Стояло весеннее утро, и Бог, надо полагать, пребывал в небесах, однако, на взгляд мистера Уипплстоуна, доказательства этого факта были пренебрежимо малы. Сэмюэль Уипплстоун чувствовал себя несчастным, несчастным бестолково и путано. Его преследовало видение двух массивных, отлитых из серебра георгианских соусников, сопровождаемое звуками прощальных речей. Мистер Уипплстоун покинул дипломатическую службу ее величества на манер, ставший для его коллег традиционным. Он даже подготовился внутренне к тому, что не придется больше вставать в половине восьмого утра, принимать душ, бриться, ровно в восемь завтракать; впрочем, что толку продолжать этот подснаповский перечень[1]? Коротко говоря, он воображал, будто вполне готов к тому, чтобы уйти на покой, а теперь обнаружил, что никакого покоя ему не видать. Он оказался человеком, лишенным внутреннего двигателя. Человеком без цели в жизни. Конченым человеком.

В этот день он уже к десяти утра понял, что больше не способен выносить самодовольную привычность своей служебной квартиры. Именно в это время ее обыкновенно приходили «обслуживать» — ритуал, при котором он ранее обычно не присутствовал и исполнению которого служил теперь помехой.

Мистер Уипплстоун с удивлением обнаружил, что в течение двадцати лет обитал в унылом, гнетущем, темноватом и малопривлекательном жилище. До глубины души потрясенный этим неожиданным открытием, он вышел под весеннее лондонское небо.

Десятиминутная прогулка по парку настроения не подняла. Мистер Уипплстоун обошел стороной вливающийся под квадригу поток машин, увидел несколько неподобающе одетых верховых, миновал скопление алых и желтых тюльпанов и, пройдя под раздутыми ноздрями вырвавшихся на свободу стихий Эпстайна[2], покинул парк и направился в сторону Баронсгейт.

Окунувшись в безостановочную какофонию переключающих скорости и газующих машин, он вдруг подумал, что ему тоже теперь следует перейти на малую скорость, поискать какую-нибудь грязную стоянку и ждать — тут уподобление стало невыносимым, — когда за ним приедут с буксирным тросом и отволокут на свалку. Конечно, положение, в котором он оказался, вполне заурядно, но лучше оно от этого не становилось. С этими мыслями бывший дипломат прошагал с четверть часа.

От Баронсгейт к Каприкорнам ведет арочный проход, слишком низкий, чтобы принять в себя какое-либо движение, кроме пешеходного. Через проход можно выйти на улочку Каприкорн-Мьюз, а миновав ее, попасть на другую, Каприкорн-Плэйс. Мистер Уипплстоун проходил здесь множество раз, прошел бы и сегодня, если б не кошка.

Кошка выскочила из-под колес какой-то машины, дунула мимо него под арку и исчезла в дальнем конце прохода. И тут же послышался смешанный визг — тормозящей машины и живого создания.

Мистера Уипплстоуна такого рода происшествия всегда расстраивали. Более того, он просто терпеть не мог происшествий такого рода. Вообще говоря, он предпочел бы как можно скорее убраться отсюда и выбросить случившееся из головы. Однако вместо этого торопливо миновал проход и оказался на Каприкорн-Мьюз.

Автомобиль, грузовичок какой-то службы доставки, уже сворачивал на Каприкорн-Плэйс. Троица молодых людей, стоя у гаража, глазела на кошку, походившую на разлитую по асфальту тушь.

Один из троих приблизился к ней.

— Готова, — сказал он.

— Бедная киска! — прибавил другой, и все трое препротивнейшим образом загоготали.

Первый молодой человек занес ногу, словно собираясь перевернуть кошку на другой бок. К его изумлению и испугу, кошка ударила по ноге задними лапами. Молодой человек вскрикнул, нагнулся и протянул к кошке руку.

Но та уже стояла на всех четырех лапах. Она чуть покачалась, а затем вдруг метнулась вперед. К замершему на месте мистеру Уипплстоуну. У бедняжки, наверное, сотрясение мозга, решил он, или она с ума сошла от страха и боли. Длинным прыжком кошка взлетела мистеру Уипплстоуну на грудь, вцепилась коготками в пиджак и, как ни странно, замурлыкала. Кто-то говорил ему, будто кошки иногда мурлычут перед смертью. У этой были голубые глаза. Дюйма на два от кончика хвоста шерстка ослепительно белела, но все остальное тельце животного покрывала совершенная чернота. Вообще-то мистер Уипплстоун никакой особенной неприязни к кошкам не питал.

Зонт он нес в правой руке, поэтому рефлекторным жестом прикрыл кошку левой. И обнаружил, что она страшно худая, теплая и вся дрожит.

— От одной из ее девяти жизней только пшик остался, — осклабился юнец. И вся троица, гаденько хихикая, удалилась в гараж.

— О дьявольщина, — произнес мистер Уипплстоун, когда-то давным-давно считавший стародевичьи восклицания забавными.

С некоторым затруднением он переложил зонт в левую руку, вставил монокль и осмотрел беднягу. Она уже мурлыкала громче и лишь еле слышно мяукнула, когда пальцы коснулись ее плеча. Ну и что с ней теперь делать?

Да, собственно, ничего особенного. Серьезных увечий она не получила, живет, видимо, где-то по соседству, а у животных ее вида, как известно, чрезвычайно развит домашний инстинкт. Кошка между тем сунула голову сначала под пиджак мистера Уипплстоуна, а там и под жилет. Она скребла его лапами по груди. Освободиться от цепкого создания оказалось непросто.

Мистер Уипплстоун опустил свою ношу на тротуар.

— Ступай домой, — велел он.

Кошка смотрела на своего спасителя и словно бы мяукала — разевала рот, показывая розовый язычок, — но ни звука не издавала.

— Нет. — Пожилой джентльмен строго покачал головой. — Домой иди.

Кошка слегка шевельнулась, как будто намереваясь снова вспрыгнуть ему на грудь.

Мистер Уипплстоун повернулся спиной и быстро зашагал по Каприкорн-Мьюз. Почти побежал.

Улочка эта тихая, мощеная, очень пустынная. На ней стоят три гаража, упаковочное агентство, дюжины две маленьких викторианских домиков, крохотное бистро и четыре магазинчика. Приближаясь к одному из них, цветочному, он увидел в боковой витринке отражение Каприкорн-Мьюз и себя самого, шагающего себе же навстречу. А за ним с решительным видом трусила кошка. Кошка мяукала.

Мистер Уипплстоун впал в полную растерянность и уже начал подумывать, не позвонить ли ему в Королевское общество защиты животных, когда прямо за его спиной из гаража вылетел грузовик. Грузовик пронесся мимо, а когда умчался, обнаружилось, что кошка исчезла. Испугалась шума, решил мистер Уипплстоун.

Сразу за цветочным магазином от противоположной стороны улочки уходит влево Каприкорн-Плэйс. Глубоко обеспокоенный мистер Уипплстоун свернул туда.

Приятная улица: узкая, чинная, солнечная и с хорошим видом; если взглянуть налево — верхушки деревьев и купол баронсгейтской базилики. Чугунные ограды палисадничков, а за ними маленькие ухоженные георгианские и викторианские дома. Весенние цветы в ящиках под окнами. И откуда-то доносится запах только что сваренного кофе.

Женщины, приверженные чистоте, отдраивают ступеньки и дверные ручки. Хозяйки с корзинками для покупок отправляются по магазинам. Вот из дома вышел одного с мистером Уипплстоуном возраста багроволицый человек, от которого за версту несет армией. Проехала коляска с важным младенцем, сопровождаемая эскортом из шестилетнего пешехода, женщины, исполняющей роль движущей силы, и большой собаки, — все они с целеустремленным видом направлялись к парку. Привычным маршрутом двигался почтальон.

Есть еще в Лондоне тихие, похожие на каприкорновские улочки, хотя существование их довольно шатко. Населяют их люди среднего класса, отчего, как мистеру Уипплстоуну было известно, к ним принято относиться с некоторым пренебрежением. Впрочем, мистер Уипплстоун и сам принадлежал к этому классу и потому подобных воззрений не разделял. Разумеется, тут редко что-либо происходит, но, с другой стороны, это место никак не назовешь утомительно эксцентричным, чрезмерно живописным или слишком нарядным: место скорее приятное, обладающее качеством, которое мистер Уипплстоун мог определить лишь как «игристость», по аналогии с вином. Он приближался к пабу с вывеской «Лик светила», добропорядочному, лишенному претензий заведению, стоявшему на выходе из Каприкорн-Плэйс к площади, Каприкорн-сквер: простая железная оградка, платаны, травка, одна-две скамейки, во всем чистота и порядок. От паба он повернул направо, направляясь к Каприкорн-Уок.

Навстречу ему державным шагом двигался дородный, черный как смоль джентльмен в превосходном костюме, ведущий на поводке белую афганскую борзую в алом ошейнике.

— Мой дорогой посол! — воскликнул мистер Уипплстоун. — Какая приятная встреча!

— Мистер Уипплстоун! — гулко отозвался посол Нгомбваны. — Очень рад вас видеть. Вы что же, живете в этих краях?

— Нет-нет, просто утренняя прогулка. Я… я, ваше превосходительство, теперь человек свободный.

— Да, конечно. Я слышал. Вас там будет очень не хватать.

— Сомневаюсь. А ваше посольство — совсем забыл — оно где-то здесь, рядом, не так ли?

— В Дворцовых Садах. Я тоже наслаждаюсь с Агманом утренней прогулкой. Хотя, увы, не только с ним. — Черный джентльмен повел изукрашенной золотом тростью по направлению к крупному мужчине, безучастно разглядывавшему платан.

— Увы! — согласился мистер Уипплстоун и, погладив афганца, не без изящества прибавил: — Каторга высокого положения.

— Как мило вы это сказали.

Мистеру Уипплстоуну, который исполнял в Министерстве иностранных дел чрезвычайно щекотливую работу, очень помогало в свое время умение разговаривать с иностранными, в особенности африканскими, чрезвычайными и полномочными представителями.

— Насколько я знаю, ваше превосходительство есть с чем поздравить, — сказал он и тут же разразился обычными в его профессии безглагольными восклицаниями: — Усиление сближения! Новый договор! Мастерское достижение!

— Это достижение нашего великого президента, и только его, мистер Уипплстоун.

— Да, разумеется. Все с восторгом ожидают предстоящего визита. Благоприятное событие.

— Вы правы. Событие огромного значения. — С секунду посол подождал отклика и затем слегка приглушил великолепные раскаты своего голоса. — Однако, — продолжил он, — не лишенное сопряженных с ним тревог. Как вы знаете, наш великий президент не приветствует внимания подобного рода. — Гигант снова повел тростью в сторону телохранителя и вздохнул. — Он ведь остановится в посольстве.

— Разумеется.

— Ответственность! — опять вздохнул посол и протянул руку, прощаясь. — Вы, разумеется, будете на приеме. Надо бы нам встречаться почаще! Я позабочусь о приглашении. Оревуар, мистер Уипплстоун.

Они разошлись. Проходя мимо посольского сопровождающего, мистер Уипплстоун тактично смотрел в другую сторону.

В том месте, где Каприкорн-Уок становится северо-восточной границей площади, мистеру Уипплстоуну попался на глаза маленький дом, стоящий между двумя другими, побольше. Выкрашенный поблескивающей белой краской — черной осталась только входная дверь, — дом состоял из мансарды, трех этажей и полуподвала. Окна второго этажа выходили на пару миниатюрных балкончиков, окна первого изгибались вверху изящными сводами. Мистера Уипплстоуна поразили цветочные ящики под окнами. Место привычных нарциссов в них занимали правильные зеленые гирлянды, способные украсить рельеф самого делла Роббиа[3]. То были какие-то вьющиеся растения, свисавшие между горшками, в которых они росли, и подстриженные так, что они расширялись в самом низу образуемой ими дуги и симметрично сужались к ее концам.

Двое рабочих с лестницей крепили к дому табличку.

Мистер Уипплстоун почувствовал, как подавленность понемногу покидает его. Люди, которым не приходится жить здесь, нередко говорят об особом «ощущении Лондона». Они рассказывают, как их, гулявших по лондонским улицам, внезапно охватывало счастье, душевный подъем, радостное возбуждение. Мистер Уипплстоун всегда относился к таким эмоциям с недоверием, однако приходилось признать, что в данном случае его несомненно посетило чувство странной раскрепощенности. И ему почему-то казалось, что чувство это породил в нем маленький дом — № 1, как он теперь увидел, по Каприкорн-Уок.

Он подошел поближе. Солнце сияло на каминных трубах и восточном скате крыши. «Хорошо поставлен, — подумал мистер Уипплстоун. — Зимой, смею сказать, все солнце достается ему». Его-то квартира смотрела на север.

Пока мистер Уипплстоун пересекал Каприкорн-Уок, по улице приблизился, насвистывая, почтальон. Он поднялся по ступенькам дома № 1, сунул что-то под бронзовый клапан на двери и спустился с крыльца так стремительно, что едва не столкнулся с мистером Уипплстоуном.

— Опля! — сказал почтальон. — Вот в чем моя беда, уж больно я ретивый. Правда, и утречко нынче отличное, разве нет?

— Да, — благоразумно согласился мистер Уипплстоун, хоть и мог бы с этим поспорить. — Утро хорошее. А что, люди, которые здесь живут… — Он замялся.

— Съехали. Еще на той неделе, — подтвердил почтальон. — Мне-то, понятное дело, никто ничего не сказал. Хотя могли бы и предупредить, ведь правда, сэр?

И, насвистывая, отправился дальше. Рабочие слезли с лестницы и тоже собрались уходить. Они уже прикрепили табличку.

ПРОДАЕТСЯ Все справки в фирме «Эйбл, Вертью и сыновья», Каприкорн-стрит, 17, Ю.3.7.

Каприкорн-стрит — это «главная» из каприкорновских улиц. Она шире и оживленнее остальных. Идет параллельно Уок, и, собственно говоря, здание, в котором обосновались господа Эйбл и Вертью, стоит спиной к спине с маленьким домом № 1.

— С добрым утром, — привычно проговорила пухлая дама, сидевшая за столом слева от входа, и с живым интересом добавила: — Чем могу вам помочь?

Мистер Уипплстоун задействовал самый уклончивый из регистров своего дипломатического органа, протемперировав его холодность толикой чудаковатости.

— Вы можете, если будете столь любезны, удовлетворить мое досужее любопытство, — сказал он, — касательно… э-э… дома номер один по Каприкорн-Уок.

— Уок, номер один? — повторила дама. — Да. Мы как раз повесили объявление. Продается с оговорками относительно полуподвала. Я, правда, не совсем уверена…

Она взглянула на сидевшего за столом справа молодого человека с прерафаэлитской прической. Молодой человек слушал, что ему говорят по телефону, и разглядывал свои ногти.

— Если вы о полуподвале номера один, — загудел он невидимому собеседнику, — то там сейчас временный жилец. — Вялой ладонью он прикрыл трубку. — Как раз по этому поводу, — сказал он и, убрав ладонь, снова зарокотал: — В подвале номера один в настоящее время живет владелец дома. Он хочет там и остаться. Предполагаемое соглашение состоит в том, что покупатель получает на дом полное право владения, а он, продавец, обращается в съемщика подвального помещения за согласованную плату и на согласованный срок.

Затем обладатель густого баса довольно долгое время молчал, слушая.

— Нет, — наконец сказал он. — Боюсь, это непременное условие. Вполне. Вполне. Спасибо, мадам. Всего доброго.

— Вот такая ситуация. — Дама перевела взгляд на мистера Уипплстоуна.

Мистер Уипплстоун, ощущая в голове некоторую легкость, осведомился:

— А какова цена?

Именно таким голосом он обычно произносил: «Этот вопрос можно решить на более низком уровне».

— Тридцать девять, кажется? — спросила дама у своего коллеги.

— Тридцать восемь.

— Тридцать восемь тысяч, — сообщила она мистеру Уипплстоуну.

У мистера Уипплстоуна перехватило дыхание, так что он сумел лишь присвистнуть, впрочем, вполне воспитанно.

— Неужели? — поднял брови он. — Вы меня изумили.

— Престижный район, — равнодушно отозвалась дама. — Недвижимость на Каприкорнах идет по цене выше номинальной. — И, взяв со стола какой-то документ, углубилась в его изучение.

Мистер Уипплстоун обиделся.

— А комнаты? — резко спросил он. — Сколько в нем комнат, исключая в данный момент полуподвал?

Равнодушие дамы и прерафаэлитского молодого человека как рукой сняло. Они заговорили одновременно и тут же извинились друг перед другом.

— Комнат всего шесть, — затараторила дама, — не считая кухни и обычных удобств. Драпировки и ковры на полах входят в цену. Обычное оборудование тоже — холодильник, плита и прочее. Большая гостиная со смежной столовой на первом этаже. Спальня хозяина и ванная комната с туалетом на втором. На третьем две комнаты, душ и туалет. Прежний съемщик использовал их под жилье для семейной пары.

— Вот как? — Мистер Уипплстоун постарался скрыть бурю чувств, разгулявшуюся у него где-то под диафрагмой. — Семейной пары? Вы хотите сказать?..

— Они его обихаживали, — пояснила леди.

— Прошу прощения?

— Ну, обслуживали его. Готовка, уборка. Существовало также соглашение, по которому они прибирались в полуподвале.

Тут вмешался молодой человек:

— Владелец надеется, что это положение удастся сохранить. Покупателю настоятельно рекомендуется подписать условие, в силу которого они и дальше будут еженедельно производить уборку в его помещениях. Но разумеется, это требование не является обязательным.

— Разумеется. — Мистер Уипплстоун негромко кашлянул. — Я хотел бы туда заглянуть.

— Конечно-конечно, — живо откликнулась дама. — Когда вам?..

— Сейчас, если вы не против.

— Я думаю, это возможно. Минуточку…

Она сняла телефонную трубку, а мистера Уипплстоуна вдруг охватила едва ли не паника. «Я с ума сошел, — подумал он. — А все эта чертова кошка». Он постарался взять себя в руки. В конце концов, он же не связал себя какими-либо обязательствами. Случайный порыв, каприз, порожденный, можно сказать, непривычным бездельем. Что в этом дурного?

Дама молча смотрела на него. Видимо, она уже успела что-то сказать.

— Прошу прощения, — выдавил мистер Уипплстоун.

Дама решила, что он глуховат.

— Дом открыт для осмотра, — старательно выговаривая слова, произнесла она. — Прежние съемщики съехали. Семейная пара остается до конца недели. Владелец у себя, в полуподвале. Мистер Шеридан! — выкрикнула она. — Так зовут владельца: Ше-ри-дан.

— Спасибо.

— Мервин! — крикнула дама, и из глубин конторы появился изможденный, нерешительного обличья юноша. — Номер один, Уок. Джентльмен с осмотром.

Она вытащила ключи и наградила мистера Уипплстоуна прощальной улыбкой.

— Это очень высококачественное помещение, — сказала она. — Уверена, вы со мной согласитесь.

Юноша, храня сокрушенный вид, проводил мистера Уипплстоуна до дома № 1 по Каприкорн-Уок.

«Тридцать восемь тысяч фунтов! — мысленно сетовал мистер Уипплстоун. — Господи боже, это немыслимо!»

Каприкорн-Уок уже заливало солнце, искрившееся на бронзе дверного молотка и почтового ящика дома № 1. Стоя в ожидании на свежевыметенных ступеньках, мистер Уипплстоун заглянул во двор дома. Двор, это приходилось признать, кто-то совсем недавно преобразовал в бесхитростный и скромный, до смешного маленький садик.

«Псевдояпонский», — подумал он, панически пытаясь отыскать какой-нибудь изъян.

— Кто за всем этим ухаживает? — спросил он у юноши. — Хозяин полуподвала?

— Ага, — ответил тот.

«А сам и понятия не имеет», — подумал мистер Уипплстоун.

Юноша отворил дверь и отступил, пропуская мистера Уипплстоуна.

Небольшую прихожую и лестницу устилал вишневый ковер, хорошо сочетавшийся с устрично-белым глянцем стен. Та же гамма выдерживалась в приятно просторной гостиной. Большие, скругленные сверху окна закрывались шторами в белую и красную полосу, вообще весь интерьер казался замечательно светлым — редкость для лондонского жилища. Уже почти двадцать лет мистера Уипплстоуна неопределенно печалила мрачноватость его служебной квартиры.

Нежданно-негаданно ему явилось видение, которое человек менее умудренный, пожалуй, счел бы галлюцинацией. Он с совершенной ясностью увидел эту веселую гостиную уже обжитой принадлежащими ему вещами. Чиппендейловское бюро, малиновая софа с парным ей столиком, большой, красного стекла кубок, пейзаж кисти Агаты Трой, позднегеоргианский книжный шкаф — все они разместились здесь в полной гармонии. Когда юноша распахнул двойную дверь в маленькую столовую, мистер Уипплстоун с первого взгляда понял, что и стулья у него самого что ни на есть подходящего размера и стиля. Он отогнал от себя эти видения.

— Перегородки, сколько я понимаю, сдвигаются, объединяя комнаты? — спросил он, отважно изображая безразличие.

— Ага, — ответил юноша и сдвинул их. Затем раздернул на дальней стене красные с белым занавеси, отчего стал виден внутренний дворик с растениями в кадках.

— Солнце заслоняют, — надменно бросил пытавшийся сохранить ясную голову мистер Уипплстоун. — Зимой его, наверное, и вовсе видно не будет.

Впрочем, сейчас солнца было более чем достаточно.

— И сырость от них, — дерзновенно упорствовал мистер Уипплстоун. — Лишние траты, уход.

«Пожалуй, мне лучше попридержать язык», — подумал он.

Потенциального покупателя провели в кухню. Вполне современная кухня с выходящим в столовую окошком. «Как тесно!» — хотел сказать мистер Уипплстоун, но у него не хватило духу.

Лестница оказалась крутоватой, хоть это его утешило. Неудобно, когда несешь поднос или чемодан, и, предположим, кто-то умрет наверху, как его тогда вниз спустить? Однако он промолчал.

Вид, открывавшийся из доходящего до полу окна хозяйской спальни, обнимал на среднем плане площадь с «Ликом светила» слева на углу и дальше, направо, купол базилики. На переднем располагалась Каприкорн-Уок — укороченные прохожие, запаркованные автомобили, изредка — проезжающая машина. Мистер Уипплстоун открыл окно. В базилике звонили колокола. Двенадцать. Наверное, служба идет, решил он. Впрочем, шумным дом никак не назовешь.

Колокола смолкли. Откуда-то донесся голос незримого пока крикуна, повторявший одну и ту же ритмичную, все громче звучавшую фразу. Понять ее смысл было невозможно, но голос приближался. Мистер Уипплстоун вышел на балкончик.

— Виточки вежие, — грянул голос, и из-за угла площади показалась ведомая под уздцы краснолицым мужчиной лошадь, запряженная в тележку, из которой свешивались, кивая, тюльпаны. Проходя мимо дома № 1, мужчина задрал голову.

— В любое время. Все свежие, — рявкнул он, глядя на мистера Уипплстоуна, и тот поспешно ретировался.

Его большой красный кубок в сводчатом окне, полный тюльпанов.

Мистер Уипплстоун не был человеком, склонным к актерству, однако, увлекаемый странным безумием, ныне охватившим его, он, отходя от окна, прихлопнул по воздуху ладонями, словно выпуская его на волю. И, обернувшись, оказался лицом к лицу с двумя незнакомцами, мужчиной и женщиной.

— Прощения просим, — сказали оба, а мужчина добавил: — Простите, сэр. Мы услышали, как открылось окно, и решили посмотреть, что тут такое. — Он оглянулся на юношу и спросил: — Квартиру показываете?

— Ага, — ответил юноша.

— А вы, — выдавил, умирая от стыда, мистер Уипплстоун, — вы, должно быть… э-э… наверху…

— Так точно, сэр, — по-военному отозвался мужчина. Его жена улыбнулась и слегка присела в книксене.

Они походили друг на друга, круглолицые, с румяными щечками, голубоглазые, обоим лет примерно по сорока пяти, подумал он.

— Вы… как я понял… пока еще, э-э…

— Остались присматривать за порядком, сэр. Мистер Шеридан разрешил нам пожить здесь до конца недели. Это дает нам шанс подыскать другое место, сэр, если мы здесь не понадобимся.

— Я так понял, что вы теперь, э-э…

— Свободны, сэр? — быстро откликнулись оба, а мужчина продолжил: — Мы бы с удовольствием остались, если б была возможность. Мы тут прожили с прежними съемщиками шесть лет, сэр, нам тут хорошо. А фамилия наша Чабб, сэр, у нас и рекомендации есть, и хозяин, мистер Шеридан, который внизу, может про нас рассказать.

— Конечно-конечно! — со стремительной поспешностью произнес мистер Уипплстоун. — Я… э-э… пока не принял решения. Даже напротив. В сущности, просто зашел полюбопытствовать. Однако. В случае если я… в весьма маловероятном случае… буду рад… но пока… я еще не решил.

— Да, сэр, конечно. Не хотите заглянуть наверх, сэр?

— Что? — вскрикнул мистер Уипплстоун таким голосом, словно в него выстрелили из ружья. — А. Спасибо. Впрочем, отчего же? Пожалуй.

— Прошу прощения, сэр. Я только окно закрою.

Мистер Уипплстоун отступил в сторону. Мужчина потянулся к створке балконного окна. Но живое движение это вдруг прервалось, как если б заело кинопленку. Рука мужчины замерла, взгляд застыл на одной точке, рот приоткрылся.

Мистер Уипплстоун испугался. Он глянул вниз и увидел посла Нгомбваны, возвращавшегося с прогулки в сопровождении пса и телохранителя. На него-то и уставился Чабб. Что-то побудило мистера Уипплстоуна взглянуть и на женщину. Она тоже подошла к окну и тоже поверх мужнина плеча глядела на посла.

В следующий миг оба ожили. Чабб закрыл и запер окно и с услужливой улыбкой повернулся к мистеру Уипплстоуну.

