи… — тут Мэрфи замялся, — идиотом, решили мне показать, какие вы там все умные в Нью-Йорке и какие мы обалдуи здесь, в Лос-Анджелесе. А теперь мне хотелось бы услышать от вас самый детальный рассказ, начиная с того самого момента, как вы ступили ногой на территорию нашего города.

Я посмотрел на него с недоверием, потом, взяв голову в руки, застонал:

— О боже…

Эндрю Рейкс рассчитывался за номер в отеле. Девушка за конторкой смотрела на него с одобрением: белоснежная рубашка, светло-голубой галстук, который лучше всего подходил к его костюму, сшитому на заказ из твида «елочка». Глаза, прекрасные глаза, почти такие же голубые, как и галстук. Когда он прищурился, изучая свет, в уголках веером собрались морщинки. «Такой высокий, стройный. А ведь ему уже далеко за тридцать», — подумала девушка. Она представила, как проводит кончиком пальца по его подбородку, по упругой, жесткой загорелой коже. Ей нравилось это лицо — открытое, честное и умное, с большим волевым ртом и благородными губами. Девушка на миг зажмурилась и попыталась удержать его в памяти, но образ внезапно затуманился. Красивое лицо, а вот запомнить его нелегко. Сама того не подозревая, она столкнулась с одним из маленьких достоинств Рейкса.

Он заполнил чек и расписался: «Джон Э. Фрэмптон».

Выписав квитанцию, девушка приколола ее к счету:

— Спасибо, мистер Фрэмптон. Надеюсь, вам было хорошо у нас?

— Благодарю вас. Конечно.

Рейкс улыбнулся. И у девушки вдруг поднялось настроение, радость овладела ею, захотелось что-то сделать для него, разделить с ним все, все, что угодно (еще одно маленькое достоинство Рейкса). Она, однако, и представить себе не могла, что, если бы обстоятельства потребовали — правда, они никогда еще не были так жестоки с Рейксом, — он убил бы ее, не моргнув глазом. «Хорошая девушка», — подумал он. Она оказалась не просто служительницей отеля, а тем человеком, кому он выписал последний поддельный чек. Сегодня наступит конец почти целому двадцатилетию, не тронутому ни подозрениями насчет правомерности его, ни раскаянием. И теперь Эндрю Рейкс, столь долго живший под чужими именами, предаст их забвению. В эти минуты душа его обрела долгожданный покой; он, наконец, выполнил то, что поклялся сделать еще девятнадцатилетним юношей, глядя, как гробовщики, поплевав на ладони, взялись за лопаты, и комья сухой от летней жары девонской земли застучали по крышке дубового гроба с телом его отца.

На улице было жарко, пахло разогретым асфальтом. В ущелье узенького переулка влетел голубь, притормозил и приземлился рядом с Рейксом. Под лучами солнца перышки на шее птицы покрылись радужной глазурью. Голубой турман с серебряным кольцом на лапке — не простой лондонский бродяга, а путешественник, обладатель голубятни на каком-нибудь заднем дворе.

Рейкс свернул на Сент-Джеймс-стрит и, не торопясь, направился к Пэлл-Мэлл. «А дома речка, наверно, разлилась и помутнела от недавних дождей, — думал он, — на муху клевать не будет». Ему вдруг захотелось купить еще парочку мормышек и маленьких блесен для спиннинга, благо магазин Харди был в двух шагах. «Взгляну на блесны и все, — сказал себе Рейкс. — И никаких блужданий у прилавка, нужно уметь обуздывать свои чувства… В этом году здорово клюет… Вот плывет большая морская форель. Шестифунтовая рыбина заглатывает наживку, и леска, слетая с жужжащей катушки, поет, как струна…»

Рейкса обогнала молоденькая девушка в мини-юбке. Она двигала бедрами, словно катилась на велосипеде. Девушка скоро затерялась в толпе. На ней были коричневые кожаные туфли, колготки телесного цвета, желтая юбочка с темным пятнышком справа, внизу. Тусклые черные волосы до плеч, рост около 165 сантиметров, вес — примерно 55 килограммов. Если даже через пять лет что-нибудь напомнит Рейксу о ней, он сумеет воскресить в памяти любую мелочь. Вся жизнь для него состоит из таких мелочей. Знание подробностей — залог остаться в живых.

Рейкс заглянул в магазин. На душе было легко и спокойно. Продавец, к которому он обычно обращался, теперь паковал леску и; подняв голову, улыбнулся. Рейкс прошелся вдоль прилавка. Никелированные стержни к кормушкам мягко поблескивали в янтарном свете. Проведя пальцем по растрескавшемуся палаконскому бамбуку, он взял маленькую удочку, какими рыбачат в ручьях на муху, взвесил ее в руках, попробовал подсечь, почувствовал, как она изгибается от рукоятки до самого кончика. Продавец взглянул на него и кивнул, достал блесну, с фазаньим перышком, крепко привязанную к голодной пасти чучела форели… Вечно голодной, но далеко не всегда глупой… Рейкс вспомнил коричневую, похожую на темное пиво муть водоворота, а выше по течению — поросший мхом валун, на котором трепетала крылышками птичка-нырок.

Он купил несколько искусственных мушек, четырехграммовых блесен и удочку. Вырвав лист из чековой книжки эксетерского банка, Рейкс подписал его своим подлинным именем. Семейство Рейксов держало там сбережения еще с 1790 года, со времени основания банка.

Потом он зашел в Королевский автоклуб выпить чашку кофе. Бернерс уже ждал его. Они сели за маленький столик в углу. Бернерс вынул из папки бумаги, заключающие в себе тщательно подведенный итоговый баланс и распределение доходов за пятнадцать лет совместной работы. Доходы не делились поровну: 75 процентов шло Рейксу, остальные Бернерсу, и оба были вполне довольны. На самом деле Бернерса звали совсем не так. Рейкс и не знал его настоящего имени. Когда они встретились впервые, он сам дал ему эту фамилию. Почему он выбрал именно ее, Бернерс не узнает никогда. Взамен Рейксу досталось имя Фрэмптон. О Бернерсе ему было известно только то, что касалось их совместной работы. Женат ли он, где живет и что собирается делать теперь — об этом Рейкс не имел ни малейшего представления.

— Те деньги, что были у вас за границей, переведены в швейцарский банк. Номер счета я, естественно, знаю,- сообщил Бернерс.

— Я сменю его через несколько дней.

Бернерс постучал ногтем по папке:

— Больше десяти лет мы получали примерно шестьдесят процентов годового дохода.

— Так ведь мы и рисковали сильнее, чем большинство бизнесменов, — улыбнулся в ответ Рейкс.

— Кстати, я послал анонимную дотацию в общество помощи заключенным.

— Надеюсь, этим мы уже не искушаем судьбу.

— Нам можно пойти и на более крупные дела, — улыбнулся Бернерс. — Мы с вами молоды и…

— Всему есть предел. Людей губит жадность.

Бернерс пожал плечами и стал аккуратно складывать бумаги обратно в папку. Таков он всегда: опрятный, последовательный, никогда ничего не пропустит; голова у него, как компьютер, — хранит и оценивает факты, цифры и возможности. Он невысок, с покатыми узкими плечами, но руки у него большие, сильные, словно одолжены у другого. Кожа на белом лице блестит тускло, будто мрамор, глаза серые. Сейчас на нем голубой саржевый костюм, черный галстук и полосатая рубашка. У Бернерса светлые волосы, над высокими бровями залысины в общем, ничего особенного. Где-то у него есть и другая жизнь, в ней он спит, ест, встречается с людьми. Но где и что — до этого Рейксу нет никакого дела.

Бернерс засуетился, собираясь уходить, и предложил:

— Может быть, стоит заказать бутылочку шампанского, а?

— Уже поздновато вспоминать об условностях, улыбнулся Рейкс.

— Ну что ж, тогда, значит, все.

Рейкс встал, взял папку. Они пошли рядом, остановились у дверей. Швейцар побежал за такси.

Бернерс переминался с ноги на ногу. Рейкс уже знал, что он скажет, и ждал этого. Знал, потому что сам думал и чувствовал то же самое.

— А как быть, если что-нибудь случится^ — спросил Бернерс.

— Каждый станет выкручиваться в одиночку… Вас для меня больше не существует.

С этими словами он направился к подоспевшему такси. Бер-перс тащился позади. Ни слов прощания, ни крепких рукопожатий — все кончено, больше они не увидятся никогда.

— Вокзал Чаринг-Кросс, — сказал Рейкс водителю так, чтобы услышал Бернерс. Швейцар открыл ему дверцу, он сел в машину, чуть-чуть повернул голову, улыбнулся, кивнул Бернерсу. И уехал. Когда машина повернула за угол, Рейкс опустил стекло между водителем и собою и сказал:

— Паддингтон, а не Чаринг-Кросс.

В Таунтоне он вывел из гаража свою машину и, не торопясь, проехал еще сорок миль до дома…

Рейкс жил один. Из деревни приходила миссис Гамильтон и убирала особняк. Сегодня она оставила записку, что вернется в шесть вечера и приготовит обед. Поднявшись наверх, Рейкс переоделся, решил побыть часа два на реке. Но перед домом по гравию прошуршали шины, прозвучал знакомый гудок. Рейкс выглянул в окно и узнал машину. Он двинулся обратно к туалетному столику, услышал, как открывается входная дверь, звук девичьих шагов. В поисках Рейкса Мери заглянула во все комнаты первого этажа, а потом несмело застучала каблучками по ступеням дубовой лестницы.

— Что же ты не позвал меня? — спросила она, встав на пороге.

— Хотел, чтобы ты сама нашла. Ведь тебе это нравится. Куда ты едешь?

— К знакомым в Барнстейпл, а потом на обед.

Рейкс подошел к ней, взял за руки и улыбнулся.

— Так ты не окликнул нарочно, чтобы завлечь меня сюда? — быстро сказала девушка. — Нет, не надо, Энди.

— Мы одни. Миссис Гамильтон нет.

Неожиданно он поднял ее, поцеловал и понес в постель.

— А после нашей свадьбы все будет по-прежнему? — спросила она.

— Конечно. Только чаще, чем сейчас.

— Хорошо, — вздохнула Мери с улыбкой, закрыла глаза.

Как и Рейкс, она родилась здесь. Ее отцу принадлежат три тысячи акров земли, восемьсот из которых — леса и болота. Рейкса все это не беспокоило: так или иначе все наследство достанется ее братьям. У нее порядочное имя, она знакома с порядочными людьми, как издавна заведено в этой семье. Да и сама она «порядочная», именно такая, какую хочет он. Она готова ждать. В первый раз он овладел ею на четвертый день знакомства в зарослях папоротника на двухкилометровой высоте в Дартмуре, и луна сияла в небе над ними ярче золотой гинеи. Отец ее удостоился целого абзаца в «Справочнике управляющих». Однажды Бернерсу удалось выжать из отдела, которым он руководит, три тысячи фунтов. На эти деньги Рейкс купил для Мери часы с бриллиантами, а те, что остались, вложил в акции английской фарфоровой компании, которые теперь приносят ему немалую прибыль. Они знакомы уже семь лет. Если он и не любит ее, так это неважно. К ней он испытывает чувство настолько близкое к любви, насколько вообще для него возможно. Мери Уорбутон. Звучное, честное имя. Прекрасное происхождение, голубая кровь. Она сумеет вырастить таких детей, каких хочет Рейкс.

Мери снимала платье, бормоча что-то, когда пуговица или крючок цеплялись за волосы. Наконец она легла в постель. Рейкс приблизился к ней, обнял. От прикосновений к сокровенным частям женского тела его охватила настоящая страсть, на которую Мери сразу же откликнулась.

Потом, лежа рядом, так близко и все же так далеко от нее, Рейкс попросил:

— Назови день свадьбы сама. В будущем году мы поженимся.

— Почему в будущем?

— Потому что с нового года я стану хозяином предместья Альвертон, хозяином дома, куда всегда хотел привести тебя.

Мери прижалась к нему, тронула ложбинку у верхней губы и ответила:

— Ты говоришь о доме, куда всегда собирался вернуться, с такой любовью, что мне даже кажется, будто ты и не покидал его вовсе.

— Может быть. А пока почаще думай об Альвертоне.

— Зачем?

— Потому что мне так хочется. Я хочу, чтобы мы привыкли к этому… к этой мысли… пока каждый порознь. — Рука Рейкса скользнула по ее животу, и он спросил: — Тебе было хорошо?

— Ты же знаешь, — прошептала она. Потом взглянула на часы, те, что он ей подарил: — Боже, мне надо успеть добраться до Барнстейпла за полчаса. Я позвоню тебе завтра утром.

Рейкс смотрел, как она одевается, жесткой щеткой причесывает густые темные волосы, и наслаждался этим зрелищем. Ростом Мери ему не уступала, была загорелая от частых путешествий на Багамы, грудь упругая, тело налитое… обнимешь ее и почувствуешь, что держишь в руках нечто стоящее. И он лежал, ни о чем не думая, едва услышал, как она поцеловала его, выбежала из дома и уехала.

— Вот и кончилась старая жизнь, — сказал он себе. Рейкс снова стал Рейксом. Джан Э. Фрэмптон и другие уже мертвы. Добро пожаловать, сэр Эндрю Рейкс, человек с собственностью и состоянием. Боже, это звучит как фраза из романа времен королевы Виктории. Ну что ж, пусть так. Он возвратился в Альвертон, вскоре перенесет через порог невесту, жену. Она даст ему детей, сядет подле на встречах местных знаменитостей, общество которых он возглавит, поохотится вместе с ним и в точно назначенное время достанет корзинку с завтраком… Да, совсем как сто лет назад. Но ведь именно этого он и хочет. Двадцатый век интересует его лишь постольку, поскольку дает заработать на жизнь.

Спустя два месяца, в середине ноября, когда рыба уже перестала клевать, Рейкс поздним вечером возвращался с реки. С той самой реки, где когда-то отец научил его, восьмилетнего мальчишку, насаживать червя, закидывать удочку и подсекать, травить леску, где он на всю жизнь запомнил, что терпение и труд победят все. Зная, что разминется с миссис Гамильтон, он лениво брел к дому в сумерках, бросавших под деревья густые тени. Поднимаясь по тропинке через сад. Рейкс вдруг услышал крик молодой совы и увидел, что в гостиной горит свет.

Перед домом, в пятне света от лампочки над входом, стояла машина: синий «Ровер-2000» модели ТС. Заглянув в нее, Рейкс понял, что приехала женщина. Рядом с педалями — мягкие дамские туфельки для езды в машине, на спинке сиденья водителя — короткий замшевый жакет, на полочке у спидометра — флакон с маникюрным лаком, несколько пилочек для ногтей и пакет бумажных носовых платков.

«У машины кентский номер, — подумал он. — МКЕ 800 Ф. Женщина мне явно незнакома».

А незнакомцев в доме он не любил.

Дверь в гостиную была приоткрыта. Через щель он сумел разглядеть одну только руку, лежащую на журнальном столике, покрытые темно-вишневым лаком ногти. Длинные тонкие пальцы играли стаканом, до середины наполненным виски.

Рейкс открыл дверь. Девушка сидела в кресле к нему лицом. Несколько секунд они молча смотрели друг на друга. У нее было длинное бледное лицо, привлекательное, но испорченное тушью и губной помадой. Немного вьющиеся каштановые волосы были так сильно зачесаны на правую сторону, что левые висок и ухо чересчур оголились, поэтому казались какими-то беззащитными. Девушка носила простой белый джемпер, зеленую короткую юбку и белые туфли на высоких тонких каблуках: те, что она снимала, садясь в машину. На шее была нитка жемчуга.

Девушка поднялась и сказала:

— Надеюсь, я не очень помешала вам. Миссис Гамильтон попросила подождать здесь, когда уходила из дома. Ну и… — Она нервно рассмеялась. — Я выпила немного вашего виски. Вы — мистер Рейкс, не так ли? Эндрю Рейкс? — Девушка была почти одного роста с ним.

— Да, это я.

— Я — Белль Виккерс. Так, по крайней мере, меня всегда называют. Если точно — Мейбл. Ужасно, правда?

— О, я не знаю. Совсем не плохое имя. — Он улыбнулся и почувствовал, как исчезает ее скованность. Обойдя столик, Рейкс подошел к бару, налил себе виски и держа сифон в руке, спросил: — Что я могу сделать для вас, мисс Виккерс? Сядьте, прошу вас. — Он указал на кресло и плеснул содовой в стакан.

Она села и, пригубив виски, ответила:

— Да нет, я просто должна вам передать что-то вроде письма.

— Какого? — Рейкс приблизился к девушке, не сводя с нее глаз.

— Боже, какой ужас! — неожиданно воскликнула Белль. — Мне это совсем не нравится. Он просто сказал, что я должна передать вам нечто вроде устного послания и еще вот это, чтобы убедить вас в его подлинности.

Она подала толстый коричневый конверт без адреса, но с пятью красными сургучными печатями.

— Что здесь, я не знаю… — Она снова порылась в сумочке. — Дайте мне расписку, что печати целы.

Она достала листок бумаги и шариковую ручку. Рейкс положил их на край стола и, сломав печати, вскрыл конверт. Внутри лежал крошечный листок с двумя короткими словами: «Джон Э. Фрэмптон». Рейкс одним глотком осушил свой стакан. Мисс Виккерс беспокойно смотрела на него.

Рейкс встал, подошел к камину, поднес огонек зажигалки к бумаге, смотрел, как буквы сжимаются и исчезают, потом бросил пепел на угли и перемешал кочергой. Вернувшись к столу, он подписал расписку и подал ее мисс Виккерс вместе с ручкой. Она старалась не смотреть ему в глаза. Он тепло улыбнулся и взял ее стакан.

— Я думаю, еще один глоток виски нам не повредит, не правда ли?

Она кивнула и снова начала суетливо копаться в сумочке. На сей раз оттуда появились сигареты и зажигалка. Рейкс, не обращая на нее внимания, наполнил тем временем стаканы. «Беспокойная мисс Виккерс. Когда-нибудь придется ее убить», — подумал он.

Рейкс вернул ей стакан. С извиняющейся улыбкой на лице она взяла его дрожащей рукой.

— Итак, что означает это письмо?

— Мне поручено отвезти вас в условленное место завтра утром. Это займет часа три.

— Ясно.

Потрясение было велико, но он легко овладел собой. За его спокойствием стояли долгие годы тренировки как раз на такой случай. Рейкс надеялся, что этот день никогда не наступит, да что там, готов был держать любое пари, и все-таки готовился ко всему. Что же случилось? Ведь и он, и Бернерс были предельно осторожны.

— Я заеду за вами около девяти.

— Где вы переночуете? — На мгновение Рейксом овладела отчаянная мысль: «Если с этим надо покончить, то сейчас же». Но он тут же отверг неразумную идею.

В Эггсфорде. Отель «Лиса и гончие». — Белль улыбнулась. Ее скованность исчезла без следа. Она потянулась к каштановым волосам, поправила прическу. Потом, не из сочувствия к нему, а претендуя скорее на некое родство по несчастью, продолжила: — Мне жаль, что я принесла такую весть. Не думайте, что я не понимаю ваших чувств. Ведь нечто подобное случилось и со мной.

— Он мужчина, конечно?

— Да. Но не расспрашивайте меня о нем. Я должна привезти вас и только. Может быть, все будет и не так худо, как вы воображаете. Я имею в виду… ну, что со мной ничего страшного не произошло. В чем-то мне даже хорошо, кроме… — Она умолкла.

— Кроме чего?

— Ну, кроме того, что потом — неважно, как хорошо шло дело — я уже никогда не принадлежала себе. Я хочу сказать, что потеряла свободу. Но с вами, наверно, все будет иначе. Вы мужчина, а мужчиной нелегко овладеть, правда? Не то что женщиной. Мы, видимо, почти хотим в чем-то вам подчиняться… Я не знаю, — вздохнула она. — По-моему, я говорю это просто так, понимая ваше состояние, потому что в нем есть доля и моей вины.

Она пыталась успокоить его. А Рейкса не надо было успокаивать. Он был недосягаем для утешения. Она напрасно теряла время. Он думал только о будущем, которое надвигалось на него, всматривался вдаль, зная, что придется искривить это будущее в свою пользу.

По привычке он тепло улыбнулся, понимая, что она сочтет улыбку как благодарность за утешение, нагнулся и помог ей встать.

— Не беспокойтесь за меня. И не поднимайтесь сюда завтра. Я сам спущусь к дороге и подожду вас там.

Рейкс проводил ее до машины, открыл дверцу «Ровера». Когда она нагнулась, садясь за руль, он увидел ее шею, такую тонкую и беззащитную. Одного удара ребром ладони было бы достаточно, чтобы сломать ее. Но удар этот не принес бы избавления. Нет, она не та, не тот человек, кого надо убрать в первую очередь.

Белль потянулась к зажиганию, повернула голову и посмотрела на него. В ее лице под слишком толстым слоем косметики светилось сочувствие, и она снова повторила приевшиеся фразы утешения:

— Я в самом деле понимаю вас. Я тогда чуть с ума не сошла.

Но в конце концов все стало нормально. Во всяком случае лучше, чем могло бы быть.

Рейкс посмотрел, как машина выехала на дорогу, а потом вернулся в дом.