— Я провожу вас, сэр? — спросил он.

Квартирка наверху оказалась опрятной, чистой, добропорядочной. Маленькая гостиная имела обличье более чем респектабельное и бесцветное, из этого тона выбивалась лишь большая фотография круглолицей девушки лет шестнадцати, привлекавшая внимание фестонами овившей ее черной ленты да стоявшими на столике под ней двумя вазами с высохшими иммортелями. С нижнего края рамки свисало подобие фаянсового медальона. На стене висели еще две большие фотографии — Чабба в военной форме и миссис Чабб в подвенечном платье.

Вся обстановка здесь принадлежала, как выяснилось, Чаббам. Мистер Уипплстоун сознавал, что оба встревоженно наблюдают за ним. Миссис Чабб сказала:

— Для нас это дом. Каприкорны такое хорошее место.

На какой-то пугающий миг ему показалось, что она того и гляди расплачется.

Он поспешил расстаться с Чаббами и покинуть вместе с юношей дом. Пришлось побороться с собой, чтобы снова не заглянуть в гостиную, однако он одержал победу и выскочил из двери на улицу, где его уже поджидала новая встреча.

— С добрым утром, — приветствовал мужчина, стоявший на ведущих в подвал ступеньках. — Вы, видимо, осматривали мой дом? Меня зовут Шериданом.

На первый взгляд в нем не было ничего примечательного, если не считать крайней бледности и лысины почти во всю голову. Невысокий, неприметно одетый, с правильной речью. Волосы, когда они у него еще имелись, были скорее всего темными, поскольку темными были и глаза, и брови, и волоски на бледных руках. У мистера Уипплстоуна возникло смутное, мимолетное и странно неприятное ощущение, что он уже видел когда-то мистера Шеридана. Последний между тем поднялся по подвальным ступенькам, вошел в калитку и приблизился к мистеру Уипплстоуну, которому, как человеку учтивому, оставалось лишь поджидать его, стоя на месте.

— С добрым утром, — откликнулся мистер Уипплстоун. — Я просто проходил мимо. Случайный порыв.

— Весной это случается. — Мистер Шеридан немного шепелявил.

— Да, говорят, — не то чтобы резко, но решительно подтвердил мистер Уипплстоун и чуть шагнул вперед, намереваясь уйти.

— Ну и как вам, понравилось? — небрежно поинтересовался хозяин дома.

— О, очаровательно, очаровательно, — ответил мистер Уипплстоун, легкостью тона давая понять, что тема исчерпана.

— И хорошо. Я рад. С добрым утром, Чабб, можно вас на пару слов? — сказал мистер Шеридан.

— Конечно, сэр, — ответил Чабб.

И мистер Уипплстоун обратился в бегство. Юноша дошел с ним до угла. Здесь мистер Уипплстоун собирался его отпустить и направиться к Баронсгейт. Он обернулся, чтобы поблагодарить сопровождающего, и снова увидел дом с его гирляндами и нелепым садиком, теперь весь залитый солнцем. Ни слова не сказав, мистер Уипплстоун резко свернул налево и оказался у дверей фирмы «Эйбл, Вертью и сыновья, на три ярда опередив попутчика. Он вошел в контору и положил на стол пухлой дамы свою визитную карточку.

— Я желал бы иметь право первого выбора, — сказал он.

С этого мгновения все дальнейшее было предрешено. Нет, он вовсе не потерял головы. Он самым разумным образом навел справки, выяснил, как обстоят дела с арендой, канализацией и возможной необходимостью ремонта. Он проконсультировался со своим поверенным, с управляющим своего банка и со своим адвокатом. Трудно сказать, обратил бы он хоть какое-то внимание на их возражения, буде таковые имелись, однако возражений ни у кого не нашлось, и уже через две недели мистер Уипплстоун, к собственному нестихающему изумлению, перебрался в новое жилище.

Своей жившей в Девоншире замужней сестре он написал следующее: «…ты, может быть, удивишься, услышав о перемене в моей жизни. Не ожидай от этого места чего-либо эффектного, это тихая заводь, полная стариковских причуд, как, собственно, и я сам. Ничего волнующего, никаких «хэппенингов», насилия, отвратительных демонстраций. Меня это устраивает. В моем возрасте предпочитаешь скупую на события жизнь, и именно такой жизнью, — этой фразой он закончил письмо, — я и предполагаю наслаждаться в доме № 1 по Каприкорн-Уок».

Пророком мистер Уипплстоун оказался никудышным.

— Все это чрезвычайно мило, — говорил суперинтендант Аллейн. — Но чем, собственно, намерена заниматься Специальная служба? Сидеть на растолстевших задах, размахивая нгомбванскими флагами?

— Что именно он сказал? — спросил инспектор Фокс. Речь шла об их начальнике, заместителе комиссара полиции.

— Будто вы сами не знаете! — откликнулся Аллейн. — «Его речей чарующих разумность — лишь шелуха парящих в горних дум».

— А что такое «горние», мистер Аллейн?

— Понятия не имею. Это цитата. Только не спрашивайте откуда.

— Да я просто так, поинтересовался, — смиренно сказал Фокс.

— Я даже не знаю, как это слово пишется, — сокрушенно признался Аллейн. — И что оно означает, уж если на то пошло.

— Может, оно как-то с горем связано?

— Тогда какой смысл во всей этой фразе? Никакого. Нет, тут речь скорее о горнах, хотя в них либо дудят, либо плавятся. Ну вот, теперь еще и вы меня расстроили, Братец Лис.

— Так, может, вернемся к комиссару?

— Хочешь не хочешь, а придется. Вся эта каша заварилась из-за предстоящего визита.

— Президента Нгомбваны?

— Его самого. Штука в том, дружище Фокс, что я знаком с президентом. И комиссару об этом известно. В школьные годы мы с ним жили в одном пансионе, в «Давидсоне». И целый год просидели на одних и тех же занятиях. Милый был паренек. Не всем он пришелся по вкусу, но мне понравился. Так что мы с ним были неразлейвода.

— Представляю себе, — протянул Фокс. — И комиссару, значит, хочется, чтобы вы тряхнули стариной.

— А я вам о чем толкую? Его вдруг осенило, что нам стоит встретиться — вроде бы и случайно, но при этом официально. Комиссару угодно, чтобы я втолковал президенту, что, если он не согласится на любую процедуру, которую сочтет уместной Специальная служба, его могут легко прикончить; во всяком случае, это породит ужасное беспокойство, смятение и тревогу на всех уровнях, от королевы и ниже. Причем изложить все это я должен, с вашего позволения, тактично. Они боятся, что президент обидится и станет публично выражать недовольство. Он, видите ли, чувствителен, словно актиния.

— Так он, значит, против обычных предосторожностей?

— Он всегда был упрям как осел. В колледже говорили, что если тебе требуется, чтобы старина Громобой сделал что-то, попроси его ни в коем случае этого не делать. К тому же он принадлежит к разряду пренеприятных людей, которые решительно ничего не боятся. И чертовски заносчив к тому же. Разумеется, он против. Он не желает, чтобы его защищали. Он желает изображать Гарун-аль-Рашида и слоняться по Лондону, оставаясь таким же неприметным, как угольный ящик в раю.

— Да, — рассудительно проговорил Фокс, — позиция не очень умная. Этот джентльмен — мишень номер один для любого охотника до покушений.

— Зануда — вот он кто. Конечно, вы правы. Каждый раз, как проталкивает очередной кусок своего промышленного законодательства, он обращается в мишень для какого-нибудь экстремиста. Черт подери, Братец Лис, да всего несколько дней назад, когда он надумал отправиться на Мартинику с широко разрекламированным визитом, какой-то прохвост выпалил в него в упор. Промазал и сам застрелился. Арестовывать было некого. А Громобой, радостно сверкая глазами и зубами, покатил дальше, стоя на сиденье автомобиля, выставив напоказ свои шесть футов и пять дюймов, так что его эскорту каждый дюйм дороги показался милей.

— Похоже, он малый что надо.

— Тут я с вами спорить не стану.

— Совсем я запутался с этими зарождающимися нациями, — признался Фокс.

— Не вы один.

— Я хотел сказать — вот эта Нгомбвана. Что она собой представляет? Вроде бы независимая республика, но при этом как бы член Британского Содружества, однако если так, то почему она держит в Лондоне посла, а не полномочного представителя?

— Вот именно, почему? Главным образом благодаря маневрам моего закадычного друга Громобоя. Они все еще состоят в Содружестве. Более или менее. То есть, с одной стороны, состоят, а с другой — вроде бы и нет. Все формальности соблюдены, но при этом у них полная независимость. Все пышки и ни единой шишки. Потому-то он и настоял, чтобы его представитель в Лондоне именовался послом и жил в таких апартаментах, что и великой державе было бы незазорно. Это исключительно его заслуга, старины Громобоя.

— А что думают о визите его люди? Здешние, из посольства. Посол и все прочие.

— Перепуганы до смерти, но при этом твердят, что с президентом не поспоришь, — с таким же успехом можно уговаривать ветер, чтобы не дул. Он вбил себе в голову — еще в те времена, когда учился здесь и потом практиковал в Лондоне в качестве барристера, — что раз Великобритания не имеет, сравнительно с прочими странами, серьезной истории политических покушений, значит, и в будущем их опасаться не приходится. И должен сказать, идея эта на свой безумный манер довольно трогательна.

— С другой стороны, он все равно не сможет помешать Специальной службе делать свое дело. Во всяком случае, вне посольства.

— Он может причинить им массу неудобств.

— Ну так какова процедура, сэр? Вы дожидаетесь его прибытия и падаете ему в ножки прямо в аэропорту?

— Ничуть. Я вылетаю в его распроклятую республику завтра на рассвете, а вы тут в одиночку разгребаете дело Дагенхэма.

— Ну, спасибо. Привалило-таки счастье, — пробурчал Фокс.

— Так что я, пожалуй, пойду укладываться.

— Не забудьте взять старый школьный галстук.

— До ответа на эту глупую шутку я не снизойду. — Уже у двери Аллейн остановился. — Забыл спросить, — спохватился он. — Вам не приходилось встречаться с человеком по имени Сэм Уипплстоун? Из МИДа.

— Я в этих кругах не вращаюсь. А что?

— Он считался своего рода экспертом по Нгомбване. Кажется, недавно ушел на покой. Милый такой человек. Когда вернусь, надо будет пригласить его пообедать.

— Вы думаете, он мог сохранить какое-то влияние?

— Вряд ли можно ожидать, что он бухнется перед Громобоем на колени и станет умолять, чтобы тот пошевелил немного мозгами, если хочет их сохранить. И все же кое-какие смутные надежды у меня есть. До скорого, Братец Лис.

Сорок восемь часов спустя облаченный в тропический костюм Аллейн вышел из президентского «роллс-ройса», встретившего его в главном аэропорту Нгомбваны. Изнемогая от жары, он поднялся по грандиозной лестнице, вдоль которой спиной к нему замер строй руританских гвардейцев, и оказался в созданной кондиционерами прохладе президентского дворца.

Взаимодействие на высшем уровне принесло плоды в виде полновесного и мгновенного приема, какого удостаиваются только «особо важные персоны».

— Мистер Аллейн? — поклонился молодой нгомбванец, украшенный золотыми кистями и аксельбантами адъютанта. — Президент так рад вашему приезду. Он примет вас сразу. Хорошо долетели?

Аллейн последовал за небесно-синим мундиром по роскошному коридору, из которого открывался вид на экзотический парк.

— Скажите, — спросил он по пути, — каким титулом полагается пользоваться, обращаясь к президенту?

— «Ваше превосходительство», — обернувшись, ответил адъютант. — Господин президент предпочитает эту форму обращения.

— Благодарю вас. — Аллейн вошел за своим поводырем во внушительных размеров приемную.

Весьма представительный, широко улыбающийся секретарь сказал что-то по-нгомбвански. Адъютант перевел:

— С вашего разрешения мы пройдем прямо к нему.

Двое стражей в щегольских мундирах распахнули двойные двери, и Аллейна ввели в необъятный зал, в дальнем конце которого сидел за громадным столом его старый школьный приятель Бартоломью Опала.

— Суперинтендант Аллейн, ваше превосходительство, господин президент, сэр, — торжественно провозгласил адъютант и удалился.

Его гигантское превосходительство уже не сидело, но приближалось к Аллейну легкой поступью профессионального боксера. Колоссальный голос взревел:

— Рори Аллейн, клянусь всем святым!

Ладонь Аллейна потонула в лапище президента, а спина получила несколько увесистых хлопков. Стоять навытяжку и кланяться, сгибая только шею, что, по представлениям Аллейна, отвечало этикету, оказалось делом затруднительным.

— Господин президент… — начал он.

— Что? Глупости, глупости! Фигня, дорогой мой, как мы выражались в «Давидсоне».

«Давидсоном» назывался пансион при прославленной школе, в которой оба некогда обучались. Громобой был слишком консервативен, чтобы заботиться о словах. Аллейн увидел, что он-то как раз надел старый школьный галстук. Больше того, на стене за президентской спиной висела в раме большая фотография «Давидсона» с группой мальчиков, в заднем ряду виднелись и они с Громобоем.

— Давай-ка присядем, — басил Громобой. — Куда бы нам? Да вот сюда! Садись, садись! Как я тебе рад!

Волосы его, похожие на циновку из стальной проволоки, уже начали седеть и напоминали теперь дамскую шляпку без полей. Огромный торс основательно раздался, белки глаз чуть налились кровью, но Аллейн, словно в двойной экспозиции, видел сквозь эту фигуру выточенного из черного дерева юношу, который сидит у камина, держа в руке бутерброд с анчоусом, и говорит: «Ты мой друг. До сих пор у меня здесь друзей не было».

— Как хорошо ты выглядишь, — восторгался президент. — И как мало переменился! Куришь? Нет? Сигару? Трубку? Да? Ну так кури. Ты, разумеется, завтракаешь с нами. Тебе уже сказали?

— Я ошеломлен, — только и мог вымолвить Аллейн, когда ему наконец удалось вставить слово. — Еще минута — и я забуду все протокольные тонкости.

— Забудь о них прямо сейчас. Тут же нет никого. К чему они?

— Мой дорогой…

— …Громобой. Ну-ка, выговори это слово. Я его уже сто лет не слышал.

— Боюсь, я едва не произнес его, когда вошел. Мой дорогой Громобой.

Президент просиял неожиданно щедрой улыбкой, производившей точь-в-точь такое же впечатление, как прежде.

— Вот и ладно, — негромко сказал он и, помолчав, добавил: — Видимо, мне следует спросить, что стоит за твоим визитом. Ваши официальные лица, как ты знаешь, не очень многословны. Они сообщили только, что ты приезжаешь и был бы не прочь меня повидать. Я, разумеется, страшно обрадовался.

«Да, задали мне задачу, — подумал Аллейн. — Одно неверное слово, и я не только провалю мою миссию, но, похоже, загублю старинную дружбу и даже посею семена политически опасного недоверия».

— Я приехал, чтобы кое о чем тебя попросить, и сожалею, что приходится досаждать тебе этим. Не стану притворяться, будто мое начальство не знает о нашей старой дружбе, которую я очень ценю. Разумеется, знает. Однако я согласился на поездку потому, что считаю эту просьбу разумной и тревожусь о твоей безопасности.

Какой-либо реакции пришлось дожидаться довольно долго. Казалось, упал некий занавес. Впервые с момента их встречи Аллейн, глядя на эту немного отвисшую челюсть, на мешки под лишенными блеска глазами, подумал: «Я разговариваю с негром».

— Ну да! — наконец произнес президент. — Я и забыл. Ты же полицейский.

— Пословица гласит: хочешь сохранить друга — не одалживай ему денег, не так ли? Я не верю в ее справедливость, но, если подставить вместо последних четырех слов «никогда не используй его в своих деловых интересах», я бы с ней спорить не стал. Однако то, что я сейчас делаю, вовсе не сводится к этому. Все гораздо сложнее. Моя конечная цель, верите вы этому, сэр, или не верите, состоит в том, чтобы сохранить вашу чрезвычайно ценную жизнь.

Снова повисло опасное молчание. Аллейн подумал: «Да, именно так ты и выглядел, когда думал, что кто-то тебе нагрубил. Тебя словно ледком покрывало».

Однако ледок растаял, и лицо Громобоя приобрело одно из самых приятных его выражений — такое, словно он увидел нечто забавное.

— Теперь я тебя понял, — сказал он. — Это ваши сторожевые псы, Специальная служба. «Пожалуйста, вразумите его, этого черномазого. Пусть он позволит нам изображать официантов, журналистов, уличных прохожих и почетных гостей, никто нас и не заметит». Так? Это и есть твоя великая просьба?

— Ты знаешь, я боюсь, что они так или иначе сделают это, сделают все, что смогут, с какими бы трудностями им ни пришлось столкнуться.

— Тогда к чему огород городить? Глупо же!

— Они были бы намного счастливее, если бы ты не стал вести себя, к примеру, так, как на Мартинике.

— А что я такого сделал на Мартинике?

— При всем моем глубочайшем уважении: ты настоял на серьезном сокращении мер безопасности и еле-еле увернулся от убийцы.

— Я фаталист, — внезапно объявил Громобой и, поскольку Аллейн не ответил, добавил: — Дорогой мой Рори, я вижу, придется тебе кое-что объяснить. А именно — что я собой представляю. Мою философию. Мой кодекс. Послушаешь?

«Ну вот, — подумал Аллейн. — Он изменился куда меньше, чем это представляется возможным». И, преисполнившись самых дурных предчувствий, сказал:

— Разумеется, сэр. Я весь внимание.

Объяснения при всей их пространности свелись к хорошо известной Аллейну по школе несговорчивости Громобоя, сдобренной и отчасти оправданной его несомненным даром завоевывать доверие и понимание своих соплеменников. Время от времени разражаясь гомерическим хохотом, он подробно распространялся о махинациях нгомбванских экстремистов — и правых, и левых, — которые в нескольких случаях предпринимали серьезные попытки прикончить его, каковые по каким-то мистическим причинам сводились на нет присущим Громобою обыкновением изображать из себя живую мишень.

— В конце концов они уразумели, — объяснил он, — что я, как мы выражались в «Давидсоне», на их собачий бред не куплюсь.

— Это мы так выражались в «Давидсоне»?

— Конечно. Неужели не помнишь? Излюбленное наше выражение.

— Ну пусть.

— Это же было твое любимое присловье. Да-да, — воскликнул Громобой, увидев, что Аллейн намеревается возразить, — ты то и дело его повторял. Мы все у тебя его и переняли.

— Давай, если можно, вернемся к нашему делу.

— Все до единого, — ностальгически продолжал Громобой. — Ты задавал в «Давидсоне» тон.

Тут он, по-видимому, приметил скользнувшее по лицу Аллейна выражение ужаса и, наклонясь, похлопал его по колену.

— Однако я отвлекся, — признал он. — Что, вернемся к нашим баранам?

— Да, — с великим облегчением согласился Аллейн. — Вернемся. К нашим.

— Твой черед, — великодушно объявил Громобой. — Что ты там говорил?

— Ты не думал о том — да нет, конечно, думал, — что тут произойдет, если тебя убьют?

— Как ты и сказал, конечно, думал. Цитируя твоего любимого драматурга — видишь, я не забыл, — последуют «отравленные тучи насилия, убийства, грабежа…». — Громобой произнес цитату с явным удовольствием и добавил: — И это еще слабо сказано.

— Да. Так вот, как ты должен был понять на Мартинике, риск не ограничивается территорией Нгомбваны. Специальной службе известно, действительно известно, что в Лондоне есть полубезумные, на все готовые экстремисты. Среди них имеются выходцы из совсем уж застойных болот колониализма, имеются и те, кого снедает ненависть к цвету твоей кожи. Попадаются также люди, которых по-настоящему сильно обидели, люди, чьи обиды приобрели по причине безысходности самые уродливые очертания. Впрочем, не мне тебе обо всем этом рассказывать. Они существуют, их немало, они организованы и готовы действовать.

— Меня это не тревожит, — со способным довести до исступления самодовольством сообщил Громобой. — Нет, серьезно. Совершенно честно тебе говорю, ни малейшего страха я не испытываю.

— Я твоего чувства неуязвимости не разделяю, — сказал Аллейн. — Я бы на твоем месте обливался потом от страха. — Тут ему пришло в голову, что он и вправду думать забыл о дипломатическом протоколе. — Но пусть так. Примем твое бесстрашие за данность и вернемся к разрушительным последствиям твоей смерти для твоей же страны. Вот к этим самым «отравленным тучам». Неужели даже эта мысль не способна склонить тебя к осторожности?

— Но, дорогой мой, ты так и не понял. Никто меня не убьет. Я это точно знаю. Чую нутром. Мне просто-напросто не писано на роду пасть от руки убийцы, только и всего.

Аллейн открыл было рот, но смолчал и снова закрыл.

— Только и всего, — повторил Громобой и развел руки в стороны. — Ты понял! — торжествующе воскликнул он.

— Ты хочешь сказать, — произнес Аллейн, тщательно подбирая слова, — что пуля в Мартинике, копье в глухой нгомбванской деревушке и пара-другая выстрелов в упор, которыми тебя время от времени награждали, — всем им было предначертано остаться безрезультатными?

— Дело не только в том, что в это верю я сам, дело в том, что мой народ — мой народ — в глубине души сознает, что так оно и есть. Это одна из причин, по которым меня каждый раз переизбирают, причем единогласно.

Аллейн не стал спрашивать, не является ли это также одной из причин, по которым никто пока не набрался безрассудной смелости выставить против него свою кандидатуру.

Громобой протянул здоровенную красивую руку и положил ее на колено Аллейна.

— Ты был и остался лучшим моим другом, — сказал он. — Мы были близки в «Давидсоне». Мы оставались близкими людьми, пока я изучал право и каждый день обедал в «Темпле». Мы и теперь близки. Но то, о чем мы сейчас говорим, связано с цветом моей кожи, с моей расой. Моей чернотой. Прошу тебя, дорогой мой Рори, не старайся понять, постарайся просто принять.

Единственным, что смог Аллейн ответить на такую просьбу, было:

— Все не так просто.

— Нет? Почему же?

— Если бы я говорил только о моей собственной тревоге за твою жизнь, я ответил бы, что не могу ни понять этого, ни принять, а ты как раз этого слышать от меня и не хочешь. Поэтому я вынужден вновь обратиться в получившего трудное задание упрямого полицейского и вернуться к прежним моим доводам. Я не состою в Специальной службе, но мои коллеги из этого отдела попросили меня сделать все от меня зависящее, что выглядит делом дьявольски сложным. Я обязан объяснить тебе, что их работа, чрезвычайно тонкая и немыслимо трудная, станет вдвое труднее, если ты не пожелаешь им помочь. Если тебе, например, внезапно захочется изменить маршрут, по которому ты должен следовать на какой-нибудь прием, или выйти из посольства, никому ничего не сказав, и отправиться подышать в одиночестве воздухом в Кенсингтонском парке. Грубо говоря, если тебя убьют, кое-кому в Специальной службе оторвут голову, а отдел в целом утратит всякое доверие, питаемое к нему на высшем и низшем уровнях, не говоря уж о том, что вековая репутация Англии как страны, в которой можно не бояться покушения на убийство по политическим мотивам, пойдет прахом. Как видишь, я обращаюсь к тебе не только от имени полиции.

— Полиция как институт, призванный служить народу… — начал Громобой, но осекся и, как показалось Аллейну, покраснел.

— Ты хотел сказать, что нам следует знать наше место? — мирно осведомился Аллейн.

Громобой поднялся и принялся мерить шагами комнату. Аллейн тоже встал.

— У тебя талант ставить человека в неудобное положение, — вдруг пожаловался Громобой. — Я это еще по «Давидсону» помню.

— Похоже, я был препротивным мальчишкой, — откликнулся Аллейн. Он чувствовал, что уже сыт «Давидсоном» по горло, да и что еще оставалось сказать? — Я отнял у вашего превосходительства слишком много времени, — произнес он. — Прошу меня простить.

И замолк, ожидая разрешения удалиться. Громобой скорбно уставился на него.

— Но ты же согласился позавтракать с нами, — напомнил он. — Мы договорились. Все уже подготовлено.

— Вы очень добры, ваше превосходительство, но сейчас только одиннадцать часов. Не могу ли я до того времени вас покинуть?

К полному своему смятению, он увидел, как налитые кровью глаза Громобоя заполняются слезами. С величавым достоинством гигант произнес:

— Ты меня расстроил.

— Мне очень жаль.

— Я так обрадовался твоему приезду. А теперь все испорчено и ты называешь меня «превосходительством».

Аллейн ощутил, как у него дрогнули уголки губ, и в то же время его охватило странное сострадание. Совершенно неуместное чувство, решил он. Аллейн напомнил себе, что президент Нгомбваны отнюдь не принадлежит к восторженным простачкам. Это хитрый, целеустремленный и порою жестокий диктатор, наделенный, что также следует признать, способностью быть верным другом. К тому же он — человек чрезвычайно наблюдательный. «И забавный, — думал Аллейн, стараясь ничем своих мыслей не выдать. — При всем при том он безумно забавен».

— Ага! — внезапно взревел президент. — Ты смеешься! Мой милый Рори, ты смеешься! — И сам взорвался гомерическим хохотом. — Нет, это уж слишком! Согласись! Это же курам на смех! О чем мы спорим? Да ни о чем! Ладно, я буду послушным мальчиком. Буду вести себя хорошо. Скажи своим надутым друзьям из Специальной службы, что я не стану убегать, когда они начнут прятаться среди настурций на клумбе и переодеваться пожарными и дамами с собачками. Ну вот! Ты доволен? Да?

— Я счастлив, — кивнул Аллейн. — Если, конечно, ты говоришь серьезно.

— Серьезно-серьезно. Вот увидишь. Я буду сама благопристойность. В тех пределах, — присовокупил он, — на которые распространяется их незамысловатая ответственность. То есть в пределах Объединенного королевства. Годится? Да?

— Да.

— И никаких больше «превосходительств». Нет? Нет. — И не моргнув глазом — Громобой добавил: — Когда мы с тобой tête-à-tête[4]. Вот как сейчас.

— Как сейчас, — согласился Аллейн и был немедля пожалован радостным рукопожатием.

Оказалось, что перед тем как присоединиться к президенту за завтраком, ему предстоит совершить часовую поездку по городу. Вновь появился элегантный адъютант. Снова шагая с ним по коридору, Аллейн поглядывал сквозь доходящие до полу окна на ядовито-зеленый парк. Водяная вуаль череды фонтанов чуть приглушала пронзительные краски его цветов. За радугами взлетающей и опадающей воды различались расставленные через равные промежутки неподвижные фигуры в военной форме.

Аллейн приостановился.

— Какой прекрасный парк, — сказал он.

— О да! — улыбаясь, откликнулся адъютант. Отражения цветовых и световых пятен сада играли на его нижней челюсти и щеках, словно вырезанных из шлифованного угля. — Вам нравится? Президенту очень нравится.

Он переступил, словно собираясь двинуться дальше.

— Может быть, мы?.. — предложил он.

Вдали, за фонтанами, по саду маршировала шеренга солдат в красивых мундирах и при оружии — налево, направо, налево, направо. Размытые радужными каскадами воды, они различались с трудом, однако видно было, что маневрируют те не просто так, но сменяя прежних часовых.

— Смена караула, — заметил Аллейн.

— Верно. Это войска чисто церемониальные.

— Да?

— Как у вас в Букингемском дворце, — пояснил адъютант.

— Ну разумеется.

Они миновали величественный вестибюль и прошли через строй живописных гвардейцев у входа.

— И эти тоже чисто церемониальные? — поинтересовался Аллейн.

— Конечно, — подтвердил адъютант.

Вооружены они, как заметил Аллейн, — если не до зубов, то до поясницы — весьма действенным с виду оружием.

— Очень красивая экипировка, — учтиво сказал он.

— Президент будет рад узнать, что вы так считаете, — откликнулся адъютант, и оба вышли под ослепительные, жаркие лучи, бившие сверху, словно вода из душа.

Прямо у ступеней лестницы их поджидал обильно изукрашенный изображениями герба Нгомбваны президентский «роллс-ройс» с развевающимся президентским флажком — неуместным, поскольку ехать в автомобиле на этот раз предстояло вовсе не президенту. Аллейна усадили на заднее сиденье, адъютант занял переднее.

Сидя за закрытыми окнами, в навеваемой кондиционером прохладе, Аллейн думал: «Это, конечно, не первая пуленепробиваемая машина, в которой мне приходится ехать, но зато уж самая непробиваемая». Он гадал, найдется ли во всей нгомбванской службе безопасности сила, превосходящая могуществом ту, что была порождена внезапно воскресшими воспоминаниями о «Давидсоне».

Они катили по городу, сопровождаемые двумя сверхъестественно проворными, пышно экипированными мотоциклистами. «Бритоголовые, хулиганье на мотоциклах, патрульные полицейские, вооруженный эскорт — что сообщает им всем, — размышлял Аллейн, — всякий раз, как они газуют и с ревом срываются с места, выражение угрожающей вульгарности?»

Машина неслась по заполненным людьми, безжалостно сверкающим улицам. У Аллейна отыскалось по нескольку добрых слов для каждого из огромных белых кошмаров — Дворца культуры, Дворца правосудия, Дворца городской администрации. Адъютант с полнейшим удовлетворением слушал его учтивые речи.

— Да, — соглашался он. — Все очень хорошие. Все новые. Построены при президенте. Очень замечательно.

Машин на улицах было много; замечалось, впрочем, что поток их расступается перед эскортом, будто Красное море перед Моисеем. На седоков президентского автомобиля глазели, но издали. Один раз, когда они резко свернули направо и на миг притормозили, задержанные встречной машиной, их шофер, не повернув головы, сказал незадачливому водителю что-то такое, отчего тот пошел испуганными морщинами.

Когда глазам Аллейна, женатого на художнице, представала какая-либо сцена, все равно какая, он видел ее словно бы двойным зрением. Будучи полицейским, прошедшим суровую выучку, он машинально выискивал в ней отличительные черты. Будучи человеком, проникшимся всеми тонкостями той манеры видеть окружающее, которая была присуща его жене, он искал созвучные элементы. Сейчас, погрузившись в толчею округлых черных голов, которые танцевали, перемещались, скапливались и расходились среди неумолимого зноя, он видел эту сцену такой, какой могла бы написать ее жена. Среди множества зданий постарше он выделил одно, которое как раз начали красить заново. Сквозь краску проступал призрак прежней надписи «импо тная о говля сансрита». Он увидел колоритную группу людей, движущихся вверх и вниз по ступеням здания, и подумал о том, как Трой, упростив их движение, переставив их и убрав ненужное, могла бы придать им ритмический смысл. Она бы нашла в их толпе фокальную точку, думал он, какую-нибудь фигуру, которая подчинила бы себе все остальные, фигуру первостепенной важности.

И в тот самый миг, как эта мысль пришла ему в голову, перестановка совершилась сама собой. Фигуры людей перетасовались, словно кусочки стекла в калейдоскопе, и выделили фокальную точку — человека, не заметить которого было нельзя, ибо то был неподвижно застывший, гротескно толстый мужчина с длинными светлыми волосами, облаченный в белый костюм. Белокожий.

Мужчина уставился на президентский «роллс». До него было не меньше пятидесяти ярдов, но для Аллейна они словно бы обратились в футы. Двое взглянули в глаза друг друга, и полицейский сказал себе: «К этому типу следует присмотреться. Явный мерзавец».

Калейдоскоп, щелкнув, смешался. Стеклышки скользнули, рассыпались и вновь собрались воедино. Поток людей, выливавшийся из здания, стекал по ступеням и расточался. Когда между фигурами вновь образовался просвет, белого человека в нем больше не было.

— Дело тут вот какое, сэр, — торопливо говорил Чабб. — В номере один работы на целый день все равно не хватает, и опять же нас здесь двое, вот мы и стали подрабатывать по соседству, временно. К примеру, миссис Чабб спускается через день вниз, к мистеру Шеридану, прибирается там, а я хожу к полковнику — тут на площади живут полковник и миссис Кокбурн-Монфор — каждую пятницу, на два часа, а воскресными вечерами мы сидим с ребенком в номере семнадцатом по Уок. И еще…

— Да, я понял, — сказал мистер Уипплстоун, надеясь остановить словоизвержение Чабба.

— Чтобы у нас тут какой недосмотр случился или неисправность, сэр, это ни в коем случае, — вставила миссис Чабб. — На нас никто не жалуется, сэр, честное слово, никто. Мы просто хотим с вами условиться.

— И конечно, сэр, жалованье наше соответственно урезается. Мы ничего другого и не ожидаем, сэр, как можно?

Супруги стояли бок о бок с обеспокоенными круглыми лицами, тараща глаза и приоткрыв рты. Мистер Уипплстоун выслушал обоих, храня на лице врожденное выражение внимательной отрешенности, и в конце концов согласился на их предложение — что шесть дней в неделю Чаббы будут с утра полностью находиться в его распоряжении, включая завтрак, обед и ужин; что при условии поддержания дома в должном порядке они могут заниматься мистером Шериданом и кем им угодно по собственному усмотрению; что по пятницам мистер Уипплстоун станет обедать и ужинать в клубе или где-то еще и что жалованье их, как выразился Чабб, «соответственно урезается».

— Большинство здешних, сэр, — принялся объяснять Чабб, когда эта договоренность была в основном достигнута и они перешли к обсуждению мелких деталей, — пользуются кредитом в «Неаполе». Возможно, и вы предпочтете иметь дело с ними.

— А насчет мясника, — вступила миссис Чабб, — так тут есть…

И они подробно поведали об удобствах, с которыми сопряжена жизнь на Каприкорнах.

— Все это звучит весьма привлекательно, — заметил мистер Уипплстоун. — Знаете, я, пожалуй, пойду прогуляюсь и заодно огляжусь.

Так он и сделал.

«Неаполем» назывался один из четырех магазинчиков, стоявших на Каприкорн-Мьюз. В качестве «магазина» он был сведен до абсолютного минимума: узкой полоски пола, на которой покупатели стояли гуськом, да и то не больше восьми человек зараз, если они соглашались потесниться. Владела магазинчиком итальянская чета — смуглый, всегда чем-то озабоченный муж и такая же смуглая, полная и веселая жена. В помощниках у них состоял здоровенный шутливый кокни.

Магазинчик оказался очень мил. Владельцы сами солили бекон и ветчину. Мистер Пирелли изготовлял по собственному рецепту паштет и замечательно вкусный террин. Сыры предлагались просто великолепные. Бутылки сухого «Орвьето» и других итальянских вин теснились на верхних полках. Другие полки были уставлены разного рода экзотическими деликатесами. Обитатели Каприкорнов частенько высказывались в том смысле, что «Неаполь» — это карманный «Фортнум». Собак в магазин не допускали, но снаружи у дверей были предусмотрительно вделаны в стену крючья для поводков, и по утрам вдоль стены располагался целый собачий собор, состоявший из представителей самых разных пород.

Мистер Уипплстоун обогнул собак, вошел в магазин и купил многообещающего вида кусок камамбера. В магазине присутствовал уже виденный им на улице багроволицый мужчина с армейской выправкой, неизменно одетый в безупречный костюм и перчатки; мистер Пирелли, обращаясь к нему, называл его «полковником». «Монфор?» — подумал мистер Уипплстоун. С ним была его супруга. Устрашающая дама, решил привередливый мистер Уипплстоун, с физиономией беспутного клоуна и чересчур расфуфыренная. На лицах обоих запечатлелось выражение старательной осмотрительности, которое мистер Уипплстоун приписал опасному воздействию сокрушительного похмелья. Дама, вытянувшись и замерев, стояла за спиной мужа, но, когда мистер Уипплстоун приблизился к прилавку, отшагнула в сторону и врезалась в него, вонзив ему в ступню острый каблук.

— Виноват! — болезненно вскрикнул он и приподнял над головой шляпу.

— Ничего, не страшно, — сдавленно ответила дама, бросив на мистера Уипплстоуна взгляд, для описания которого ему удалось отыскать только два слова — «плотоядный» и «непроспавшийся».

Муж ее обернулся и, видимо, счел необходимым завязать разговор.

— Не очень-то тут поманеврируешь, — гаркнул он. — Что?

— Вполне, — ответил мистер Уипплстоун. Он открыл кредит и вышел из магазина, намереваясь продолжить свои исследования.

Вскоре он оказался на том самом месте, где ему повстречалась черная кошка. Большой грузовик задом въезжал в гараж. Мистеру Уипплстоуну почудилось вдруг, что он краем глаза заметил быстро метнувшуюся тень, а когда грузовик затих, вроде бы даже услышал, почти услышал, бестелесный, жалобный вскрик. Однако никаких подтверждений эти фантазии не получили, и он, странно взволнованный, пошел дальше.

В самом конце Мьюз, за проулком, находится что-то вроде пещеры, бывшей прежде конюшней и затем переделанной в лавочку. В описываемое нами время здесь обитала толстая, злобного обличья женщина, лепившая из глины свиней, предназначенных служить либо упором для входной двери, либо — у этих на боках изображались розы и маргаритки, а в спинах имелись дырки — сосудами для сметаны, а то и вазами для цветов, это уж какая кому приспеет фантазия. Размеры свиней менялись, но общее их устройство оставалось всегда одинаковым. Печь для обжига стояла у задней стены пещеры, и, когда мистер Уипплстоун заглянул вовнутрь, толстая женщина вперилась в него из темноты неподвижным взглядом. Над входом висела вывеска: «Кс. и К. Санскрит. Свиньи».

«Истинно коммерческая прямота», — подумал мистер Уипплстоун, усмехаясь собственной шутке. Интересно, к какой национальности может принадлежать человек, носящий фамилию Санскрит? К итальянской, наверное. И что это за «Кс.» такое? Ксавье? «Зарабатывать на жизнь, бесконечно воспроизводя глиняных свиней? — подивился он. — Да, но что напоминает мне эта странная фамилия?»

Сознавая, что укрытая тенью женщина по-прежнему глядит на него, он свернул в сторону Каприкорн-Плэйс и направился к розоватого кирпича стене на дальнем конце этой улочки. Через проем в стене можно было, покинув Каприкорны, выйти на узкий, идущий вдоль пределов базилики проход, от которого ответвляется проулок, выводящий пешехода к Дворцовым Садам во всей их красе. Здесь воздымает свой гордый фасад посольство Нгомбваны.

Мистер Уипплстоун полюбовался розовым флагом с изображением зеленого копья и солнца и мысленно обратился к ним с речью. «Да, — сказал он, — вот и ты, и желаю тебе оставаться здесь подольше». Тут он вспомнил, что в скором, хоть и не определенном пока времени, но безусловно в ближайшем будущем, если, конечно, не случится ничего ужасного, посол и все присные его начнут, бесконечно переругиваясь, готовиться к государственному визиту их непредсказуемого президента и выискивать за каждым деревом злоумышленников. Специальная служба примется изводить всех и вся дотошными жалобами, а МИД немного встряхнется, хотя бы отчасти утратив свою вечную невозмутимость. «Я-то со всем этим покончил, чему следует только радоваться. И пора бы мне свыкнуться с этой мыслью. Так я полагаю», — прибавил он. И мистер Уипплстоун, ощутив легкий укол боли, повернул к дому.

Уже больше месяца мистер Уипплстоун жил в своем новом доме. Жил уютно и мирно, однако дремотным назвать его существование было нельзя. Напротив, смена обстановки словно бы пробудила его. Он уже совершенно приладился к жизни в Каприкорнах. «В сущности, — писал он в своем дневнике, — Каприкорны похожи на деревушку, обосновавшуюся в самом центре Лондона. В магазинах раз за разом сталкиваешься все с теми же людьми. Теплыми вечерами местные жители гуляют по улицам. Можно заглянуть в «Лик светила», и тебе поднесут, я рад это признать, весьма приличный, да что там, просто превосходный белый портвейн».

Дневник мистер Уипплстоун вел уже несколько лет. До нынешней поры он ограничивался сухим изложением фактов, временами приправленным иронией, которой он отчасти прославился в МИДе. Однако теперь его записи — сказывалось влияние новой обстановки — стали более пространными, порой даже игривыми.

Стоял теплый вечер. Окно в кабинете было открыто, шторы раздвинуты. Закатный свет, пронизавший платаны и воспламенивший купол базилики, уже блекнул. В воздухе витали ароматы свежеполитых садиков, приятные звуки шагов вперемешку с негромкими голосами вплывали в окно. Приглушенный рев Баронсгейт казался далеким, всего лишь фоном, подчеркивавшим царившую здесь тишину.

Мистер Уипплстоун положил ручку, позволил моноклю выпасть из глазницы и с удовольствием оглядел комнату. Все чудесным образом встало по местам. Старая мебель благодаря уходу Чаббов положительно сияла. Красный кубок мерцал на подоконнике, а пейзаж Агаты Трой, казалось, светился собственным светом.

«До чего же все замечательно», — думал мистер Уипплстоун.

В доме было очень тихо. Чаббы, насколько он понимал, отправились по своим вечерним делам, впрочем, они приходили и уходили столь неслышно, что сказать что-либо наверняка было невозможно. Пока он возился с дневником, до него доносились какие-то шаги на ведущих в полуподвал железных ступеньках. Мистер Шеридан был у себя, принимал гостей.

Мистер Уипплстоун выключил настольную лампу и подошел к окну. Только два человека и виднелись на улице — мужчина и женщина, приближавшиеся со стороны Каприкорн-сквер. Свет из раскрытых дверей «Лика светила» на миг окатил их, позволив мистеру Уипплстоуну разглядеть обоих получше. Оба оказались неумеренно толстыми, что же до женщины, в ней проглянуло что-то знакомое.

Толстяки приближались, погружаясь в тень платанов и вновь выходя из нее. Повинуясь смешному порыву — как будто он за ними подглядывал! — мистер Уипплстоун немного отступил от окна. Женщина, казалось, смотрела ему прямо в глаза: мысль нелепая, поскольку видеть его она не могла.

Теперь он понял, кто это: миссис или мисс Кс. Санскрит. А ее спутник? Брат или супруг? Почти наверное брат. Свиноваятели.

Они уже покинули тень и, облитые светом, пересекали Уок. И он наконец увидел обоих во всей их кошмарной красе.

Жуткое впечатление создавалось не только тем, что Санскриты заплыли жиром настолько, что могли бы позировать друг дружке в качестве натурщиков для их скульптурных творений, и не тем, что разряжены были совершенно непристойным образом. В наши отличающиеся вседозволенностью дни никакой наряд чрезмерно непристойным не кажется. И не только в том было дело, что мужчина носил браслеты на запястьях и лодыжках, ожерелье и серьги, что волосы его спадали из-под расшитой головной повязки, словно болотные водоросли. Не только в том, что женщина (лет пятидесяти, не меньше, подумал мистер Уипплстоун) напялила великанские шорты из черной кожи, черную шнурчатую блузу и черные сапоги. Сколь ни чудовищными выглядели эти гротескные украшения, они совершенно меркли в сравнении с глазами и ртами Санскритов, густейшим образом накрашенными у обоих, как с почти паническим чувством увидел теперь мистер Уипплстоун.

«Им здесь не место, — подумал он, неосознанно стараясь защитить нормальность Каприкорнов. — Людям вроде них. Таким следует жить в Челси. Или где-то еще».

Они пересекли Уок. И уже подходили к дому. Он еще немного отступил от окна. Щелкнула калитка, они спустились по железным ступенькам. Мистер Уипплстоун услышал, как внизу звякнул дверной звонок. Услышал голос мистера Шеридана. Гостей впустили.

«Ну и дела! — подумал он, мысленно перейдя на язык своей юности. — Это уж слишком! А выглядит вполне приличным человеком».

Это он вспомнил о своей краткой встрече с мистером Шериданом.

В конце концов он уселся в кресло и раскрыл книгу. Хоть не шумят они там, внизу, и на том спасибо. Звуков снизу доносилось немного, вернее сказать, совсем никаких не доносилось. Возможно, размышлял он, Санскриты являются медиумами. Возможно, мистер Шеридан — приверженец спиритизма или состоит в каких-нибудь «посвященных». У этих-то как раз такой вид. Если не хуже. Он выбросил их из головы и погрузился в мемуары прежнего главы своего отдела. Не слишком увлекательное чтение. Обложка с помпой сообщала о десятилетнем интервале, который пришлось выдержать со дня смерти автора, прежде чем приступить к публикации. «Бог его знает почему, — думал мистер Уипплстоун. — Одряхлевший зануда не мог сообщить ничего способного возмутить душевный мир даже самой впечатлительной старой девы».

Внимание мистера Уипплстоуна то и дело отвлекалось. Он вдруг осознал, что его почти неосознанно тревожит что-то, некий звук, которого он предпочел бы не слышать, нечто ассоциируемое с озабоченностью и тревогой. Где-то на улице мяукала кошка.

«Пф!» — подумал он, если, конечно, можно подумать «пф!». Похоже, Лондон просто кишит кошками. Вообще-то на каприкорновских улицах он встречал немало этих изнеженных домашних любимиц. В «Лике светила» имелась одна — большая, пестрая, и в «Неаполе» тоже проживала этакая белая недотрога. Кошки.

Звук приблизился. Теперь кошка мяукала совсем рядом. Он бы, пожалуй, сказал, что бедняга сидит на тротуаре, глядя на его дом. А то и на него самого. И мяукает. Настойчиво. Мистер Уипплстоун прилагал большие усилия, чтобы не обращать на нее внимания. Он вновь уставился в книгу. Может, включить погромче радио, чтобы заглушить этот звук? Звук между тем еще усилился. Мяуканье, поначалу далекое и прерывистое, стало теперь настойчивым и близким.

«Не стану я выглядывать в окно, — в отчаянии думал мистер Уипплстоун. — А то еще заметит».

«Вот черт! — воскликнул он три минуты спустя. — И как только людям не стыдно выгонять кошку на улицу! Надо будет пожаловаться!»

Прошло еще три минуты, и он, хоть и противясь этому всеми фибрами души, все же выглянул в окно. И ничего не увидел. Кошачьи жалобы звучали так близко, что мистер Уипплстоун проникся опасениями за свой рассудок. Ну конечно же, она на крыльце! Вот она где. На ступеньках, ведущих к его входной двери. «Нет! — решил он. — Нет, это совсем ни к чему. Это следует прекратить. Тут и опомниться не успеешь, как…»

Он и опомниться не успел, как уже проскочил прихожую и принялся возиться с дверным запором. Поскольку Чаббы отсутствовали, цепочка была не накинута; впрочем, едва он самую малость приотворил дверь, как мимо его ноги — он и сделать-то ничего не успел — тенью метнулось какое-то тощее существо.

Мистер Уипплстоун впал в театральный гнев. Он захлопнул дверь и прислонился к ней спиной, уставясь на незваную гостью.

Да, он знал это с самого начала. История, если можно назвать историей происшествие всего лишь месячной давности, повторялась. Приняв жалкое обличье маленькой черной кошки, все той же, но теперь совсем изможденной — глаза ее были мутны, шерсть торчала дыбом. Кошка сидела, глядя на него и, как прежде, разевая рот, но уже беззвучно. Мистера Уипплстоуна только на то и хватало, чтобы в ужасе взирать на нее. Внезапно задние лапы кошки дрогнули, и она проделала тот же фокус, что и в прошлый раз, — вскочила ему на грудь.

Когда ладонь мистера Уипплстоуна коснулась тощего кошачьего тельца, он поразился, откуда у нее взялись силы для прыжка. Кошка мурлыкала, сердце ее, казалось, билось прямо под его пальцами.

«Это уж слишком, — повторял он, неся кошку в гостиную. — Возьмет вот и помрет, хорошенькая выйдет история».

После минуты путаных размышлений он снес ее на кухню и, по-прежнему придерживая рукой, вытащил из холодильника молоко, налил немного в блюдце, добавил из крана горячей воды и, поставив блюдце на пол, посадил кошку рядом. Поначалу ему показалось, что она — мистер Уипплстоун был почему-то уверен, что это не кот, а кошка, — молока не заметила: она приникла к полу, глаза ее оставались полузакрытыми. Он пододвинул блюдце поближе. У кошки дрогнули усы, и она с такой внезапностью, что мистер Уипплстоун едва не подпрыгнул, принялась лакать — жадно, лихорадочно, как будто внутри у нее заработал некий обезумевший двигатель. На мистера Уипплстоуна она оглянулась только один раз.

Блюдце он пополнял дважды. Последней порции кошка не одолела. Подняла мокрую от молока мордочку, посмотрела на него, сделала неуверенную попытку умыться, но тут же плюхнулась на пол и заснула.

Некоторое время спустя он услышал, как из квартиры внизу расходятся гости. Вскоре после этого в дом вошли почти неслышные, как обычно, Чаббы. Мистер Уипплстоун уловил лишь легкий звон накидываемой дверной цепочки. Ему пришло в голову, что они, возможно, «обихаживали» мистера Шеридана с его гостями.

— Э-э… это вы, Чабб? — позвал он.

Чабб открыл дверь кухни и застыл на пороге, круглощекий, румяный, за ним маячила жена. Мистера Уипплстоуна удивила некоторая боязливость, сквозившая в их лицах.

— Посмотрите-ка на нее, — сказал он.

Чабб уже смотрел, без приглашения. Кошка лежала, будто тень, на коленях мистера Уипплстоуна.

— Кошка, сэр, — предположительным тоном высказался Чабб.

— Приблудная. Я с ней уже встречался раньше.

Из-за спины мужа послышался голос миссис Чабб:

— А это не опасно, сэр? Вид у нее какой-то нездоровый.

— Просто изголодалась.

Миссис Чабб пощелкала языком.

— Больно она тихая, сэр, правда? — озабоченно нахмурился Чабб. — Уж не померла ли?

— Она спит. Полбутылки молока вылакала.

— Вы меня извините, сэр, — подала голос миссис Чабб, — но только вы бы ее лучше не трогали. Вы же не знаете, где она раньше была, верно, сэр?

— Верно, — согласился мистер Уипплстоун и добавил странно дрогнувшим голосом: — Я знаю только, где она теперь.

— Хотите, Чабб от нее избавится, сэр?

Это предложение показалось мистеру Уипплстоуну отвратительным, однако ответить он постарался по возможности спокойно:

— Нет, я думаю, не стоит. Утром я сам о ней позабочусь. Позвоню в Общество защиты животных.

— Я только к тому, сэр, что, если вы ее выставите, она отправится туда, где живет.

— А то еще, — предложил Чабб, — я могу снести ее в садик на заднем дворе. Вроде как на ночь.

— Да, — выдавил мистер Уипплстоун, — спасибо. Не беспокойтесь. Я что-нибудь придумаю. Спасибо.

— Спасибо, сэр, — бессмысленно откликнулись Чаббы.

Поскольку сразу они не ушли и поскольку мистер Уипплстоун пребывал в несколько растрепанном состоянии, он, к собственному удивлению, поинтересовался:

— Приятно провели вечер?

Ответа не последовало. Подняв глаза, мистер Уипплстоун обнаружил, что слуги молча таращатся на него.

— Да, сэр, спасибо, — еще немного помолчав, сказали оба.

— И прекрасно! — воскликнул он с фальшивой сердечностью, напугавшей его самого. — Превосходно! Спокойной ночи, Чабб. Спокойной ночи, миссис Чабб.

Когда слуги удалились, мистер Уипплстоун погладил кошку. Она открыла затуманенные глаза — или уже не такие затуманенные? — вопросительно дрогнула и снова заснула.

Чаббы прошли на кухню. Он ясно слышал, как открылся холодильник, как вода полилась из крана. «Блюдце моют», — виновато подумал он.