Белль лежала в постели, вспоминала Рейкса и его гостиную. Сначала ей казалось, что они не найдут общего языка. Он смотрел на нее, и она читала все это в его глазах. Она знала этих людей, знала эти голоса, эту самоуверенность, нечто такое, что заложено в них с самого детства и чего они не теряют, даже если идут по миру или становятся за прилавок кондитерской. И все-таки она жалела этого человека. Ему, наверно, было ужасно тяжело пережить тот момент. Разве она не понимала, разве она не прошла через это сама? Любой другой на его месте испугался бы. И если бы сейчас он вошел в номер, она впустила бы его к себе в постель, отдала бы ему в утешение свое тело и тепло нескольких минут забвения. Но потом, пошевелив длинными ногами под простыней, она поняла, что лжет. К черту жалость и забвение… Она просто хотела его как мужчину. Мужской твердости, долгих жадных спазм страсти — вот чего она хотела. Он был ее мужчиной. Он должен был оказаться в этой переделке. Он уже не первый, кому она отвозила запечатанный сургучом конверт. Но он был первым, принявшим его, ни на мгновение не выказав своей слабости. Да, он был не такой, как все, и Белль знала, что именно поэтому она многое бы с радостью ему отдала. Она думала о его твердом налитом теле, об открытом, спокойном, умном лице, о той улыбке, что смущает других, об уверенных, почти не мигающих голубых глазах.

Белль села, включила свет и нашла сигарету. Закурив, она посмотрела на захламленный ночной столик, увидела себя в зеркале.

Мейбл Виккерс. Родилась 7 февраля 1945 года (поэтому ее знак Зодиака — Водолей). Сегодня в «Дейли Мейл» в своем гороскопе она прочла: «В воздухе висит спокойствие, вы заведете новых друзей и упрочите старые узы». Ей было наплевать на упрочение старых уз, но новые друзья всегда кстати, если они могут что-нибудь дать, дать то, чего недостает.

Ее отец, артиллерист, служивший в частях противовоздушной обороны, погиб в автомобильной катастрофе в Италии за месяц до ее рождения. Это было, в общем, к лучшему: Белль узнала, что он был вовсе не ее отец, слишком поздно, чтобы сокрушаться об этом. Но все же она думала о нем, как об отце, хотя он был для нее не более, чем именем, туманной и противоречивой материнской болтовней. Ее мать вновь вышла замуж в сорок седьмом; живая полная женщина, которую не интересовало почти ничего, кроме самой себя; веселая счастливая женщина, душа любого застолья, что собирались за графином крепкого портера и парой бутылок джина. Она вышла замуж за трактирщика, и они завели небольшую пивную в Хедингтоне, совсем неподалеку от Оксфорда. Отсюда, семнадцатилетней девушкой, после нескольких лет вялой учебы в школе и шести месяцев в колледже для секретарей, Белль пошла работать машинисткой в одну из компаний. Полгода спустя отчим стал приходить к ней в спальню по ночам, дразнить ее грубоватыми шутками, что в конце концов превратилось в грязное заигрывание. Когда она пожаловалась матери, та очень удивилась, но, не желая выносить сор из дому, дала ей пятьдесят фунтов из денег, оставленных на черный день, с чем дочь и уехала в Лондон.

В шестьдесят втором она жила в квартире с двумя девушками, служила в страховой компании и начала — сама не зная почему — воровать в магазинах разную мелочь в свой обеденный перерыв. Сначала в крупных универмагах, потому что там было легче, а потом и в магазинах подороже. Украденное она продавала в основном подружкам и их приятелям, объясняя, что знакома с людьми в торговых кругах и может дешево все покупать. Ее ни разу не поймали. Первая действительно полная и не разочаровавшая связь была у Белль в середине шестьдесят третьего года с женатым мужчиной. Раз в неделю он снимал номер в Эст-Эндском отеле, приходил в шесть, раздевался, делал перед окном зарядку, а потом занимался с ней любовью до семи часов. В следующие четверть часа они вдвоем выпивали бутылку виски, и он уходил. Ее воровство он считал большой шуткой, поощрял его и помогал сбывать ворованное. В середине 1963 года она перешла на работу секретарем в один из международных банков на Кэннон-стрит. Через неделю Белль перестала воровать: оказалось, что у нее хорошая память на цифры и счета, а в правой руке заложены выдающиеся способности к подделкам. Ее женатый любовник, восхищенный новым талантом, наградил ее тем, что оставался теперь в отеле на всю ночь, а раз в два месяца проводил с ней целый уик-энд в Брайтоне. Между собой они решили накопить двадцать тысяч фунтов и уехать в Ливан, где у него были связи.

Белль настояла на том, чтобы класть все заработанные мошенничеством деньги на ее собственный счет в банк, хотя его это немного раздражало. Тогда она стала изменять ему, в основном из любопытства и от сознания того, что женский опыт не должен ограничиваться узкими рамками. В начале шестьдесят четвертого года женатый мужчина исчез с лица земли (она всегда, и сейчас еще, связывала его исчезновение с богом, но подтвердить это ничем не могла). Среди других, многих других был и директор банка. Как-то раз он вызвал Белль к себе в кабинет, стал хвалить ее искусство обращения с цифрами, со счетами, да и способности, скрытые в правой руке. Она быстро оправилась от испуга и приняла поставленные им условия: сняла юбку, и они заключили свой договор на толстом ковре кабинета. Свидетелями сделки стали фотографии предыдущих директоров, длинным рядом висевшие на стене.

Ей и в голову не пришло о существовании другого варианта, суть которого сводилась к тому, что он мог бы просто позвонить куда следует. Белль стала его личной секретаршей, одной из многих. С тех пор и по сей день она служила ему верно и преданно, отдавалась ему, когда он хотел, и редко задумывалась, счастлива ли она. Четыре последних месяца он не претендовал на ее тело, но ни власть над ней, ни уважение и привязанность к ней ничуть не изменились. Он был из тех людей, кто не выбрасывает вещь, которая еще может пригодиться.

Завтра она доставит к нему Эндрю Рейкса. Возможно, ей так и не доведется узнать, что произойдет между ними. Белль знала только одно: Рейке, что бы он сейчас о себе ни думал, останется прежним человеком. В этом она была уверена.

Белль пошла за вещами. Рейкс, дав ей расписку, открыл сейф. Там лежали запечатанное письмо от Сарлинга и толстый коричневый пакет с двумя тысячами фунтов мелкими купюрами. Он даже не потрудился их пересчитать. Был уверен: там, где дело касается денег, и она, и Сарлинг отличаются точностью.

Рейкс сел, закурил сигару, благо на столе стоял ящик «Боливар Рентос», вскрыл конверт. Оттуда выпало несколько скрепленных вместе листков писчей бумаги, заполненных крупным почерком. Сарлинга.

«Проводить операцию из Маунт-стрит, — читал Рейкс. — Связь со мной поддерживать через мисс Виккерс.

Расплачиваться с привлеченными извне людьми за услуги в проведении операции и покрывать иные расходы, связанные с ней, — из прилагающихся денег.

В целях безопасности неукоснительно придерживайтесь следующего: ни в коем случае не давайте понять подчиненным, с которыми будете работать, что вами кто-то руководит. Ни в коем случае не называйте своего настоящего имени, адреса на Маунт-стрит. Знать друг друга должны только вы, Бернерс и мисс Виккерс.

Выбор исполнителей. В Даунхэм-Хауз на Парк-стрит находятся досье более чем на пятьдесят человек, мужчин и женщин, с несколько, так сказать, неблагополучным прошлым. Указав мисс Виккерс тип нужного человека, вы получите несколько досье, из которых можно выбирать».

Рейкс откинулся на спинку кресла и выпустил струю дыма в табун лошадей на картине. Его злость и воинственность давно улетучились, он читал теперь, почти скучая.

Сарлинг еще что-то там вякал о мерах безопасности, о том, чтобы он, например, по возможности не появлялся на людях вместе с миссис Виккерс. Да через три дня весь Голвей-Хауз и так узнает, что они живут вместе. Разве не понимает Сарлинг, что в мире есть швейцары, почтальоны, прислуга и просто не в меру любопытные соседи?

На последнем листке под заголовком «ПРЕДВАРИТЕЛЬНАЯ ОПЕРАЦИЯ» было написано:

Рейкс аккуратно согнул листки бумаги и положил их в нагрудный карман. Партия 3/93, серия ГФ 1. Здесь и не пахло теми аферами, которые проворачивали они с Бернерсом.

Он вышел из дома и купил топографическую карту. Артиллерийский склад был в Кенте, недалеко от Ротхэма.

Не успел Рейкс вернуться, как в квартиру вошла Белль с большим чемоданом в руке. Он отнес его во вторую спальню. Белль сняла пальто, переоделась в простое платье со старинной французской монеткой на груди.

— Если вы заварите чай, мы немного поболтаем, — сказал он. — Я бы хотел кое-что выяснить.

Когда чай был готов, Рейкс спросил:

— Куда вы ходили за вещами — на Парк-стрит?

— Да. Я живу или там, или в Уилтшире. Но мне почему-то было интереснее жить с ним в Сити.

— Вы спите с ним?

— Раньше это бывало. Теперь — нет. — Вопрос не вызвал у нее никаких эмоций, настолько старик был ей безразличен.

— Что у него с лицом?

— Насколько я знаю, в молодости он обгорел. Как это случилось, мне не известно.

— Как вы думаете, чего он добивается? Коллекционирует людей, потом их шантажирует…

— Мне кажется, все началось с бизнеса. Знаете, собрать о ком-то всякую грязь, а потом с ее помощью провернуть какое-нибудь дело…

— И вот теперь все это разрослось, стало чем-то еще?

— Пожалуй, так.

— Он, конечно, предупредил, что я стану вас расспрашивать.

— Да.

— И вы расскажете ему об этом?

— Да.

— Вы ведь хотели бы освободиться от него, правда?

— Да.

— Я тоже. Мы могли бы сделать что-нибудь вместе…

— Он предупреждал, что вы заговорите и об этом.

— Итак, каков ваш ответ?

— Я не знаю.

— Ну что ж, не торопитесь. А теперь перейдем к делу. Знаете ли вы об инструкциях, которые я получил?

— Нет. — Сейчас ей стало легче говорить с ним, хотя полностью смягчить свой тон она еще не могла. К тому же она подозревала, ничего другого ей не оставалось, что ему на нее наплевать. Он думает только о себе. Выйти сухим из любой передряги — лишь это заботит его.

— Досье. Могу я получить из них то, что захочу?

— Он разрешил, но непременно узнает, какими досье вы пользовались.

— Верно. У вас хорошая память?

— Да.

— Мне нужен человек лет сорока, англичанин, служивший в армии или на флоте. Который умеет носить форму и знает устав. Кто знаком с автомобилями и не слишком образован. Кто может постоять за себя в драке. Понятно?

— Да. Сегодня?

— Нет, можно и завтра. У меня в запасе две недели. Начнем с завтрашнего дня, значит на сегодня мы свободны. Вы хорошо готовите?

— Нет. Ничего у меня по-настоящему не выходит.

— Тогда приглашаю вас на обед.

— Это невозможно, — с ноткой тревоги возразила она. — Он сказал, что нам нельзя появляться на людях вместе.

Рейкс улыбнулся:

— «Минимальное появление» на людях он нам резрешил. Один раз это и есть минимальное.

Он встал и пошел к себе. Из спальни донесся его голос, приглушенный закрытой дверью:

— Для начали можно сходить в кино.

Белль выбрала «Звуки музыки».

Фильм полностью захватил ее. Несмотря на то что Белль умудрилась попасть в руки Сарлинга (а значит, совершила нечто такое, что вызвала его уважение — видимо, была в ней своя твердость и мужество), в душе она любила помечтать. С Рейксом ей будет легко. Возможно, Сарлинг глубоко ошибся, взяв ее к себе.

После кино они пошли в ресторан «Пастория» на Сен-Мартин-стрит. Им подали крабов, филе и бутылку «Шато Бейшевель», к которому он едва притронулся.

Потом, когда они брели по площади Лайцестер в поисках такси, Рейкс сказал:

— Завтра к десяти мне понадобится машина. Фургон. Возьмите на собственное имя, но нашего адреса не давайте. И лучше сказать, что фургон нужен, по крайней мере, на месяц. Я вернусь после полудня. Успеете ли вы приготовить досье?

Белль кивнула. Рейкс взял ее под руку и перевел через дорогу. «Наверно, думал он, — она все еще под впечатлением фильма». (На самом деле Белль говорила себе, что Рейкс любезничает, играет с нею, а это, конечно, значит, что он решил настроить ее против Сарлинга и переманить на свою сторону. И в то же время Белль наслаждалась его расположением к ней. Он умел развлечь и был внимательным, лишь изредка в его голосе звучала твердость, как, например, в разговоре о машине и досье. Она еще не знала, будет ли подыгрывать ему. Временами Сарлинг вел себя странно, но он был неглуп, располагал деньгами, властью и… умом тех людей, которые на него работали. Возможно, у этого человека нет шансов на успех в борьбе против Сарлинга, а ей во что бы то ни стало надо быть на стороне победителя. Нужно все обдумать. Так или иначе, еще не время принимать окончательное решение.)

Рейкс решил выпить рюмочку на ночь. В Девоне у него были десятки приятелей и знакомых, но после школы ему ни с кем не удалось сойтись достаточно близко. Бернерс стал его единственным другом. Они одного поля ягоды. Рейкс улыбнулся, вспомнив об их первом деле. Операции под названием «Международный спортивный справочник», которой они руководили из комнаты в Стрэнде. Список адресов знаменитых спортсменов они купили за несколько фунтов в почтовом агентстве. Напечатали биографическую анкету, которую спортсмен, желающий попасть в «справочник», должен был заполнить и возвратить с тремя гинеями вступительного взноса. Все это Рейкс и Бернерс разослали по адресам из списка. Просто и старо как мир, но уже через три недели они благополучно смотали удочки с тремя тысячами фунтов в карманах. Боже, отец перевернулся бы в гробу, узнай он об этом.

В начале одиннадцатого Белль вернулась на новой машине. Спокойная, деловая, без суеты, такие ему нравились. Уходя, он протянул ей двадцать фунтов.

— Купите себе подержанное обручальное кольцо. Я не хочу, чтобы о нас ходили ненужные разговоры. Поболтайте как-нибудь с привратником, заговорите о своем муже. Дважды в неделю посылайте сюда несколько писем. Нам обоим и каждому в отдельности, мистеру и миссис таким-то. Думаю, не стоит напоминать, чтобы вы время от времени меняли почерк и марки на конверте.

— О кольце я не подумала, а письма посылать уже решила, — сухо ответила она. — Написать вам что-нибудь приятное?

— Довольно и чистых листов, — рассмеялся Рейкс. — Простите за некоторую резкость, но ведь вы понимаете, отчего она. Ударить в грязь лицом никому не хочется.

Он поехал в Кент по дороге на Мейдстоун. Потом свернул вправо на Мереворт. В двух милях по правую руку виднелся армейский склад. Он стоял в маленькой рощице. С обеих сторон дороги деревья были вырублены на двадцать метров. Рейкс медленно проехал у ворот, заметил казармы, пожарные рукава и помпы, дорожки, окаймленные выбеленными камнями, увидел небольшой барак прямо у ворот. Въезд был закрыт, но никаких следов часового, никаких признаков жизни не наблюдалось.

Рейкс проехал дальше до кабачка под названием «Трактир на берегу», потом вернулся обратно. Отъехав метров сто от ворот, он проверил, нет ли на дороге машин, потом сбавил скорость и левыми колесами заехал в кювет, который близко подобрался к краю дороги. Нажав на тормоз, Рейкс развернулся, и задние колеса еще глубже зарылись в мягкую землю. Он открыл дверцу и заглянул под машину. Она здорово перекосилась и засела прочно. Проезжавший мимо грузовик затормозил, будто собирался остановиться, а потом помчался дальше. Рейкс обрадовался: сострадательные души ему сейчас не нужны. Он нагнулся над увязшим задним колесом, зачерпнул горсть земли, вымазал брюки, лицо и пошел к главным воротам полевого склада.

Он шел совершенно спокойно. Как всегда, в нем жила холодная, спасительная уверенность в собственных силах, отчего каждая его ложь казалась правдивой.

В комендатуре сидел пожилой человек в штатском. Рейкс объяснил, что застрял и хотел бы позвонить в гараж, вызвать тягач автосервиса. Мужчина назвал номер ближайшего гаража и указал на телефон. Рейкс снял трубку, одновременно постарался запомнить номер на диске. Услышав долгие гудки, он закурил сигарету, перебросился через плечо несколькими словами с комендантом, как бы невзначай рассматривая карту на стене. На ней были подъездные пути и склады, соответственно пронумерованные. Барак № 5 стоял у главной дороги в роще, третий слева, на нечетной стороне.

Рейкс наконец связался с гаражом и договорился, что они приедут и вытащат его. Положив трубку, он повернулся к коменданту, показал грязные руки:

— Здесь можно умыться?

Он уже знал, где. Судя по плану, уборная стояла у главной дороги между шестым и восьмым бараком. Комендант подсказал, куда идти, и Рейкс побрел по тропинке.

Он умылся в полном одиночестве. Из окна виднелся пятый барак: стоял напротив, фасадом к дороге. Простой врезной замок, самая обычная дверь, по обе стороны от нее — окна без ставен. Солдат в полевой форме проехал мимо на велосипеде, насвистывая песенку.

Рейкс вышел из уборной через заднюю дверь и обошел вокруг шестого барака, точно такого же, как и пятый. Сзади оказалась еще одна дверь. Вернувшись, Рейкс поблагодарил коменданта и пошел к машине ждать тягач.

Через полчаса он был в Лондоне.

Белль Виккерс уже все приготовила. На столе лежали три оранжевые папки, две фунтовые бумажки и монетка в три шиллинга.

— А это что? — Он кивнул на деньги.

— Сдача. — Она показала левую руку. На среднем пальце красовалось золотое обручальное колечко. — Вы обрадуетесь, услышав, как легко оно мне досталось. Правда, помощник ювелира шлепнул меня разок ниже поясницы. Он был, конечно, уверен, что я собиралась на грязный уик-энд. Сарлинг тоже заметил кольцо. Он весело расхохотался. По крайней мере, я так считаю.

— Купите на эти деньги дешевого бренди. Не хочу разбавлять «Хайнс» элем, — сказал Рейкс, на миг сбитый с толку ее поведением.

— Понятно. Теперь, раз мы поженились, придется экономить.

Он улыбнулся:

— Вас удивит то, чем мы займемся после медового месяца…

Он сел и взял папки. Кроме Бернерса (его можно пока оставить в покое) Рейксу нужен был еще один человек.

На другой день он поехал к этому человеку.

На другой день рано утром Рейкс поехал в Брайтон. Обри Кэтуелл, Принцесс Террас, дом 3. Но в мыслях Рейкса он навсегда останется Бернерсом. Рейксу вспомнилась их первая встреча. Как-то раз вечером, закончив одну из оптовых афер, он сидел в Америкен-баре. Вот тогда к нему и подошел Бернерс. Пятнадцать лет назад он был гораздо моложе, полумесяц лысины надо лбом только начинал появляться в его светлых волосах. Без всякого вступления, лишь с тенью неловкой, извиняющейся улыбки, он вдруг сказал:

— По-моему, вы не прочь заработать две-три тысячи фунтов.

— Возможно.

— Если вы заплатите мне десять процентов, я расскажу, как снять пятьдесят процентов прибыли с трех тысяч за две недели.

— Если вы расскажете, я, возможно, и заинтересуюсь. — Он уже приметил Бернерса как мошенника, похожего на дремлющую акулу, которая лениво шевелит плавниками в благодатных водах Дорчестера.

Бернерс знал одну компанию, импортеров-экспортеров химикатов, с отделением в Сити, акции которой оценивались по тридцать шиллингов. Через неделю в фирме начинались перевыборы, а раз контрольный пакет у директоров и они хотят остаться на местах, то поднимут курс до сорока пяти шиллингов. Рейксу оставалось только купить акции сейчас, а продать их после повышения курса.

Бернерс пробыл с ним не больше десяти минут, назвал в конце концов фирму и ушел, бросив на прощанье:

— Если дело выгорит, приходите сюда через две недели, в это же время. Если вы не придете, то, конечно… — И Рейкс впервые увидел его смутную неуловимую улыбку и легкое нерешительное движение плечами, выражавшими покорность. Они не обменялись именами. Бернерс просто выбрал Рейкса, доверился ему и ушел. Потом Рейкс узнал, как тонко понимает людей этот человек. Он мог разложить по полочкам все людские качества, принять или отбросить их как бесстрастная ЭВМ.

На другое утро Рейкс навел справки о фирме. По сравнению с доходами акции стоили недорого, поэтому в любом случае он ничего не терял.

Через две недели Бернерс получил от Рейкса двести фунтов.

— Сто пятьдесят — самое большее, что вы мне должны, — сказал он.

— Сколько вы зарабатываете? — поинтересовался Рейкс.

— Пятнадцать фунтов в неделю.

— В конторе «Эллайд Кемикэлз Лтд»?

— Да.

— Получая так мало, вы сами не в состоянии играть на бирже, верно? Так в чем же дело? Эти пятьдесят фунтов я дал вам как жалованье за первую неделю службы у меня. Кроме того, вы стали моим компаньоном: впредь двадцать пять процентов доходов — ваши. Работа подходящая, интересная, но начисто незаконная. Я не хочу знать ваше имя и не собираюсь называть свое. Если вам не по душе мое предложение — отдайте пятьдесят фунтов и все.

Бернерс положил в карман все двести. Они вместе пообедали, стали Бернерсом и Фрэмптоном и продумали новую совместную операцию. Рейкс так и не спросил, откуда Бернерс узнал о перевыборах в фирме. Они всего лишь работали вместе. И узнали друг о друге только то, что было нужно по работе. Но сегодня Рейкс ехал к человеку по имени Обри Кэтуелл. Ему было противно, будто его заставили разглядывать наготу незнакомого человека.

Брайтон. Солнечные зайчики скакали по синим волнам, что бились о мол. Голубая дымка на горизонте роднила море и небо. Грязно-зеленый прибой наступал на сероватый берег, протянувшийся вдаль, бурлил и пенился, толкая по гладкому песку пластмассовые стаканчики и мертвые водоросли. У кромки моря над посадками тамариска и вероники, венчая пейзаж, высилась Принцесс Террас, изящная светло-желтая скала. Она изо всех сил тянулась к небу и зимнему солнцу. Окна второго этажа дома номер три загораживал красно-белый полосатый навес, отчего узкие балконы оставались в тени. Белая дверь, лестница с черными изгибами кованых перил. Отверстие почтового ящика, как и номер дома, окаймлено полированной бронзой. Она прекрасно сочеталась с белым цветом вокруг. Рейкс позвонил. После долгого ожидания дверь открыла женщина. Лет шестидесяти, в глухом черном платье, крепкая, серые, слегка тронутые сединой волосы. Она стояла на пороге, словно миссис Гамильтон, — воспитанная, непоколебимая, готовая ко всему.

— Если мистер Кэтуелл свободен, не будет ли он так любезен уделить несколько минут мистеру Фрэмптону? — спросил Рейкс и протянул одну из старых визитных карточек.

Через несколько минут женщина провела его на второй этаж в гостиную. Как только она закрыла за ним дверь, от окна обернулся Бернерс. Если не считать одежду, он остался таким же: знакомая лысина, мягкое и даже сейчас ничего не выражающее лиц, выцветшие серые глаза. Вся внешность излучает почти скорбную добродетель. Но безликий мешковатый пиджак исчез. Его заменил серо-голубой костюм, роскошный бордовый жилет, серебристо-белый галстук. На ногах коричневые замшевые башмаки… У Бернерса, который всегда носил черные туфли на толстой подошве.

— Я только что открыл бутылку рейнвейна, какой обычно пью в это время, если светит солнце, — вместо приветствия сказал Бернерс. — Энджерс обрадуется, если вы разделите ее со мной. Она считает, что одному целой бутылки слишком много. — И голос не изменился, только манера говорить стала другой.

Он подошел к маленькому резному столику. На нем на серебряном подносе стояла бутылка вина и высокий бокал венецианского стекла. Увидев, что бокал только один, Бернерс повернулся к лакированному шкафчику на резных позолоченных ножках и открыл его. Внутри сверкнул хрусталь.

— Очень сожалею о причине моего визита, — сказал Рейкс.

Протирая салфеткой взятый из шкафчика бокал, Бернерс, не поворачиваясь, ответил:

— Сначала насладимся вином. И сядьте, прошу вас.

Рейкс знал толк в мебели (он сам заново обставлял Альвертон). Он сел на стул красного дерева с высокой спинкой и мог поспорить, что это Хеппельуайт. Стойки, поддерживающие расписной центр спинки, изображали колосья пшеницы. Рядом стоял круглый, тоже красного дерева стол эпохи Регентства. А напротив окна был английский лакированный комод, по форме похожий на шкафчик с хрусталем.

После первого глотка Бернерс качнул головой в сторону комнаты:

— Вам нравится?

— Такое оценит каждый.

Канделябр, подвешенный к ажурному потолку, был, наверно, от Мюрата, его старинные подвески из разноцветного стекла бросали на стены яркие блики.

— Верно, — кивнул Бернерс, — я вырос в интернате и жил в обшарпанных меблирашках, пока не встретил вас: Я дал себе слово, что когда-нибудь у меня будет нечто подобное… дом с обстановкой, украшенный мастерами, людьми, которые с любовью относятся к своему делу. Неужели вы пришли сообщить, что я могу все это потерять? Не говорите таких слов.

— Нет. Но вам придется защищать свой дом. Нам нужно снова поработать вместе. Если бы можно было сделать все одному, я бы к вам не пришел. Но это не в моих силах. Нам надо защищаться и, видимо, придется двоих даже убить. Ну что, мои слова не испортили вкус вина?

Без колебаний Бернерс ответил:

— Отчего же. Если в дверь постучит полиция, я покончу с собой. Так же, как и вы. Если можно отнять жизнь у себя, то спуститься на ступеньку ниже и отнять ее у другого проще. — Он сел у окна.

— Прежде чем посвятить вас в курс дела, я готов, если хотите, назвать свое настоящее имя и рассказать о себе.

— Я не желаю знать об этом.

— Вы можете докопаться… есть другие, они знают.

— Тогда я и докопаюсь. Но хватит об этом. Останетесь на завтрак? Я предупрежу Энджерс.

— Не стоит. Я ненадолго. А кто она такая?

— Я нанял ее в агентстве пять лет назад. Она прослужила у людей всю жизнь. Честная, преданная, всегда воюет на моей стороне. Ничего не знает о Бернерсе, только о мистере Кэтуелле. Если хотите рейнвейна, наливайте сами.

Рейкс рассказал ему о Сарлинге, о красной точке в каталоге… суть дела о нападении на склад; словом, все — об отношениях с Белль, зачем она им нужна… Бернерс сидел и слушал, ничего не спрашивая, совсем как в старые времена, когда Рейкс разворачивал план новой операции, а он внимал, не задавая вопросов.

Рейкс закончил. Бернерс, задумавшись, сидел в кресле. Наконец, он сказал:

— Сначала самое главное. Как насчет армейского склада?

— Я все уже продумал. В назначенный день вы приедете ко мне. А пока достаньте кое-что сообразно этому списку. — Рейкс протянул свои записи.

Бернерс внимательно прочитал и сказал:

— Сделаем. А в курс дела меня введете, когда все будет готово. — Он положил список в карман. — Что вы думаете о Сарлинге?

Рейкс встал:

— По-моему, он сошел с ума. Я уверен: его главный план — какая-нибудь умопомрачительная затея, от которой волосы дыбом встанут, и без малейшей надежды на успех. С ним надо покончить. Но сначала мы должны заполучить досье и их светокопии.

Рейкс уже ходил по комнате и сейчас остановился перед картиной. На ней маслом была написана спокойная, безмятежная река, баржа под парусом медленно плыла вниз по течению, вдали сквозь летний утренний туман проглядывали очертания часовни. От безмятежности пейзажа, от того, что Бернерс снова был рядом, Рейкс почувствовал такое облегчение, какого не испытывал все последние дни.

— Очаровательно, верно? — сказал Бернерс. — Это Джон Варли. Я купил ее на деревенском аукционе два года назад. — Потом, когда его мысли удалились от мелочей, он продолжил: — Согласен, Сарлинга придется убрать. Я начну копать под него, но мне еще многое нужно узнать — с вашей помощью. Сколько времени у нас в запасе?

— Не знаю. Судя по тому, как идут дела, месяца два по крайней мере. Это кратчайший срок, за который я могу организовать крупное дело.

— Насколько вы доверяете мисс Виккерс?

— Она боится Сарлинга и жаждет освободиться от него. Но ей не нравится мысль об убийстве.

— Как и большинству людей.

— Она должна нам помочь, но это уж моя забота. Не беспокойтесь.

— Не буду. Однако основные сведения мы можем получить только через нее.

Он аккуратно перечислил все, что хотел узнать. Меон Парк. Подробный план дома и поместья. Сколько там слуг, их имена и привычки. Распорядок дня Сарлинга. Меры безопасности, сигнализация, где расположен сейф. То же самое для дома на Парк-стрит. Еще ему нужен полный список основных предметов гардероба Сарлинга. Какие рубашки, шарфы, галстуки он предпочитает, что ест, подробности о его здоровье, болезнях, приступах недомогания. Причуды. Кто его доктор и дантист. Как он работает. Имена его секретарей. Развлечения. Отношение к женщинам, и каких он любит. Хорошо или плохо спит. На каких языках говорит, ездит ли за границу, есть ли у него там дома или квартиры… Словом, все. Сарлинг был пока большим вопросительным знаком, и Бернерс знал, что не сможет его убить, пока не получит ответа на все вопросы. Чтобы уничтожить человека, его нужно изучить, почти полюбить, а потом легонько подтолкнуть к смерти, да так, чтобы на воде не осталось предательских кругов. Он, Бернерс, на своей шкуре испытал все это, потому что убивать было ему не в новинку. За год до знакомства с Фрэмптоном он как-то раз подцепил незнакомца в баре Дорчестера. Человек пригласил его к себе, интересуясь, как думал Бернерс, делом. Но тот только опоил его и попытался изнасиловать его, Бернерса, который не был ни гомо-, ни нормальным, просто никем, бесполым довольным эгоистом.

За унижение Бернерс два месяца глубоко и подробно изучал своего мучителя в тайне от него самого. И привел приговор в исполнение как раз тогда, когда суммированные наблюдения и факты сделали убийство безопасным. После он занял столик в ближайшем кафе, заказал булочку с изюмом, чашечку кофе и не спеша перекусил, листая номер «Ивнинг Ньюс», тщеславно поддавшись желанию еще десять минут побыть рядом со смертью. Потом призрак предсмертных мук убитого покинул его навсегда. Сарлинга он будет обхаживать точно так же, досконально изучит, а потому полюбит его, как он любил всякую подробно разработанную операцию, и никуда тот не денется, ничего не сделает, чтобы вернуться и снова вторгнуться в его рай. Он сказал:

— Когда будете уверены в этой девушке, дайте ей микрофотоаппарат. Мне нужны фотографии всего и вся и во всех ракурсах. Особенно снимки сейфов в Меоне и в Лондоне. Предупредите ее, пусть никогда не фотографирует при нем. Пусть даже не носит при нем камеру ни в лифчике, ни в чулке. Он человек с аппетитами. Один ее вид, одно движение руки или ноги, простой невинный жест могут внезапно зажечь его страсть. Иметь при себе фотоаппарат в его присутствии нельзя.

— И все из-за одной проклятой пометки в каталоге… — сказал Рейкс.

— То же могло случиться и со мной. Маленькая черточка в каталоге мебели. Человеческая мания — самый опасный в мире предатель. Вы, видимо, так и не обратили внимания на картины, что висели у нас в конторах для пущей солидности?

— Нет.

— Я покупал только подлинники. Несколько штук и сейчас еще висят у меня. При удобном случае могли заложить и они.

Рейкс ушел. Бернерс позавтракал жареной вырезкой и свежим шпинатом — он не держал в доме консервированных и мороженых овощей. Бернерс ел из тарелки обеденного сервиза на шесть персон, сделанного Российской Императорской фабрикой в 1843 году, с венком ярких цветов по краю, с райской птицей в центре. Три года назад он купил неполный сервиз во Франции. С четкостью почти бессознательной он вспомнил, как впервые посмотрел сквозь тарелку на свет и увидел зеленый инициал «Н», увенчанный императорской короной Николая Первого. Захваченный воспоминаниями, подгоняемый словом «императорский», которое никак не выходило из головы, он размышлял, как здорово иметь огромный дом, окруженный парком, жить в маленьком, но собственном мирке, ходить по саду, не стесняясь и даже не видя бесцельного потока вечных приморских туристов; стоять одному на собственной земле и знать, что если что-то здесь не понравится, можно и переделать.

Человек вроде Сарлинга мог себе такое позволить. Интересно, как обставлен Меон Парк? В свое время он узнает об этом. Странный все-таки этот Фрэмптон, чем может привлекать людей рыбалка? Но в мыслях Бернерса не было и следа укора Фрэмптону, хотя его причуды наделали столько бед. Изо всех людей, которых он знал, а знал он немногих, дружба с Фрэмптоном была самой крепкой, самой сильной.

Рейкс взял в поезд утренние газеты. В субботних номерах о нападении на склад не было ни слова, а сегодня все газеты сообщали об этом уже на последних полосах как о пустяке: «ничего важного не похищено». Рейксу показалось, что власти решили замять это дело. Он листал «Таймс», начисто забыв обо всем, вычеркнув Лондон из памяти. Белль Виккерс и прочее осталось позади в тот момент, когда за ним закрылась дверь лондонской квартиры.

Телефон зазвонил за первой рюмкой перед обедом. Это была Белль. Сказала, что Сарлинг вернулся, она его уже видела и сообщила об удаче. Сарлинг ответил, что Рейкс не понадобится ему недели две, но она, Белль, должна оставаться в квартире. Рейкс чувствовал, что она хочет сказать что-то еще, дабы сохранить, насколько возможно, ту тонкую ниточку, которая протянулась между ними. Надеясь на ее сообразительность Рейкс ответил, что пригласил кое-кого выпить и ему некогда больше разговаривать. Он вернулся к виски. Какую бы роль он ни играл в отношениях с нею в Лондоне, здесь об этом не могло быть и речи. Но если он пытался отвлечься от мыслей о девушке, ему вспоминалось ее лицо, закрытые глаза, чуть приоткрытые губы, она едва дышала, жизнь в ней была хрупка и слаба, как у спящего ребенка, рядом с ним было незнакомое лицо, умытое свежей росой невинности, чистое, без морщин, без страданий. Секунд пять его одолевало странное чувство, властность исчезла, в нем медленно пробуждалось желание защитить и обезопасить ее. Вспомнив это, он решил в следующий раз заглянуть в глаза Мери. Может, сверхъестественная роса омывает всех женщин, когда они предаются теплой бездумной неге. Боже мой, сверхъестественная роса — это что-то новенькое. Он хотел от Белль одного: чтобы она перешла на его сторону против Сарлинга, и знал, что, приехав в Лондон, получит это. Она разорвется на части, чтобы помочь ему.

На другое утро, позвонив Мери, он поехал в Альвертон переговорить со старым владельцем. Он долго не хотел выходить из машины, смотрел на серый камень, остроконечную крышу, сводчатые окна. Рейкс знал здесь каждую трещину, каждый выступ, каждую черепицу на крыше. В детстве он туда лазал, иногда падал, знал щели в кладке, где гнездились галки, точно помнил тот изгиб ствола дикого винограда, где стрижи раз в год высиживали двух птенцов. Он помнил дом изнутри и снаружи, знал, как самого себя, как свои кишки и кожу. Последний хозяин (скотина!) пристроил к одному крылу низкую террасу с модной стеклянной крышей. Первое, что он сделает, вступив во владение поместьем, — это снесет ее, потому что она стоит на месте цветника его матери. Цветник станет таким же, каким был, но уже для Мери. Целый час он ходил вокруг дома, прикидывая, какую мебель купить, думал только о той, что раньше принадлежала отцу и ушла с аукциона. У Рейкса уже сейчас, в нынешнем доме, было кое-что из этой обстановки, а недостающее искал и покупал для него агент в Эксетере.

Отправившись к Мери, он прихватил с собой портфель с капсулой из ящика 3/93. Он собирался пригласить девушку на обед в ресторан, потом съездить к другу, а переночевать у нее. Рейкс сделал большой крюк, точно зная, куда надо ехать, времени у него было хоть отбавляй.

По шоссе в Порлок он подъехал с южной стороны к сигнальной башне в Данкери. Прямо посреди торфяника тянулась узенькая проселочная дорога, она вела с вершины холма вниз, в глубокую долину, с дамбой и котлованами. Он съехал на этот проселок. Низкие тучи намертво затянули небо, гонимый ветром туман оставлял на кустах дрока, вереска и брусники капли свинцовой росы. Мир просматривался ярдов на пятьдесят, потом исчезал во мгле.

Сидя в машине, Рейкс достал капсулу и повертел ее в руках. Она хорошо прилегала к ладони, не так, как граната, а словно бы ее форма делалась по куску мягкой глины, который чуть-чуть сжали в кулаке и получили удобные волнистые очертания. Корпус капсулы делился канавками на ромбики, как граната «лимонка», чтобы при взрыве получались осколки. На основании была маленькая впадинка. На краю, заподлицо с основанием, крепилась тонкая полоска легкого металла, узенький язычок, кончик которого загибался вниз в виде перемычки. В ушки по краям языка была продета стальная игла, прижимающая перемычку к основанию. Придерживая язычок пальцами, Рейкс попытался вытащить иглу. Он ничего не мог с ней сделать, пока не заметил, что один ее конец расплющен в диск с насечкой по краям. Рейкс крутанул диск, игла повернулась и немного продвинулась вперед. Он завинтил ее обратно и вылез из машины.

Он прошел ярдов пятьдесят к овечьей тропке, что вилась между холмами. Ветер дул ему в спину. Где-то впереди и справа послышалось грубое, будто простуженное блеяние и кашель овец. Рейкс сошел с тропы и двинулся на их голоса, пробираясь в высоком, до колена, вереске. С подветренной стороны у гранитной скалы паслись пара овец и три уже не маленьких ягненка. Один поднял голову, посмотрел на Рейкса, беспокойно переступил с ноги на ногу и вернулся к своей траве. Рейкс, послюнив палец, посмотрел, откуда дует ветер, прошел пару метров в гору, стал к ней спиной. Потом, крепко придерживая язычок, стал выкручивать иглу. Овцы паслись футах в сорока от него. Рейкс освободил иглу и бросил капсулу футов на двадцать вперед, услышал, как щелкнул, распрямившись, язычок. Граната упала на кочку, покатилась вниз и остановилась у зарослей папоротника.

Медленно отступая назад, Рейкс считал про себя секунды. Овцы продолжали спокойно пастись. При счете «десять» послышался мягкий хлопок, капсула подпрыгнула на фут и, видимо, разорвалась, потому что больше он ее уже не видел. Сказать по правде, Рейкс, не заметил вообще ничего. Никакого видимого газа не появилось.

Он взглянул на овец. Они все так же мирно паслись. «Если в этой штуковине что-то и было, — подумал Рейкс, — то это что-то должно отнести к ним ветром». И вдруг… Ближняя овца приподняла голову, ноги ее подкосились. Словно разыгрывая пьесу или какой-то прекрасно отработанный и хорошо разученный цирковой трюк, выполняемый по сигналу, упала и вторая овца. Не на бок, не сопротивляясь и не протестуя, а просто подчинившись силе тяжести. Глядя на овец, Рейкс заметил, как над ними, метрах в двух от земли, пролетал дятел, собираясь подняться на выступающий гранитный утес. Но на полпути земля призвала вдруг к себе и его, и в мгновение ока, мелькнув красными, черными и белыми перьями, птица упала камнем.

Рейкс повернулся и пошел обратно.

…Мери пришла к нему в ту ночь, как делала всегда, даже если родители были дома, и осталась с ним до рассвета. На заре, после любви, он взглянул ей в лицо. Это было лицо Мери. Лицо, которое он знал, лицо той женщины, которая собиралась наполнить Альвертон детьми. На нем не было и следа сверхъестественной росы. Чувствуя его взгляд, Мери открыла глаза и подмигнула.

— Любишь? — спросила она.

Он кивнул в ответ.

Она приподнялась, поцеловала его и сказала:

— Ты сегодня не в лучшей форме. Слишком много вчера выпил.

На обратном пути он дал крюк в Данкери, оставил машину у дороги и спустился к тому месту, где накануне паслись овцы. Опасность уже миновала. Содержимое гранаты давно улетучилось. В то утро не было тумана, яркое солнце играло на бронзовом вереске.

В тени гранитной скалы лежала старая овца. Там же лежал и дятел, тоже мертвый. Но рядом с умершей матерью стоял ягненок. Он заковылял прочь от Рейкса, потом обернулся и заблеял, но не потому, что просил молока (он давно вырос из этого возраста). От второй овцы и еще двух ягнят не осталось и следа, не было и следов того, что животных убрали: не было тракторных следов. Там, где взорвалась капсула-граната, Рейкс нашел несколько пластмассовых осколков и оставил их на месте.

Возвращаясь обратно, он размышлял, почему погибли именно старая овца и дятел. Дома Рейкса нетерпеливо ждал, надрывался телефон. Звонила Мери.

— Сколько ты вчера выпил? — спросила она.

— А что?

— Да ты забыл свою сумку. Я привезу ее.

— Сам приеду за ней попозже.

Через два дня он позвонил Бернерсу, договорился встретиться с ним в Королевском автоклубе, где и рассказал о капсуле.

— За каким чертом они нужны Сарлингу?

— Кто его знает. Мне кажется, с их помощью разгоняют демонстрации, держат на тех складах, что под рукой, чтобы побыстрее распределить между силами полиции и армии Кента и Сассекса.

— Не хотел бы я увидеть толпу людей, лежащих, как те овцы, — сказал Рейкс. — Многие из них уже не встали бы на ноги. Что это за штука такая?

— Надо спросить у ребят в Портоне или в Форт Детрике, что в Мериленде. Похоже на нервно-паралитический газ. Эти газы в закрытом помещении почти всегда смертельны. — Бернерс почесал лысину. — Вот она, великая цивилизация, но ни вы, ни я не похвалим ее за это. Постараюсь разузнать об этом газе.

— Надо убрать Сарлинга до того, как он ввяжет нас в свой дикий план с этими штучками.

— Здесь понадобится мисс Виккерс. Только она может раздобыть все необходимые сведения.

— И раздобудет. — Рейкс встал. — Я поговорю с ней и завтра позвоню вам.

В тот вечер он пригласил Белль на обед в ресторан и между блюдами заговорил о гранате, рассказав, что случилось в Девоне. Говорить об этом лучше всего было именно здесь, среди людей, где она не могла выйти из себя или решительно запротестовать. Рейкс говорил с ней о Сарлинге так, будто обсуждал деловое предложение, внезапно возникшие трудности.

— Он собирается ввязать нас в дело с этими гранатами. Это значит, должно погибнуть много людей. Одному богу известно, что за сумасбродные идеи он вынашивает. Неужели я останусь в стороне и допущу это?.. Кучу людей отравят только из-за Сарлинга. Единственное, что можно сделать, — это избавиться от него. Его нужно убрать, и ты должна помочь нам, Белль. Неужели не понимаешь?

— Но ведь ты еще не знаешь, придется ли вам их взрывать.