Мистер Уипплстоун подождал, когда Чаббы поднимутся наверх, и после этого сам воровато проскользнул на кухню, держа кошку в руках. Он вдруг вспомнил, что не доел эскалоп, приготовленный миссис Чабб на ужин.

На сей раз кошка проснулась и основательно подзаправилась эскалопом.

Чтобы попасть в садик за домом, нужно было пройти коридором и спуститься по довольно крутым ступенькам. С кошкой на руках это оказалось не простым делом, так что спуск получился изрядно шумным, хорошо еще, помог свет, проникавший из-за штор на окнах полуподвальной квартиры мистера Шеридана. Этот же свет помог мистеру Уипплстоуну отыскать у дальней стены дворика клочок земли, на котором ничего не было посажено. Туда он и опустил свою ношу.

Он подумал, что кошка может скакнуть в темень и удрать, однако нет: после довольно долгой паузы она занялась тем, ради чего ее сюда принесли. Мистер Уипплстоун тактично отвернулся.

Сквозь щелку между шторой и оконной рамой за ним наблюдал кто-то невидимый.

Тень на шторе почти наверняка принадлежала мистеру Шеридану, почти наверняка он-то и подглядывал в щелку, исчезнувшую чуть ли не сразу за тем, как обернулся мистер Уипплстоун. Тень тоже исчезла.

В этот же миг легкий шум вверху заставил его поднять взгляд к верхнему этажу дома. Как раз вовремя, чтобы увидеть, как закрывается окно в спальне Чаббов.

Разумеется, предположение, будто и они следили за ним, было беспочвенным.

«Что-то у меня воображение разыгралось», — подумал мистер Уипплстоун.

Легкое ритмичное шкрябанье заставило его обернуться к кошке. С прижатыми ушами и с ревностным сосредоточением, красноречиво свидетельствующим о ее способности восстанавливать силы, кошка ликвидировала учиненный ею непорядок. Затем последовали скрупулезные гигиенические процедуры, покончив с которыми она подмигнула мистеру Уипплстоуну и потерлась похожей на орех головкой о его лодыжку.

Он поднял ее с земли и вернулся в дом.

В фешенебельном и довольно дорогом зоологическом магазине, расположенном сразу за углом Баронсгейт, имелась консультационная комната, в которой по средам принимал ветеринарный хирург. Мистеру Уипплстоуну как-то попалось на глаза его объявление, так что на следующее утро, как раз пришедшееся на среду, он вместе с кошкой отправился туда. Чаббам он сообщил об этом со всей сдержанностью и немногословностью, какие сумел приобрести за сорок лет дипломатической службы. Будь мистер Уипплстоун человеком менее рафинированным, мы могли бы, пожалуй, сказать, что в его действиях обозначилась некоторая вороватость.

Он сказал Чаббам, что собирается «отнести животное туда, где о нем позаботятся». Чаббы пришли к заключению, что это эвфемизм, заменивший слово «усыпить», и он не стал их разубеждать. Также не счел он необходимым упоминать и о том, что «животное» провело ночь на его кровати. Кошка разбудила его на рассвете, тронув лапкой за лицо. А потом поиграла с ним, перекатываясь с боку на бок и поглядывая на него из-под лапы. А когда вошел с утренним завтраком на подносе Чабб, кошка позволила набросить на себя одеяло, за что чуть позже была вознаграждена блюдцем молока. Мистер Уипплстоун спустился вниз, прикрывая ее номером «Таймс»; улучив минуту, выпустил через заднюю дверь в садик и лишь после этого привлек к ней внимание миссис Чабб. Кошка к тому времени уже громко требовала, чтобы ее впустили.

И вот теперь он сидел на мягкой скамье в крохотной приемной плечом к плечу с несколькими баронсгейтскими дамами с собачками. Ближайшей его соседкой оказалась та самая, что отдавила ему ногу в «Неаполе», миссис Монфор, как он впоследствии выяснил, полковничиха. С того случая они при встречах желали друг дружке доброго утра, пожелали и теперь. В общем и целом она производила на мистера Уипплстоуна жутковатое впечатление, хотя и не столь сильное, как ваятельница свиней. Разодетая, по обыкновению, в пух и прах, миссис Монфор держала на коленях пекинеса, который, бросив на кошку мистера Уипплстоуна один-единственный презрительный взгляд, повернулся к ней спиной. Кошка, впрочем, и вовсе смотрела сквозь него.

Мистер Уипплстоун отчетливо сознавал, что смахивает со стороны на персонаж какой-то комедии. Единственным вместилищем для кошки, какое удалось отыскать Чаббам, оказалась старая птичья клетка, в которой некогда обитал их ныне покойный попугай. Сидевшая в ней кошка имела вид чрезвычайно разгневанный, а нянчившийся с ней мистер Уипплстоун с моноклем в глазу — и вовсе глупый. Некоторые из дам обменялись насмешливыми взглядами.

— Как зовут киску? — спросила сверхделовитая ассистентка хирурга, держа наготове карандаш и блокнот.

Мистер Уипплстоун понял, что если скажет «не знаю» или «никак пока не зовут», он окончательно падет в глазах всех этих женщин.

— Люси, — ответил он и, словно спохватившись, добавил: — Локетт.

— Чудненько! — весело откликнулась ассистентка и записала имя в блокнот. — Вам ведь не было назначено, так?

— Боюсь, что нет.

— Ничего, Люси долго ждать не придется.

Из приемной хирурга появилась женщина с крупным сердитым короткошерстным котом на руках.

Шерсть новоокрещенной Люси встала дыбом. Она издала звук, позволявший заключить, что терпение ее лопнуло. Кот на руках женщины взвыл. Собаки обменялись несколькими многомысленными гортанными замечаниями.

— О боже! — Женщина улыбнулась мистеру Уипплстоуну. — Замолчи Бардольф, не будь идиотом.

Когда они ушли, Люси задремала, а миссис Монфор поинтересовалась:

— Ваша кошечка очень больна?

— Нет! — почти выкрикнул мистер Уипплстоун и поспешил объяснить, что Люси кошка приблудная и очень изголодавшаяся.

— Как вы мило о ней заботитесь, — одобрила миссис Монфор. — Некоторые ужасно обращаются с животными, я просто заболеваю, когда это вижу. Так уж я устроена. — Она повернулась к мистеру Уипплстоуну: — Я Криссе Монфор. Мой муж военный, знаете, с таким красным лицом. Полковник Монфор.

Загнанному в угол мистеру Уипплстоуну пришлось представиться.

От миссис Монфор тянуло густыми духами и джином.

— Я знаю, — игриво сказала она, — вы здесь человек новый, верно? Номер один по Уок? Ваш Чабб приходит к нам по пятницам.

Мистер Уипплстоун, обладатель безупречных манер, поклонился настолько низко, насколько позволила птичья клетка.

Миссис Монфор улыбнулась ему и положила руку в перчатке на клетку. В этот миг за спиной мистера Уипплстоуна открылась дверь. Улыбка миссис Монфор застыла, словно уголки губ ее прихватили булавками. Она отдернула руку и уставилась прямо перед собой.

В магазин вошел совершенно черный мужчина в ливрее с белой афганской борзой на алом поводке. Мужчина остановился, оглядывая комнату. На скамье, по другую сторону от миссис Монфор, имелось свободное место. По-прежнему глядя перед собой, она подвинулась так, что ни справа, ни слева от нее достаточного пространства не осталось. В тот же миг и мистер Уипплстоун подвинулся, увеличив расстояние между собой и соседкой, и жестом пригласил мужчину присесть. Мужчина сказал: «Спасибо, сэр» — и остался стоять. На миссис Монфор он не взглянул. Гончая потянулась носом к клетке. Люси не проснулась.

— На твоем месте я бы не подходил к ней слишком близко, дружок, — сказал мистер Уипплстоун и погладил пса. — Мы с тобой знакомы, — продолжал он. — Ты из посольства, верно? Агман.

— Люси Локетт? — произнесла, появляясь из двери, ассистентка хирурга. — Мы с нетерпением ожидаем ее.

Консультация получилась короткой, но исчерпывающей. Люси Локетт оказалось месяцев семь от роду, температура нормальная, парша, глисты и паразиты отсутствуют, она сильно истощена и потому пребывает далеко не в лучшем состоянии. Тут ветеринар немного заколебался.

— У нее несколько шрамов, — сказал он, — и сломанное ребро, которое, правда, уже успело срастись. О ней плохо заботились и, боюсь, даже мучили. — И, заметив выражение ужаса на лице мистера Уипплстоуна, хирург весело добавил: — Впрочем, ничего такого, с чем не справятся таблетки и хорошее питание.

Еще он отметил, что у кошки удалены яичники. Она наполовину сиамка, наполовину бог знает кто, сказал он, ероша шерсть Люси и поворачивая ее так и этак. Он рассмеялся, увидев белый кончик хвоста, и сделал Люси укол.

Люси вытерпела это недостойное обращение с полнейшим равнодушием, но, едва ее отпустили, вспрыгнула своему защитнику на руки и проделала уже привычный фокус, засунув голову под пиджак и прижавшись к его сердцу.

— Привязалась к вам, — улыбнулся ветеринар. — У этих животных развито чувство благодарности. Особенно у кошечек.

— Я ничего в них не смыслю, — поспешно откликнулся мистер Уипплстоун.

Уговоры продавца зоомагазина и обуявшая мистера Уипплстоуна растерянность привели к тому, что на обратном пути он купил кошачью корзинку, фарфоровую тарелочку с надписью «Кискина миска», гребешок, щетку и ошейник, на который здесь же заказал металлическую бирку с надписью «Люси Локетт, Каприкорн-Уок, 1» и номером своего телефона. Продавец продемонстрировал ему также маленькую красную шлейку для прогулок и заверил, что если хозяин проявит немного терпения, кошка вскоре согласится ее носить. Он примерил шлейку на Люси, результат оказался настолько симпатичным, что мистер Уипплстоун купил и шлейку тоже.

Оставив клетку в магазине и сказав, что за ней зайдут, тяжело нагруженный мистер Уипплстоун с Люси за пазухой поспешил домой, предвкушая встречу с Чаббами и призывая на помощь весь свой дипломатический опыт. Он и не думал, что несет под пиджаком собственную судьбу.

— Очаровательно, просто очаровательно, — повторял мистер Уипплстоун, поворачиваясь от хозяина дома к хозяйке, слегка наклоняя голову и горбя плечи — манера, некогда широко распространенная среди людей его профессии. — Я в совершенном восторге.

— Подлейте себе, — сказал Аллейн. — Я ведь предупредил, что приглашаю вас не без задней мысли, так?

— Готов, готов ко всему, но, повторяю, это было очаровательно. И портвейн превосходный.

— Я вас оставлю, — предложила Трой.

— Нет, зачем же, — возразил Аллейн. — Если всплывет что-нибудь сверхсекретное и конфиденциальное, мы тебя сами выставим. А так ты лишь украсишь наше общество, не правда ли, мистер Уипплстоун?

Мистер Уипплстоун разразился речью о том, какое удовольствие он испытывает, каждый вечер созерцая «Трой» над своим камином, и сколько радости ему доставляет возможность созерцать саму художницу у ее собственного очага. Он немного запутался, но все же вышел из положения с честью.

— Но когда же, — спросил он в завершение речи, — мы перейдем к вашей задней мысли?

— В общем, уже пора, — ответил Аллейн. — Это отнимет некоторое время.

По предложению Трой они перебрались вместе с портвейном в ее стоящую отдельно от дома студию и уселись перед широким окном, выходящим на окутанный сумерками лондонский парк.

— Я хочу выдоить из вас кое-какие сведения, — сказал Аллейн. — Вы ведь были чем-то вроде эксперта по Нгомбване?

— По Нгомбване? Я! Это слишком сильно сказано, мой дорогой. Я провел там три года в молодости.

— Мне казалось, что совсем недавно, когда она получила независимость…

— Да, меня посылали туда. На переходный период — думаю, главным образом потому, что я знаю язык. До некоторой степени я сделал его чем-то вроде моей специальности.

— Вы и теперь его помните?

— Опять-таки до некоторой степени. Да, пожалуй. Помню. — Он вгляделся в Аллейна поверх стакана. — Вы, случаем, не перебрались в Специальную службу?

— Превосходный образчик мгновенной дедукции. Нет, не перебрался. Но можно сказать, что меня неофициально подключили к ней на какое-то время.

— На время предстоящего визита?

— Да, пропади он пропадом. Соображения безопасности.

— Понимаю. Работа трудная. Кстати, вы же должны были в одно время с президентом учиться в… — начал мистер Уипплстоун, но сам себя перебил: — Значит, наверху решили, что вы сможете привнести в отношения с ним личную нотку.

— Как быстро вы делаете выводы! — заметила Трой, и мистер Уипплстоун благодарно хмыкнул.

— Я с ним виделся три недели назад, — сказал Аллейн.

— В Нгомбване?

— Да. Давил на него как только мог.

— Что-нибудь выдавили?

— Ничего стоящего. Хотя нет, не так. Он обещал не противиться нашим мерам предосторожности, однако, что он при этом имел в виду, остается тайной. Я бы сказал, что мы с ним еще хлебнем горя.

— Итак? — Мистер Уипплстоун, откинувшись на спинку кресла, принялся раскачивать на ленточке монокль — жест, как понял Аллейн, вошедший в привычку у человека, полжизни проведшего за столом переговоров. — Итак, мой дорогой Родерик?

— Вы согласны помочь мне?

— Определенно.

— Я был бы очень вам благодарен, если бы вы — как это теперь говорится? — накачали меня общими сведениями о Нгомбване. Вашими личными впечатлениями. Например, много ли людей, по-вашему, имеют причины желать смерти Громобоя?

— Громобоя?

— Таково, как их превосходительство не уставали напоминать мне, было его школьное прозвище.

— Что ж, оно ему подходит. В общем и целом я бы остановился на цифре двести, это самое малое.

— О господи! — воскликнула Трой.

— А не могли бы вы, — спросил Аллейн, — назвать несколько имен?

— Честно говоря, нет. Конкретных имен назвать не могу. Но опять-таки если говорить вообще, это обычная история во всех африканских государствах, ставших недавно независимыми. Прежде всего речь идет о нгомбванских политических противниках президента, которых ему удалось одолеть, — те, что уцелели, либо сидят по тюрьмам, либо обосновались в нашей стране и дожидаются его свержения или смерти в результате успешного покушения.

— Специальная служба тешит себя надеждой, что в ее распоряжении имеется практически полный список этих людей.

— Не сомневаюсь, — сухо откликнулся мистер Уипплстоун. — Мы тоже ею тешились, пока в один прекрасный день на Мартинике некий, решительно никому не известный, обладатель поддельного британского паспорта не выпалил в президента из револьвера, однако промахнулся и затем с куда большим успехом выстрелил себе в голову. Никакого досье на этого человека не имелось, так что личность его остается неустановленной и поныне.

— Я напомнил Громобою об этом случае.

Мистер Уипплстоун не без лукавства сообщил Трой:

— А знаете, он информирован гораздо лучше моего. Как по-вашему, чего он от меня добивается?

— Понятия не имею. Но продолжайте. Я по крайней мере совсем ничего не знаю.

— Так вот. Среди его африканских врагов имеются и экстремисты, которым была не по вкусу его умеренность в начальную пору и особенно нежелание единым махом вышвырнуть из страны всех европейских советников и официальных лиц. То есть вам предстоит иметь дело еще и с кучей неприемлющих белых людей террористов, когда-то выступавших за независимость, но теперь готовых произвести полный поворот кругом и уничтожить правительство, которое они сами помогали создать. Число их последователей неизвестно, однако число это, безусловно, не малое. Но, дорогой мой, вы же и сами все это знаете.

— В последнее время он высылает все больше белых, не так ли? Хочется ему того или не хочется.

— Его вынуждают к этому крайние элементы.

— Итак, — подытожил Аллейн, — картина возникает знакомая и, видимо, неизбежная. Национализация всех иностранных предприятий и присвоение собственности, находившейся в руках европейских и азиатских колонистов. В среде которых мы обнаруживаем людей, охваченных самым ярым негодованием.

— Именно так. И у них есть все основания негодовать. Многие оказались разорены. Весь их образ жизни разрушен, а ни к какому иному они приспособиться не могут.

Мистер Уипплстоун почесал пальцем нос.

— И должен сказать, — добавил он, — хоть вам и без меня это известно, среди них попадаются очень неприятные личности.

— А зачем он сюда приезжает? — спросила Трой. — Я о Громобое.

— Официально затем, чтобы обсудить в Уайтхолле насущные потребности его развивающейся страны.

— Причем Уайтхолл изображает невероятную радость, а люди Специальной службы зеленеют от дурных предчувствий.

— Вы сказали «официально», мистер Уипплстоун? — переспросила Трой.

— Я так сказал, миссис Аллейн? Да. Да, из относительно надежных источников просочились слухи, что президент надеется провести с несколькими соперничающими компаниями переговоры о передаче им управления месторождениями нефти и меди, отобранными у прежних владельцев, потративших огромные средства на их разработку.

— Совсем весело! — откомментировал Аллейн.

— Я не хочу, конечно, сказать, — мирно продолжил мистер Уипплстоун, — что лорд Карали, или сэр Джулиус Рафаэл, или кто-то из их ближайших помощников способны организовать гибельное для президента покушение.

— И на том спасибо!

— Однако за спинами этих августейших особ теснится множество озлобленных держателей акций, администраторов и тех, кто на этих месторождениях работал.

— Среди которых вполне может обнаружиться какой-нибудь поклонник тактики плаща и кинжала. И помимо всех этих людей, обладающих более или менее очевидными мотивами, — продолжал Аллейн, — существуют еще те, которых полицейские не любят сильнее всего, — фанатики. Какой-нибудь ненавистник чернокожих, одинокая женщина, которой снится черный насильник, человек, соорудивший себе личного черного антихриста, или тот, кому любой чернокожий сосед представляется угрозой его существованию. Люди, с языка которых то и дело слетают фразочки вроде «черная образина, черномазая сволочь, надо б черней, да некуда, вот отдам тебя черному человеку». Черный значит плохой. И точка.

— А для Черных Пантер точно так же звучит слово «белый», верно? — вставила Трой. — Это война образов.

Мистер Уипплстоун, испустив негромкий, уютный вздох, вновь занялся портвейном.

— Хотел бы я знать, — пробормотал Аллейн, — какая доля этого абсолютного антагонизма таится под темной кожей самого старины Громобоя.

— На тебя он, во всяком случае, не распространяется, — сказала Трой и, не услышав ответа, спросила: — Я права?

— Мой дорогой Аллейн, насколько я понял, по отношению к вам он продемонстрировал самые дружеские чувства.

— О да! Да, конечно. Они из него били фонтаном. И знаете, мне чрезвычайно неприятна мысль о том, что струи могли послужить завесой для куда менее приязненных чувств. Глупо, не правда ли?

— Строить предположения касательно отношений, не являющихся четко обозначенными, значит совершать большую ошибку, — объявил мистер Уипплстоун.

— А где вы видели другие отношения?

— Да, пожалуй, нигде. Мы, разумеется, делаем что можем посредством договоров и соглашений, но, вероятно, вы правы.

— Он старался, — сказал Аллейн. — Поначалу он старался создать своего рода многорасовое общество. Он считал его жизнеспособным.

— Вы с ним касались этой темы? — спросила Трой.

— Ни единым словом. Да ее и не следовало касаться. Мое задание было и без того слишком щекотливым. Знаете, у меня создалось впечатление, что его роскошное гостеприимство по крайней мере отчасти вдохновлялось желанием… ну, скомпенсировать перехлесты нового режима.

— Очень может быть, — согласился мистер Уипплстоун. — Хоть наверняка и не скажешь.

Аллейн вынул из нагрудного кармана несколько сложенных листков бумаги.

— Специальная служба передала мне список коммерческих и профессиональных фирм, а также отдельных личностей, изгнанных из Нгомбваны, с примечаниями относительно тех их прошлых обстоятельств, которые могут выглядеть хотя бы в малой мере подозрительными.

Он опустил взгляд на листки.

— Фамилия Санскрит вам что-нибудь говорит? — спросил он. — Кс. и К. Санскриты, если точнее. Дорогой мой, что с вами такое?

Мистер Уипплстоун нечленораздельно вскрикнул, поставил стакан с портвейном, хлопнул в ладоши и ударил себя по лбу.

— Эврика! — воскликнул он. — Вот оно! Ну наконец-то! Наконец-то!

— Рад за вас, — озадаченно проговорил Аллейн, — и с удовольствием выслушаю все остальное. Что вы такое вспомнили?

— «Санскрит, импортная и торговая компания, Нгомбвана».

— Так и есть. Вернее, было.

— На авеню Эдуарда Седьмого.

— Точно, там я ее и видел, только теперь улица называется как-то иначе. И Санскрита вытурили из страны. Но почему вы так взволновались?

— Потому что я его видел вчера вечером.

— Что?

— Да, скорее всего, это были они. Они похожи, как две препротивные свиньи.

— Они? — переспросил Аллейн, бросая взгляд на жену, в ответ мгновенно скосившую глаза к носу.

— Как же я мог забыть! — риторически восклицал мистер Уипплстоун. — В свое время я каждый день проходил мимо этого дома.

— Вижу, вас лучше не перебивать.

— Дорогая моя миссис Аллейн, дорогой Родерик, прошу вас, простите меня, — порозовев, взмолился мистер Уипплстоун. — Я должен объяснить, чем вызвана моя неуместная экстравагантность. Видите ли…

И он объяснил, рассказав обо всем, включая и мастерскую по производству свиней, с точностью, которой так не хватало первым его восклицаниям.

— Признайте, — сказал он, закончив рассказ, — что это удивительнейшее совпадение.

— Да уж, — вздохнул Аллейн. — А хотите послушать, что имеет сказать об этом человеке, о К. Санскрите, Специальная служба?

— Еще бы я не хотел!

— Ну так слушайте. Кстати говоря, это что-то вроде сокращенного изложения его досье, обнаруженного одним из людей Фреда Гибсона в Криминальном архиве. «Санскрит, Кеннет — ни больше ни меньше. Возраст: около 58. Рост: 5 футов, 10. Вес: 16 стоунов, 4. Очень толст. Волосы светлые, длинные. Манера одеваться: эксцентричная, ультрасовременная. Браслеты, в том числе и ножные, ожерелья. Пользуется косметикой. Возможно, гомосексуалист. Носит в проколотом ухе кольцо. Происхождение: неопределенное. Называет себя голландцем. Фамилия, вероятно, представляет собой искажение какого-то иностранного имени. Осужден за мошенничество с элементами оккультизма: Лондон, 1940. Отсидел три месяца. Подозревался в связях с транспортировкой наркотиков, 1942. С 1950-го занимался импортом керамики, драгоценностей и галантереи в Нгомбвану. Крупное, очень доходное предприятие. Владел несколькими кварталами жилых домов и офисов, ныне перешедшими в собственность Нгомбваны. Убежденный сторонник апартеида. Известен связями с расистскими и африканскими экстремистами. Единственный известный родственник: сестра, совместно с которой он в настоящее время владеет гончарной фирмой «Свинарник», Каприкорн-Мьюз, Юго-Запад, 3».

— Ну вот видите! — Мистер Уипплстоун развел руки в стороны.

— Да. Вижу, хотя и не так чтобы ясно. У нас нет конкретных оснований для предположения, что Санскрит представляет угрозу безопасности президента. Это, впрочем, относится и к остальным именам из списка. Взгляните на него. Никого больше не припоминаете? Никаких совпадений?

Мистер Уипплстоун вставил в глазницу монокль и просмотрел список.

— Да, разумеется, — сдержанно сказал он. — Разочарованные африканцы, изгнанники. Нет, мне нечего добавить. Боюсь, дорогой мой, что, помимо сообщения о странном совпадении, в силу которого один из ваших полуподозреваемых оказался моим соседом, никакой иной пользы я вам принести не смогу. Да, говоря всерьез, и с этим соседом какая от меня польза? Трость надломленная[5], — вздохнул он. — Увы, это все, что обо мне можно сказать.

— Как знать, как знать, — откликнулся Аллейн. — Кстати, посольство Нгомбваны находится где-то в ваших краях, не так ли?

— Да, так. Время от времени я даже сталкиваюсь с Карумбой, их послом. Мы с ним выходим прогуляться примерно в одно время. Приятный человек.

— Обеспокоен?

— Я бы сказал — ужасно.

— И были бы правы. Он места себе не находит от страха и доставляет Специальной службе чертову уйму хлопот. И что еще хуже, он теперь мертвой хваткой вцепился в меня. То, что к службе безопасности я никакого касания не имею, его не интересует. Он, видите ли, волнуется! Я же знаком с Громобоем, и этого достаточно. Он хочет, чтобы я научил Специальную службу, как ей следует действовать. Представляете? Будь его воля, у них уже из каждой орнаментальной плевательницы торчал бы датчик тревожной сигнализации, а под кроватью Громобоя располагался пост службы безопасности. Хотя, должен сказать, я его не виню. Прием-то ему придется устраивать. Вы, я полагаю, приглашены?

— Да, приглашен. А вы?

— В совершенно ненужной мне роли одноклассника Громобоя. Вместе с Трой, разумеется.

Собеседники обеспокоенно смолкли.

— Конечно, — сказал наконец мистер Уипплстоун, — в Англии подобного не случается. Да еще на приемах. Сумасшедшие все больше прячутся по кухням или еще где-нибудь.

— Или у окон в верхнем этаже какого-нибудь склада?

— Вот именно.

Зазвонил телефон. Трой вышла, чтобы ответить.

— Видимо, мне следует воздержаться от малоприятного замечания насчет того, что все-де рано или поздно случается в первый раз.

— Ну что за глупости! — взволновался мистер Уипплстоун. — Глупости, дорогой мой! Уверяю вас! Глупости! Хотя, конечно, — смущенно добавил он, — говорят и такое.

— Будем надеяться, что это неправда.

Вернулась Трой.

— Посол Нгомбваны, — сказала она, — хочет переговорить с тобой, дорогой.

— Да благослови Господь его курчавые седины, — пробормотал Аллейн, возводя глаза к потолку.

У самой двери он остановился.

— Кстати, Сэм, вот вам еще одно совпадение по части Санскрита. Сдается мне, я тоже видел его — три недели назад, в Нгомбване, он стоял во всех его браслетах и серьгах на ступенях своего прежнего заведения. Или это был единственный и неповторимый Санскрит, или я сам — перемещенный голландец в бусах и локонах.

У Чаббов Люси особых возражений не вызвала.

— Раз она здорова, сэр, — пожала плечами миссис Чабб, — так чего же я буду возражать. Пускай мышей отпугивает.

Всего за неделю Люси удивительным образом расцвела. Шерстка стала лоснистой, глаза яркими, и вся она округлилась. Привязанность кошки к мистеру Уипплстоуну становилась все более явственной, и он уже начал опасаться — что и отметил в своем дневнике, — как бы ему не обратиться в трясущегося над ней старого дурака. «Очаровательная зверушка, — писал он. — Признаюсь, ее внимание мне льстит. А какие у нее милые повадки». Милые повадки состояли в том, что Люси не спускала с хозяина глаз; что, когда он приходил домой после часового отсутствия, встречала его так, словно он возвратился с Северного полюса; что она носилась по дому, задрав хвост и разыгрывая изумление при встречах с ним, и что по временам, охваченная внезапным приливом чувств, кошка хватала его за руку передними лапами и, падая на спину, молотила по ней задними, притворялась, будто вот-вот укусит, а после облизывала руку, громко мурлыча.

Иметь какое-либо дело с красной шлейкой она наотрез отказалась, но зато сопровождала мистера Уипплстоуна во время вечерних прогулок — к немалому его испугу, во всяком случае, поначалу. Впрочем, Люси хоть и убегала вперед, чтобы выскочить на него из какой-нибудь засады, от собственно улицы держалась подальше, так что совместные походы вскоре вошли у них в привычку.

Только одно обстоятельство огорчало обоих, обстоятельство весьма любопытное. Люси с довольным видом прогуливалась по Каприкорн-Мьюз, но лишь до тех пор, пока они не проходили мимо гаража и не оказывались ярдах в тридцати от свинодельной гончарни. Дальше кошка не шла ни в какую. Она либо удирала домой на собственный страх и риск, либо проделывала знакомый трюк — вспрыгивала мистеру Уипплстоуну на руки. В этих случаях он с огорчением обнаруживал, что Люси вся дрожит. Он решил, что кошка запомнила происшедший с ней несчастный случай, однако это умозаключение почему-то удовлетворяло его не вполне.

«Неаполя» она тоже побаивалась — из-за привязанных снаружи собак, однако во время одной из прогулок в магазинчике покупателей не оказалось, стало быть, отсутствовали и собаки, так что Люси зашла вместе с хозяином вовнутрь. Мистер Уипплстоун извинился и взял кошку на руки. Он уже подружился с мистером и миссис Пирелли и теперь рассказал им про Люси. Реакция их показалась ему несколько странной. Рассказ сопровождался восклицаниями «poverina»[6] и иными звуками, посредством которых итальянцы общаются с кошками. Миссис Пирелли протянула Люси палец и негромко заворковала. Затем она заметила белый кончик хвоста и вгляделась в кошку внимательнее. После чего принялась что-то втолковывать мужу по-итальянски. Муж, серьезно кивая в ответ, раз десять подряд повторил «Si»[7].

— Вы ее узнали? — спросил встревоженный мистер Уипплстоун.

Супруги ответили, что вроде бы да. Миссис Пирелли по-английски почти не говорила. Женщина она была крупная, теперь же, пытаясь объяснить нечто мимическими средствами — надувая щеки и выставив перед грудью согнутые кренделем руки, — показалась еще крупнее. При этом она дергала головой в сторону ведущего к Баронсгейт проулка.

— Вы про этих гончаров! — догадался мистер Уипплстоун. — Хотите сказать, что это их кошка?

И тут он с изумлением увидел, как миссис Пирелли сделала еще один жест, куда более древний. Она перекрестилась. И положила ладонь на руку мистера Уипплстоуна.

— Нет-нет-нет, — повторяла она. — Не отдавать обратно. Нет. Cavito, cavito.

— Кошка?

— Нет, синьор, — перевел мистер Пирелли. — Жена говорит «плохие». Они плохие, жестокие люди. Не возвращайте им вашу кошечку.

— Нет, — конфузясь, сказал мистер Уипплстоун. — Ни за что не верну. Благодарю вас. Я этого не сделаю.

И больше он никогда не водил Люси на Каприкорн-Мьюз.

Люси признала миссис Чабб в качестве подательницы пищи и в соответствии с этим выполняла обязательный ритуал, состоявший в том, чтобы потереться головой о ее лодыжки. Мистера Чабба она попросту не замечала.

Изрядную часть времени кошка проводила в садике на заднем дворе, исполняя безумные балетные па в погоне за воображаемыми бабочками.

Как-то утром, в половине десятого, — спустя неделю после обеда у Аллейнов — мистер Уипплстоун сидел у себя в гостиной, решая напечатанный в «Таймс» кроссворд. Чабб отправился за покупками, а миссис Чабб, закончив домашние дела, «обихаживала» мистера Шеридана в его подвальной квартире. Мистера Шеридана, который, сколько сумел выяснить мистер Уипплстоун, чем-то там занимался в Сити, будними утрами дома никогда не бывало. Миссис Чабб должна была вернуться в одиннадцать, чтобы заняться обедом мистера Уипплстоуна. Заключенное ими соглашение работало лучше некуда.

Мистер Уипплстоун застрял на особо мудреном слове, и тут внимание его привлек странный шум, своего рода приглушенная жалоба Люси, словно бы мяукавшей с набитым ртом. Она вошла в комнату пятясь, опустив голову, приблизилась и уронила к его ногам что-то тяжелое. После чего села и уставилась на хозяина, склонив голову набок и вопросительно подрагивая, каковую ее манеру мистер Уипплстоун находил особенно милой.

— Ну и что же ты мне притащила? — спросил он.

Он наклонился и поднял принесенный кошкой подарок. Это была керамическая штучка размером с медальон, однако тяжелая и, надо думать, заставившая потрудиться ее бедные маленькие челюсти. Глиняная, кусающая свой хвост рыбка, с одной стороны покрытая белой краской. В спине у рыбки была просверлена дырка.

— Где ты ее взяла? — строго спросил мистер Уипплстоун.

Люси приподняла лапку и улеглась, лукаво поглядывая на хозяина, затем вдруг вскочила и выбежала из комнаты.

— Удивительное существо, — пробормотал мистер Уипплстоун. — У Чаббов она ее, что ли, стащила?

И как только миссис Чабб вернулась, позвал ее и показал рыбку.

— Это не ваша, миссис Чабб? — спросил он.

У миссис Чабб имелся особый прием — не отвечать на вопрос сразу, — к нему-то она теперь и прибегнула. Мистер Уипплстоун протянул ей рыбку, но женщина не взяла медальон.

— Кошка откуда-то принесла, — объяснил мистер Уипплстоун, который всякий раз, как ему случалось упоминать Люси Локетт при Чаббах, почему-то принимал безразличный тон. — Не знаете, откуда это?

— Я думаю… наверное… я думаю, это мистера Шеридана, сэр, — наконец выдавила миссис Чабб. — Вроде как одно из его украшений. Кошка небось залезает к нему в заднее окно, сэр, когда его открывают, чтобы проветрить. Как я сегодня сделала. Только я ее там ни разу не видела.

— Залезает? О господи! Безобразие какое! Вы не могли бы вернуть эту штуку на место, миссис Чабб? Неудобно получится, если он ее хватится.

Миссис Чабб неуверенно взялась за вещицу двумя пальцами. Взглянув на экономку, мистер Уипплстоун с удивлением обнаружил, что ее круглые щеки мертвенно побледнели. Он хотел спросить, хорошо ли она себя чувствует, но тут краска стала возвращаться, хоть и неровными пятнами.

— Все в порядке, миссис Чабб? — спросил он.

Казалось, та вот-вот ответит. Губы женщины дрогнули, она провела по ним пальцами и в конце концов сказала:

— Я не хотела спрашивать, сэр, но надеюсь, вы нами довольны, мной и Чаббом?

— Конечно, — тепло отозвался он. — В доме все идет как по маслу.

— Спасибо, сэр, — сказала миссис Чабб и вышла.

«Она хотела сказать что-то другое», — подумал мистер Уипплстоун.

Он слушал, как миссис Чабб поднимается наверх, и думал: «Хорошо бы она вернула эту дурацкую штуку на место». Через минуту женщина спустилась. Подойдя к окну гостиной, мистер Уипплстоун увидел, как она сошла по ступенькам и скрылась в квартире мистера Шеридана. Через секунду дверь хлопнула, и миссис Чабб вышла наружу.

Белая глиняная рыбка. Что-то вроде медальона. Нет, право же, ему не следует обзаводиться привычкой внушать себе, будто все, что с ним происходит, уже случалось когда-то, будто он что-то такое слышал прежде о всякой вещи, какая попадается ему на глаза, а то и видел ее. Для таких ощущений наверняка существует научное объяснение. То ли одно полушарие мозга срабатывает на миллиардную долю секунды быстрее другого, то ли это как-то связано со «спиралью времени». Мистер Уипплстоун толком не помнил. Хотя, с другой стороны, в случае с Санскритами все объяснилось самым обыденным образом: он и в самом деле видел в прошлом их фамилию написанной на фронтоне здания. Просто забыл.

В этот миг Люси произвела один из своих взволнованных сценических выходов. Она влетела в комнату так, словно сам черт наступал ей на пятки, резко остановилась, прижав уши, и уставилась на хозяина, как будто впервые его увидела: «О боже! Ты!»

— Поди-ка сюда, — велел он.

Люси сделала вид, что не слышит, рассеянно приблизилась, а затем вдруг вспрыгнула ему на колени и принялась потягиваться, укладываясь.

— Никогда больше, — отчитал кошку мистер Уипплстоун, — не забирайся в чужие квартиры и не воруй глиняных рыбок.

Чем дело пока и кончилось.

Кончилось-то кончилось, да только через пять дней, очень теплым вечером, Люси опять стянула медальон и приволокла его к хозяйским ногам.

Мистер Уипплстоун затруднился бы сказать, рассердило его это повторное преступление или позабавило. Он прочитал кошке нотацию, но та, похоже, не слушала, думая о чем-то своем. Он пребывал в нерешительности, не зная, как поступить, — может быть, снова попросить миссис Чабб, чтобы утром вернула вещицу на место? Нет, сказал он себе, так не годится.

Он повертел медальон в руке. На обратной его стороне был выжжен какой-то знак, похожий на волнистый «икс». Сверху дырка, явно для того, чтобы в нее продевать шнурок. Самая заурядная, ничем не примечательная вещица. Скорее всего, какой-нибудь сувенир, решил он.

Мистер Шеридан был дома. Свет падал на темную землю из открытого кухонного окна и пробивался в щель между шторами гостиной.

— Мороки с тобой не оберешься, — укорил Люси Локетт мистер Уипплстоун.

Он сунул медальон в карман пиджака, вышел через переднюю дверь, сделал шесть шагов по тротуару, вошел в чугунную калитку и по нескольким ступенькам спустился к двери мистера Шеридана. Предвкушавшую вечернюю прогулку Люси ему остановить не удалось. Она перепрыгнула через ногу хозяина, скатилась по ступенькам и спряталась за невысоким тисом.

Он позвонил.

Дверь открыл мистер Шеридан. В маленькой прихожей за его спиной горел свет, делая лицо хозяина дома почти неразличимым. Дверь в гостиную осталась открытой, и мистер Уипплстоун увидел, что там гости. Два видных мистеру Уипплстоуну кресла стояли к нему спинками, но поверх торчали чьи-то макушки.

— Прошу прощения, — начал мистер Уипплстоун, — и не только за то, что вас потревожил, но и за… — он сунул руку в карман и вытащил медальон, — за это тоже.

Реакция мистера Шеридана странным образом напомнила реакцию миссис Чабб. Он замер. Возможно, в полном молчании прошла всего лишь пара секунд, однако к тому времени, когда он заговорил, стало казаться, будто их протекло куда больше.

— Я не понимаю, — произнес он. — Вы разве…

— Я вам все объясню, — сказал мистер Уипплстоун — и объяснил.

Пока длились объяснения, человек, сидевший в одном из кресел, обернулся. Мистер Уипплстоун мог видеть только макушку, лоб и глаза, однако сомнений у него не осталось — это была миссис Монфор. Взгляды их встретились, дама пригнулась и скрылась из виду.

Шеридан хранил молчание до конца рассказа, да и по окончании оного тоже ничего не сказал. Он не сделал ни единой попытки вернуть себе свою собственность и лишь после того, как мистер Уипплстоун вновь протянул ему медальон, поднял навстречу руку.

— Боюсь, бедная зверушка взяла в привычку пробираться в вашу квартиру следом за миссис Чабб. Скорее всего, через кухонное окно. Мне очень жаль, — сокрушался мистер Уипплстоун.

Шеридана внезапно прорвало.

— Ни слова больше, — прошепелявил он. — Пусть это вас не тревожит. Сами видите, вещица ничего не стоит. Я уберу ее в такое место, что кошка до нее больше не доберется. Огромное вам спасибо. Да.

— Спокойной ночи, — сказал мистер Уипплстоун.

— Спокойной ночи, спокойной ночи. Тепловато для этого времени года, не правда ли? Спокойной ночи. Да.

Нельзя, конечно, сказать, будто дверь захлопнулась перед носом мистера Уипплстоуна — она захлопнулась, как только он повернулся к ней спиной.

Поднявшись по железным ступенькам, он был награжден возможностью лицезреть еще одно повторное событие. Пересекая улицу, к нему приближались Санскриты, брат и сестра. В то же мгновение кошка, выскочив из своего укрытия, налетела на его ногу и черной молнией унеслась по улице.

За секунду-другую, потребовавшиеся ему, чтобы выйти из калитки, Санскриты подошли совсем близко. Очевидно, свиноделы снова явились к Шеридану в гости. Они стояли, ожидая, пока он выйдет. Он уловил их запах и как будто вновь оказался в Нгомбване. Что это? Сандарак? В Нгомбване из него делают благовония и жгут на рынках. Мужчина, как и в прошлый раз, производил дикое впечатление. Казалось, он еще потолстел. Размалеванный. Весь в побрякушках. И что такое приметил мистер Уипплстоун, поспешно свернувший к своему крыльцу, что-то свисавшее с этой неописуемой шеи? Медальон? Белую рыбку? А тут еще Люси исчезла с такой стремительностью, ну как она потеряется? Он не мог понять, как ему поступить — отправиться на поиски или звать кошку, что будет совсем глупо.

Все еще пребывая в растерянности, мистер Уипплстоун заметил приближавшуюся к нему маленькую тень. Он позвал, и Люси мгновенно возникла из темноты, привычным манером бросившись на грудь хозяину. Он прижал ее к себе и поднялся по ступенькам.

— Вот и правильно, — приговаривал он. — Пойдем-ка в дом. Пойдем. Там нам с тобой самое место.

Когда они достигли своей тихой пристани, мистер Уипплстоун налил себе выпить. Слишком много почти мгновенных событий возмутили его душевный покой, и почему-то пуще всего тревожил разговор с мистером Шериданом.

— Я его точно где-то видел раньше, — говорил он себе. — И не только здесь, в тот день, когда пришел осматривать дом. В прошлом. Где-то, где-то, где-то. Какое-то неприятное воспоминание.

Однако память не пожелала подчиниться приказу, так что мистер Уипплстоун, лишь раздразнивший себя бесплодными домыслами, допил налитое и, пребывая в состоянии умело контролируемого возбуждения, набрал номер своего друга, суперинтенданта Аллейна.

Нгомбванское посольство, выстроенное для торгового магната георгианской поры, было, по правде сказать, чересчур величественным для новорожденной африканской республики, во всяком случае на взгляд Аллейна. Лондонские представители Громобоя перехватили этот дом, едва здание освободилось после долгой аренды. В таком дворце и посольство любой великой державы чувствовало бы себя совсем неплохо.

Дом был великолепный, прекрасных пропорций, внушающий ощущение покоя и просторности. Залы для приема гостей, занимающие почти весь первый этаж, выходили в глубине дома в обширный парк, где помимо прочих изысков имелось небольшое озеро. Парк, успевший за время аренды прийти в запустение, был не без шика восстановлен баронсгейтской фирмой «Прекрасные виды». Ее дочерняя компания «Декор и дизайн», также из Баронсгейта, позаботилась об интерьере.

— Пожалуй, эффект получился даже более разительным, чем они рассчитывали, — сказал Аллейн, — особенно когда теперешние владельцы разместили здесь свои украшения.

Он обходил дом в обществе пригласившего его сюда суперинтенданта Фреда Гибсона, занимавшего в Специальной службе такой же пост, как Аллейн в своем отделе. Крупный бледный молчаливый Фред первым делом оговорился при встрече, что они находятся здесь по приглашению посла Нгомбваны, причем находятся, строго говоря, на нгомбванской территории.

— В сущности, нас здесь только-только терпят, — говорил своим глуховатым голосом Гибсон. — Конечно, они так или иначе состоят в Содружестве, но, насколько я понимаю, могут в любую минуту сказать: «Большое спасибо, до скорых встреч».

— Я тоже так думаю, Фред.

— Я, как ты понимаешь, далеко не в восторге от этой работы, что нет, то нет! Как только Его Прохиндейство высунет нос из дверей, хлопот у нас будет по горло, можешь мне поверить.

— Тебе не позавидуешь, — согласился Аллейн. Аллейн и Гибсон работали вместе в самом начале их карьеры и прекрасно понимали друг друга.

Они находились то ли в салоне, то ли в бальной зале, их провел сюда огромного роста ливрейный лакей-африканец, который затем удалился в другой конец залы и застыл в неподвижном ожидании.

Аллейн оглядывал подобие ниши, занимавшей почти всю стену на их конце комнаты. Ниша была оклеена малиновой и позолоченной бумагой и увешана привезенными из Нгомбваны предметами — щитами, масками, плащами, копьями, — расположенными так, что получился своего рода африканский орнамент, обрамленный геральдическими изображениями. Центральным экспонатом служил ритуальный барабан. Все это освещалось небольшим театральным прожектором. Зрелище получилось внушительное, уводящее воображение к давним дням, в которые дом этот только строился, а Лондон сходил с ума по нубийским статуям и маленьким черным пажам в тюрбанах. Громобою понравится, подумал Аллейн.

По трем стенам залы тянулась галерея для музыкантов, и Гибсон пояснил, что помимо оркестра там будут находиться четверо его людей.

Шесть двустворчатых окон, начинающихся от самого пола, выходили в парк. «Прекрасные виды» создали ложную перспективу, высадив по обеим сторонам продолговатого озера тисовые деревья — на переднем плане высокие, а дальше все уменьшавшиеся вплоть до самых миниатюрных размеров. Соответственно была изменена и форма озера, широкого там, где росли деревья повыше, и сужавшегося к дальнему краю. В итоге получилась почти пугающая оптическая иллюзия. Аллейн читал где-то о «Корсиканских братьях»[8] в постановке Генри Ирвинга[9], разместившего поближе к публике шестифутовых стражников, а на заднем плане расположившего карликов. Здесь, думал Аллейн, эффект получится противоположным ирвинговскому, поскольку на дальнем конце озера был разбит шатер, в котором во время устраиваемого на свежем воздухе представления будут сидеть Громобой, посол и кое-кто из особо почетных гостей. Из салона они будут походить на Гулливеров в Лилипутии. Что опять-таки, сказал себе Аллейн, не доставит Громобою ничего, кроме удовольствия.

Помня о присутствии лакея, он и Гибсон разговаривали, не повышая голоса.

— Сам видишь, как разбит парк, — говорил Гибсон. — Через секунду я покажу тебе план. Все их шоу, вечерний прием, начнется здесь, на первом этаже. А после переместится в этот клятый парк. На второй этаж никто, кроме постоянной прислуги, подниматься не будет, об этом мы позаботимся. Наверху каждой лестницы я поставлю по человеку, можешь не волноваться. Теперь. Как видишь, вестибюль, который за нами, находится на более низком уровне, а перед нами, за окнами, — парк. Слева от тебя тоже парадные комнаты: салон поменьше, столовая — можешь назвать ее банкетным залом, не ошибешься, — дальше кухни и служебные помещения. Справа от нас соединяется с вестибюлем — тем, что сзади, — что-то вроде гостиной для дам, а к ней, прямо за альковом со скобяными изделиями, — Гибсон указал на нгомбванские трофеи, — примыкает дамская туалетная. Этакая, знаешь, изысканная. Ковры по колено. Кресла, туалетные столики. Даровая пудра и пара горничных. В самих ватерклозетах — их там четыре — есть выходящие в парк окна, почти под потолком. Как следует прицелиться из них по шатру трудно, мешают деревья. И все же мы посадили туда надежную женщину в чине сержанта.

— Переодетую горничной?

— Точно.

— Разумно. А где мужская уборная?

— По другую сторону вестибюля. Соединяется с курительной, или как ее там, в ней будет устроен бар. Из окон этой уборной шатер виден лучше, так что там мы тоже кое-кого посадили.

— А что насчет самого парка?

— С парком проблема, черт его подери, — проурчал Гибсон. — Слишком много деревьев.

— Но при этом имеется высокая кирпичная стена?

— Иметься-то она имеется. И даже с железными штырями, да толку-то! В последний момент мы все, конечно, обшарим — задача номер один. Дом, парк — в общем, все. И проверим весь персонал. Банкет обслуживают «Костар и Кай» из Мейфэра. Высший класс. Все их люди — то, что они называют максимально надежными, испытанными служащими.

— Но ведь для такого рода работы они подряжают людей со стороны, разве нет?

— Да, я знаю, однако они уверяют, что могут поручиться за каждого.

— А что насчет… — Аллейн слегка повел головой в сторону уставившегося в окно лакея.

— …нгомбванской шатии? Ну как тебе сказать? Домом правит один из них, получивший образование в Англии и работавший в первоклассных парижских отелях. Наилучшие рекомендации. Посольская прислуга набрана, как мне сказали, в Нгомбване. Чего она стоит и как они ее там набирают, я не знаю. Короче говоря, их здесь тридцать человек, да еще с президентом приедет кое-кто из его слуг. Нгомбванцы, насколько я понял, будут все больше с любезным видом стоять по стеночкам. Вот этот малый, — Гибсон перешел почти на шепот и говорил, двигая лишь уголком рта, — дело другое, он, можно сказать, парадный телохранитель президента. В официальных случаях торчит поблизости от патрона, разодетый, как каннибал, со здоровенным ржавым символическим копьем в лапах. Это у них что-то вроде королевского жезла или парадного меча. Называй как хочешь. Прикатил пораньше вместе с несколькими личными слугами президента. Президентский самолет, как ты, наверное, знаешь, прилетит завтра утром.

— Как себя чувствует посол?

— На стенку лезет.

— Бедняга.

— Он то суетится насчет приема, то мучается кошмарами по поводу безопасности президента. Собственно, и мы с тобой здесь потому, что он очень просил нас прийти.

— Он звонит мне с утра до вечера на том основании, что я знаком с великим беем.

— Что ж, — пожал плечами Гибсон, — разве я сам втянул тебя в это дело не по той же причине? А поскольку тебя еще и на прием пригласили — ты уж не сердись, что я с тобой так вот, запросто, — положение сложилось, можно сказать, совсем соблазнительное, тут бы никто не устоял. Только пойми меня правильно.

— Ради всего святого, что я, по-твоему, должен делать? Бросаться прикрывать своей грудью президента каждый раз, как кто-то зашебуршится в кустах?

— Не то чтобы я думал, — следуя своим мыслям, продолжал Гибсон, — будто нас ожидают настоящие неприятности. В общем-то нет. Не на этом приеме. Вот его разъезды туда-сюда — это и в самом деле головная боль. Говоришь, он согласился нам помогать? Соблюдать вашу с ним договоренность и не удирать на непредусмотренные прогулки?

— Мы можем только надеяться. А каков распорядок во время приема?

— Вначале он будет стоять в вестибюле, на ступенях, ведущих в эту комнату. За спиной вот этот, с копьем, справа посол. Слева, немного сзади, советники. Личная охрана образует что-то вроде коридора, ведущего от дверей прямо к нему. Они при оружии, это часть их формы. Восемь моих парней находятся снаружи, прикрывают путь от автомобилей к входу, еще дюжина в вестибюле и вокруг. Все в ливреях. Ребята надежные. Я договорился с «Костаром», их нагрузят работой, будут разносить шампанское и так далее, чтобы не выбивались из общей картины.

— Так что насчет распорядка?

— Гости начинают съезжаться в половине десятого; мажордом, стоящий у входа, выкрикивает их имена. Они проходят по коридору из охранников, посол представляет их президенту, тот жмет им ручки, и они топают дальше. Вон там на галерее играет музыка — оркестр Луиса Франчини, — я их всех проверил, на помосте перед этими железками стоят кресла для важных гостей. Для прочих — кресла у стен.

— И какое-то время мы тут прогуливаемся, так?

— Так. Наливаетесь шипучкой, — без всякого выражения произнес Гибсон. — До десяти часов, в десять открываются все эти двери и прислуга, включая и моих людей, встает около них, приглашая гостей выйти в парк.

— И тут, Фред, начинается пресловутая головная боль?

— Да, будь я проклят! Пойдем-ка взглянем.

Через стеклянную дверь они вышли в парк. От широкой части водоема, вдоль сходящихся сторон которого вели мощеные дорожки, дом отделяла низкая терраса. По другую сторону озера стоял шатер — изящное сооружение из натянутой на огромные пики с плюмажами полосатой ткани. Там же, на узком конце озера, были расставлены кресла для гостей, все это окружали столь нелюбимые Гибсоном деревья.