— Да конечно же, знаю! Не заставлял же он меня красть их просто так, для проверки моих способностей. Сарлинг не станет тратить время на такую ерунду. Белль, я знаю, что прошу слишком много, но у тебя нет выхода. Ты убьешь или Сарлинга, или тех невиновных людей. Одно из двух. Так что такое этот Сарлинг для нас с тобою, если мы сможем спасти других и освободиться сами? Разве ты не понимаешь?

— Ну да, кажется, да. Когда ты так говоришь…

— Все так и есть на самом деле. Во всяком случае, тебе с Сарлингом ничего такого делать не придется. Нам просто нужны сведения о нем. Так об этом и думай. Кое-какие факты. Узнаешь их для нас — и можешь обо всем забыть…

Она взглянула на стакан с вином, медленно покрутила его в пальцах:

— Все это меня пугает.

— Если ты поможешь нам, ничего плохого не случится. Мы с Бернерсом позаботимся об этом. Но без тебя не обойтись. Ты нужна мне больше всех… Так ты поможешь или нет?

Прошло немало времени, прежде чем она подняла, наконец, на него глаза. Белль хотела сказать очень многое, но понимала: ничто не поможет, не собьет Рейкса с пути. Ей бы просто встать и уйти, уйти и от него, и от Сарлинга, и будь что будет. Однако Белль знала, что это выше ее сил. Она нужна ему. И сама хочет быть с ним. Белль подняла голову и кивнула.

Рейкс протянул руку, вывел ее из-за стола:

— Ты об этом не пожалеешь. А теперь забудем все и станем развлекаться. О том, что нам нужно, я скажу после.

В ту ночь, лежа рядом с ним, она слушала его речь, и все слова казались ей выдумкой, каждое его предположение, которому она не сопротивлялась, засасывало ее все глубже и глубже в этот кошмар. Столько о Сарлинге и его домах, так много всяких мелочей… еще, еще. Боже мой, зачем ему знать о его одежде? Два ужасных серо-черных твидовых костюма, цвета мокрой гранитной набережной, два темно-серых фланелевых, простых, а не вафельных… Вспоминая, она добавляла кое-что от себя, то, о чем Рейкс с Бернерсом раньше не подумали. Все это смахивало на игру, смысл которой в том, чтобы посмотреть, кто дольше продержится — Рейкс с вопросами или Белль с ответами. Какая у него зубная паста, какого цвета щетка? Как он одевается и раздевается: ботинки, потом брюки, носки или носки идут за ботинками, а уже после них брюки? И микрокамера, которую нельзя прятать на груди или под поясом…

— Ведь невозмождно угадать, Белль, что придет в голову этому мерзавцу…

«Ни в одном из убежищ тела», — вспомнилось ей выражение из какой-то статьи то ли о туземцах, то ли о контрабандистах алмазами…

Ей казалось, что она ходит по Меону и, как туристка, за пять фунтов изучающая чужие дома, глазеет обстановку и щелкает фотоаппаратом. Щелк — снята кровать, столик у изголовья с подносом напитков, снотворным и неразрезанной Библией; щелк — и готов нерезкий снимок ковра шоколадно-коричневого цвета с единственной белой, в шесть дюймов ширины, полосой по краю. Такой ковер висит у него в кабинете.

Боже мой, это же настоящая игра. Конечно, игра: лежать здесь в темноте, после любви, и его теперь бесстрастная, но властная рука движется по ее телу, прочно связывает их друг с другом. Игра. Все мужчины играют в эти проклятые игры. Сколь бы серьезно ни было дело, они превращают его в игру, в серьезную, но все же в игру. Уничтожь Сарлинга. Брось кубик, собери улики, и наградой первому, кто наберет достаточно очков для убийства, будет удовольствие застрелить, зарезать, задушить или просто кончиком пальца столкнуть человечка с лестницы жизни, заставить его, кувыркаясь, катиться вниз по ступенькам. Он расшибется о мостовую, а победитель, поерзав на стуле, спросит: «Ну, а теперь что? Сыграем в монопольку, выпьем или просто поболтаем?»

— Ты все поняла? — спросил Рейкс.

— Поняла.

Его ровный голос, чужой, холодный, был полон той уверенности, какой у нее никогда не будет, его голос с подчеркнутым правом войти, говорить и требовать ответа на любой вопрос у кого угодно, где угодно и когда угодно. Наперекор словам Рейкса она сказала себе: «Я хочу одного — любить и быть любимой». Разве он этого не знает? Да если и не знает, неужели в этом желании нет того волшебства, которое должно на него подействовать? Любовь — привычка. Белль наполнена ею и, конечно же, часть ее перейдет к нему, прорастет в нем.

— Самое важное, чтобы Сарлинг ни о чем не догадался. Иначе мы с тобой окажемся в аду.

— Понимаю. — Она сказала это, как секретарша, которая закрывает блокнот, поднимается со стула, одной рукой смахивая пылинки с юбки.

Белль нарочно говорила таким тоном, потому что на миг его руки оставили ее, и она почувствовала, насколько серьезны его слова.

— Сарлинга надо убрать, — сказал Рейкс в темноту. — Очистить от него этот проклятый мир. И с таким заключением врача, которое стало бы для нас охранной грамотой. — А потом, обняв Белль, он обратился к ней: — И почти все зависит от тебя.

Он повернул ее к себе. В темноте она чувствовала, как близко его лицо.

— Теперь я в твоих руках. Если захочешь, сможешь предать меня, а сама все равно останешься невредимой. Ты ведь знаешь это, правда?

— Да. Но мне не нравится, когда ты так говоришь.

— Никогда больше не буду.

И вдруг она спросила с какой-то болезненной дерзостью:

— А что будет потом, когда все кончится? Между нами, я имею в виду.

Без колебаний, не остановив своих рук, которые управляли и его, и ее страстью, он ответил:

— Мы поговорим об этом, когда выпутаемся из беды.

Сгорая от любви, Белль прижалась к нему. Она добивалась именно такого ответа, получила как раз то, что намеревалась получить. Разлука откладывалась на неопределенный срок.

Уже несколько дней она во всем подчинялась Рейксу. В ней не осталось ни волнения, ни беспокойства, что можно где-то ошибиться и выдать Сарлингу самое себя или Рейкса. Белль убедила Рейкса обзавестись двумя фотоаппаратами. Рискованно возить единственную камеру на Парк-стрит в Меон и обратно. Обычно она ездила туда вместе с Сарлингом и достаточно хорошо знала его, чтобы понимать: если он заподозрит хоть что-то, то, не колеблясь, остановит машину и разденет донага. Даже шофер его ничуть не смутит.

Она надежно прятала камеры. В Меон-парке приклеивала липкой лентой к мраморной поперечине заброшенного камина в своей комнате. Вторую, в доме на Парк-стрит, тоже приклеивала — изнутри к чехлу старой пишущей машинки, что стояла в маленькой комнате рядом с кабинетом Сарлинга.

Больше двух недель Белль фотографировала, выясняла те мелочи, о которых просил Рейкс. Она начертила планы обоих домов, написала для каждого распорядок дня и Сарлинга, и прислуги. Белль доверялась бумаге только на Маунт-стрит, да и то, если это было совершенно необходимо. Она старалась выполнить всю эту работу безукоризненно, чтобы доставить Рейксу удовольствие и заслужить уважение. Повинуясь чувству, она еще больше сблизилась с ним и, вообразив потепление с его стороны, наслаждалась неведомым ранее счастьем.

Как-то вечером Рейкс попросил ее:

— Опиши мне еще раз кабинет Сарлинга на Парк-стрит.

Слушая Белль, он развалился в кресле и разглядывал потолок. Она уже не раз повторяла свой рассказ, и вот теперь он как будто снова очутился в доме старика. Поднявшись по лестнице на второй этаж, справа увидишь дверь кабинета, а слева — дверь в спальню Сарлинга. Дверь кабинета дубовая, на блестящих бронзовых петлях. Отделан дубовыми панелями, на стене — коричневый ковер с белой полосой по краю. Окна выходят на маленький дворик с садом, оборудованы сигнализацией. Резной письменный стол красного дерева с пузатыми ящиками и резными золочеными ручками. Справа — книжная полка того же стиля. За ней дверь в комнату Белль. Рейкс бы здесь и в темноте не заблудился… Высокие, в ореховом футляре, дедовские часы в левом от входной двери углу, у левой стены — ореховое бюро, а в центре — стол, кресло и два стула для посетителей. На стенах картины, на одной — конюх с черной кобылой (кисть Штаббса), другая — портрет Сарлинга, сделанный Грэмом Сазерлендом, и точно посередине левой стены — дубовая дверь в бункер.

— Хорошо, — перебил ее Рейкс, — теперь расскажи, что делает Сарлинг, когда хочет попасть в бункер.

— Я уже рассказывала.

— Повтори еще раз. — Его голос зазвучал почти резко. — Закрой глаза и попытайся вспомнить все, что он обычно делает.

— Ну, он говорит, что хочет попасть в бункер. Это значит, что я должна уйти в свою комнату и оставаться там, пока дверь в бункер не откроется.

— Обычная дубовая дверь?

— Нет, та, что за ней, дверь самого бункера.

— А дубовая дверь заперта?

— Нет.

— Итак, ты идешь к себе. И закрываешь за собой дверь?

— Сначала закрывала. Но теперь часто оставляю щелочку.

— Ты видала, как он подходит к двери бункера?

— Да. Только не спрашивай, как она выглядит. У тебя есть фотография.

В том-то вся и беда. У них были фотографии дверей бункеров и на Парк-стрит, и в Меоне. Двери совершенно одинаковые. Ни наборного диска, ни замков, ничего, кроме большого четырехугольника из стали, который на три четверти закрывала квадратная шестидюймовая пластинка из латуни.

— Ты видишь, что делает Сарлинг, хотя он и стоит к тебе спиной?

— Ну, он не возится с ключами или чем-нибудь еще. Он просто рукой сдвигает тот латунный квадратик.

— Какой рукой?

— Ну, думаю, правой.

— А ты не думай. Закрой глаза и вспомни. Какой рукой?

— Правой.

— А потом?

— Дверь открывается.

— Но ты же знаешь, что нет. Ведь ты сама сдвигала латунную пластинку и ничего не получилось.

Она и впрямь проделала это неделю назад по его приказу. За латунью открылось шестидюймовое углубление с плоским металлическим дном, — нет, все-таки, видимо, не из стали, а из хрома. Она надавила пальцами, сдвинула в сторону и его. За ним оказалась стальная дверь бункера. Через несколько секунд внутренняя пластинка вернулась на место. «Наверно, действует скрытая пружина», — подумала тогда Белль.

— Ну, он, видимо, сдвигает и блестящую пластину. Но ты же знаешь, я тоже так делала. Она потом возвращается назад и все.

— Знаю. Подойди к стене, представь, что это дверь бункера и проделай все заново. И так, как это делает он сам. Поставь себя на его место и делай то, что видела.

Она послушно подчинилась: подошла к стене и вспомнила, что делал Сарлинг, когда она пару раз следила за ним из-за двери.

Рейкс спросил:

— Подходя к бункеру, он ищет что-нибудь в карманах? Хоть что-нибудь?..

— Нет. Он просто ставит руку вот так. — Белль погрузилась в образ Сарлинга, стала им самим, настроила память на его движения и прошлась по ним от начала до конца… Сдвинуть сначала латунную пластинку, потом хромированную. Вот и все.

Стоя позади, он попросил:

— Еще раз.

Она снова все повторила.

— Хорошо.

Белль повернулась, увидела довольное лицо Рейкса и поняла: что-то все-таки произошло.

— Почему ты улыбаешься? — спросила она.

— Разве ты не знаешь?

— Нет. Просто, я думаю, так делал он. Ну, я и повторила все…

— А раньше не все. Не так, во всяком случае. Ты поставила себя на место Сарлинга. Это хорошо. И вытянула вперед правую руку, чтобы сдвинуть латунную пластинку. Но когда ты притворилась, что сдвигаешь пластинку под ней, знаешь, что ты сделала?

— Просто сдвинула ее в сторону.

— Ты сдвинула ее левой рукой.

— Неужели?

— Да.

— А это важно?

— Бог его знает. Но тут есть над чем подумать. Почему не сдвинуть ее просто правой рукой? Ведь она уже поднята, готова к действию.

Рейкс, задумавшись, налил себе виски.

— Понаблюдай за ним еще раз, — бросил он через плечо. — Проследи за левой рукой. Ты должна ее видеть. Я хочу точно знать, что он делает. Хорошо?

— Да, но… — Она засмеялась, радуясь, что угодила ему. — Ты можешь спросить его сам. Завтра он приедет сюда. Завтра утром.

К ее удивлению, он не обратил внимания на шутку и сказал:

— А теперь расскажи мне все по порядку, что происходит, как только он отодвинет вторую пластинку. Стальная дверь уходит в стену, так?

— Да.

— А когда он выходит из бункера, тогда что? Как закрывается дверь?

— Я же тебе говорила. У двери в стене есть кнопка, как от звонка. Он просто нажимает ее, и дверь возвращается на место.

И не спрашивай, нажимала ли я на кнопку, когда дверь закрыта. Нажимала. Без толку. Как насчет стаканчика для меня? — Это была обычная, их собственная ласковая развязность, на которую она теперь имела право.

Он, смешивая коктейль, спросил:

— В Меоне дверь открывается так же?

— В точности. Только кабинет там другой. Но бункер он открывает точь-в-точь, как на Парк-стрит. — Белль взяла у него стакан. — Лично я не понимаю, зачем забираться в бункер. Почему не поиграть и не сделать то, что он хочет? Сарлинг никогда больше тебя не потревожит. Он же дал слово.

— Этого мерзавца надо убрать, — со злостью ответил Рейкс. — Его надо убрать, чтобы все мы могли жить спокойно. Ты что, не понимаешь? Сарлинг и не собирается нас отпускать. Сделай ему одно дело, и он запросит еще и еще. Да, он даст тебе передохнуть, но недолго. Он любит властвовать, пользоваться людьми. Так вот, мной он, черт возьми, не воспользуется!

Рейкс обнял ее за плечи, ущипнул твердыми пальцами. Все ее существо наполнилось любовью, она захотела осушить себя, перелить свою любовь в него. Белль крепко прижалась к Рейксу, искала, хотела его взволновать. Он поцеловал ее в висок, отвернулся и сказал:

— Может ли Сарлинг вдруг поехать из Меона на Парк-стрит и наоборот? Среди ночи? Ни с того ни с сего?

— Да. Он переменчив, как все богачи. Раз, и захочет чего-нибудь новенького. И наплевать ему на беспокойство, которое причинит другим. Может приехать в Меон в полночь, даже не позвонив из Лондона. Я помню, однажды он на полпути передумал.

— Его всегда возит шофер?

— Не всегда. Если я повезу его, в этом не будет ничего необычного. Или в «Роллсе», или в моей машине, или в одной из других.

Потом, в постели, вдоволь насладившись любовью, лежа рядом со спящим Рейксом, Белль вспоминала его горькие и злые слова: «Он любит властвовать, пользоваться людьми». Ведь так можно сказать и про самого Рейкса. Как бы он о ней ни думал на самом деле и несмотря на то, что их теперешние отношения ему навязали, Рейкс сумел во всем подчинить ее себе, и ему это нравится. Она принадлежала Рейксу так, как никогда не принадлежала Сарлингу.

Рейкс и Бернерс собирались его убить. Они хотели освободить себя, а значит, и ее тоже. Когда она будет свободна — что тогда? Захочет ли он все еще владеть ею? В ней было достаточно здравого смысла, чтобы сознавать: Рейкс никогда на ней не женится. У него своя жизнь в Девоне. Там должна быть — или в конце концов будет — та, которая станет его женой. Ну и что? Рейкс не из тех мужчин, которым полностью хватает жены.

И он захочет ее, Белль, захочет, чтобы часть его жизни принадлежала ей. Он, как и Сарлинг, не расстанется с тем, что обладает. Он может не вспоминать о ней несколько недель, месяцев, но никогда не отдаст другому.

Сарлинг сидел в кресле у окна, широко расставив ноги, подавшись вперед и положив руки на набалдашник трости. Время от времени он опускал свою отвратительную квадратную голову, пока подбородок не касался рук, и сидел, как химера, уставившись на Рейкса коричневыми глазами. Сквозь серый пух его волос просвечивало солнце.

Вскоре Рейкс понял, что Сарлинг пребывает в другом настроении, нежели обычно. Он говорил легко, доверительно, будто они с Рейксом были веселыми собутыльниками.

— Я — седьмой сын седьмого сына, — сказал Сарлинг. — Наверно, это кое-что значит.

— В Девоне говорят, что такой человек способен заставить разговаривать рыбу, но если он убьет хотя бы одну, то эта сила исчезнет.

— Интересно. Четверо моих братьев умерли, не дожив до двадцати. Я ушел из дома в шестнадцать и уже не вернулся. Родился я в маленькой деревушке в Гантингдоншире. А это, — он презрительно провел рукой по своему телу, — мне досталось от коротышки-отца и пугала-матери, из которой все соки высосали шестеро старших сыновей. Его, — старик потрогал лицо, — - я получил в двадцать один год. Тогда я сделал первые пятьдесят тысяч, отметил это вином и красивой знатной женщиной. Она обошлась мне в пятьсот фунтов еще до того, как переступила порог моей спальни. У коробка спичек на туалетном столике она оставила незатушенную сигарету. Я проснулся буквально в горящей постели. Думал, что попал в ад. С тех пор я не прикасаюсь ни к алкоголю, ни к табаку. Хирурги годами бились над моим лицом, но сделали из него пародию. Однако с тех пор я жил с ним, научился его любить, и сделал бы для него все. Знаете, почему я говорю вам об этом?

— Надеюсь, не для того, чтобы вызвать сочувствие?

— У вас? — Сарлинг расхохотался.

— Возможно, вы хотите оправдаться передо мной. Это тоже пустая трата времени.

— Неужели? Психолог бы заверил вас, что вся моя жизнь после этого, — он ткнул пальцем в лицо, — была не более, чем месть за малый рост и отвратительную внешность. Честно говоря, все это ерунда. В двадцать один год я добился только одного — обезобразил лицо и понял, что жить лучше без вина и курева. Если бы мы могли поменяться телами, я бы все равно сидел здесь и рассказывал вам о себе, правду о себе.

— Какую правду?

— Ту, что обычная жизнь мне наскучила и больше не радует. Я — игрок. Чтобы чувствовать жизнь, мне надо рисковать собой и своими мыслями. Сделав первые пятьдесят тысяч, нужно быть ослом, чтобы, оставаясь в рамках закона, не нажить за десять лет миллион. Я добился этого, но мне было мало. Я начал преступать закон. Начал всячески рисковать. Меня это удовлетворяло и приносило деньги. Я похож на человека, который, сам того не зная, время от времени сгорает от желания донага раздеться на людях. А я — каждый раз я хотел рисковать все больше и больше. И вот теперь опасность должна быть смертельной. Поэтому мне нужны вы. Это будет опасность, которая сделает нас легендарными, если правду узнают уже после нашей смерти.

— Живой или мертвый, черт возьми, я не хочу быть частью никакой легенды!

— У вас нет выбора. К тому же вы получите много денег за это. — Он поднял трость и ткнул ею в Рейкса. — Я обещаю вам и Бернерсу, по крайней мере, полмиллиона на двоих.

— Нам больше не нужны деньги.

— Вы сами не знаете, что вам нужно. У вас не хватает смелости взглянуть в лицо своим желаниям.

— Я точно знаю, чего хочу. Мне нужны ваши досье и светокопии, мне надо убить вас и возвратиться на родину.

Сарлинг усмехнулся и почесал подбородок рукояткой трости.

— Неужели вы до сих пор не поняли себя? Что, по-вашему, сделало вас таким? Желание отомстить за отца, вернуть фамильную усадьбу, заставить корни семьи Рейксов вонзиться еще глубже в землю? И вы в это верите?

— Во что я верю — это уж мое дело.

— Мое тоже. Если бы меня не было, вы все равно продержались бы от силы года два! А потом опять бросились бы в пучину. Вы же шулер, искатель приключений, а не любитель спокойной жизни. В душе вы понимаете это хорошо. Когда в ваши мысли закрадывается правда, вы стараетесь перекричать ее словами об Альвертоне, Мере Уорбутон, Девоне и своей семье. Вам не спастись даже ценой моей смерти. Вот почему я выбрал из всех досье ваше. Ведь вы похожи на меня, живы одной лишь мыслью о крупной игре и смертельной опасности.

— Вы с ума сошли.

— Да, конечно. Мы оба сошли с ума. Ваши слова — просто способ сказать, что мы отличаемся от большинства других людей. У нас иные мечты. Мы не из жизни, а из тех легенд, которые она создает.

— Допустим, — Рейкс пожал плечами, — и когда же мы начнем воплощать их в дела?

— Через несколько месяцев.

— И что же это будет?

— В свое время вам сообщат. — Сарлинг встал.

— Мне кажется, что, говоря о любви к опасности, вы забываете, что подвергаться ей будем мы с Бернерсом.

— На основной исполнительной части, да. Но вы не хуже меня знаете, что существует опасность не только физическая. Человек может рисковать и в мыслях, даже когда просто говорит по телефону. Рисковать собой, своей душой, судьбой — вот настоящая отрада.

Рейкс, которому внезапно наскучила драматика, сказал:

— Вам нужно лечение, и я знаю, каково было бы при случае мое.

Сарлинг сморщился и с наслаждением сказал:

— Это тоже меня пьянит. Вот та опасность, от которой я чувствую себя живее других: знать, что стоит мне хоть раз ошибиться, и вы убьете меня. Я благодарен вам за это.