— Конечно, — мрачно сказал он, — тут будет куча вечно гаснущих китайских фонариков. Как видишь, даже они чем дальше, тем становятся меньше. Эффект поддерживают. Надо отдать им должное, ребята поработали на славу.

— Они по крайней мере дадут какой-то свет.

— Не волнуйся, ненадолго. Предстоит что-то вроде концерта, да еще кино будут показывать. Экран натянут вдоль стены дома, а проектор разместят с той стороны озера. И все это время никакого света не будет, только в шатре — здоровенный орнаментальный фонарь, освещающий Его Прохиндейство, чтобы легче было прицелиться.

— Долго это протянется?

— Они говорят, минут двадцать. Сначала туземные пляски с барабанами, следом еще пара номеров, включая пение. Думаю, все займет не меньше часа. Потом вы вернетесь в банкетную — ужинать. А потом, если на то будет милость Господня, отправитесь по домам.

— Уговорить их изменить программу ты никак не можешь?

— Ни единого шанса. Все расписано наверху.

— Ты имеешь в виду Нгомбвану, Фред?

— Именно. Двое парней из «Видов» и «Декора» слетали туда с планами и фотографиями этого логова. Президент долго их разглядывал, а после дал волю фантазии и разродился праздничной программой. Он даже прислал сюда одного из своих прихвостней с заданием присматривать, чтобы тут все соблюли до тонкости. Сколько я понял, достаточно изменить хоть одну мелочь — и послу придется распрощаться с работой. А вот как тебе другое понравится? — В обычно бесцветном голосе Гибсона возникла жалостная нота. — Посол строго-настрого велел нам держаться подальше от этого чертова шатра. Приказ президента, и никаких тебе разговоров!

— Миляга Громобой!

— Выставляет нас идиотами. Сначала я разрабатываю меры безопасности, а потом мне говорят, что президент их не потерпит. Если б меня хоть кто-нибудь слушал, я бы тут все переиначил. И шатер, и все остальное.

— А если пойдет дождь?

— Тогда вся шайка-лейка переберется в дом.

— Значит, нам остается молиться, чтобы ночь выдалась дождливая.

— Повтори еще раз, приятно послушать.

— Давай пройдемся по дому.

Они обошли торжественные просторы верхнего этажа, причем нгомбванский копьеносец держался от них сколь возможно дальше, но из виду не упускал. Пару раз Аллейн на пробу обращался к нему с замечаниями, но человек этот, видимо, плохо понимал по-английски, если вообще понимал. Повадки у стража были самые величавые, но лицо решительно ничего не выражало.

Гибсон еще раз повторил план действий на завтра, и Аллейн не смог найти ни одного изъяна. Специальная служба стоит в полиции особняком. В ней не принято особенно распространяться о своих действиях, и, за исключением тех случаев, когда эти действия перекрываются с действиями других подразделений, никто никаких вопросов не задает. Впрочем, и отношения, давным-давно сложившиеся между Аллейном и Гибсоном, и необычность создавшейся ситуации были таковы, что оба отошли от этих неписаных правил. Они вернулись к своим машинам, раскурили каждый свою трубку, и Гибсон принялся рассказывать о подрывных элементах из недавно получивших независимость стран, которые обосновались в Лондоне и, как он выразился, «жить без насилия не могут».

— Одни держатся совершенно обособленно, — говорил он, — другие и вовсе свернулись, как кровь. Крохотные тайные общества. По большей части ни на что серьезное они не способны, однако бывает, что складываются этакие злокачественные обстоятельства. И разумеется, профессионалов тоже нельзя сбрасывать со счетов.

— Профессиональных убийц?

— Их все еще нетрудно найти. Того же Гинни Пакманна. Он теперь на воле, отсидел свое в шведской кутузке. Имея хорошие деньги, его можно купить. Он меньше трех тысяч не берет.

— Гинни в Дании.

— В Дании, если верить Интерполу. Да долго ли его сюда привезти? Я насчет политической стороны дела ничего не знаю, — продолжал Гибсон. — Не по моей части. К кому перейдет власть, если пришибут президента?

— Как мне объяснили, произойдет что-то вроде революции, придется посылать в Нгомбвану наемников, создавать марионеточное правительство, и в конце концов туда вернутся крупные корпорации и приберут власть к своим рукам.

— Ну вот, значит, и это тоже приплюсуй, а ведь есть еще фанатики-одиночки. Вот кого я совсем уж не перевариваю, — сказал Гибсон, проводя не лишенную интереса демаркационную линию между различными категориями потенциальных убийц. — На таких у нас, как правило, ничего нет, и, в какую сторону глядеть, чтобы его увидеть, ни черта не известно.

— Список гостей у тебя, конечно, имеется?

— Да уж конечно. Сейчас покажу. Подожди секунду.

Гибсон выудил из внутреннего кармана список, и оба прошлись по нему. Против примерно пяти дюжин фамилий Фред Гибсон поставил галочку.

— Эти все так или иначе подвизались в Нгомбване, — сказал он. — От нефтяных баронов, крутившихся в верхах, до мелких экс-бизнесменов. И почти всех оттуда выперли или вот-вот выпрут. Похоже, главная идея приема в том, что, дескать, никто ни к кому личных претензий не имеет. «Все всех любят», так что прошу пожаловать в гости!

— «Мне больнее, чем тебе»?

— Вот-вот. И что хуже всего, никто от приглашения не отказался.

— Вот тебе на! — воскликнул Аллейн, ткнув пальцем в список. — Они и этого пригласили!

— Кого? А, этого. Да. Ну уж на него-то у нас кое-что имеется.

— Смотри список, любезно предоставленный мне твоими людьми, — проворчал Аллейн, вытаскивая названный список из кармана.

— Правильно. Хотя к насилию он вроде бы никогда не прибегал, однако в прошлом у него всякой дряни хватает. Мне он совсем не нравится.

— Он с сестрой наладил производство глиняных свиней в пяти минутах ходьбы от посольства, — сказал Аллейн.

— Я знаю. Забились в этакую мерзкую дыру. И вот объясни ты мне — зачем? Денег он из Нгомбваны выкачал предостаточно.

— А у него еще есть деньги? Может быть, он прогорел?

— Трудно сказать. Все зависит от того, во что он вложил свои барыши, перед тем как там началась заваруха.

— Этого ты тоже знаешь? — спросил Аллейн, указывая на фамилию «Уипплстоун» в списке приглашенных.

Гибсон мгновенно выдал краткое жизнеописание Сэма Уипплстоуна.

— Да, он самый, — подтвердил Аллейн. — Вот что, Фред, может, это все и не важно, однако навостри уши и слушай.

И пересказал коллеге историю о кошке мистера Уипплстоуна и о глиняной рыбке.

— Уипплстоуна это немного встревожило, — сказал он под конец, — хотя не исключено, что к нам оно никакого отношения не имеет. Этот человек из подвала, Шеридан, и одиозные Санскриты, возможно, встречаются лишь для того, чтобы играть в бридж. Или они могут принадлежать к какому-нибудь эзотерическому кружку: ворожат, вызывают духов — все что угодно.

— За такие штуки Санскрита в первый раз и забрали. Ворожба и мошенничество. Потом еще подозрения в связи с наркотиками. Но это уже после того, как он вышел и основал торговое дело в Нгомбване. У него, кстати, все реквизировали, — заметил Гибсон.

— Я знаю.

— Знаешь?

— Мне кажется, я видел Санскрита на ступенях его заведения, когда был там три недели назад.

— Интересно.

— Касательно изгнанников, которые сбиваются в кучку, чтобы пожаловаться друг другу: ты, сколько я понял, ничего не слышал о тех из них, кто носит медальоны с рыбкой?

— Пф! — с отвращением откликнулся Гибсон.

— Мистер Шеридан в списке приглашенных отсутствует. А как насчет полковника и миссис Монфор? Они прошлым вечером были в квартире Шеридана.

— Постой-ка. Сейчас.

— Нет, — покачал головой Аллейн, заглянув в список. — На букву «М» никаких Монфоров не значится.

— Погоди-погоди. Что-то такое было. Вот, смотри. Буква «К»: лейтенант-полковник Кокбурн-Монфор, Барсетская легкая кавалерия (в отставке). Ну и имечко. Кокбурн.

— Отдает кобурой, — благодушно заметил Аллейн. — О нем что-нибудь есть?

— Короткая информация. Вот. «Организатор нгомбванской армии. Находился в стране со времени объявления независимости в 1961-м по 1971-й, когда власть целиком перешла к нынешнему правительству».

— Ну, — помолчав, подытожил Аллейн, — это, строго говоря, ничего нам не дает. Конечно, бывшие обитатели колонии в Нгомбване держатся один за другого, как те, что прожили жизнь в Индии. И возможно, их в Каприкорнах насчитывается несколько человек, и они временами встречаются, чтобы поныть со всеми удобствами. Хорошо. Что об обслуге? Не нгомбванской, я имею в виду.

— Мы их всех досконально проверили. Всех до единого. Взгляни, если хочешь.

Он вытащил еще один список.

— Они здесь вместе с персоналом «Костара». Сначала идет постоянный штат, потом вольнонаемные. Все чисты, как херувимы.

— Этот тоже?

Гибсон взглянул туда, куда указывал длинный палец Аллейна, и негромко прочитал:

— «Нанимается «Костаром» в качестве вспомогательного официанта в течение десяти лет. Постоянное занятие: домашний слуга. Последний срок непрерывной службы: восемь лет. Отличные рекомендации. Место службы в настоящее время…» Здрасте!

— Да?

— Место службы в настоящее время: Каприкорн-Уок, дом 1, Юго-Запад, 3.

— Итак, перед нами довольно любопытное собрание незначительных совпадений, — нахмурился Аллейн, — не правда ли?

— Нечасто мы с тобой надеваем на себя всю эту сбрую, верно? — сказал Аллейн жене.

— Ты-то выглядишь так, будто влезаешь в нее каждый вечер. Вылитый строитель империи в джунглях. Тех времен, когда у нас была империя. Да еще ордена в придачу.

— В придачу к чему?

— Это ты мне скажи, ты же у нас пурист.

— Был пуристом, когда ухаживал за будущей женой.

Трой в зеленом бальном платье сидела на кровати и натягивала длинные перчатки.

— А неплохо все получилось, — сказала она. — У нас с тобой. Ты не находишь?

— Нахожу.

— Нам здорово повезло.

— Еще как. — Аллейн помог жене застегнуть перчатки. — Замечательно выглядишь, — улыбнулся он. — Тронулись?

— В элегантном наемном лимузине, который ждет у наших дверей?

— Именно.

— Ну что ж, вперед, вперед, рога трубят.

Полиция перекрыла движение в Дворцовых Садах, и потому привычного скопления зевак у нгомбванского посольства не наблюдалось. Ступени устилал красный ковер, потоки света и звуки музыки, относящейся примерно к той же поре, в которую строился особняк, изливались сквозь широко распахнутые двери. Целая галактика черных и белых мужчин в ливреях открывала дверцы машин и захлопывала их.

— О господи, я забыла проклятую карточку! — воскликнула Трой.

— Она у меня. Пошли.

Пригласительные карточки, как увидел Аллейн, внимательнейшим образом рассматривались принимавшими их мужчинами и затем передавались другим мужчинам, скромно сидевшим за столиками. В глубине дома мелькнул, вызвав у Аллейна улыбку, суперинтендант Гибсон в цилиндре и фраке, смахивающий на полномочного представителя «Старого Доминиона»[10].

Гости, которым требовалось раздеться, сворачивали от дверей к гардеробным, расположенным справа и слева, а вернувшись в вестибюль, направлялись к началу двойной шеренги нгомбванских гвардейцев, где называли свои имена внушительному черному мажордому, который выкликал их с гулкой размеренностью боевого барабана.

Трой и Аллейну снимать с себя было нечего, поэтому они сразу вступили в ведущий к президенту живой коридор.

В дальнем конце его на ступеньках зала приемов возвышался Громобой, помпезный, с копьеносцем за спиной, в парадном мундире, создатель которого определенно вдохновлялся наполеоновской Старой гвардией, испытывая, впрочем, отчасти сдерживавшее его влияние Сандхерста[11].

— Невероятно, — пробормотала Трой. — Боже мой, он просто великолепен!

Ей хочется его написать, подумал Аллейн.

Справа от Громобоя стоял посол, облаченный в похожий, хоть и не столь пышный мундир. На лице его читалось сдерживаемое волнение. За ними в величественных позах застыли их личные помощники.

— Мистер и миссис Родерик Аллейн!

Широкая, чарующая улыбка вспыхнула на лице Громобоя.

— Вот уж с кем меня знакомить не надо, — пробасил он и обхватил ладонь Аллейна своими затянутыми в перчатки лапищами. — А это его прославленная супруга! — громогласно объявил он. — Очень рад. Мы еще поговорим попозже. Я собираюсь просить вас об услуге. Хорошо?

Аллейны двинулись дальше, сознавая себя объектами неявного, но общего внимания.

— Рори?

— Да, я знаю. Нечто особенное, не так ли?

— Фью-ю-ю!

— Как-как?

— Фью. Присвист, означающий «глазам своим не верю».

— Прости, не расслышал из-за Гильберта с Салливаном.

Они уже вошли в большую залу. На галерее оркестранты под ненавязчивым присмотром людей Гибсона смаковали «Гондольеров»[12].

весело и почти неслышно напевали они.

По залу плыли подносы с шампанским. Шуточки по поводу констеблей в сапогах и мешком сидящих ливрей здесь были бы неуместны. Различить среди прочих белых слуг людей Фреда Гибсона казалось делом почти невозможным.

Как описать запах большого приема? Сквозь великолепную смесь ароматов косметики, духов, цветов, лосьонов для волос, отдаленных запахов еды и напитков не пробивалось ли здесь что-то еще, свойственное только этому празднеству? Похоже, где-то поблизости жгли эту штуку — как ее? — сандарак? Да, конечно. Аллейн помнил запах по дворцу президента в Нгомбване. Плюс безошибочно чужеродный душок людей с другим цветом кожи. Высокие окна были задернуты шторами, но в огромной комнате еще сохранялась прохлада. Люди перемещались по ней, как хорошо вышколенные статисты в главной сцене исторического фильма.

Аллейны увидели немало знакомых: людей, портреты которых Трой когда-то писала для Королевского общества Британского Содружества наций; большого белого вождя Аллейна с супругой; кое-каких его знакомых из Министерства иностранных дел и, что было для них неожиданностью, его брата, сэра Джорджа Аллейна: высокого, красивого, с первого взгляда определяемого — посол — и полностью предсказуемого. Трой ничего против зятя не имела, но Аллейн всегда считал его ослом.

— Господи! — изумился сэр Джордж. — Рори!

— Джордж.

— И Трой, дорогая. Вы прелестны до неприличия. Очаровательно! Очаровательно! А что, позволь тебя спросить, ты-то делаешь на этой galure[13], Рори?

— Меня подрядили присматривать за серебряными ложками, Джордж.

— Неплохо, ха-ха. Честно говоря, — сэр Джордж игриво склонился к Трой, — между нами двумя и ближайшим фонарным столбом, понятия не имею, как я и сам здесь оказался. Не считая, конечно, того, что нас всех пригласили.

— Всю семью, ты имеешь в виду? — поинтересовался его брат. — Близнецов, жену и прочих?

— Ты все шутишь. Я имею в виду, — продолжал он, обращаясь к Трой, — corps diplomatique или по крайности тех из нас, кто имел честь представлять правительство ее величества в «нездешних краях». — Сэр Джордж снова впал в игривость и радостно закончил: — И вот мы здесь! А зачем, никто толком не знает!

— Полагаю, для создания возвышенной атмосферы, — с серьезным видом высказался Аллейн. — Смотри-ка, Трой, там Сэм Уипплстоун. Пойдем поздороваемся с ним.

— Пойдем.

— Еще увидимся, Джордж.

— Насколько я понял, нас ожидает подобие fete champetre[14].

— Верно. Смотри в озеро не свались.

Когда они отошли на достаточное расстояние, Трой объявила:

— На месте Джорджа я бы тебя пришибла.

Мистер Уипплстоун стоял у возвышения, устроенного перед развешанным по стене нгомбванским оружием. Чуть поблекшие волосы его были изящно причесаны, на несколько замкнутом лице изображалось ласковое внимание. Настороженно поблескивал монокль. Завидев Аллейнов, он радостно улыбнулся и устремился им навстречу.

— На редкость пышный прием, — сказал он.

— Вы имеете в виду — непропорционально пышный? — подсказал Аллейн.

— Ну, это, пожалуй, слишком сильное слово. Я все вспоминаю Мартина Чэзлвита.

— «Тоджеры уже начали действовать»?

— Да. — Мистер Уипплстоун взглянул Аллейну прямо в глаза и спросил: — Ничего тревожного по вашей части?

— Нет уж простите, не по моей.

— Но с вами же консультировались.

— А, — откликнулся Аллейн, — вы об этом. Неявно. И совершенно неофициально, просто пригласили посмотреть, как здесь и что. Основную работу проделал братец Гибсон.

— Ну и прекрасно.

— Кстати, вам известно, что здесь сегодня прислуживает ваш домочадец, Чабб?

— О да. Они с миссис Чабб уже много лет как состоят в списке вспомогательного персонала фирмы, так он мне сказал. И их нередко привлекают для участия в подобных оказиях.

— Да.

— Вы считаете, что это еще одно из наших совпадений?

— Ну… в данном случае вряд ли.

— А как поживает Люси Локетт? — улыбнулась Трой.

Мистер Уипплстоун состроил гримаску, позволив моноклю выпасть из глазницы.

— Вам обоим следует с ней познакомиться, — сказал он, — и заодно отведать стряпни миссис Чабб. Обещайте.

— С большим удовольствием, — тепло сказала Трой.

— Я позвоню вам завтра, и мы обо всем договоримся.

— Да, по поводу Люси Локетт, — встрепенулся Аллейн. — Хорошо, что я вспомнил, — мистер Шеридан. Вам не известно, чем он занимается?

— Что-то делает в Сити. А что?

— Ничего конкретного, просто его знакомство с Санскритами вызывает к нему определенный интерес. Он никак не связан с Нгомбваной?

— Насколько я знаю, нет.

— Впрочем, сюда его не пригласили, — заметил Аллейн.

Через густеющую толпу в их направлении двигался один из адъютантов. Аллейн узнал в нем своего сопровождающего в Нгомбване. Увидев Аллейна, адъютант разулыбался и устремился прямо к нему.

— Мистер Аллейн, его превосходительство господин посол просил передать вам, что президент будет чрезвычайно рад видеть вас среди официальных гостей во время праздника в парке. Когда придет время, я вас провожу. Возможно, мы могли бы встретиться прямо здесь.

— Он очень любезен, — отозвался Аллейн. — Сочтем за честь.

— Подумать только, — пробормотал мистер Уипплстоун, когда адъютант удалился. — Похоже, Тоджеры и впрямь начали действовать.

— Это не Тоджеры, это Громобой. Я бы с удовольствием обошелся без подобной чести.

— Как ты думаешь, что он имел в виду, когда сказал, что хочет просить нас об услуге? — спросила Трой.

— Он сказал это не мне, дорогая. Тебе.

— Ладно, я тоже собираюсь попросить его об услуге.

— За решение этой задачки приз не присуждается. Она хочет, — объяснил Аллейн мистеру Уипплстоуну, — чтобы Громобой ей позировал.

— Я уверен, — слегка поклонившись, подхватил мистер Уипплстоун, — вам достаточно будет пустить слух об этом и… о боже ты мой!

Он умолк, уставившись на двери, сквозь которые втекали внутрь последние гости. Среди них, разительно выделяясь ростом и статью, выступали личные пугала мистера Уипплстоуна — Санскриты, брат и сестра.

На сей раз они принарядились применительно к случаю. То есть облачились в одежду, предназначавшуюся у них для выхода в свет. Санскрита облекала совершенно несусветная, на консервативный вкус мистера Уипплстоуна, сорочка — сплошь кружева и оборочки с парой-другой блесток, мерцавших в глубинах складок. Множество перстней красовалось на его покрытых ямочками перстах. Стриженные «под пажа» светлые волосы спадали на уши. Он был искусно, но очень приметно еn maquillage[15], как с содроганием мысленно выразился мистер Уипплстоун. Лиловые волосы его сестры, казавшейся необъятной в зеленом, тоже оборчатом атласном платье, также были подстрижены челочкой, а по бокам уложены наподобие буклей, отчего колоссальное лицо ее стало квадратным. Двигались они медленно, словно две огромные баржи, подталкиваемые сзади буксирами.

— Я так и думал, что вы удивитесь, — усмехнулся Аллейн. При его росте приходилось склоняться к мистеру Уипплстоуну, чтобы можно было разговаривать, не повышая голоса. Слитный гул голосов почти заглушал оркестр, который, продолжая свой поход сквозь столетие, уже добрался до веселых деньков Кокрановых ревю[16].

— А вы знали, что их пригласят? — спросил мистер Уипплстоун, качнув головой в сторону Санскритов. — Право, это уж слишком!

— Согласен, приятного в них мало. Кстати, где-то здесь порхает еще парочка фазанов из каприкорновского заказника.

— Надеюсь, не…

— Монфоры.

— Ну, это еще куда ни шло.

— Полковник, как выяснилось, был важной шишкой в пору создания их армии.

Мистер Уипплстоун удивленно воззрился на Аллейна.

— Вы говорите о Кокбурн-Монфоре? — спросил он.

— Да.

— Тогда какого дьявола его жена мне так и не сказала?! — сварливо воскликнул мистер Уипплстоун. — Бестолковое существо! Почему она отбросила Кокбурнов? Как это все утомительно! Ну что ж, его-то должны были пригласить. Я с ним никогда не сталкивался. В ранние мои дни он там не появлялся, а когда я вернулся, его уже не было. — Мистер Уипплстоун на миг примолк, размышляя, затем сокрушенно проговорил: — Как ни грустно, но полковник, по-моему, опустился. И жена его, боюсь, тоже.

— Пристрастились к бутылке?

— Мне кажется, да. Я ведь говорил вам, что они были у Шеридана в тот вечер, когда я к нему спустился? Как она спряталась, увидев меня?

— Говорили.

— И как она… э-э…

— Лезла к вам с разговорами у ветеринара? Тоже говорили.

— Ну вот.

— Думаю, если она увидит вас здесь, вам не избежать еще одной беседы. Познакомьте нас, если представится случай.

— Вы серьезно?

— Вполне.

И уже через десять минут мистер Уипплстоун сказал, что Кокбурн-Монфоры совсем близко, футах в тридцати, и подвигаются в их направлении. Аллейн предложил как бы ненароком сблизиться с ними.

— Хорошо, друг мой, если вы настаиваете…

Так они и сделали. Кокбурн-Монфоры заметили мистера Уипплстоуна и поклонились. Трое друзей увидели, как жена принялась что-то говорить мужу, явно предлагая подойти и поздороваться.

— Добрый вечер! — воскликнула она, приближаясь. — В каких странных местах мы с вами встречаемся, правда? То у ветеринара, то в посольстве. — И, подойдя вплотную, продолжала: — Я рассказала мужу про вас и про бедную кошечку. Дорогой, это мистер Уипплстоун, наш новенький, из номера один по Уок, помнишь?

— Приветствую! — гаркнул полковник Кокбурн-Монфор.

Мистер Уипплстоун, исполняя, как он его понимал, желание Аллейна, старательно изображал светского человека.

— Как поживаете? — вежливо отозвался он и продолжил, обращаясь к даме: — Вы знаете, мне так стыдно за себя. Мне и в голову не пришло, когда мы знакомились, что ваш муж — это тот самый Кокбурн-Монфор. Из Нгомбваны, — добавил он, увидев, что она не понимает, о чем речь.

— А, вы об этом. Мы предпочитаем «Кокбурна» опускать. Люди вечно перевирают эту половину нашей фамилии, — сказала миссис Кокбурн-Монфор, внимательно оглядев Аллейна и снова переведя взгляд на мистера Уипплстоуна, который подумал: «По крайней мере оба вроде бы трезвы». Впрочем, ему тут же пришло в голову, что, скорее всего напиться в лоск им уже просто не удается. Он представил Аллейна, и дама немедля сосредоточила все внимание на нем, лишь временами бросая загнанный, но дружеский взгляд на Трой, которой, в свой черед, занялся полковник, предварительно окинув ее долгим остекленелым взором.

В сравнении с Санскритами, думал мистер Уипплстоун, они все же не так ужасны или, если быть точным, ужасны на более приемлемый манер. Полковник хриплым голосом рассказывал Трой, что, когда президент приветствовал Аллейнов, они с женой только что не наступали им на пятки. Его явно разбирало любопытство относительно причин столь сердечного приема, и он принялся без особых изысков и околичностей вытягивать из Трой потребные сведения. Бывала ль она в Нгомбване? И если бывала, как это им удалось ни разу не встретиться? Уж он-то точно бы ее не забыл, если б хоть раз увидел, прибавил полковник, слегка выкатывая глаза и подкручивая воображаемые усы. Его настырность начала действовать Трой на нервы, и она решила, что самый простой способ отвязаться от него — это сказать, что муж учился с президентом в одной школе.

— А! — сказал полковник. — Вон оно что? Ну тогда понятно.

Трудно сказать, почему эта реплика показалась Трой оскорбительной.

Внезапно все голоса стихли, и сразу стал слышен оркестр. Он уже добрался до наших дней и наигрывал из «Моей прекрасной леди», когда в залу вошли президент и его приближенные. С важностью, без малого королевской, они проследовали к возвышению под африканским трофеем. В тот же миг, заметил Аллейн, в самом темном углу галереи возник и замер, оглядывая толпу, Фред Гибсон. Оркестр играл «Если повезет чуть-чуть», и Аллейн подумал, что это могло бы быть музыкальной темой Фреда. Когда Громобой достиг возвышения, оркестр уважительно приглушил звучание.

Откуда ни возьмись появился и застыл, образовав центральную фигуру варварского трофея, церемониальный копьеносец — весь в перьях, в ручных, ножных и шейных браслетах, в львиной шкуре. Громобой уселся. К краю возвышения вышел посол. Дирижер взмахнул палочкой, и музыканты сыграли несколько звучных, призывающих к почтительному вниманию тактов.

— Ваше превосходительство, господин президент, сэр. Милостивые лорды, леди и джентльмены, — произнес посол. В течение некоторого времени он продолжал приветствовать своего президента, своих гостей и — в самых общих выражениях — замечательное взаимопонимание, утвердившееся между его правительством и правительством Объединенного королевства, взаимопонимание, которое служит залогом продолжения постоянно развивающегося… Тут смысл его речи несколько затуманился, однако посол сумел закруглить ее несколькими эффектными фразами и сорвать учтивые аплодисменты.

Затем поднялся Громобой.

«Я обязана запомнить все это, — думала Трой. — Точно. Отчетливо. Запомнить все. Похожую на гусарский кивер шапку седых волос. Игру света во впадинах висков и щек. Тугой синий мундир, эти белые лапищи, мерцание оружия. И фон, фон, ради всего святого! Нет, я обязана это запомнить, просто обязана».

Она взглянула на мужа, тот приподнял в ответ одну бровь и прошептал:

— Я спрошу.

Трой стиснула его руку.

Громобой говорил недолго. Чудовищные раскаты его голоса оставляли впечатление, будто звучит гигантский контрабас. Как и можно было ожидать, он говорил о вечных узах дружбы, связывающих страны Содружества. Несколько менее официально прозвучали слова о радости, доставленной ему возвращением в любимые места его юности. Развивая эту тему, он, к великому неудовольствию Аллейна, остановился на своих школьных днях, на зародившейся тогда вовек нерушимой дружбе. Тут президент принялся обшаривать глазами аудиторию и, отыскав свою жертву, послал Аллейнам ослепительную улыбку. Гости оживленно зашептались, а чрезвычайно развеселившийся мистер Уипплстоун пробормотал нечто о «средоточии всеобщего внимания». Несколько звучных общих мест завершили маленькую речь.

Когда унялись аплодисменты, посол объявил, что торжества переносятся в парк, и в тот же миг шторы раздернулись и распахнулись стеклянные двери в парк. За ними обнаружился чарующий вид. Золотистые звездообразные фонари, уменьшаясь в размере, сходились вдали, отраженные в маленьком озере, также вносившем свой вклад в ложную перспективу, которая замыкалась на дальнем его конце ярко освещенным ало-белым шатром. Баронсгейтские «Прекрасные виды» могли гордиться своей работой.

— Постановка, как почему-то хочется все это назвать, просто великолепна, — шепнул Аллейну мистер Уипплстоун. — Мне не терпится поглядеть, как вы оба будете красоваться в шатре.

— Зря вы так налегали на шампанское, — ответил Аллейн, и дипломат издал в ответ уютный воркующий звук.

Официальные лица вышли в парк, следом потянулись гости. Адъютант, как и было условлено, отыскал Аллейна с Трой и проводил до шатра. Громобой радостно встретил их и представил десятку важных гостей, среди которых, к веселому удивлению Аллейна, оказался и его брат Джордж, далеко не единожды занимавший в ходе своей дипломатической карьеры пост посла в самых разных странах. Остальные важные лица были по преимуществу прежними британскими губернаторами Нгомбваны и представителями соседствующих с ней независимых африканских государств.

Было бы неверным сказать, что для Громобоя установили в шатре подобие трона. Его кресло располагалось не выше прочих, однако стояло отдельно от них, а прямо за ним утвердился церемониальный копьеносец. От президентского кресла, как от острия стрелы, двумя шеренгами расходились кресла гостей. Со стороны дома, подумал Аллейн, да и оттуда, где по берегам озера расселись прочие гости, было чем полюбоваться.

Музыканты сошли с галереи и скромно устроились поближе к дому, среди деревьев, частично скрывавших оконца уборной, о которых Гибсон говорил Аллейну.

Когда все уселись, из темноты выкатили большой экран, заслонивший стеклянные двери, которые смотрели по-над озером на шатер. В луче проектора на экране возникли картины дикой природы Нгомбваны. Группа настоящих нгомбванских барабанщиков появилась перед экраном, фонари в саду потускнели, барабанщики начали представление. Барабаны рокотали, то усиливаясь, то слабея, рассыпаясь дробью и бухая; тревожные в своей монотонности. Неуместные в этой обстановке, они создавали на редкость устрашающий шум. Отряд воинов, размалеванных и вооруженных, выскочил из темноты и ударился в пляс. Ноги их тяжело и гулко опускались на подстриженную траву. Какие-то незримые в темноте люди, скорее всего нгомбванцы, принялись хлопать в ладоши, отбивая ритм. Все большее число гостей, ободренных то ли шампанским, то ли тем, что и их в темноте разглядеть было трудно, присоединялось к этому тяжеловесному сопровождению воинственного танца. Представление завершилось оглушающим грохотом.

Громобой произнес несколько пояснительных слов. Снова начали разносить шампанское.

Если не считать президента, Нгомбвана произвела на свет только одну знаменитость: певца, который был, строго говоря, басом, но обладал поразительным вокальным диапазоном, выходившим за пределы четырех октав, по которым его голос разгуливал без малейших намеков на срывы или модуляции. Его настоящее имя, которого ни один европеец выговорить не мог, пришлось сократить до простенького «Карбо», под этим прозвищем он и приобрел мировую славу.

Ему-то и предстояло появиться сейчас перед публикой.

Он вышел из темноты бальной залы и встал перед экраном, освещенный сильным прожектором: чернокожий мужчина в обычном смокинге, но с совершенно необычным выражением исключительности, сквозившим в его облике.

Все золотистые звезды, все огни в доме погасли. Лампочки оркестрантов были прикрыты темными абажурами. Гореть остался один-единственный фонарь, тот самый, на который так сетовал Гибсон — над президентом, — теперь только его и певца на другом краю озера удавалось различить в окутанном тьмой парке.

Оркестр сыграл вступительную фразу.

Одна-единственная глубокая, долгая нота невероятной красоты и силы поплыла над озером оттуда, где стоял певец.

Она еще висела в воздухе, когда откуда-то донесся звук, похожий на щелчок бича, и тут же в доме завизжала женщина и продолжала визжать не останавливаясь.

Свет в шатре погас.

То, что за этим последовало, походило на внезапно разразившуюся бурю: сумятица криков, отдельные взвизги, не столь неотвязные, как тот, что продолжал долетать из дома, начальственные вопли, грохот падающих кресел, плеск от чего-то или кого-то, свалившегося в озеро. Рука Аллейна на плече жены. Его голос: «Не двигайся, Трой. Оставайся на месте». Голос, который ни с чем нельзя было спутать, голос Громобоя, ревущий что-то на родном языке, вновь Аллейн: «Нет! Не надо!» Короткий гортанный вскрик совсем рядом, глухой удар. И следом многократные выкрики, заставившие вспомнить о короле и придворных в известной пьесе: «Огня! Огня! Огня!»

Огни появились: сначала в шатре, потом верхние, в парке. Они осветили гостей, в большинстве своем по-прежнему сидевших по берегам озера; впрочем, не меньшее их число, вскочив на ноги, что-то испуганно выкрикивало. Они осветили великого певца, неподвижно стоявшего в луче прожектора, и множество людей, с решительным видом поспешавших с разных сторон парка, — одни направлялись к шатру, другие к дому.

В самом же шатре Трой увидела лишь спины мужчин, сгрудившихся и заслонивших от нее мужа.

Оттертые на второй план женщины обменивались отрывистыми замечаниями.

Она услышала голос шурина, произнесший: «Только не паниковать. Сохраняйте спокойствие. Никакой паники», — и, несмотря на полную неразбериху, царившую в ее голове, подумала, что при всей разумности этого совета он, к сожалению, выглядит смехотворным.

Впрочем, наставления Джорджа вскоре были повторены, утратив при этом какую-либо смехотворность, крупным и крепким мужчиной, появившимся рядом с певцом.

— Леди и джентльмены, будьте добры сохранять тишину и не покидать своих мест, — сказал он, и Трой мгновенно различила в нем выучку Скотленд-Ярда.

Визжащую женщину повели куда-то в глубины дома. Впрочем, она больше не визжала, а тараторила что-то, истерично и неразборчиво. Голос ее удалялся и вскоре стих.

К этому времени крупный и крепкий мужчина уже входил в шатер. Люди, стоявшие перед Трой, расступились, и она увидела то, на что они все смотрели.

Затянутое в пышный мундир тело, раскинув руки, распростерлось лицом вниз на полу, пронзенное копьем с плюмажем из перьев. Там, где копье пробило небесно-синий китель, поблескивало темное пятно. Перья вблизи него отливали красным.

Рядом с телом стоял на коленях Аллейн.

Крупный мужчина, встав перед Трой, снова загородил от нее эту картину. Она услышала голос мужа:

— Людей отсюда лучше убрать.

Мгновение спустя Аллейн оказался с ней рядом и, взяв за руки, развернул в другую сторону.

— Все в порядке? — спросил он. — Да?

Трой кивнула и тут же очутилась в толпе вытесняемых из шатра гостей.

Когда гости ушли, Аллейн вернулся к пробитому копьем телу и вновь опустился около него на колени.

Он снизу вверх взглянул на коллег и слегка покачал головой.

Суперинтендант Гибсон пробормотал:

— Все-таки они это сделали!

— Не совсем, — отозвался Аллейн.

Он поднялся, люди, окружавшие тело, расступились. И за ними обнаружился Громобой, сидящий в кресле, которое не вполне походило на трон, тяжело дышащий и глядящий прямо перед собой.

— Это посол, — сказал Аллейн.

Расследованию дела об убийстве в нгомбванском посольстве суждено было войти в анналы Скотленд-Ярда в качестве классического примера работы полиции. Движимый глухим гневом, Гибсон ухитрился — не без помощи Аллейна — за считаные минуты превратить сцену, на которой разыгралась трагедия, в подобие образцового пункта отбраковки скота. Быстрота, с которой он произвел эту операцию, была поистине замечательной.

Гостей, согнанных в бальную залу, «обрабатывали», как впоследствии выразился Гибсон, в смежной столовой. Здесь их подводили к устроенному на козлах столу, заставленному изысканными блюдами от «Костара и Кая», ныне сдвинутыми в сторону, чтобы освободить место для шестерых вытребованных из Ярда полицейских, которые, держа перед собой копии списка приглашенных, с присущим их профессии тактом проверяли имена и адреса.

Большую часть гостей отпускали восвояси через боковую дверь, за которой их поджидали машины. Небольшую группу очень вежливо попросили остаться.

Трой, подойдя к столу, обнаружила среди офицеров Ярда инспектора Фокса, всегдашнего помощника Аллейна. Фокс сидел последним в ряду полицейских, время от времени отводя от своего левого уха хвост затейливо разложенного на блюде холодного фазана. Подняв взгляд поверх стареньких очков и обнаружив перед собой Трой, он словно окаменел. Трой наклонилась к нему.

— Да, Братец Лис, это я, — промурлыкала она. — Миссис Р. Аллейн, Ридженси-Клоуз, 48, Юго-Запад, 3.

— С ума бы не сойти! — пожаловался своему списку Фокс и затем с трудом выдавил: — Как вы насчет того, чтобы поехать домой? Не против?

— Ничуть. У нас наемный автомобиль. Попросите кого-нибудь вызвать его. Заказан на имя Рори.

Инспектор Фокс вычеркнул ее имя из списка.

— Спасибо, мадам, — громко сказал он. — Мы вас не задерживаем.

Трой отправилась домой и, лишь попав туда, поняла, насколько она измотана.

Подтянутую до сей поры кверху ткань шатра опустили, снаружи поставили констеблей. Освещенный изнутри шатер сиял посреди темного парка, словно надувной шарик в алую и белую полоску. По стенам его двигались, вырастая и пропадая, искаженные тени. Внутри работали эксперты.

В маленькой комнатке, в обычное время служившей кабинетом посольскому кастеляну, Аллейн с Гибсоном пытались добиться от миссис Кокбурн-Монфор хотя бы одного вразумительного ответа.

Визжать она уже перестала, но, судя по выражению лица, могла в любую минуту начать сызнова. Лицо покрывали полоски туши, рот был приоткрыт, она то и дело дергала себя двумя пальцами за отвисшую нижнюю губу. Пообок стоял муж, полковник, держа нелепый в его руках пузырек с нюхательной солью.

Три женщины в лавандовых платьях, шапочках и элегантных передничках рядком сидели вдоль стены, словно дожидаясь, когда их выпустят на сцену, чтобы они исполнили какой-нибудь танец субреток. Та, что покрупнее, служила в полиции и носила чин сержанта.

За столом расположился еще один сержант, мужчина в форме, а на самом столе бочком сидел Аллейн, разглядывая миссис Кокбурн-Монфор. Рядом с ним, ухватив себя за нижнюю челюсть так, словно в ней сосредоточился весь его нуждавшийся в срочном усмирении крутой нрав, возвышался Гибсон.

Аллейн говорил:

— Миссис Кокбурн-Монфор, нам всем ужасно жаль, что приходится приставать к вам с вопросами, но дело действительно не терпит отлагательств. Итак. Я собираюсь повторить, насколько смогу, то, что вы нам, как мне представляется, рассказали, и, если я ошибусь, очень вас прошу, очень, прервите меня и укажите ошибку. Договорились?

— Ну же, Крисси, старушка, давай, — встрял ее муж. — Побольше мужества, Крисси. Все уже позади. На-ка!

Он протянул жене пузырек, но та, не взглянув, оттолкнула его руку.

— Вы, — продолжал Аллейн, — находились в дамской туалетной. Вы пришли сюда в то время, когда гости переходили из залы в парк, и собирались присоединиться к мужу уже в парке, перед началом концерта. Других гостей в туалетной не было, зато были вот эти леди, горничные. Правильно? Хорошо. Дальше. У вас возникла потребность воспользоваться одной из четырех кабинок, второй слева. Вы еще находились там, когда погас свет. Пока, стало быть, я все излагаю верно?

Полковничиха кивнула, переводя взгляд с Аллейна на мужа.

— Теперь следующий эпизод. Только постарайтесь изложить его по возможности четко. Что произошло после того, как погас свет?

— Я совершенно не понимаю, что тут произошло. Вернее — почему. Я же вам говорила. Я в самом деле думаю, — миссис Кокбурн-Монфор выдавливала из себя слова, будто зубную пасту из тюбика, — что могла лишиться рассудка. Я была так потрясена. Думала, что меня убьют. Правда, Хьюги…

— Ради бога, Крисси, соберись с духом. Никто же тебя не убил. Валяй дальше. Чем быстрей все расскажешь, тем быстрей мы уберемся отсюда.

— Ты такой черствый, — посетовала она и повернулась к Аллейну: — Правда? Он очень черствый.

Впрочем, после некоторого количества уговоров дама согласилась валять дальше.

— Я была еще там, — сказала она. — В уборной. Правда! Так все неловко вышло. Свет погас, но через окошко наверху снаружи проникали какие-то отблески. Я решила, что они связаны с представлением. Ну, вы знаете. Эти барабаны, танцы. Я знала, что ты будешь сердиться, Хьюги, дожидаясь меня снаружи, потому что концерт уже начался и вообще, но что тут можно было поделать?

— Да все в порядке. Все понимают, что ты съела что-то не то.

— Да, и тут они закончились — танцы и барабанный бой, — и… и я тоже закончила и уже собралась выходить, как вдруг дверь распахнулась и ударила меня. Очень сильно. По… по спине. И он меня схватил. За руку. Так грубо. И вышвырнул наружу. Я вся ободрана, дрожу, у меня шок, а вы меня здесь держите. Он меня так швырнул, что я упала. В туалетной. Там было гораздо темней, чем в уборной. Непроглядная тьма. И я лежала там, а снаружи хлопали в ладоши, а потом послышалась музыка и голос. Голос, может, и чудесный, но мне, лежавшей там, ушибленной, потрясенной, он показался завыванием погибшей души.

— Продолжайте, пожалуйста.

— И тут этот жуткий выстрел. Совсем рядом. Громыхнуло прямо в уборной. А за ним — секунды не прошло — он выскочил наружу и как пнет меня ногой.

— Ногой! Ты хочешь сказать, он намеренно…

— Он об меня споткнулся, — уточнила миссис Кокбурн-Монфор. — Чуть не упал, вот и вышло, что пнул. А я решила, что он и меня застрелит. Ну и, конечно, завизжала. Во весь голос.

— И что?

— И он удрал.

— А потом?

— А потом вбежали вот эти трое. — Она показала на горничных. — Рыскали там в темноте и тоже меня пинали. Случайно, конечно.

Три женщины шевельнулись на своих стульях.

— Откуда они появились?

— Да откуда мне знать! Хотя нет, я знаю, потому что слышала, как хлопнула дверь. Они были в других трех кабинках.

— Все трое?

Аллейн взглянул на женщину-сержанта:

— Итак?

— Мы хотели взглянуть на Карбо, сэр, — признала та. — Он был совсем рядом. Пел.

— И полагаю, вы, все трое, залезли на сиденья.

— Сэр.

— Попозже поговорим. Садитесь.

— Сэр.

— Ну хорошо, миссис Кокбурн-Монфор, что произошло следом за этим?

Оказалось, у кого-то нашелся фонарик, при свете которого они подняли миссис Кокбурн-Монфор на ноги.

— Фонарь был у вас? — спросил Аллейн женщину-сержанта. Та подтвердила, что да, у нее. Миссис Кокбурн-Монфор продолжала вопить, в парке и в доме слышался шум. Потом зажегся свет.

— И вот эта женщина, — миссис Кокбурн-Монфор показала на сержанта, — да-да, вот эта самая. Вы знаете, что она сделала?

— Видимо, хлопнула вас по щеке, чтобы вы замолчали.

— Да как она смела! После всего, что я пережила. Еще и орала на меня, приставала с вопросами. А потом имела наглость заявить, что не может век здесь торчать, и оставила меня на этих двух. Хотя, должна сказать, у них-то хватило такта дать мне таблетку аспирина.

— Очень этому рад, — учтиво отозвался Аллейн. — Теперь я задам вам вопрос, а вы постарайтесь ответить на него как можно точнее. У вас сохранилось какое-либо впечатление о внешнем облике этого мужчины? Все-таки некоторое количество отраженного света, проникавшего через окошки вверху, здесь было. Удалось ли вам увидеть его, хотя бы на миг?

— О да, — совершенно спокойным голосом сказала она. — Да, удалось. Это был черный.

— Вы в этом уверены? Уверены по-настоящему? — спросил Аллейн.

— Полностью. Я видела его голову на фоне окна.

— А это не мог быть, к примеру, белый человек в натянутом на голову чулке?

— Нет-нет. Мне кажется, чулок у него на голове и вправду был, хотя наверняка сказать не могу.

Она бросила взгляд на мужа и немного понизила голос.

— Кроме того, — сказала она, — я учуяла его запах. Если вы жили там, как мы, вы в этом не ошибетесь.

Муж ее что-то буркнул в подтверждение.

— Да? — поднял бровь Аллейн. — Насколько я знаю, мы производим на них такое же впечатление. Один мой друг, африканец, говорил мне, что прошел почти год, прежде чем он перестал впадать в полуобморочное состояние, оказываясь в лондонских лифтах под конец рабочего дня. — И прежде чем кто-либо успел вставить слово, продолжил: — Ну хорошо, тут появились наши люди, и я думаю, что начиная с этого момента мы вправе полагаться на их показания. — Он взглянул на Гибсона. — Вы не?..

— Нет, — сказал Гибсон. — Спасибо. Ничего. Мы отпечатаем изложение нашей недолгой беседы, мадам, и попросим вас просмотреть его и подписать, если оно вас устроит. Простите, что побеспокоили. — И добавил вполне предсказуемое: — Вы очень нам помогли.

Аллейну осталось только гадать, чего ему стоила эта рутинная вежливость.

Полковник, игнорируя Гибсона, отрывисто поинтересовался у Аллейна:

— Могу я наконец увести отсюда мою жену? Ей необходимо повидаться с доктором.

— Разумеется. Уводите. Как зовут вашего доктора, миссис Кокбурн-Монфор? Может быть, позвонить ему, попросить, чтобы подъехал к вам домой?

«Старушка» Крисси открыла было рот, но тут же закрыла, поскольку полковник произнес:

— Спасибо, не стоит беспокоиться. Приятного вечера вам всем.

Аллейн подождал, пока они доберутся до двери, и только тогда сказал:

— О, кстати. Не показалось ли вам, что на этом мужчине была какая-то форма? Или ливрея?

Последовала долгая пауза, после которой миссис Кокбурн-Монфор ответила:

— Боюсь, что нет. Нет. Понятия не имею.

— И опять-таки кстати, полковник. Это ваша нюхательная соль?

Полковник уставился на него словно на сумасшедшего, затем перевел бессмысленный взгляд на пузырек в своей руке.

— Моя? — удивился он. — За каким дьяволом мне нюхательная соль?

— Это моя, — высокомерно сообщила его жена. — Послушать вас, так можно подумать, будто мы по магазинам воруем. Нет, правда!

Она взяла мужа под руку и прижалась к нему, с презрением глядя на Аллейна.

— Этот чудной Уиппл-как-его-там, представляя вас, мог бы и предупредить, что вы ищейка. Пойдем, Хьюги, милый. — И с этими словами миссис Кокбурн-Монфор величаво покинула комнату.

Аллейну потребовались весь его такт, терпение и умение настоять на своем, чтобы заманить Громобоя в библиотеку, небольшую комнату на втором этаже. Когда президент оправился от потрясения — наверняка, думал Аллейн, куда более сильного, чем позволил себе показать, — он обнаружил явную склонность провести расследование на свой собственный манер.

Положение сложилось весьма щекотливое. С точки зрения закона посольство представляло собой территорию Нгомбваны. Гибсон с его Специальной службой оказался здесь по приглашению нгомбванского посла, так что определить, насколько далеко простирались их полномочия в нынешних, созданных смертью посла замысловатых обстоятельствах, было далеко не просто.

То же самое, хоть и по иным причинам, можно было сказать, думал Аллейн, о его, Аллейна, нахождении здесь. Специальная служба имела большую склонность обделывать свои дела без чужого догляда. Настроение Фреда Гибсона в данную минуту определялось смесью сдерживаемого изо всех сил профессионального огорчения и личного унижения. В обычной ситуации он ни за что бы не начал расследование так, как теперь, а присутствие Аллейна в самом, так сказать, центре заповедной зоны деятельности Специальной службы придавало и без того деликатному положению почти гротескный оттенок. В частности, и потому, что случившееся убийство формально позволяло переложить груз ответственности на Аллейна, поскольку преступления подобного рода находились в ведении его отдела.

Гибсон разрубил этот узел, позвонив своему начальству и добившись, чтобы расследовать дело поручили ему и Аллейну вместе — разумеется, с согласия посольства. Однако Аллейн сознавал, что ситуация может в любую минуту стать еще более щекотливой.

— Похоже на то, — сказал Гибсон, — что мы можем продолжать, пока кто-нибудь нас не остановит. Таковы, во всяком случае, инструкции, которые я получил. Собственно говоря, и ты тоже, причем по трем причинам: твое начальство, твой отдел и личная просьба президента.

— Который желает теперь созвать всю свою челядь, включая копьеносца, и закатить перед ней пламенную речь на родном языке.

— Идиотская комедия, — буркнул Гибсон.

— Да, пожалуй, но раз он настаивает… Послушай, — оживился Аллейн, — возможно, дать им поговорить — это не такая уж и плохая идея при условии, что мы будем знать, о чем они говорят.

— Каким же это…

— Фред, допустим, мы позвоним мистеру Сэмюэлю Уипплстоуну и попросим его немедленно приехать сюда — ну, ты знаешь, «окажите нам любезность» и так далее. Стараясь не создавать впечатления, будто мы тащим его за шиворот.

— Зачем? — без энтузиазма спросил Гибсон.

— Он говорит по-нгомбвански. Живет в пяти минутах ходьбы отсюда, сейчас наверняка уже у себя. Каприкорн-Уок, дом один. Давай позвоним. В телефонном справочнике его, я думаю, еще нет, попробуйте через станцию, — посоветовал Аллейн взятому ими в помощники сержанту и, когда тот подошел к телефону, добавил: — Сэмюэль Уипплстоун. Пошлите за ним машину. Я сам с ним поговорю.

— Так в чем твоя идея? — без выражения поинтересовался Гибсон.

— Мы позволим президенту обратиться с речью к войскам, хотя что там «позволим», помешать мы ему все равно не можем, но по крайности будем знать все им сказанное.

— А сам-то он где, ради всего святого? Куда ты его запихал? — спросил Гибсон так, словно президент был пропавшим предметом домашнего обихода.

— В библиотеку. Он согласился посидеть там, пока я не вернусь. Надо поставить людей в коридоре, и пусть глядят в оба.

— Да уж как не глядеть! Если мы и впрямь имеем дело с неудавшимся покушением, наш общий друг должен сейчас охотиться за своей настоящей жертвой.

Сержант уже говорил по телефону.

— Суперинтендант Аллейн хотел бы сказать вам несколько слов, сэр.

В голосе мистера Уипплстоуна, как почудилось Аллейну, прорезалась нотка профессиональной сдержанности.

— Мой дорогой Аллейн, — начал он, — это чрезвычайно неприятное событие. Насколько я понял, посол стал… жертвой покушения?

— Да.

— Как это ужасно. Ничего худшего и представить себе невозможно.

— Если не считать гибели того, кому на самом деле предназначался удар.

— О… понимаю. Президента.

— Послушайте, Сэм… — Аллейн изложил свою просьбу.

— О боже, — произнес мистер Уипплстоун.

— Я понимаю, что прошу совсем не о мелочи. Что это, в сущности говоря, наглость с моей стороны. Но поиски нейтрального переводчика займут немалое время. Ни один из нгомбванцев тут не годится…

— Нет-нет-нет, конечно. Успокойся, Люси. Хорошо, я буду.