— Не трудитесь благодарить. Вы только ошибитесь, и, клянусь, в день вашего убийства я тоже буду чувствовать себя живее большинства людей.

Сарлинг еле заметно кивнул и ушел, оставив Рейкса размышлять над сказанным. «Боже мой, искатель приключений! Смертельно рисковать, чтобы разогнать кровь в жилах. Старик сошел с ума». И все же Рейкс понимал, что переигрывает, полностью отрицая Сарлинга.

…В то утро он встретился с Бернерсом, они долго обсуждали те сведения, что уже были у них в руках, и набросали черновик действий. Ни о каком окончательном плане не могло быть и речи, пока не будет раскрыт секрет замков в бункерах.

— Вы узнали что-нибудь о гранатах? — спросил Рейкс.

— Да. Удивительно, сколько можно выудить из общедоступных источников — если знать, где искать.

И он рассказал Рейксу о газе. Оказывается, в прошлом году в Лондоне, в отеле «Боннингтон» под руководством библиотеки мира Дж. Д. Бернала, просветительской организации, созданной, чтобы шире использовать науку на благо мира и процветания, прошла конференция по химическому и биологическому оружию. Участники хотели оценить его современный уровень и обсудить моральную ответственность ученых относительно развития и использования этого оружия. Все материалы конференции были изданы отдельной книгой.

— Я попытал счастья, — сказал Бернерс. — Взял да и позвонил им, спросил, что они знают о газе под названием 3/93 ГФ 1. Говорят, это нервно-паралитический газ. Американцы называют его В- или Г-газом. Он известен и как ЦМФФ, или циклогексил метилфосфонофторад. Используется для расправы с демонстрантами: человек теряет от него сознание на несколько секунд. Без цвета, без запаха. Очень быстро улетучивается. В закрытом помещении смертелен, если вдыхать его несколько минут. Любой врач, не зная о газе, установит смерть от разрыва сердца. Так оно, в сущности, и будет. Неплохо работают ребята, правда?

И у них был целый ящик! Рейкс вспомнил, как падали овцы. Одной из них перепала изрядная порция. Бернерс ушел.

Оставшись в одиночестве, Рейкс вдруг почувствовал, что устал и выдохся. Придя домой, Белль сразу догадалась, что он не в духе и немного пьян. Пепельница на полу полна окурков, рука со стаканом виски — на подлокотнике кресла. Рейкс взглянул на нее и попросил:

— Скажи мне что-нибудь хорошее. Скажи, что он упал с лестницы и сломал шею.

Она подошла и легонько поцеловала его в лоб.

— Что с тобой?

— Ничего. Просто жду удобного случая.

— Я знаю. — Она пошла в спальню, сняла пальто и подкрасила губы. В зеркале увидела, как он раздраженно почесал затылок. Белль научилась понимать чувства Рейкса и уже могла предугадать его настроение. Она знала его жесты и мимику, и часто догадывалась, какое состояние души они отражают. Раньше, с другими мужчинами такого никогда не бывало.

Она вернулась к Рейксу, села на подлокотник кресла. Белль чувствовала, что выглядит прекрасно, заметила, как его взгляд прошелся по ее ногам и остановился на новом оранжевом платье. Она наморщила нос, а он невесело подмигнул ей.

— У меня есть для тебя кое-что, — сказала Белль.

— Я это понял.

— Умница.

— Ты узнала что-нибудь о бункере?

— Ну, прямо-таки мысли читает! — обрадовалась Белль. — Да! Он был дома почти весь день. Ходил в бункер дважды, и мне удалось все хорошенько разглядеть. Он сдвигает верхнюю пластину двумя-тремя пальцами правой руки. А потом поднимает левую руку и прижимает большой палец к нижней пластинке. Вот так, — она показала его движение. — Нажимает и держит, а после сдвигает пластинку, зацепив кончиками пальцев за край. Ясно, что все дело в его большом пальце.

— А ты сама так пробовала?

— Конечно. Когда он ушел. Но у меня ничего не получилось. Я прижала большой палец к пластине, сдвинула ее и стала ждать. Но секунд через пять она просто снова стала на место. Странно, правда?

— Да, странно. — Рейкс наклонился вперед. — Но, в общем, так ведь и должно быть.

— Я сделала еще кое-что. Видишь ли, он купил Меон-парк давно, а дом на Парк-стрит — только четыре года назад. Перед его приездом там многое переделали. И бункер поставили тогда же. А счета за работу, услуги, как и все остальное, расчетные книжки, к примеру, или квитанции за топливо — их не выбрасывают. Следить за ними — часть моей работы. Поэтому я взяла, порылась в бумагах — и, знаешь, что нашла?

— Ты нашла счет за установку бункера.

— Точно. Работу выполняла лондонская фирма «Финч энд Лайл, Лок энд Сейф Компани». Их контора на площади Фицрой. В бумагах значится: за установку того-то и того-то по аналогии с существующим бункером в Меон-парке. Значит, оба сейфа сделала одна и та же фирма.

— Ничего о работе замка?

— Нет. А еще вот что. «Финч энд Лайл» — отделение одной из крупных компаний. Не знаю, насколько это важно, но думаю, ты заинтересуешься. Знаешь, как-то страшно смотреть на эту дверь. А я раньше на нее и внимания не обращала. Он просто прижимает палец, толкает пластинку, и дверь открывается. Что за чудеса?

— Не знаю. Но собираюсь выяснить. — Рейкс встал, притянул ее к себе, поцеловал и сказал: — Что бы я без тебя делал?

— Нашел бы кого-нибудь другого.

Он поднял руку, коснулся ее щеки. Белль глубоко тронула эта нежность.

— Ты, я и Бернерс хотим вырваться из плена. И для этого я сделаю все, воспользуюсь кем угодно. Скажу откровенно, я решил использовать тебя с самого начала. Быть добрым к тебе и переманить на свою сторону… Но какая разница, с чего это началось — ведь теперь все не так. И ты это знаешь. Ты понимаешь это, когда я обнимаю тебя, когда я с тобой в постели, или когда мы просто сидим и читаем, верно?

— Ну да, я считаю так…

— Не надо больше считать.

Рейкс притянул ее к себе и поцеловал. Он почувствовал, как она прильнула к нему, и ее тело затрепетало от возвышенной нескрываемой страсти. Рейкс прижался к ней, как будто и в нем жила та же страсть. А в далеком холодном подвале своего мозга он вычислил, что теперь с ней можно уже считаться как с некой постоянной величиной, полностью определенной в вычислениях его и Бернерса до тех пор, пока жив Сарлинг. А потом они уберут и ее. Прикидывая, как лучше подойти к «Финч энд Лайл», он почувствовал на щеке ее теплую счастливую слезу. С бункером Бернерса пока беспокоить не стоило.

На рождество Рейкс уехал в Девон и застрял там. Дома накопилось много дел: теперь уже скоро он переедет в Альвертон. Он договаривался со строителями, уточнял списки мебели, которую еще должен был достать агент в Эксетере. К тому же он хотел поставить в доме немало и новой мебели. Рейкс обсуждал все это с Мери. Хотя они не были еще официально помолвлены, никто не сомневался, что свадьба состоится сразу после новоселья в Альвертоне. Рейкс хотел, чтобы помолвка была именно там.

Два дня Мери жила в его доме, нарочно сминала постель в отдельной комнате, которую по утрам убирала миссис Гамильтон. Служанка ценила такое соблюдение этикета — она не обманывалась, да Мери на это и не рассчитывала. Они вместе с Рейксом ходили по магазинам, навещали знакомых, часто подолгу гуляли у реки или на торфяниках. Сарлинг, Маунт-стрит и все кошмарные лондонские события отступили от Рейкса. Он вернулся в свою страну, в свою стихию, и стоило ему побыть здесь несколько часов, чтобы родные места, как и всегда, полностью захватили его. Но сейчас что-то все-таки изменилось, и он не мог этого не заметить. Переменились их отношения с Мери, и он не мог понять, кто виноват в этой перемене. Чтобы успокоить себя, он объяснял ее незримым присутствием Белль. И хотя знакомство с Белль ему навязали, подстроили обстоятельства, ее тень и здесь не отступала от него ни на шаг. Рейкс чувствовал, что и Мери не находит себе места. Бывало, он поворачивался к ней — и ловил ее задумчивый взгляд. Рейкс притворялся, что не замечает этого, и она, словно подыгрывая, отбрасывала грусть, заставляла себя шутить, изо всех сил пытаясь убедить его, что между ними все по-прежнему.

Но иногда притворство предавало Мери. Как-то ночью Рейкс проснулся и, чувствуя рядом с собой тепло девушки, коснулся ладонью ее щеки. К своему удивлению, он почувствовал, что она влажная от слез. Рейкс ласково приблизил ее лицо к своему и поцеловал в глаза.

— Отчего ты плачешь? — спросил он.

Немного погодя, набравшись смелости у темноты, она ответила:

— Это от счастья. Оттого, что ты здесь и у нас все еще впереди. Когда девушка счастлива, ей остаются только смех или слезы. Иногда мне нравится плакать от счастья, но не очень хочется, чтобы ты это видел. Мужчины всегда считают слезы признаком горя.

— Если что-то не так, ты бы мне сказала, правда?

— Да, если тебе стоило бы это знать.

— Если между нами что-то изменилось, я должен знать об этом. — Рука Рейкса скользнула по изгибу ее груди.

— У меня все есть. Никаких проблем. Так прости мне и эти глупые слезы.

Он прижал девушку к себе с той редкостной нежностью, которая жила между ними и правила ими. Потом, когда она уснула, он лежал, смотрел, как утолщался лунный луч на стене, постепенно превращаясь из тонкой рапиры в плоский римский меч. Рейкс понимал, что у него не все еще есть. Но недостающее со временем придет…

На другой день Рейкс и Мери ездили на аукцион в Майнхед. Накупили старинной серябряной посуды. На обратном пути остановились в кабачке «Якорь» в Дальвертоне выпить по стаканчику на вечер. Сидя бок о бок за стойкой, Рейкс и Мери рассматривали лисьи головы над камином, ели огромную фаршированную форель, и вдруг ни с того, ни с сего Мери спросила:

— Если бы тебе пришлось составлять список самого дорогого, что бы ты поставил в начале?

— Тебя, конечно.

— Потому что любишь? Я знаю, мы с тобой понимаем любовь по-разному, — вздохнула она. — Но все-таки меня, потому что ты действительно любишь, несмотря ни на что?

— Да, конечно. Но как понимать это «несмотря ни на что»?

— Я, в общем, даже не знаю. Пожалуй, я имею в виду настоящую любовь, а не просто желание вписать меня в картину, которую ты себе мысленно нарисовал. То есть мы, Альвертон, твоя отставка, дети, спокойная жизнь.

— Разумеется, и это тоже. Но все же больше всего я хочу иметь тебя. Да что с тобой стряслось?

— Два сухих мартини, я думаю, — засмеялась Мери.

— Выпей еще. Тогда вино уведет тебя совсем в другую сторону, — улыбнулся Рейкс.

Но по дороге домой он снова и снова задумывался над ее словами — что она все-таки хотела сказать? Раньше Мери, как и он, принимала их любовь как должное. Это не ревность. Мери прекрасно знала, что время от времени у него бывают другие женщины. И хорошо понимала, что после свадьбы не будет никого, кроме нее… ему уже не понадобятся другие. Потом его осенило: может быть, не она хочет мне что-то сказать, а, наоборот, ждет чего-нибудь от меня? Наверно, это дело с Сарлингом сказывается на мне, и она ждет доказательств того, что я не изменился. Какой-то зверь перебежал дорогу при свете фар.

— Лиса? — спросила Мери.

— Нет. Выдра. Путешествует. Наверно, бежит из Барля в Экс.

У Рейкса не выходила из головы тяжелая поступь животного. В первый раз он увидел выдру восьмилетним мальчишкой, спрятавшись за запорошенным снегом дубом. Отец держал его за руку. В конце концов Эндрю не выдержал и полукрикнул, полузасмеялся, когда вниз скатилась старая выдра, растопырив лапы, стуча по льду хвостом. Шум испугал зверька.

Ему было тогда всего восемь лет… и вот уже восемь лет Рейксу так хотелось постоять там, держа в своей руке маленькую руку Мери.

Сарлинг откинулся на спинку кресла: маленькое, как у куклы, тело, которое за широким столом казалось еще меньше. Стол, покрытый блестящим красным сафьяном с золотым тиснением по краям, чернильница и резное гипсовое пресс-папье отбрасывали на него густые тени от света настольной лампы. Сарлинг диктовал Белль соображения о парижской конференции, глядя куда-то вверх, время от времени сверяясь со своими заметками.

Положив на колени блокнот, Белль выводила в нем закорючки стенографии. Странички белели на складках ее зеленого платья. Порою Сарлинг останавливался, теребил жесткие усы в поисках нужной фразы. В левой руке старик держал стакан с молоком. Белль прекрасно понимала, что парижская конференция лишь отчасти владела его мыслями. С той самой минуты, когда он залез в машину, и до сих пор он не переставал думать о чем-то еще. Сидя за шпинатом и печеными яйцами, он вел себя, как мальчишка, который что-то знает и размышляет, сказать об этом или нет. Раньше Сарлинг никогда не брал в рот вина, но сегодня настоял на том, чтобы она выпила с ним за вырезкой бутылку «Шабли». Он просто излучал доброту, деликатность, демонстрировал почти рыцарский такт, — входя в гостиную, взял ее под руку, провел пальцами от локтя до плеча с ровным нажимом, который мог быть и лаской, и доверительным предостережением друга-опекуна. Да, Сарлинг что-то затаил в мыслях, и Белль знала: вылейся его мысли наружу, за ними последуют или пощечина или объятия.

Он диктовал:

— Я беседовал с месье Лакувром о задержке пуска фабрики в Нанте. По его мнению, она заработает в марте будущего года, но мощности будут зависеть от поставщиков по главным сопутствующим контрактам в…

«Белль, — сказала она себе, — на улице ждут двое мужчин. Сарлинг не доживет до марта. Они там, в темноте парка, затаились в кустах, под тучами, и туман клубится вокруг. Двое мужчин, уверенных в себе, в своем плане и своих возможностях. Но до тех пор, пока ты не встанешь у окна, не покажешься им, они не шелохнутся. Если ты вообще не подойдешь к окну, они подождут и уйдут, а старик останется в живых до следующего своего приезда сюда… да, только до следующего, потому что они вернутся снова. От школы при монастыре, от трактира в Хедингтоне, от универмага, из которого ты ускользала с коробочкой дешевой пудры, от коротких любовных встреч в Вест-эндском отеле, уикэндов в Брайтоне, подчинения Сарлингу и полного повиновения одному из тех, что на улице, — до чего ты докатилась, Белль? Сидишь здесь и готовишься впустить смерть. Даже не смерть. Убийство…» Десятки газетных заголовков и статей пронеслись в мыслях, как птицы, и в памяти возник все тот же вопрос из прошлого: «Как же убийцы это сделали? Как они дошли до такого состояния?» Теперь она сама была на грани убийства, но все равно не знала ответа.

— Все. — Сарлинг закончил диктовать. Он нагнулся вперед, поставил локти на стол и, подперев пальцами подбородок, отчего изуродованная кожа поползла вверх, превратил глаза в щелочки.

— Перепечатать?

— Завтра, когда мы вернемся в Лондон.

— Завтра?

— Вы не любите работать по субботам?

— Знаете, мне все равно. Я просто думала, что мы останемся здесь.

— Сегодня же вечером и вернемся.

— Понятно. Хотите, чтобы я вела машину?

— Вы можете меня подвезти. Но сначала заедем в Сити.

— Отлично. — Она вдруг почувствовала облегчение, но не выдала его в голосе. Сколько оно продлится? Те двое с улицы уйдут. Но они вернутся.

Сарлинг молча смотрел на нее. Белль не могла отвести взгляда от этих прищуренных глаз, они смущали ее, хотели, чтобы она не выдержала штурма, выдала правду.

— Белль, как дела у Рейкса и Бернерса с планом моего убийства?

— Не понимаю, о чем вы говорите. — Имя Рейкса стало ключом к легкому, немедленному отпору. Если его предадут, в этом будет виноват кто угодно, только не она. В мгновение ока мысли и сердце девушки наполнились кристально-чистым образом Рейкса, словно сверкнул солнечный зайчик от далекого зеркала… его пальцы в ее волосах… ее руки обвили его, чтобы защитить, а он даже не знал, хочет ли этой защиты. Рейкс был в ней со всем своим стремлением обладать, но все же не обладал ничем, потому что она окружила, скрыла, взлелеяла и сохранила его, зная, что защита — это тоже обладание.

— Белль, я спрашиваю, насколько они продвинулись?

— Разве он бы сказал?

— Да, если бы хотел вашей помощи.

— Так вот — он ее не просил, а если бы просил, то никогда не получил бы!

— Неужели? — улыбнулся Сарлинг. — Впрочем, это ничего не значит. Рейкс хочет меня убить, но не смеет тронуть, пока не подберется к досье и светокопиям.

Старик снова откинулся на спинку кресла, обхватил подлокотники волосатыми руками. Он заговорил, не замечая Белль, не считаясь с ней, направляя слова куда-то в сторону. Его речь напоминала монолог, обращенный к человеку, которого не было здесь… к тому, кто ждал на улице. Но для Сарлинга он все равно стоял в кабинете, живой и угрожающий, теперь не просто уважаемый противник. Соперничество между ними уже не казалось старику просто забавой:

— Я должен умереть. Но сначала нужно, чтобы в его руки попали досье и светокопии. Отдай их, и умрешь. А мне не обойтись без Рейкса, и я не отпущу его до тех пор, пока он не поможет мне.

Сарлинг встал, нарочно опрокинув кресло, и покачал головой:

— Тебе не удастся обмануть меня, Белль. Ты помогаешь ему, потому что любишь его. Но сегодня я увезу отсюда досье. Они уйдут в сейф банка. Но досье на Парк-стрит надо держать под рукой: ведь они скоро понадобятся Рейксу.

«Увези их, — подумала она. — Увези, закрой дверь убийству. Даже Рейкс и Бернерс не смогут взять банк, хотя, кто знает, Рейкс и здесь что-нибудь придумает… какое-нибудь подложное письмо от Сарлинга».

Но до этого было так далеко, что мысль о письме мгновенно улетучилась.

Сарлинг встал:

— Вы рассказали ему, как работают замки здесь и на Парк-стрит?

— Как я могла, даже если бы хотела? Я ведь этого не знаю.

Скрывая обман, она подменила его злостью. Белль смотрела, как старик расхаживает по кабинету, разглядывала эту спину в бархатном мятом пиджаке.

Сарлинг стал вполоборота к ней, оскалился, показал неровные зубы.

— Вы же умная девушка. Стоило только понаблюдать за мной, пересказать ему мои действия, и он бы все понял. И он понял, не так ли?

— Не знаю я, что он сделал.

— Неправда. Вы знаете о нем все. Он уже владеет вами, а вы и рады принадлежать ему, рады отдать свою любовь, хотя Рейксу на нее наплевать с высокой колокольни. Вы превратились в глупую женщину, Белль. Вы позволили себе влюбиться в человека, который при случае убьет вас так же легко, как убил бы меня. Итак, — в этом слове зазвучала почти отцовская теплота, — я обязан вас защитить. На следующей неделе вы уедете в Америку. В наш нью-йоркский отдел. Останетесь там на полгода. Хорошо, правда? Вам ведь нравился Нью-Йорк, когда мы ездили в Штаты.

— Мне безразлично, куда вы меня пошлете. Это ваше право. Но мне больно, когда вы думаете, что я… словом, что я могу участвовать в таком деле.

— В каком деле, Белль?

— В таком, как помогать кому-нибудь убить вас. Боже мой, почему вы так обо мне думаете?

Он отвернулся, подошел к дубовой двери в бункер и спокойно сказал:

— Вы точно такая и есть — женщина, жаждущая отдать свою любовь первому встречному, лишь бы он предложил ей хотя бы надежду на свободу. Вы должны благодарить меня, Белль. Ведь взамен он вам ничего не даст. Кроме, может быть, смерти. О да, я уверен, он уже решил убить вас, как только избавится от меня. Ему придется так поступить. Такой уж он человек. Рейкс не смирится ни с чем, мешающим его полной безопасности в той жизни, которую хочет устроить себе в Девоне. Разве вы никогда не задумывались над этим, Белль?

Она встала:

— Нет, не задумывалась.

Сарлинг открыл дубовую дверь и произнес:

— Позвоните вниз, вызовите машину. Вы поведете ее сами. И дайте знать Бейнсу на Парк-стрит, что мы возвращаемся. Скажите, что мы придем поздно. Пусть ложится спать. Ждать нас не стоит.

Белль обошла письменный стол и остановилась у стены, у тумбочки с телефоном. Она не сводила глаз с Сарлинга. Он поднял правую руку, сдвинул защитную пластинку на замке бункера. Потом прижал большой палец левой руки к хромированной пластинке. Перед тем как толкнуть ее внутрь двери, где стоял фотоэлемент, маленький глаз, готовый в любую минуту дать сигнал: «Посторонний в доме», Сарлинг повернулся и, улыбаясь, помахал левой рукой.

— Когда увидите его, передайте, что я уже больше не ходячий ключ, который можно украсть. Теперь ему придется взламывать сейф уже в банке. При этом понаблюдайте за его лицом. На нем не отразятся его мысли, но я знаю, о чем он будет думать. «Как это сделать? Как?» Вот он какой, этот Рейкс. Вот такой человек мне и нужен.

Сарлинг повернулся и сдвинул внутреннюю пластинку. Через несколько секунд дверь бункера ушла вправо в стену, тяжело, по-стариковски, вздохнув.

Белль смотрела, как он входит в бункер. Только подойти, распахнуть шторы, один миг постоять спиной к окну, а потом позвонить и вызвать машину.

«Я не могу, — подумала она. — Только не сейчас, когда Сарлинг так близок к истине, так осторожен. Не надо, Белль, не надо. Рейкс поймет, согласится, что риск был слишком велик. В другой раз, в другом месте или, возможно (в душе она хотела именно этого), нигде и никогда».

Нет. Нельзя отступать, отходить от задуманного. Два коротких шага к окну. Это все, чего от нее хотели. Нет, она не могла. Теперь Белль поняла, что никогда и не думала этого делать. Нет, нет, нет и нет! Она шла к окну, превозмогая самое себя.

Суббота, восемь утра. Бернерс сидит в удобном кресле, положив ноги на табуретку. Спать не хочется, хотя всю ночь он не смыкал глаз. Он доволен собой, ему надо лишь дождаться утреннего поезда в Брайтон. За окном шумит выходной Лондон, гудит корабль, пробираясь к тесной пристани, стучат каблуки по мостовой — люди возвращаются с заутрени. Кто-то насвистывает песенку, женщина зовет собаку, стучит тележка молочника, в проволочной корзине позванивают бутылки, звенит звонок велосипеда… Всю неделю эти звуки таились по углам, и вот настало их время.

Еще Бернерс слышал, как в ванной возится Рейкс. Наконец тот вошел в комнату, чисто выбритый, подтянутый, сильный, воплощенная уверенность в себе, но без восторженной гордости или тщеславия. Четырехчасовой сон освежил его, голубые глаза лучились здоровьем, светлые волосы потемнели от душа. И Рейкс, и Бернерс знали, что, несмотря на разную внешность, разную кровь, они — братья, знали, что живут в Согласии более сильном, чем любовь в любом ее проявлении.

— Кофе? — предложил Рейкс. — Как у вас со временем?

— Мой поезд не раньше чем через час. Да ведь и другой следом сыщется.

Рейкс пошел на кухню. До Бернерса донесся его голос:

— Старик сказал, что оставляет ей пятьдесят тысяч фунтов. Как вы думаете, это правда?

— Не думаю. Что будем с ней делать?

— Пока ничего. Должно же пройти какое-то время. Шеф и его секретарша друг за другом — это уже подозрительно. И еще: она мне нужна, чтобы кое-что кое-где подчистить.

— Ну что ж, дайте мне знать, когда пробьет ее час.

— Я и сам справлюсь.

— Нет. Мы всегда все делали вместе.

— Но то, чего от нас хотел Сарлинг, вам бы не понравилось.

— Лет пять назад, может быть, и понравилось бы.

Рейкс удивленно выглянул из кухни. Бернерс указал на стол: перед ним лежали обе половинки кунардского проспекта.

— Я нашел его ночью в мусорной корзине. Кое-что меня очень заинтересовало.

— А я и не читал. Он хотел стибрить с корабля золото в слитках. На миллион фунтов. Говорил, что почти без всякой мороки это можно сделать даже вдвоем. Неужели вы и впрямь бы пошли на такое дело?

— Лет пять назад. Я думал об этом, пока вы спали. Кстати, у меня поместье совсем как у Сарлинга — только во Франции. Знаете ли, замок с черепичной крышей, хорошая мебель, стены в кабинете покрыты бархатно-коричневой кожей с золотым тиснением, а вокруг сада — высокая стена. Когда-то я видел такой дворец, и с тех пор желание владеть подобным уже не покидало меня. — Бернерс рассмеялся. — Кажется, мои желания высятся передо мной, как стена.

Рейкс улыбнулся и пошел на кухню, бросив на ходу:

— Вы многим хотите обзавестись, верно?

— Да, хорошими вещами.

— Вот и разберись в людях!

— Каждый сходит с ума по-своему. Блажет тот, кто может позволить себе жить в роскошном убежище.

— Выпейте-ка лучше кофе.

Рейкс вошел в комнату с подносом, на котором аккуратно расположились сливки, сахар, серебряные ложечки, кофейник, чашки и блюдца.

— Вы бы на такое дело тоже пошли, — заметил Бернерс.

— Никогда, ни пять, ни десять лет назад. Это не моя стихия.

— А я думаю, пошли бы. Беда в том, что это придумали не вы. Вам нужны собственные идеи, свой вызов. Вы не любите получать что-то из вторых рук. Фрэмптону все самому должно прийти в голову.

— Я Рейкс, а не Фрэмптон.

— Фрэмптон и Бернерс. Это же реальные люди. Сегодня вы в первый раз сварили для меня кофе.

— Надеюсь, он удался?

— Не так хорошо, как у Энджерс. А все-таки… — Он взял со стола разорванный проспект. — Вы этого не хотите?

— Нет.

Бернерс бросил половинки в корзину для бумаг.

Через полчаса он ушел, сказав на прощание:

— Позвоните мне насчет мисс Виккерс.

…Белль приехала в шесть вечера. Рейкс помог ей раздеться, подал стакан виски и зажег сигарету. Все это было сделано с ласковой суетностью, каждое движение он заранее продумал, потому что понимал ее волнение и старался уберечь от лишних страхов.

— Я не хотела звонить, ничего такого… Знаешь, это было бы неразумно. В общем, конечно, все оказалось не таким страшным, как я думала, — коротко усмехнулась она. — Понимаешь, когда тебе известно, что случилось, то, сдается, будто это видно каждому, будто это написано у тебя на лице. Но ведь все не так, правда?

— Если на бутылке написано «джин», ты же не станешь открывать ее в магазине. Успокойся и расскажи все по порядку.

Рейкс сел напротив, придвинул поближе стул и положил руку ей на колено. Она наклонилась вперед, крупинки туши на ресницах казались вблизи грубыми, разнокалиберными, будто увеличенными лупой. Он поцеловал Белль, зная, что сейчас наступил пик ее 24-часового напряжения и что к завтрашнему утру у нее изгладится в памяти и станет обычным то, что было простой работой для них с Бернерсом.

— Расскажи мне все, — снова попросил Рейкс.

— Ну, нашел его Бейнс. Он пришел ко мне. Ты знаешь, я не спала. Нет, спала, наверно, но… как курица на насесте. Доктора я все-таки вызвала. Это было ужасно — ждать, когда он приедет, ждать, когда, наконец, выйдет от Сарлинга. Вот он вышел, а я приготовила ему кофе — боже мой, до сих пор это слышу! — он объявил, что у старика элементарный разрыв сердца. Ничего неожиданного. Несколько лет назад у него уже были нелады с сердцем. Я сказала, что Сарлинг поздно ночью решил вернуться — врач в ответ только кивнул. Заверил, что все уладит, и попросил меня связаться с адвокатом и с одним из вице-директоров.

— Не говорил ни об окоченении, ни о чем другом?

— Нет. Написал свидетельство о смерти и велел передать адвокату. Даже о родственниках и наследниках не спросил. Я, наверно, имела право рассердиться: ведь он выудил из старика сотни фунтов, но его совсем не тронула смерть пациента, и ему, конечно, казалось, что мне тоже должно быть все равно.

— Ты, наверно, оторвала доктора от утренней партии в гольф где-нибудь в Уэнтворте.

— Поэтому он, видимо, и похлопал меня ниже поясницы, когда уходил. Будто в отместку. — Белль засмеялась. Наконец она успокоилась, отпила глоток и сказала: — Прости. С тобой я могу себе такое позволить. Но, клянусь, больше мне не в чем себя упрекнуть. Я сделала все как надо, правда? Даже в машине, когда он сулил мне золотые горы.

— Ты вела себя прекрасно. — Рейкс поднялся и подлил ей виски. — Забудь Сарлинга. Теперь он уже ничто. Огромный нуль. Скоро для тебя наступит новая жизнь. А пока нам надо кое-что доделать, кое-что подчистить. Для начала забудь о Бернерсе. — Рейкс бросил ей на колени ее досье. — Уничтожь вместе со светокопией. Я не читал это и не хочу читать.

— В нем нет ни слова о том, какая я теперь, с которой знаком ты, Энди.

Рейкс опять еле сдержался. Это далось ему нелегко. Он уже понял: то, что они вместе бились над одним — убрать Сарлинга, — дало ей ощущение слишком близких и теплых отношений с ним. Меньше всего он хотел нечаянно показать ей, что хочет от нее избавиться, выкинуть ее из головы и из жизни как можно скорее.

— Сколько еще можно здесь жить?

— За квартиру заплачено до конца мая.

— Ну что ж, пока ничего менять не будем. Я останусь здесь до похорон. Потом съезжу в Девон. Надо как-то избавиться от капсул. Нельзя же их просто выбросить — это слишком опасно, и в гараже их долго держать тоже не следует. Однако это моя забота. А ты будешь здесь? Ночевать, я имею в виду.

— Пока нет. Сначала узнаю, как дела на Парк-стрит. Но, конечно, я всегда смогу прийти сюда и встретиться с тобой, Энди.

— Конечно. — Он улыбнулся, протянул руку к ее шее, приласкал. — А еще у нас на руках машина. Когда уничтожим капсулы, развяжемся и с нею, и с гаражом — со всем, что напоминает о старике. Боже, как я рад, что освободился от него.

Рейкс подошел с бокалом к бару. Повернувшись, он увидел, что на него смотрит Белль, и понял: пора ответить на вопрос, который терзал ее с первых проблесков рассвета. Тогда он затерялся среди страхов и волнений, но теперь выплыл наверх, требуя внимания. Понимая, что рано или поздно через это нужно пройти, Рейкс сам вызвал ее на разговор:

— Что с тобой?

Ты же знаешь, что со мной.

— Разве? — Теперь, когда разговор уже начался, он не предлагал ей помощи.

— Да. От него ты избавился. И рад этому. А как же я, Энди? Ты с радостью освободишься и от меня?

Рейкс улыбнулся и покачал головой с теплым сочувствием и пониманием, сказал спокойно:

— Мужчина и женщина, так много пережившие вместе, не могут разойтись, лишь учтиво сказав друг другу: «Прощай». Несмотря на особенные обстоятельства, несмотря на ответственность перед другими людьми, нам уже не вырваться из плена чувств, которые мы испытываем друг к другу, из плена того, что уже сделали, как бы ни было трудно в будущем… И здесь не нужны слова.

Но он произносил их, нанизывая, как бусы на нитку, они звучали как заклинания, отгонявшие ее страх, он бросал ей слова, как подачку, а взамен получал щедрую мзду, точно выверенную в свою пользу на весах мошенничества.

— Мы понимаем, что значим друг для друга. А остальное пока ничего не значит.

Рейкс привлек Белль к себе, не дав ей заговорить, да он и не нуждался в ее словах, потому что деловые отношения между мужчиной и женщиной должны заканчиваться безмолвным любовным ритуалом. Он обнял ее и поцеловал, отнес в спальню. Такие вещи были настолько важны для обмана Белль, что он, в конце концов, одурачил и самого себя — и в любовной игре, когда она лежала, опустошенная, в его объятиях, он все еще был во власти лжи, очарованный притворством. И вдруг, неожиданно для себя Рейкс восхищенно подумал, что любовь может прийти к людям — хотя и не к таким, как он сам, — помимо их желаний и мыслей.

Белль выстирала белье, подвязки и чулки и повесила их в ванной на нейлоновой нити. Потом вымылась сама. Из спальни доносились звуки радио. Оставаясь одна, она включала его на ночь, чтобы меньше скучать. У порога спальни Белль сняла ночную рубашку, бросила ее в изножье кровати. Она хотела включить свет, как вдруг бесшумно отворилась входная дверь.

Белль невольно вздрогнула и вскрикнула от страха, сердце у нее лихорадочно забилось.

На пороге стояла женщина. Она тихо сказала:

— Простите, я не хотела вас испугать.

Белль не ответила. Она просто не в состоянии была говорить.

— Не волнуйтесь, — добавила женщина. — Никто не собирается делать вам ничего дурного. Накиньте халат и выйдите в гостиную.

— Кто вы? Как вы вошли? Зачем?!

— Так много вопросов… Но я все же отвечу на них, — улыбнулась женщина. — Наденьте что-нибудь и выходите.

Не сводя с нее глаз, Белль потянулась к халату. «Надо было закричать, — подумала она. — Почему я не закричала, вдруг бы кто-нибудь услыхал». Женщина наблюдала за ней с любезной улыбкой. Она была маленькая, очень изящная, в черно-белом клетчатом костюме, в очках в голубой оправе. Лет тридцати.

— Я бы позвонила, — добавила она, — но патрон сказал, что вы можете не открыть. Поэтому мы вошли сами. Извините, что испугала вас. На вашем месте я, наверное, закричала бы. Кстати, меня зовут Этель Саундерс. А там — Бенсон. Джон Бенсон.

Она подошла к Белль и по-дружески завязала пояс ее халата, положила руку ей на плечо и вывела в гостиную.

У картины с лошадьми уже стоял мужчина. Он отвернулся от холста и улыбнулся Белль, чуть заметно кивнул в сторону полотна:

— Я как-то был там и видел подобных лошадей. Картина вообще-то неважная. Надеюсь, мисс Виккерс, вы не очень сердитесь, что мы явились без приглашения?

— Конечно, сержусь, — ответила Белль, немного приходя в себя. — Так никто не делает. Чего же вы, в конце концов, хотите?

— Поговорить, — ответила Этель Саундерс. — Мы постараемся честно ответить на ваши вопросы, а потом кое-что расскажете вы сами. Давайте присядем, так будет удобнее.

Мужчина легонько подтолкнул Белль к стулу, заставил сесть.

— Я — Бенсон, а это — мисс Саундерс, мой секретарь, — сказал он. — Этого для вас пока достаточно. Дверь мы открыли вот чем. — Он достал связку ключей. Сверкнула белоснежная манжета, золотая запонка, улыбка осветила загорелое лицо. Он был уверен в себе, высок, опрятен, нетороплив… «Кажется, иностранец, — подумала Белль. — И волосы у него, по-моему, напомажены. Боже мой, зачем они пришли?»

Белль уже оправилась от первого потрясения. Теперь она думала только об одном: «Господи, что все это значит?»

Мужчина, видимо, понял ее, потому что сказал мисс Саундерс:

— Дайте ей бренди. Оно укрепляет нервы.

— Нет, спасибо, — отказалась Белль. Сейчас ее бы просто вытошнило от спиртного.

— Ну, как хотите.

— Думаю, вы не собираетесь меня обокрасть, правда? — Ничего умнее Белль выдумать не могла. — Здесь ведь ничего нет.

Они засмеялись.

— Мы пришли только за ответом на некоторые вопросы, — ответил Бенсон. — Обычные житейские вопросы. Вы мисс Виккерс, не так ли?

— Да, но…

— Нет, нет, сейчас моя очередь. Мисс Белль Виккерс. Но табличка на дверях гласит: «Миссис и мистер Виккерс».

— Ну и что? — Присутствие духа возвращалось к ней. В конце концов, они не собирались грабить.

— Мы все прекрасно поняли. Миссис и мистер Виккерс, но не в глазах закона. Кому какое дело? Так где же мистер Виккерс?

— Уехал.

— Куда?

— Не знаю. Путешествовать. Он только и делает, что ездит. По делам фирмы, я имею в виду.

— Понятно, — кивнул Бенсон. Потом он повернулся к женщине: — Этель, осмотрите все кругом. Хорошенько осмотрите. Начните со спальни мистера Виккерса.

— Это уж слишком! — не выдержала Белль.

— Не волнуйтесь, — ответила мисс Саундерс. — Я ничего не возьму и сделаю все аккуратно.

Она пошла в спальню Рейкса.

— Сколько лет мистеру Виккерсу? — спросил Бенсон.

Белль и в голову не пришло, что они интересуются Рейксом, поэтому она не знала, как вести себя.

— Около пятидесяти.

— Какой он из себя? То есть как он выглядит?

— Ну, я не знаю… Можно, пожалуй, сказать, что он невысокий, полный, начал лысеть. Послушайте, почему вы не ответите мне, что все это значит?

— А отчего вы, еще не зная, что нам нужно, чувствуете потребность лгать? Я, знаете ли, встречал мистера Виккерса. Он вовсе не толстый и не лысый. Но не будем об этом. Вы служили секретарем у мистера Сарлинга?

— Ну и что?

— Он знал, что вы живете с мистером Виккерсом?

— Я только работала у мистера Сарлинга. Он не интересовался моей личной жизнью.

— Звучит разумно. Вас огорчила его смерть?

Белль поджала губы. «Держись, — говорила она себе, — держись».

— Естественно. Но я требую, чтобы вы немедленно ушли, иначе придется позвонить вниз швейцару… Или даже вызвать полицию.

Бенсон слегка пожал широкими плечами.

— Хорошо. Мы остаемся, поэтому делайте, что хотите. Лично я предпочел бы полицию. — Он кивнул в сторону телефона.

Белль не двинулась с места. Зачем она это сказала? Какие глупости! Не нужны ей здесь ни швейцар, ни полиция.

— Я предоставил вам возможность, но вы ею не воспользовались, — усмехнулся Бенсон. — Интересно, почему? У меня есть свои соображения на сей счет, но не будем в них углубляться. Скажите, у кого ключи от сейфа, что за картиной?

— У мистера Виккерса, и он увез их с собой.

— Разумный человек. А теперь скажите, и, пожалуйста, без колебаний, как зовут мистера Виккерса?

— Боб. Полное имя Роберт.

— Спасибо. Значит, Боб, или Роберт. А сейчас, раз уж вы не хотите видеть у себя швейцара или полицию, попробуйте ответить еще на несколько вопросов, так сказать, без паники. Хорошо?

Белль встала:

— Думаю, бренди мне все-таки не помешает.

Она достала бутылку.

— Не трудитесь предлагать мне, — послышался за спиной голос Бенсона. — Я не пью и не курю. Почти как мистер Сарлинг. Вы спали с ним?

— Случалось.

— Он оставил вам денег?

— Двадцать тысяч фунтов.

— Рад за вас. Он бывал здесь?

— Нет.

Белль вернулась к столу с рюмкой бренди в руке. Усевшись, она услышала, что мисс Саундерс роется уже в ее спальне.

— Но он знал, что вы здесь живете?

— Да.

— Он знал о мистере Виккерсе?

— Может, и знал. Мне он ничего не говорил.

— И никогда не встречался с ним?

— Насколько я знаю — нет.

— Вы преданная девушка, не так ли?

— Нет. Просто мне хочется поскорее ответить на вопросы и избавиться от вас.

— Быстро вы пришли, однако, в себя. Скажите: ваше имя Виккерс. Но вряд ли так же зовут и его. А как на самом деле?

Белль взглянула на Бенсона поверх рюмки:

— Вы сказали, что встречались с ним. Как он назвался?

Бенсон негромко засмеялся:

— Он представился как Тони Эпплгейт, но я, естественно, знал, что это имя не настоящее. А как настоящее?

— Зачем оно вам? Почему оно вас интересует?

— Это слишком длинная история. Мы не собираемся вредить вам, а ему — тем более. Нам бы снова встретиться и обсудить одно дело.

— Я ничего не скажу, — упрямствовала Белль. — И не насилуйте меня, иначе я подниму крик на весь дом.

— Хорошо. Мы не станем толкать вас на предательство. Однако кое-что вы для нас, возможно, и сделаете.

— Что?

— Когда вернется мистер Виккерс или, если вы знаете, как связаться с ним, передайте, что приходил мистер Бенсон и хотел бы увидеться с ним. Мистер Бенсон хочет встретиться с Тони Эпплгейтом. Запомните? Он знает, как меня найти.

— Вам придется подождать. Он на полгода уехал за границу.

— Нет, так не пойдет. — Бенсон улыбнулся и покачал головой.

В гостиную вернулась мисс Саундерс. Белль заметила у нее в руках склеенный проспект.

Не обращая внимания на Белль, мисс Саундерс протянула его Бенсону:

— Кроме этого, в квартире ничего любопытного нет. Внутри лежит листок с заметками.

Бенсон открыл альбом, пролистнул несколько страниц, дошел до записок Сарлинга и углубился в чтение.

Белль не спускала с него глаз. Она поняла, что дело плохо. Совсем плохо. Она была в этом уверена. Хотя эти двое уже перестали ее страшить, Белль знала вот что: у них есть что-то против нее и при случае они этим воспользуются. И в душу вновь закрался страх, хотя она приказала себе держаться, не говорить и не делать того, что не понравилось бы Энди. Но как она могла знать, как могла угадать, что можно говорить и что нельзя? Белль увидела, как Бенсон погладил рукой подбородок. Рука у него большая, загорелая, с подпиленными ногтями и простым золотым кольцом. Он вдруг взглянул на нее поверх проспекта и улыбнулся.

— Вы это читали? — Его рука трепала альбом и заметки.

— Вообще-то нет.

— А кто разорвал его пополам?

— Я не знаю.

— Кто склеил?

— Я.

— Зачем?

— Склеила, да и все.

— Просто так?

— Да.

— Они вам действительно не нужны?

— Нет.

— Тогда я возьму их с собой.

— Делайте, что хотите. Для меня эти бумаги ничего не значат.

— Если забыть, что вы держали их у изголовья… — улыбнулась мисс Саундерс.

— Извините, что побеспокоили вас, — добавил Бенсон. — Простите нас, пожалуйста. И не забудьте передать мистеру Виккерсу мои слова. Ему будет любопытно об этом узнать.

Они ушли, а Белль осталась сидеть, понимая, что дело из рук вон плохо, она наверняка все испортила. Пропади пропадом этот альбом. Почему она его не выбросила?

Белль решительно встала и пошла к телефону. Она набрала девонский номер Рейкса. Сигнал в трубке надоедливо свербил. Она долго не клала трубку, но ответа не было.

В то утро Рейкс отвез на торфяники еще несколько капсул и взорвал их. Он уехал еще до утренней почты, а вернулся перед самым завтраком. На столе среди газет его ждало письмо от Мери.

Он перечитал письмо несколько раз. Потом поднялся, налил виски и стал у окна, чувствуя, как медленно скатывается с плеч тяжелый камень. От своих истинных желаний убежать невозможно.

Мери была права во всем. Сначала он бы еще боролся, чтобы остаться с ней, но в конце концов сдался бы. И Мери с прямым великодушием любящей и понимающей женщины сделала все за него сама. Рейкс хотел жить и стал бы жить по-своему. И раз уж для этого он убил Сарлинга, придумал, как убрать Белль, то в конце концов освободился бы и от Мери. Рейкс смотрел в глаза правде и честно ее признавал. Но если с Сарлингом и Белль он мог порвать, не колеблясь, то разрыв с Мери не дался бы ему так легко. Рейкс понимал, что жалеет больше всего самого себя, а это было новым для него чувством. Мери так подходила и ему, и Альвертону, и всей той жизни, которую он придумал… А теперь придется искать новую девушку.

Он сел в машину и поехал в Эксетер. Сходил там в кино. Вернулся часам к семи, поел, немного выпил и, не в силах оставаться на месте, долго гулял. На обратном пути зашел в Альвертон, открыл дом собственным ключом и побродил по комнатам. Хозяйкой здесь будет уже не Мери. Он сел на подоконник своей старой спальни. Ее теперь ремонтировали: оклеивали обоями, очень похожими на те, что были тут тридцать лет назад. Рядом на стуле лежал измятый номер «Дейли Мейл» — один из рабочих принес в нем бутерброды. Заголовок на первой странице заинтересовал Рейкса. Это была статья о неисправностях на новом морском лайнере «Королева Елизавета 2». Рейкс со злостью скомкал газету. Ему вдруг показалось, что в дом вошел Сарлинг.

Рейкс вернулся домой поздно. Под ногами хрустела подбитая морозом дорога, иней серым пухом висел на голых ивах и буках. В зарослях сосен у реки тявкнула лисица.

Он вошел в прихожую и услышал, что звонит телефон, но не успел снять трубку.

Стоя у телефона, он вдруг понял, что в эти дни меньше всего хотел быть здесь, в Девоне, рядом с Альвертоном, рядом со всем тем, что так мучительно напоминало бы ему о Мери. Рейкс поднялся наверх, собрал чемодан и сквозь ночную мглу поехал в Таунтон.

Он успел на поезд, идущий в 2.30 утра. Сел, не заботясь о том, что он притащится в Паддингтон только в семь. Приехав в Лондон, решил пойти в клуб, но на полпути передумал, поехал на Маунт-стрит и ясно сознавал, почему. Нет смысла ходить из угла в угол, жалеть себя и Мери. Рано или поздно Рейкс найдет себе подругу, но задачу с Белль все равно придется решать, а лучшим противоядием теперешнему состоянию была мысль и работа. Надо, чтобы Белль съехала с Маунт-стрит, а от мистера и миссис Виккерс не осталось и следа. Первым делом он заставит ее снять новую квартиру, пообещает поселиться вместе с ней, хотя никогда этого не сделает. А оттуда Белль скоро отправится на вечные тары-бары с Сарлингом.

Рейкс отпер дверь, поставил чемодан и прошел через завешенную бельем ванную в спальню Белль. Она проснулась, еще когда он возился с замком, и теперь смотрела на него, как на персонаж исчезнувшего сна. Рейкс сел на кровать, и Белль обняла его, уткнулась головой ему в плечь и зарыдала. Он сразу понял: что-то стряслось. Немного погодя она успокоилась, и Рейкс узнал о визите Бенсона.

Бернерс был счастлив. Хотя он старался скрыть это, Рейкс, поговорив с ним час-другой, обо всем догадался. А чувства Рейкса загрубели, стали грузом, который можно взвалить на плечи. Бернерс и Рейкс сошлись на том, что золото придется брать. Так тому и быть. Взять, и с плеч долой. Но Рейкс понимал: если он сам думает об этом лишь как о новом препятствии на пути к желанной свободе, то Бернерс считал его просто новой задачей; больше того, он был совсем не прочь померяться с ней силами. «Итак, — сказал себе Рейкс, — чужая душа — потемки. Бернерс живет в уютном доме, обеспечил себя на всю жизнь. Он должен бы негодовать по поводу того ультиматума, который ему вручили. А он принял его, спокойный и покорный снаружи и сгорающий от нетерпения внутри».

Рейкс встал:

— Вот и все. По-моему, сначала нужно подумать об этом несколько дней каждому поодиночке, а потом встретиться и сравнить наши соображения.

Бернерс кивнул, а потом, не вставая, явно пытаясь задержать Рейкса, спросил:

— Отчего бы не признаться, что вас удивило мое поведение?

— А вам бы этого хотелось?

— Почему нет? Мы снова за работой. И чем глубже поймем друг друга, тем лучше.

— Вы говорите загадками.

— Вовсе нет. Я ничего не скрываю. Почему не посмотреть правде в глаза? Мы с вами провернули несколько очаровательных афер. Рискованных до крайности, но не кощунственных. Неужели вы считаете, что мы занимались ими только ради денег?

— Я — да.

— Так вы говорите самому себе. Но если задуматься, придется признать — как признался я, — здесь есть что-то еще. Какое-то чувство влечет нас прочь от толпы. Мы не такие, как все. И с этим приходится считаться. Вас не мучила совесть после убийства Сарлинга, верно?

— Верно.

— А любого нормального человека она бы просто загрызла. Это подтверждает мои слова. Сарлинг — самая сложная задача, которую мы решили, и у нас ни разу не возникли сомнения насчет правомерности его убийства. Еще меньше мы задумывались об убийстве мисс Виккерс, хотя об этом теперь не может быть и речи. Когда мы встретились, мы уже нашли свой путь, свою линию жизни. А Сарлинг дал нашим мыслям иное направление, и оно обнаружило в нас новые черты. Взгляните на нас теперь — мы убили ради того, чтобы защитить себя и свою свободу от страха. А сейчас? Мы уже смирились с тем, что все оставшиеся дни придется привыкать к жизни в страхе, в зависимости от других. Знаете, почему мы так переменились?

— Потому что у нас нет выбора. Потому что я намерен восстановить положение, которое было до Сарлинга.

— Нет, — покачал головой Бернерс. — Жизнь, которая предполагает довольство, раз навсегда заведенный порядок, приведет нас в тупик. Такие уж мы есть, вечно жаждем приключений. Они приятны нам, даже если навязаны другими. Мы — отщепенцы.

— Побойся бога, Бернерс.

— Это правда. Мы не вписываемся в нормальное общество. Мы можем подыгрывать и притворяться, но только не принадлежать ему. Давайте смиримся с этим и будем счастливы, пока возможно.

Рейкс вдруг засмеялся:

— Нет, Бернерс. Вы просто хотите приспособиться к нашему положению. Хорошо, для вас все это, возможно, и правда. Я не оспариваю ее. Но я знаю себя и свои чувства. Я знаю, чего хочу и что ждет меня после этого проклятого дела с «КЕ-2». И я свое возьму во что бы то ни стало. Я вернусь к настоящей жизни. У меня будет жена, дети, та жизнь, которой я хотел всегда. И будь прокляты те, кто намеревается ее испортить.

— Ну что ж… — пожал плечами Бернерс.

— Хотите, я оставлю проспект и заметки? — спросил Рейкс.

— Не надо. Основная линия понятна. Черновик мы уже разработали, а остальное — детали. Каким бы ни был план Сарлинга, он опирался на те капсулы, что вы украли. У вас остались эти штуки?

— Совсем немного.

Рейкс вернулся в Лондон. Бернерс удивил его. Ничего себе, отщепенцы. Все это злило, мучительная ненависть, отвращение ко всему на свете поселились в нем.

Белль ждала его на пороге спальни. Рейкс заметил, как она бледна. Белль провела не один час, волнуясь, где он, что он… полная своего глупого беспокойства… Оно стояло в ее глазах, когда она подошла к нему с протянутыми руками, с «Энди» на губах… весь вид ее привел Рейкса в молчаливую ярость.

Рейкс поднял ее, поцелуем остановил готовые сорваться с губ глупые слова, унес на руках в спальню и положил на постель. Он слышал ее смех и сам улыбался, скрывая ярость, и руки его, срывающие с нее одежду, действовали грубо и алчно, но жаждали не любовной страсти, а обладания, наказания и унижения Белль. В конце концов он оставил без сил и ее, и себя, зная, что она примет наказание за страсть, злобу и ярость — за любовь…

Тот же самый номер в «Савойе». В вазе на этот раз гвоздики — большие алые головки на высоких жестких стеблях. Мандель сидит на стуле с прямой спинкой. Сложив руки на коленях, он кажется притаившимся коршуном, не спускает глаз с Рейкса. Тот стоит у окна. Бенсон развалился в кресле и забавляется одним из своих золотых колец. Бернере — в серых брюках, замшевом пиджаке и коричневых башмаках — скромно сидит за столом. Солнечные блики за окном переливаются на воде Темзы.

— Насколько нам известно, — сказал Рейке, — первый трансатлантический рейс «КЕ-2» начнется второго мая. В Нью-Йорк корабль прибудет седьмого числа. В спецкаюте повезут золотые слитки. — Рейке взглянул на Манделя. — Я слышал, золото из Лондона вывозят в основном на самолетах…

— Некоторая часть всегда идет морем. А сейчас — поскольку рейс первый — большинство торговцев золотом отправит слитки на этом судне из соображений престижа.

— Сколько там будет золота, как вы думаете?

— Больше, чем вы сможете поднять. — На губах Манделя мелькнула усмешка. — Часть золота, под хорошим прикрытием, будет нашей, так что мы заработаем еще и на страховке.

— Из которой нам принадлежит семьдесят пять процентов?

— Да.

Рейке заметил, как Бернере чуть-чуть повел плечами, когда Мандель уронил свое «да».

— Отлично. Задача поднять хотя бы тонну. Лебедка вертолета рассчитана на шестьсот фунтов — двадцать четыре крупных слитка. По моим грубым расчетам, чтобы переправить их из спецкаюты на вертолет, нужно полтора часа. Бернере узнает время точнее, когда испытает машину. Я думаю, нам хватит четырех подъемов. И даже настаиваю на этом. Ведь мне придется держать под прицелом не только капитана, но и некоторых членов команды. Если операция затянется, они не устоят перед искушением выкинуть какую-нибудь глупость. Вы согласны?

— Нам вполне хватит и четырех… забросов сети.

— Хорошо. Корабль отправится из Саутгемптона около полудня и пойдет в Гавр. Он должен прибыть туда не позже восьми тридцати вечера того же дня. По Ла-Маншу судно пойдет быстрее и к часу ночи будет в ста милях от Гавра. На столе карта. Я отметил положения судна при скорости двадцать, двадцать пять и тридцать миль в час. Вертолету будет нетрудно его обнаружить. Следуя общим наметкам, я буду на палубе уже в полночь. Бернерс заметит судно с воздуха и даст ракету. После того как я припру капитана к стенке, с корабля ответят ракетой. Потом, когда первые слитки вынесут на палубу, с корабля последует новый сигнал — две ракеты, чтобы вертолет спускал сеть.

— Кто подаст сигналы с корабля? — спросил Бенсон.

— Кто-нибудь из команды. Из моей ракетницы. Когда последний слиток попадет в вертолет, поднимут меня, и мы полетим на базу. Нашей безопасностью во Франции занимается Бернерс вместе с вашими людьми. Покинуть корабль несложно. Но как только мы улетим, экипаж свяжется с берегом и поднимет на ноги и английские, и французские власти. Вертолет без груза развивает скорость до двухсот двадцати километров в час. Думаю, у нас будет не больше двух часов, чтобы покинуть французскую базу. — Рейкс взглянул на Манделя. — Но если Бернерс будет чем-нибудь недоволен, мы отменим операцию.

— Ему все понравится, — последовал ответ. — Продолжайте дальше. А что будет на самом корабле?

— Для Белль Виккерс, на ее собственное имя, заказана каюта номер 4004. Я поднимусь на корабль вместе с ней в Саутгемптоне по билету провожающего. Списка этих билетов нет, их никто не собирает, когда провожающие сходят на землю. Поэтому проследить, кто остался на борту, невозможно. До Гавра я отсижусь в каюте мисс Виккерс. В Гавре мне понадобится сводка погоды. Почти невозможно поднять груз на вертолете при скорости ветра в пятьдесят миль в час, сложно и при сорока. По морской терминологии такой ветер считается штормовым. Если прогноз покажет сильный ветер, операцию придется отменить, а мне сойти на берег. Мисс Виккерс поплывет в Нью-Йорк.

— Но потом мы попробуем снова, — закончил за него Мандель.

— Неужели?

— Да. По крайней мере, однажды. Лезть в петлю я тоже не хочу. Но еще раз попробовать стоит. Если и тогда ничего не выйдет — ну что ж, нам останется только смириться, забыть и об операции, и друг о друге. Однако продолжайте, допустим, с погодой нам повезло.

— Обычно в первую ночь пассажиры ложатся спать довольно рано. Во время ночной вахты с двенадцати до четырех капитана в рубке, видимо, не будет. Я пойду к нему в каюту, как только получу сигнал с вертолета. Мы поговорим, и он сделает именно то, чего хочу я: прикажет развернуть корабль по ветру и сбавить ход. Один из офицеров даст ракету, уведомив тем самым Бернерса, что все идет нормально. Потом капитан прикажет доставить слитки на палубу, и две ракеты сообщат, что золото можно перегружать на вертолет. Четыре раза сеть поднимется с золотом, на пятый — со мной. Вот и все.

— Это в общих чертах. — Мандель встал, дернулся, снова напомнив Рейксу коршуна, который отряхивает перья. — Объясните, как вы собираетесь заставить капитана подчиниться.

Рейкс подошел к серванту, где на серебряном подносе стояло спиртное, взял бутылку бренди и графин с содовой. Не оборачиваясь, он ответил:

— Сарлинг вынудил меня украсть несколько газовых гранат из армейского склада. Из запасов для борьбы с демонстрантами. Не буду вдаваться в подробности, скажу только, что на открытом воздухе они вызывают мгновенный паралич и потерю сознания, а в помещении — смерть. Я проверял. Когда я пойду к капитану, они будут у мисс Виккерс. Я объясню капитану, что если он не выполнит моих приказов, мой сообщник пройдет через танцзал, кафетерий и ночной клуб и оставит там по капсуле.

— Кошмар, — вмешался Бенсон. — Но, как я вижу, шаг необходимый.

— Никто не умрет. Ведь капитан должен не только управлять кораблем, но и заботиться о безопасности пассажиров. Он рисковать не станет.

— А вдруг все-таки откажется, неужели мисс Виккерс взорвет капсулы?

— Взорвет, если через полчаса после того, как я уйду к капитану, с палубы не взлетит ракета. Я просто не смогу ее остановить.

— Но готова ли она к этому? — Бенсон налил стакан воды. Бернерс, склонив голову, неподвижно сидел за столом и разглядывал свои руки.

— Да. Но взрывать гранаты не понадобится. На том держится наш план. Если б я хоть секунду сомневался в капитане, то и связываться с золотом не стал бы. Вы принудили меня, и я работаю. Не хочу, но делаю — и вы знаете, что сделаю. Капитан окажется в таком же дурацком положении. Ему придется подчиниться. Ни один разумный человек на его месте не станет рисковать жизнями двадцати, а может, и пятидесяти пассажиров, чтобы спасти груз золотых слитков. Продать людей за золото? Да его проклянут за такое.

Мандель провел пальцем по длинному носу и сказал:

— Не сомневаюсь, что вы правы и играете наверняка. Однако у меня есть кое-какие вопросы. Сможет ли мисс Виккерс увидеть ракету, которую пошлют из рубки?

— Да. Ведь она будет на палубе. Увидев ракету, она выбросит капсулы за борт, поднимется наверх и пойдет в большую смотровую каюту. Туда пускают всех. Она проследит за операцией до конца.

— Как вы попадете к капитану?

— Пойду и все. На палубе есть дверь, ведущая в офицерские каюты. Вход не охраняется. Но если кто-то попытается остановить меня, его придется убрать.

— У вас будет оружие?

— Разумеется.

— Гранаты, ракетницы с патронами и пистолет — не так-то просто пронести все это на корабль…

— В пальто с большими карманами? Элементарно.

— А вдруг дело осложнится тем, что кто-нибудь возьмет да и не подчинится капитану. Мисс Виккерс к тому времени уже выбросит капсулы. С ней все будет в порядке, ее не найдут, о ней ничего не узнают. А вы останетесь на корабле козлом отпущения, и не видать вам вашего Альвертона как своих ушей.

— Я был бы круглым дураком, если бы не подумал об этом. Конечно, меня могут оставить на бобах, и ничего тут не попишешь. Собираясь на дело, я поставлю в паспорте американскую въездную визу. Она будет моим последним шансом. Тогда мне придется скрываться у мисс Виккерс в надежде добраться до Нью-Йорка. Однако если вы считаетесь с такой возможностью и беспокоитесь — что ж, самое разумное, отменить всю операцию. Я буду только рад. Неужели я вам так дорог?

Мандель пожал плечами:

— Нет. Но на всякий случай нужно обыграть и такой вариант.

— Вы беспокоитесь, что я могу заговорить, пытаясь облегчить свою участь?

Мандель и глазом не моргнул:

— По-моему, вам не удастся нас предать. Чтобы выдать человека, нужно назвать хотя бы его настоящее имя, адрес. Так или иначе вы не собираетесь предавать Бернерса или мисс Виккерс? В общем, это праздный вопрос. Мне кажется, вы не станете спасать свою жизнь таким способом. Если что-то случится и вы окажетесь у них в руках, вам останется только одно — пистолет. Я думаю, вы знаете, что с ним делать. Не так ли?

— Может быть.

Рейкс допил бренди. В мыслях у него не было сомнений насчет этого «может быть». Обдумывая в последнее время план, он часто останавливался у этого пункта. Каждая операция должна предусматривать возможность неудачи. Рейкс давно уже понял: если такое случится, у него не останется ничего, ничего из того, что дорого ему сейчас. Несколько месяцев назад, когда они с Бернерсом отошли от дел, он думал точно так же. Увидев на пороге своего дома полицию, Рейкс застрелился бы. Если на корабле дело сорвется и надежды на свободу не будет, он сделает то же самое.

Бернерс встал и заговорил впервые за весь вечер:

— Провала быть не может. При определенных обстоятельствах поведение людей можно предсказать. И это — ключ ко всему. Операция сразу же пойдет как по маслу, потому что за нею будет стоять власть капитана. И давайте поставим на этом точку. — Он взглянул на Бенсона: — Когда лучше приехать во Францию и поработать с вертолетом?

— Через две недели все будет готово. Не можем же мы просто сходить в магазин и купить вертолет. Для такого дела, во всяком случае. Дом в Бретани тоже просто так не снимешь. Но у нас много времени. Еще не кончился март…

Рейкс отвернулся и смотрел в окно, на реку, на машины, снующие по набережной. Черноголовые чайки рылись в грязи, голуби ворковали над коричневой водой в расселинах моста Ватерлоо. Он вдруг ясно вспомнил речку, вспомнил, как форель, раскрыв пасть, выпрыгивает из воды и хватает мошку…

Мандель подошел к Рейксу со словами:

— Неплохой план. Я уверен, он сработает. Вам, конечно, будет труднее всего, но я верю в вас, как в самого себя. Поверьте, мне очень жаль, что все так получилось.

— Мандель, я здесь помимо своей воли. Поэтому не стоит меня утешать. Если я должен работать с вами, это вовсе не значит, что я должен вас любить. Я сделаю все. Довольствуйтесь этим.

Рейкс доехал до вокзала на такси и оставил там сумку. Потом на другом такси добрался до причала. В один карман пальто он положил ракетницу и четыре патрона, в другой — пистолет и три гранаты. Три оставшиеся лежали в кармане пиджака. Он не взял с собой никаких документов, кроме паспорта с американской визой. Ни на костюме, ни на белье меток у него не было.

Стояло ясное утро. Редкие облака, гонимые непрерывным западным ветром, плыли высоко над каналом. Поезд из Лондона еще не пришел, но многие пассажиры уже приехали на машинах и такси.

Рейкс поднялся на причал, на верхний этаж, показал пропуск и вошел в похожий на летнюю беседку предкорабельный холл. Тут Рейкс заметил, что фотограф снимает всех, кто поднимается на «Королеву Елизавету 2». Потом эти карточки станут продавать пассажирам. Рейкс поднял руку, словно бы внезапно засвер-бил нос, отвернулся от фотографа и затерялся в толпе. Он прошелся вдоль правого борта первой палубы до салона красоты и парикмахерской, а потом и до открытого бассейна. Тут он остановился, облокотился на поручень и стал рассматривать людей внизу у причала, пассажиров, поднимающихся на борт. Пришел поезд из Лондона. Рейкс стоял, смотрел на толпу, старался заметить Белль, ее желтое пальто. Она любила кричащие тона. Он догадывался, что Белль изнервничалась за дорогу, но успокоится, как только ступит на борт. А далеко за морем, у города Лоудак, готовятся Бернерс и его команда, ждут, когда пройдет долгий день, наступит полночь, навалится тьма. Рейкс стоял бок о бок с другими людьми, но чувствовал пропасть между ними и собой. Он перестал думать, ненадолго расслабился. Рейкс оживет в полночь, когда увидит в темноте красный огонек пущенной с вертолета ракеты. Рейкс оживет, холодно и уверенно пройдет через ют и шканцы, поднимется к капитану. План был продуман. Рейкс был полностью уверен в нем. Он стоял, ждал Белль и даже не вспоминал о ребенке, какого она носила под сердцем.

Поезд давно ушел, а Рейкс все еще толкался у поручней. Наконец он на лифте спустился на четвертую палубу, прошел вдоль левого борта, постучал в каюту Белль. Она впустила его. Рейкс обнял ее и поцеловал с теплотой, которой не чувствовал, сказал ей слова, которые она ждала. А когда Белль отступила назад, он увидел, что она надела ту самую нитку жемчуга, какая была на ней в день горького знакомства. Зная Белль, он понял, что это не случайно, и был уверен, что она надела эту нитку вовсе не как символ расставания.

Рейкс закрыл дверь, подождал, пока она распаковала чемодан, рассовала вещи по каюте. Когда чемодан опустел, Рейкс положил в него пистолет, капсулы, ракетницу и патроны, пальто, шарф, перчатки и шляпу. Не сказав ни слова, она заперла и убрала чемодан.

— А теперь пойдем со мной. Я тебе все покажу. Помни: на таком корабле легко потеряться, поэтому мы ограничимся только тем, что тебе нужно знать. До отплытия судно будет гудеть, как улей, и нас никто не приметит. — Он быстро улыбнулся, взял ее лицо в ладони и поцеловал. — Сейчас тебе уже не о чем волноваться. Все пойдет как по маслу. — Он потрогал жемчуг. — Ты надевала эту нитку тогда, в самый первый раз.

— Это был плохой для тебя день.

— Может быть, — пожал плечами Рейкс. — Кое в чем. Он немного усложнил мою жизнь. Но что ни делается — все к лучшему. — Рейкс подошел к двери, но остановился и оглянулся. — Вот что я хочу тебе сказать. Надеюсь, ты согласишься. Мне хочется, чтобы ты сохранила ребенка.

— О Энди…

— Сохрани его. Мы поговорим об остальном после.

Рейкс открыл дверь. Белль вышла, опустив лицо, чтобы не выдать своего счастья, счастья, которое росло у нее на глазах. Красные розы, «С любовью, Энди», и теперь вот это… О да, она знала, что он может быть беззастенчивым лжецом, мерзавцем, лицемером, но не настолько, чтобы говорить такие слова, когда для операции никакой надобности в них не было.

Рейкс знал, что она принадлежит ему. Не нужно и капли усилий, чтобы удержать ее у себя. Но он говорит это. Наперекор собственной воле. «Будь терпелива, Белль, — упрашивала она себя. — Не торопи события и особенно его самого. Не надо. В нем и так уже появилось что-то и это что-то растет с каждым днем».

Они ходили по кораблю. Рейкс брал ее за руку, направлял, она слушала объяснения и покорно, выбросив из головы мысли о своем счастье, внимала его словам. Белль знала все по бумагам, по схемам, но вот стала на палубу и увидела наяву… деревянные панели и голубой ковер, лестницы и двери кают, кругом стюарды, пассажиры и провожающие, гудит буксир, кричат чайки, а где-то в нутре корабля уже спрятано золото.

По главной лестнице они поднялись на верхнюю палубу. Заглянув через перила, Белль увидела лестничную клетку глубиной почти в сто футов. Они прошли по всей палубе. Он показал ей клуб в каюте № 736, кафетерий и танцзал, театр и квартал магазинов, двухъярусный туалет на корме. Хотя Белль знала, что никогда не взорвет гранаты, она понимала — Рейкс внушил — надо быть готовой и к этому. И она слушала, а он показывал, куда подбросить капсулы, как их взорвать и где встать, чтобы беспрепятственно уйти. Рейкс объяснял спокойно и буднично, а рядом ходили люди, разговаривали и смеялись. Белль и Рейкс прошли вдоль правого борта до конца, а потом вернулись обратно к лестнице.

— Вот твой опорный пункт, — сказал он. — Отсюда можно спуститься и на лифте до четвертой палубы, а там рукой подать до твоей каюты. Этажом ниже кают-компания: большая комната отдыха с окнами на бак. Там и бар есть. Если все будет в порядке, сегодня ночью ты сможешь оттуда увидеть, как поднимут золото. Когда увидишь, что настал черед поднимать с палубы и меня, иди и спи спокойно.

Он провел ее в кают-компанию и показал через окно бак. Потом они пошли на первую палубу.

— Здесь мы будем ждать сигнала Бернерса. Потом я уйду, а ты останешься до первой нашей ракеты. Если ее через определенное время не будет, ты знаешь, что делать. — Рейкс взял Белль за руку и заглянул ей в глаза. — Не стоит повторять все снова, правда?

— Конечно, Энди.

— Хорошо. Когда от рубки взовьются одна за другой еще ракеты, выбросишь гранаты за борт, пойдешь в кают-компанию, посмотришь, как поднимают золото. И помни: после этих ракет ты выбываешь из игры. Просто плывешь в Нью-Йорк и знать ничего не знаешь. А теперь возвращайся в каюту. Скажи стюарду, что у тебя морская болезнь, ты будешь отдыхать и не хочешь, чтобы тебя беспокоили первые несколько часов. Когда корабль выйдет в открытое море, я приду и останусь с тобой почти до самого Гавра. И не забывай, как мы договорились вести себя в каюте. Если при мне постучит стюард, мы уйдем в ванную, включим душ, ты высунешь голову из двери и позволишь ему войти.

Белль нашла свою каюту без труда. Рейкс пошел в бар, где заказал бренди с содовой.

К полудню буксиры развернули «Королеву Елизавету 2», поставили ее кормой к причалу. Пассажиры прощались с оставшимися на берегу родными, друзьями. Заиграл оркестр, разноцветные ленты между берегом и кораблем натянулись и в конце концов лопнули. Завыла сирена, загудели буксиры, таксисты на берегу нажали на кнопки клаксонов. Над головой вились чайки, солнце проглядывало сквозь высокие облака, освещало белые палубные скамейки. Когда судно разворачивалось, по палубе от шлюпок в серо-зеленых шлюпбалках бежали тени. От причала уходил не просто корабль, а целый курортный город, целый мир. За соседним столиком сидел какой-то забулдыга и пил уже четвертый бренди. Скульптура владычицы морей перед рестораном «Британия» смотрела на поворотные двери, забыв о своих древних сестрах, которые некогда стояли на бушпритах и постоянно ощущали на губах соленый привкус моря. В одной из кают «люкс» пожилая дама с наклонностями крохоборки обнаружила, что все плечики в гардеробе закреплены намертво, их нельзя украсть на сувениры. Так кунардцам удавалось сохранить до восьмисот плечиков в год. Несколько человек, что восхищались лайнером, еще не успев ступить на борт, теперь уже ругали тусклую полувоенную форму стюардов — куртки цвета хаки и темно-синие брюки, неуместные цветные витражи, слабое освещение и прочее. Другие скучали по аристократизму старых «королев», по тем дням, когда можно будет спрашивать: «Скоро ли наш город прибудет в Нью-Йорк». Люди покупали сувениры и подарки в киосках и магазинах. Четверо молились в синагоге, маленькая очередь тянулась к картинной галерее, где висели полотна на сорок пять тысяч фунтов. В грильбаре официант уже разбил фарфоровый набор для специй, сделанный по проекту лорда Куинсбери, а отпускники — любители путешествовать беззаботно, но с удобствами, уже искали уютный ресторанчик со своим парнем-барменом, чтобы не пить по вечерам в «Британии». Словом, из тысяч людей, наблюдавших, как их корабль выходит из Саутгемптонской бухты — а многие видели на своем веку десятки судов, старых «королев», «Карманию» и «Франконию», — лишь немногие из тысяч остались к нему равнодушны и хотели бы поскорее сойти на берег.

Итак, под разноголосый хор свистков, сирен и гудков лайнер развернулся к морю и начал свой первый трансатлантический рейс. А в спецкаюте лежало три тонны золотых слитков и полторы — серебряных. Подвыпивший сосед перегнулся через стол и обратился к Рейксу:

— Пусть они строят свои авиалайнеры и «конкорды». Я люблю прочувствовать путешествие. И не люблю безвкусного цыпленка в проклятом целлофановом пакете, сидеть и караулить паспорт — ведь времени хватит только на то, чтоб потерять его, а на поиски уже ничего не останется. Я считаю, что судно — как женщина, а джентльмен всегда должен путешествовать с дамой. Поверь мне, эта штука поистине голубых кровей. Современная, со всеми причиндалами. За нее!.. — Он поднял стакан, увидел, что тот пуст, и подозвал официанта.

…Белль прилегла и размечталась, совсем забыла, зачем она здесь. Где-то в Девоне стоит дом только для них двоих, у девочки будет няня… Да, первой она видела девочку, сначала ее.

А потом Белль родит ему целую кучу мальчишек… сделает все, что он захочет. Постарается не раздражать разговорами. Наберет в рот воды. Будет ходить в лучшие парикмахерские и салоны одежды, по уши залезет во все модное. Костюмы из твида, простые, но дорогие коротенькие платья… охота и рыбалка…

Она научится делать ставки на скачках, драться, как тигрица (Белль открыла рот и показала потолку зубы), если придет беда.

Да, она станет жить для него, а он должен жить для нее. Если он потребует ее пять раз в день или только пять раз в год, она все равно будет счастлива. Миссис Рейкс… Белль потянулась к столу, включила радио, потом легла и размечталась вновь: яркий свет, мягкая музыка, победа любви.

Когда два часа спустя Рейкс постучал в каюту, она все еще грезила.

— У меня есть несколько бутербродов из кафетерия, — сказал он. — Тебе надо поесть. Нельзя работать на пустой желудок.

Рейкс запер дверь, снял башмаки и лег рядом.

— Если постучат, не забудь — душ.

Через десять минут он уже спал.

Не дожидаясь возвращения юнги, капитан подошел к Дормеру. Рейкс двинулся за ним, но остановился в нескольких шагах, чтобы видеть сразу всех четверых. Он заметил, что капитан третьего ранга смотрит на него с каменным выражением на лице. Старшина-рулевой — даже не взглянул. «Они все понимают: случилось что-то неприятное, — подумал Рейкс, — но их сдерживает капитан силой своей власти, а его силой шантажа держу я». Люди сами себе выковали цепи из твердой стали приказов и уважения к власти.

— Мистер Дормер, — сказал капитан, — приготовьте двигатели к остановке. Передайте в машинное отделение… да, передайте: видимость ухудшается, и мы немедленно снижаем скорость.

— Слушаюсь, сэр. — Офицер взял с полки микрофон. На миг его взгляд упал на Рейкса, и он едва заметно скривил рот с воинственным выражением. Потом сказал в микрофон: — Машинное отделение. Говорит капитанский мостик. Из-за плохой видимости мы переходим на дрейф.

Вернулся юнга. Рейкс шагнул к нему и протянул руку за ракетницей.

— Снизить скорость до маневровой…

— Слушаюсь, сэр. — Дормер потянулся к панели и нажал кнопки остановки двигателей. Через несколько секунд, когда машинное отделение повторило приказ, запищал зуммер. Рейкс услышал какой-то стук за спиной и вспомнил из своего предыдущего путешествия, что это печатающее устройство фиксирует содержание и время приказа.

Дормер скомандовал в микрофон:

— Снизить ход до маневровой скорости. Сто оборотов.

По системе связи Рейкс услышал, как механик повторяет приказ.

— Хорошо, а теперь командовать буду я, мистер Дормер, — произнес капитан. — Рядом есть какие-нибудь суда?

— Нет, сэр. Корабль по правому борту пройдет в трех милях от нас. Мы идем курсом 270 плюс два градуса поправки.

Капитан кивнул и приказал:

— Оба двигателя на малый ход.

— Двигатели на малый ход, сэр.

Когда приказ выполнили, и обороты упали ниже отметки «100», из трубы наверху гулко вырвался пар.

— Каково направление ветра? — спросил капитан сквозь гул.

— Вест-норд-вест. Сила три балла, сэр.

Капитан повернулся к рулевому:

— Курс 2-80.

Рейкс почувствовал, как корабль развернулся на новый курс.

— С какой скоростью мы теперь идем? — спросил он капитана.

Не взглянув на него, тот приказал:

— Ответьте ему, мистер Дормер.

— Мы делаем шестьдесят оборотов, — произнес офицер. — Около десяти с половиной узлов.

— Я хочу, чтобы включили освещение бака, — сказал Рейкс.

— Не обращая на него внимания, капитан повернулся к другому офицеру и приказал:

— Вызовите капитана второго ранга. Прикажите ему немедленно явиться на мостик. Затем вызовите разводящего и вахтенного. Они вместе с пятью матросами должны ждать у спец-каюты.

Рейкс заметил, как офицер, услышав последнее слово, бросил на него бесстрастный взгляд.

— Есть, сэр, — ответил капитан третьего ранга и двинулся к телефону, миновав Рейкса. Он прошел совсем рядом, но не взглянул на него, не обратил никакого внимания. Рейкс понимал и этого офицера, и остальных в рубке. Его заклеймили и объявили вне закона, подчинялись ему только потому, что выполняли приказы капитана и объяснять эти приказы им было уже не нужно. Но подержи их под прицелом еще пару часов, и кто-нибудь, возможно, из глупого геройства, попробует разрушить его план. А до конца еще далеко.

— Мистер Дормер, включите освещение бака, — приказал капитан.

Офицер подошел к щиту в другом конце рубки и повернул рубильник. В центральное окно Рейкс увидел, как озарился ярким светом бак.

Из вертолета Бернерс заметил, как переместились огни корабля, когда судно изменило курс и уменьшило ход. Бернерс увидел, что включились огни на баке.

Напарник за спиной прокричал:

— Все идет как по маслу. Вам лучше пристегнуться — когда мы снизимся и начнем поднимать золото, выпасть из люка проще простого.

Стоя у бассейна на первой палубе, Белль почувствовала, как поворачивается и останавливается судно, услышала шум пара из трубы и догадалась: где-то там, внутри корабля, события разворачиваются именно так, как хочет Рейкс.

Было поздно, публика разошлась, и Белль осталась на палубе одна. Она бросила сигарету за борт и скрылась в тени у входа в каюты левого борта.

Белль лежала на спине, наискось в разобранной постели. На ней были одни оранжевые трусики. Голова ее чуть-чуть повернулась набок, правая грудь немного осела на согнутую руку. Вытянутая левая рука с раскрытой ладонью свешивалась с кровати, точно расслабилась во сне. На полу, словно багровый могильный холм, лежала ночная рубашка, свет оставлял густые тени в лабиринте ее складок и морщин. Каштановые волосы были на ночь схвачены красной лентой на затылке, глаза открыты, а в сантиметре над переносицей, точно посередине лба — маленькая дырочка. Тонкая полоска теперь уже свернувшейся крови тянулась к брови.

Рейкс поднял глаза и даже не попытался вынуть из кармана пистолет. Спиной к иллюминатору стоял человек. Высокий, серо-белые волосы и сгорбленные плечи, густые брови нависли на глаза. Он стоял, держа в руке пистолет с глушителем. В петлице у него была белая гвоздика. Не шелохнувшись, стоял он — на Рейкса смотрело кривоносое лицо, бледное, будто вылепленное из гипса.

— За что? — Голос Рейкса прозвучал хрипло и вымученно.

— За то, что она принадлежала вам. Так же, как и Бернерс, — ответил Мандель. — Не думаете же вы, что я просто предал вас.

— А я доверял вам, работал на вас.

— И как всегда безукоризненно. Я сел в Гавре и все видел — смотрел с восхищением.

— Тогда за что же нас убивать? За что?

Мандель шагнул вперед. Он хорошо понимал потрясение Рейкса, понимал горе и отчаяние, сковавшее его тело, понимал, наверно, и то, что сейчас Рейксу, как никогда в жизни, нужно человеческое сочувствие. Мандель приставил пистолет к его груди, залез к нему в правый карман и вытащил пистолет. Отступив назад, он положил оружие Рейкса к себе в пиджак, встал в тени между шкафом и дверью ванной.

— За Сарлинга, — ответил Мандель. — Взгляните мне в лицо и вы увидите, как он должен был бы выглядеть. Нас было семеро братьев. Каждый пошел своей дорогой, но однажды он помог мне ступить на мою. А потом, если требовалось, я тоже ему помогал. Но в его дела не вмешивался. Между нами, единственными братьями в семье, царила любовь. Из любви к нему я и начал мстить. А сейчас жалею только, что не смог убить Бернерса сам. Но с женщиной покончено. Теперь ваша очередь.

— Она ведь носила моего ребенка. — И Рейкс понял, что за медленно умирающую маленькую жизнь ребенка он убьет Манделя. Убьет во что бы то ни стало.

— Она помогала убить моего брата.

— Ваш брат напрашивался на смерть с самого начала.

— У него была мечта.

— Это грязная мечта.

— Это его мечта.

— Вопрос стоял так: чья мечта победит — его или моя. Нго мечта недостойна человека. Как недостойна ваша любовь к нему. Вы могли бы уничтожить меня давным-давно и без всяких фокусов. Могли бы пощадить Белль и Бернерса, а убить только меня. Но вы хотели и золото получить. Вы смыслите в любви еще меньше, чем я. Мандель, Сарлинг — дерьмо все это! — Рейкс плюнул ему под ноги.

Мандель улыбнулся, его лицо ожило, он сказал:

— Мой брат меня бы понял. Его девиз: «Неважно, чем заниматься, важно извлекать выгоду». Прощайте, Рейкс.

Рейкс прыгнул вперед, одновременно с выстрелом Манделя. Пуля попала ему в левое предплечье. Падая, когда разум застлало красное пламя потрясения и боли, Рейкс выбросил вперед руки и уже почти лежа успел схватить Манделя за колено. Пальцы впились в ткань и твердую плоть. Он тянул их к себе, в одних лишь руках он держал смысл всей оставшейся жизни. Рейкс услышал второй приглушенный выстрел и словно со стороны почувствовал, как дернулось его тело, когда пуля пробила спину над левым бедром. Но и Мандель упал. Рейкс притащил, притянул, приволок его к себе. Ослепнув на мгновение от боли, он схватил Манделя за туловище, царапал, искал и наконец нашел ее, тощую, твердую от напрягшихся связок, теплую шею. Пальцы Рейкса сомкнулись на горле врага, сжали его. Сильные пальцы, сильные руки, они поднимали его на деревья, а ветки бешено раскачивались у карнизов Альвертона. Руки эти грузили мешки с зерном, обуздывали лошадей, без устали пилили дрова, гребли по озерам целые мили против ветра, а теперь, все крепче и крепче сжимая горло, выдавливали из Манделя жизнь, и тело врага билось и извивалось, как бьется и извивается форель, когда срывается с багра в лодку… и вдруг противник обмяк, затих, перестал сопротивляться.

Рейкс лежал, тяжело дыша, ковер у его губ намок от слюны. Наконец он открыл глаза и снова увидел вражеский мир каюты.

Рейкс поднялся, вынул пистолет из руки Манделя и, чтобы не оставить никаких сомнений (времени у него было так мало), дважды выстрелил — туда же, куда стреляли по Бернерсу и Белль. Бросив оружие на пол, Рейкс думал только об одном: как уйти чистым, не оставить следов, которые могут привести к Альвертону, круто покончить со всем, что напоминает о Рейк-сах, о его семье, о предках, покончить так, чтобы никто не нашел от этого выгоды.

Чувствуя, как засыхает под одеждой кровь, он подошел к столу, нашел бумагу, достал из сумки Белль шариковую ручку… а боги, отвернувшиеся от Рейкса, не упустили последнего случая посмеяться над ним: ручка писала пастой такой же красной, как и его собственная кровь. С трудом он вывел:

Чувствуя, что силы покидают его, Рейкс сложил записку вчетверо и сверху подписал: «Капитану Уильяму Уорвику. Срочно». Потом он встал и подошел к Белль. Не выпуская из рук бумагу, он посмотрел на девушку, нагнулся, поднял мертвую, но еще теплую руку и поцеловал ее. Теперь Рейкс понял: не зная, как можно любить ее той любовью, какую она питала к нему, он взял бы ее в Альвертон, лелеял бы ребенка, и это стало бы для нее самым большим счастьем, какое она вообще могла бы обрести в жизни.

Он повернулся к полочке под зеркалом и вызвал звонком стюарда. Потом вышел в коридор, засунул записку в дверную щель около ручки, так, чтобы ее нельзя было не заметить.

Рейкс пошел по главному коридору правого борта. Хотя кругом размещались каюты, коридор, как ни странно, был пуст. А розыски уже, наверное, шли по всему кораблю, и эфир забивал радиограммы. Младший офицер безопасности руководил проверкой всех баров и ресторанов, кафе и шлюпок, разводящий приказал стюардам негласно обыскать как можно больше кают. Но Рейкс не боялся, что его обнаружат — ведь он, с трудом волоча ногу, шел под покровительством тех, которые десять минут назад отвергли его запоздалую жертву. Он миновал узкий безлюдный проход между каютами, прошел в ближайший к корме лифт, поднялся наверх и ступил в ночь под мелкий дождь на палубу у бассейна.

Рейкс остановился у поручней. Он стоял один, но с ним были мысли о Белль и Бернерсе. Потом они исчезли, когда темная вода, что плескалась о борт, напомнила ему о себе. Им овладело какое-то непонятное счастье и великое спокойствие, и он перегнулся через поручни, перевалился через них. Падая, Рейкс услышал голос отца, донесшийся из прошлого, мягкий, терпеливый голос. Он произнес: «Если будешь бороться с водой, она станет тебе врагом. Поддашься — и она станет другом».

Рейкс упал в воду, поддался ей… Его отнесло прочь, течение вскоре успокоилось, и он безропотно пошел ко дну.