— Огромное спасибо. У дверей вас ждет машина. До встречи.

— Приедет? — спросил с надеждой Гибсон.

— Да. Сержант, сходите попросите мистера Фокса встретить его и привести сюда, хорошо? Светловолосый. Лет шестидесяти. В очках. Обходиться с чрезвычайной любезностью.

— Сэр.

И через несколько минут мистер Уипплстоун, сменивший фрак на поношенный смокинг, уже входил, осторожно переступая, в комнату, сопровождаемый инспектором Фоксом, которому Аллейн жестом велел остаться.

По-прежнему мрачный Гибсон захлопотал вокруг мистера Уипплстоуна:

— Сами знаете, как это бывает, сэр. Президент настаивает на том, чтобы обратиться к своим людям, а мы…

— Да-да, я вполне понимаю, мистер Гибсон. Вы в трудном положении. Скажите, могу я узнать подробности происшедшего? Конечно, переводчика это напрямую не касается, но… вкратце?

— Разумеется, можете, — ответил Аллейн. — Итак, вкратце. Кто-то произвел выстрел, который вы наверняка слышали. Судя по всему, из дамской уборной. От выстрела никто не пострадал, но, когда зажегся свет, оказалось, что посол лежит замертво на полу шатра, заколотый церемониальным нгомбванским копьем, которое все время носили за президентом. Копьеносец в этот миг сидел на корточках в нескольких шагах от него. Насколько мы поняли — он не говорит по-английски, — когда после выстрела все принялись метаться туда-сюда в темноте и вопить, кто-то рубанул его по шее и отнял копье.

— Вы ему верите?

— Не знаю. Я был там, в шатре, вместе с Трой. Она сидела рядом с президентом, я рядом с ней. Когда раздался выстрел, я велел ей оставаться на месте и тут же увидел, как Громобой привстает, словно собираясь уйти. На миг он обозначился силуэтом на фоне экрана по ту сторону озера, залитого светом прожектора, направленного на Карбо. Я толкнул его назад в кресло, велел не шевелиться, а сам встал перед ним. Через долю секунды что-то рухнуло мне на ногу. Какой-то осел завопил, что президента застрелили. Сам Громобой вместе с другими кричал, требуя света. Свет зажегся — и мы увидели посла, буквально приколотого к земле.

— Значит, ошибка?

— Общее впечатление складывается такое — ошибка. Они были практически одного роста, сложены одинаково. Его ударили копьем в спину, а только со спины он и был виден на фоне освещенного экрана. И еще одно. Мой коллега сказал, что поставил двух своих людей у заднего выхода из шатра. После выстрела оттуда выскочил черный лакей. Они его сцапали, однако говорят, что малый был попросту перепуган. Так ведь, Фред?

— Так-то так, — подтвердил Гибсон. — Но беда в том, что, пока они разбирались, кто попался им в лапы, кто-то другой, вполне возможно, проскользнул в шатер — в такой-то чертовой темнотище, если вы простите мне подобные выражения, сэр.

— Кто-то другой? — удивленно переспросил мистер Уипплстоун.

— Вообще говоря, кто угодно, — развел руками Аллейн. — Гость, слуга, выбирайте кого хотите.

— И выбрался оттуда? После… случившегося?

— Опять-таки отдаленная возможность этого существует. А теперь, Уипплстоун, если вы не возражаете…

— Да, конечно.

— Где состоится собрание племени, Фред? Президент сказал — в бальной зале. Годится?

— Годится.

— Тогда переговори с ним и объясни, что к чему, а я взгляну, как подвигается дело в шатре, и вернусь к вам, хорошо? Ты не против?

— Ничуть.

— Фокс, вы не пройдете со мной?

Дорогой Аллейн сжато рассказал Фоксу о показаниях миссис Кокбурн-Монфор и о пистолетном выстреле, если это был пистолетный выстрел, повлекшем за собой кульминационную сцену в парке.

— Да, задачка не из простых, — угрюмо резюмировал Фокс.

В шатре они обнаружили двух полицейских в форме, дактилоскописта и фотографа — сержантов Бейли и Томпсона, — а с ними сэра Джеймса Куртиса, которого в прессе никогда не упоминали без уважительного примечания «прославленный патологоанатом». Сэр Джеймс уже закончил внешний осмотр тела. Копье, жуткое в его неуместности, по-прежнему торчало под углом к жертве, Томпсон как раз фотографировал его крупным планом. Неподалеку валялся опрокинутый стул.

— Неплохо вы тут повеселились, Рори, — сказал сэр Джеймс.

— Копье прошло через сердце?

— Полагаю, да, а потом глубоко ушло в землю. Иначе бы не было такого окоченения. Похоже, после первого удара убийца еще приналег на копье, буквально пришпилив беднягу, как жука.

— Ужасно.

— Весьма.

— Закончили? — спросил Аллейн у выпрямившегося Томпсона. — Все сняли? Под всеми углами? Полный комплект?

— Да, сэр.

— Бейли, что насчет отпечатков?

Бейли, полицейский, главной чертой которого было редкостное упрямство, доложил, что он исследовал копье и обнаружил присутствие на древке всего одного набора отпечатков, да и те оказались смазаны. Он добавил, что камера может, конечно, выявить что-то невидимое глазу, однако у него нет на это особых надежд. Был измерен угол, под которым копье вошло в тело. Удар, сказал сэр Джеймс, нанесли сверху вниз.

— Что указывает на рослого мужчину, — прибавил он.

— Или на мужчину среднего роста, вставшего на стул, — предположил Аллейн.

— Да, возможно.

— Ладно, — распорядился Аллейн, — давайте вытащим эту штуку.

— Ну-ну, поработайте, — отозвался сэр Джеймс. Поработать действительно пришлось, причем работа оказалась не из приятных. В конце концов они прижали тело к земле и выдрали копье рывком, сопровождавшимся тошнотворными звуками и обильным истечением крови.

— Переверните его, — сказал Аллейн.

Глаза покойного были открыты, челюсть отвисла, обратив лицо посла в гротескную маску изумления. Входная рана была больше выходной. Коротко подстриженная трава намокла.

— Жуть, — коротко сказал Аллейн.

— Полагаю, мы можем забрать его с собой? — осведомился сэр Джеймс. — Я бы сразу провел вскрытие.

— Вот тут я не уверен. Мы ведь на земле Нгомбваны. Против машины из морга, пока она стоит вне посольства, им возразить нечего, однако не думаю, чтобы мы могли что-либо сделать с телом без их разрешения.

— О господи!

— У них могут иметься разного рода табу, обычаи, все что угодно.

— Ну что ж, — вздохнул далеко не обрадованный сэр Джеймс, — в таком случае я откланиваюсь. Если понадоблюсь, дайте знать.

— Ситуация щекотлива настолько, что мы тут ходим, будто стадо дрожащих Агагов. А вот и Фред Гибсон.

Последний явился с сообщением, что президент распорядился перенести тело в бальную залу.

— Зачем? — удивился Аллейн.

— На эту их ассамблею или как ее там. Затем тело поднимут наверх. Президент хочет отправить его самолетом в Нгомбвану.

— Всего доброго, — сказал сэр Джеймс и покинул шатер.

Суперинтендант кивнул одному из констеблей, тот привел людей с носилками и покрывалом. И полномочный представитель Нгомбваны возвратился в свое посольство, избавленный наконец от столь тяготившей его ответственности.

Аллейн повернулся к констеблям:

— В шатре все должно сохраниться как есть. Один из вас остается на страже. — Затем к Фоксу: — Ну что, дружище, усвоили картину? Мы все находились здесь, дюжина людей, включая — только не удивляйтесь — и моего брата.

— Да неужели, мистер Аллейн? Какое совпадение.

— Если вы не против, Братец Лис, мы пока не будем прибегать к этому слову. Со дня моей увеселительной поездки в Нгомбвану я то и дело слышу его, такое постоянство начинает меня утомлять.

— Виноват, больше не повторится.

— Ничего, не страшно. Продолжим. Мы все находились здесь, расположившись клином, вершину которого изображал президент. Вот его кресло, а в этом, рядом с ним, сидела Трой. По другую сторону президента — посол. Копьеносец, в настоящее время пребывающий под присмотром в мужской гардеробной, застыл прямо за креслом своего господина. За нашими спинами располагались на козлах столы с напитками, а чуть ближе к нам вот этот опрокинутый стул, назначение которого мне непонятно. Задним входом в шатер пользовались слуги. Их было двое, тот, что покрупнее, — из посольской челяди, другой — румяный коренастый малый в ливрее «Костара». Оба были на виду, когда погас свет.

— И стало быть, — подытожил любивший раскладывать все по полочкам Фокс, — как только появился пресловутый Карбо, его осветил прожектор — его и экран за его спиной. И из глубины шатра, оттуда, где стоял этот умелец с копьем, всякий, кто оказался бы между ним и экраном, выглядел бы как зритель, запоздавший к началу фильма.

— Верно.

— А когда после выстрела вы не позволили президенту встать, посол-то как раз встал, ну и получил, если можно так выразиться, по шапке.

— Если можно так выразиться.

— Далее, — в обычной своей основательной манере продолжал Фокс. — Да. Выстрел. Стреляли, как уверяет упомянутая вами дама, из окна женской уборной. Оружия, насколько я понял, так и не нашли?

— Дайте срок.

— И подтвердить рассказ этой дамы о громадном черном негодяе, который пинал ее ногами, некому?

— Нет.

— Но негодяя-то хоть поймали?

— Исчез, подобно призракам без плоти.

— Именно так. И мы, следовательно, должны предположить, что, после того как он выстрелил и промахнулся, его соучастник — копьеносец или кто-то еще — доделал работу за него?

— Возможно, именно этого от нас и ждут. На мой взгляд, все это дурно пахнет. Не стану утверждать, что запах возносится до небес, однако он, безусловно, присутствует.

— Но тогда что же?..

— Меня не спрашивайте, Братец Лис. И все-таки намеренно или нет, но выстрел отвлек на себя всеобщее внимание.

— И когда зажегся свет?..

— Когда зажегся свет, президент сидел в своем кресле, в которое я его запихнул, а Трой сидела в своем. Как и другие две дамы. Тело лежало в трех футах слева от президента. Гости метались по всему шатру. Мой старший брат дрожащим голосом призывал их не паниковать. Копьеносец стоял на коленях, держась за шею. Стул был опрокинут. Слуги испарились.

— Вот теперь я и впрямь усвоил картину.

— Хорошо, тогда пошли. Совет племени, ритуальное сборище, общая сходка или вече, называйте его как хотите, но оно вот-вот начнется, а мы запаздываем.

Аллейн повернулся к Бейли и Томпсону:

— Пока мне вас, ребята, порадовать нечем, но если вам удастся отыскать что-нибудь покрупнее отпечатка женского пальца во второй налево кабинке дамской уборной, для меня это будет как бальзам в Галааде. Вперед, Фокс.

Однако у самого дома они столкнулись с разгневанным Гибсоном, сопровождаемым учтивым мистером Уипплстоуном.

— Что случилось, Фред? — поинтересовался Аллейн. — Опять дали трещину отношения между расами?

— Можно и так сказать, — признал Гибсон. — Он снова сует нам палки в колеса.

— Президент?

— А кто же еще? Он, видишь ли, не желает иметь дела ни с кем, кроме тебя.

— Вот старый пень.

— И пока ты не объявишься, из библиотеки он тоже не выйдет.

— Господи боже, какая еще муха его укусила?

— Сомневаюсь, чтобы он и сам это знал.

— Возможно, — решился вставить слово мистер Уипплстоун, — ему не по вкусу мое участие в предстоящей процедуре.

— Я бы так не сказал, сэр, — сокрушенно откликнулся Гибсон.

— Каким он все-таки бывает занудой, — посетовал Аллейн. — Ладно, я с ним поговорю. А что, новые хозяева Нгомбваны уже собрались в бальной зале?

— Угу. Поджидают самого главного, — ответил Гибсон.

— Какие-нибудь новости, Фред?

— Пока порадовать нечем. Я поговорил с нашим сержантом из женской уборной. Похоже, она действовала вполне расторопно — после того как покинула свое кресло в партере и привела в чувство миссис К.‐М. Отыскала ближайшего из моих людей, передала ему всю информацию. Они устроили облаву на этого парня — безрезультатную, как мне доложили. Люди, стоявшие снаружи, утверждают, что из дома никто не выходил. И раз они так говорят, значит, так оно и есть. — Гибсон выпятил челюсть. — Мы начали поиски револьвера, если это был револьвер.

— Звук походил на пистолетный, — уточнил Аллейн. — Ну что ж, пойду в библиотеку — дергать льва за усы. Встретимся здесь. Мне страшно жаль, что приходится вас так мучить, Сэм.

— Мой дорогой друг, вам решительно не о чем жалеть. Боюсь, мне все это даже нравится, — успокоил суперинтенданта мистер Уипплстоун.

Аллейн и сам толком не знал, какого рода прием ожидает его у Громобоя и какую тактику ему следует избрать.

Впрочем, Громобой повел себя вполне традиционно. Он размашистым шагом приблизился к Аллейну и стиснул его ладони в своих.

— Ага! — взревел он. — Вот и ты наконец. Я рад. Теперь мы сможем покончить с этим делом.

— Боюсь, до окончания пока далеко.

— Только из-за ваших кляузных полицейских. И поверь, дорогой мой Рори, тебя я к этой категории не отношу.

— Вы очень добры, сэр.

— Сэр, сэр, опять этот вздор! Ну ладно. Не будем тратить время на пустяки. Я принял решение, и ты будешь первым, кто о нем услышит.

— Спасибо. С удовольствием.

— И хорошо. Стало быть, слушай. Я отлично понимаю, что твой смешной коллега — как его зовут?

— Гибсон? — подсказал Аллейн.

— Гибсон. Да, Гибсон. Я отлично понимаю, что достойный Гибсон с его оравой телохранителей и прочей публикой находится здесь по приглашению посла. Я прав?

— Безусловно.

— И опять-таки хорошо. Однако мой посол, как мы говаривали в «Давидсоне», перекинулся, и верховная власть в любом случае перешла ко мне. Так?

— Разумеется, так.

— Разумеется, так, — с огромным удовлетворением повторил Громобой. — Власть принадлежит мне, и я собираюсь ею воспользоваться. Была совершена попытка лишить меня жизни. Она провалилась, на что обречены все попытки подобного рода, это я уже объяснял тебе, когда ты так порадовал меня своим приездом в Нгомбвану.

— Объяснял.

— Тем не менее попытка имела место, — басил Громобой. — Убили моего посла, и это требует досконального выяснения всех обстоятельств.

— Тут я с тобой всецело согласен.

— Поэтому я собрал всех живущих в этом доме и намерен допросить их в соответствии с нашей исторически сложившейся демократической практикой. Нгомбванской, я имею в виду.

Аллейн, далеко не уверенный в том, что представляет собой эта практика, осторожно осведомился:

— Ты полагаешь, что виновный может находиться среди твоих домочадцев?

— Может быть, и нет. В таком случае… — Рокочущий голос внезапно стих.

— В таком случае? — подсказал Аллейн.

— В таком случае, дорогой мой, я рассчитываю на то, что ты и достойный Гибсон с тобой вместе поможете мне во всем разобраться.

Выходит, он уже распределил обязанности, подумал Аллейн. Громобой будет заниматься черными участниками событий, а он, Аллейн, и Скотленд-Ярд могут делать все, что им заблагорассудится, с белыми. Это и вправду приобретает сходство с вывернутым наизнанку апартеидом.

— Не мне тебе объяснять, — сказал Аллейн, — что наши официальные лица — на всех уровнях — очень озабочены случившимся. В особенности встревожена Специальная служба.

— Еще бы! — радостно произнес Громобой. — Понасажали громил под каждый куст, и на тебе!

— Ну хорошо. Очко в твою пользу.

— И все же, дорогой мой Рори, если убийца и вправду метил в меня, следует сказать, что я обязан жизнью тебе.

— Чушь.

— Ничуть не чушь. Простая логика. Ты толкнул меня в кресло, а бедняга посол тем временем размахивал руками и выглядел совершенно как я. Ну и — блям! Да-да-да. В этом случае я обязан тебе жизнью. Я не пожелал бы оказаться в подобном долгу ни перед кем, кроме тебя, — перед тобой же я с охотой его признаю.

— Ничего подобного, — испытывая крайнее смущение, сказал Аллейн. — Вполне возможно, что мое вмешательство было просто-напросто проявлением бессмысленной и беспардонной настырности. — Он поколебался и в порыве вдохновения добавил: — Как говаривали мы в «Давидсоне». — И поскольку добавление имело явный успех, поспешил продолжить: — Если следовать твоим рассуждениям, ты можешь с таким же успехом заявить, что именно я повинен в смерти посла.

— Это, — откликнулся Громобой, — совсем другой коленкор.

— Скажи, — спросил Аллейн, — у тебя есть какая-либо теория насчет того пистолетного выстрела?

— А! — мгновенно откликнулся президент. — Пистолет! Так вы нашли оружие?

— Нет. Я назвал его пистолетом предположительно. Револьвер. Дробовик. Автоматическая винтовка. Все, что хочешь. С твоего разрешения мы поищем его.

— Где?

— Ну… в парке. В озере, например.

— В озере?

Аллейн коротко изложил ему рассказ миссис Кокбурн-Монфор. Громобой, как выяснилось, достаточно хорошо знал Кокбурн-Монфоров и даже работал с полковником в пору создания нгомбванской армии.

— Толковый был работник, — отметил Громобой, — но, к несчастью, начал попивать. А жена его попросту распустеха, как мы выражались когда-то.

— Она уверяет, что мужчина в уборной был черным.

Последовала долгая пауза.

— Если это так, я его найду, — наконец сказал президент.

— Дома он определенно не покидал. За всеми выходами наблюдали очень внимательно.

Если Громобой и ощутил соблазн отпустить еще одно замечание по поводу методов мистера Гибсона, то подавил его.

— А вообще-то это правда? — спросил он. — Я о метком стрелке. Он действительно стрелял в меня и промахнулся? У вас есть доказательства?

— У нас вообще нет доказательств чего бы то ни было. Скажи, ты доверяешь — абсолютно доверяешь своему копьеносцу?

— Абсолютно. Однако я допрошу его так, как если б не доверял.

— Ты не позволишь… мне очень неловко просить тебя — не позволишь мне поприсутствовать? На вашем собрании?

На миг ему померещилось, что Громобой намерен ответить отказом. Но нет, он взмахнул своей огромной лапищей.

— Конечно. Конечно. Но только, Рори, дорогой, ты же не поймешь ни единого слова.

— Ты знаешь Сэма Уипплстоуна? Из МИДа, он недавно ушел в отставку.

— Я знаю о нем. Разумеется. У него обширные связи в моей стране. Но до сегодняшнего вечера мы не встречались. Он был среди приглашенных. И сейчас где-то здесь ходит с твоим Гибсоном. Никак не пойму зачем.

— Это я попросил его прийти. Он свободно говорит на вашем языке, и он мой близкий друг. Ты не разрешишь ему посидеть среди вас вместе со мной? Я буду очень благодарен.

«На сей раз, — подумал Аллейн, — меня и вправду ожидает отповедь». Однако он снова ошибся, ибо после ничего хорошего не предвещавшего молчания Громобой сказал:

— Это не очень удобно. Люди, не занимающие официального положения, на расследования подобного рода не допускаются ни под каким видом. Да и разбирательства наши никогда не бывают публичными.

— Я даю тебе слово, что оно и на этот раз публичным не станет. Уипплстоун — сама скромность, я готов за него поручиться.

— Готов?

— И готов, и ручаюсь.

— И прекрасно, — решился Громобой. — Но только никаких Гибсонов.

— Договорились. И все же почему ты так взъелся на бедного Гибсона?

— Почему? Сам не знаю. Может быть, потому, что он такой здоровенный… — Огромный Громобой поразмыслил с минуту. — …И такой бледный, — объявил он наконец. — Он очень бледный. Ну очень.

Аллейн сказал, что, по его сведениям, все обитатели дома уже собрались в бальной зале. Громобой ответил, что отправится прямиком туда.

Что-то в его повадке напомнило Аллейну театральную знаменитость, готовящуюся выйти на сцену.

— Как-то неловко получается, — задумчиво произнес Громобой. — В подобных случаях меня должен сопровождать мой посол и мой личный млинзи — телохранитель. Но поскольку один мертв, а другой, возможно, его убил, придется обойтись без них.

— Тяжелое положение.

— Так пошли?

По пути они миновали одного из людей Гибсона в ливрее «Костара». В холле их поджидал, терпеливо сидя в высоком кресле, мистер Уипплстоун. Громобой, явно решивший вести себя подобающим образом, обошелся с ним очень милостиво. Мистер Уипплстоун произнес несколько безупречно составленных соболезнований по поводу кончины посла; Громобой сообщил в ответ, что посол всегда тепло о нем отзывался и даже собирался пригласить его на чашку чаю.

Гибсона нигде видно не было, однако еще один из его людей украдкой передал Аллейну сложенный листок бумаги. Пока мистер Уипплстоун и Громобой продолжали обмениваться любезностями, Аллейн заглянул в записку.

«Нашли револьвер, — значилось в ней. — Увидимся позже».

Бальную залу заперли. Тяжелые шторы скрыли высокие окна. Мерцали шандалы, сверкали цветы. Лишь легкие ароматы шампанского, сандарака и сигаретного дыма указывали, что недавно здесь был праздник.

Бальная зала обратилась в Нгомбвану.

Группа нгомбванцев ожидала на дальнем конце огромного салона, там, где в красном алькове красовался воинственный трофей.

Людей набралось больше, чем ожидал Аллейн: мужчины во фраках, по-видимому игравшие в посольском хозяйстве важную роль, — кастелян, секретарь, помощники секретаря. Имелось также около дюжины мужчин в ливреях и столько же женщин в белых головных повязках и платьях, а на заднем плане топталась горстка младших слуг в белых же куртках. Место, занимаемое каждым из присутствующих, явно определялось его положением в домашней иерархии. В глубине возвышения выстроились, ожидая президента, его адъютанты. По сторонам образовали коридор вооруженные гвардейцы в полном церемониальном облачении: алые мундиры, белые килты, девственно-чистые гетры, мерцающее оружие.

Перед возвышением разместился массивный стол, на котором под львиной шкурой безошибочно угадывались очертания человеческого тела.

Аллейн и мистер Уипплстоун вошли в залу по пятам за Громобоем. Гвардейцы вытянулись в струнку, прочие замерли. Громобой медленно и величаво проследовал к возвышению. Он отдал приказ, и невдалеке от погребального пьедестала поставили два стула. Громобой указал на них Аллейну и мистеру Уипплстоуну. Аллейн весьма и весьма предпочел бы неприметное стоячее место где-нибудь в задних рядах, но делать было нечего, пришлось сесть.

— Записывать мне, наверное, нельзя? — прошептал мистер Уипплстоун. — И говорить тоже.

— Придется запоминать.

— Вот так мило.

Громобой опустился в огромное кресло, уложил руки на подлокотники, выпрямился, приподнял подбородок, сдвинул ступни и колени — в общем, приобрел сходство с собственным изваянием. Глаза его, всегда отчасти налитые кровью, выкатились и вспыхнули, сверкнули зубы, он заговорил на языке, казалось, целиком состоящем из гласных, гортанных вскриков и щелчков. Голос его звучал столь раскатисто, что мистер Уипплстоун рискнул произнести, не открывая рта, два слова.

— Описывает случившееся, — сказал он.

Речь президента приобретала все больший напор. Он резко ударил ладонями по подлокотникам кресла. У Аллейна возникло впечатление, возможно обманчивое, что напряжение в зале еще возросло. Пауза, затем — вне всяких сомнений — приказ.

— Тот, с копьем, — на манер чревовещателя сообщил мистер Уипплстоун. — Привести.

Двое гвардейцев щеголевато вытянулись, промаршировали навстречу друг другу, откозыряли, развернулись и тем же парадным шагом вышли вон. Наступила полная тишина. Отдельные звуки доносились только снаружи. Люди Гибсона, разумеется, и один раз почти наверняка голос самого Гибсона.

Когда тишина стала без малого невыносимой, гвардейцы вернулись, приведя с собой копьеносца.

Он так и не снял ритуального наряда. Ножные и ручные браслеты его поблескивали на свету, посверкивало черное тело, черные руки и ноги. «Впрочем, нет, — подумал Аллейн, — не совсем черные. Если бы Трой написала его, он оказался бы каким угодно, только не черным, — синеватым, чернильным, лиловым, даже красным там, где на тело ложатся рефлексы от ковра и от стен». Копьеносец лоснился. Коротко остриженная голова сидела на стопке шейных колец, будто огромный кусок эбенового мрамора. Львиная шкура облекала его почти как льва. Аллейну бросилось в глаза, что правую руку он держит присогнутой, словно бы просунутой в повязку.

Держась между гвардейцами, он приблизился к столу. Здесь гвардейцы его и оставили — наедине с покойным послом и его президентом, достаточно близко от Аллейна и мистера Уипплстоуна, чтобы они могли ощутить запах масла, которым копьеносец натер свое тело.

Начался допрос. О чем идет речь, Аллейн по большей части догадаться не мог. Двое мужчин говорили очень негромко. Время от времени вспыхивали глаза и зубы, однако мощные голоса обоих оставались приглушенными и оба сохраняли почти полную неподвижность, пока копьеносец вдруг не ударил себя по основанию шеи.

— Рубящий удар, — выдохнул мистер Уипплстоун. — Карате. Вроде того.

Следом наступила пауза, а затем, к большому удивлению и неудовольствию Аллейна, Громобой заговорил, обращаясь к нему, хотя все еще по-нгомбвански. Речь была недолгой, и, закончив ее, Громобой кивнул мистеру Уипплстоуну. Тот откашлялся.

— Президент, — сказал он, — приказал мне спросить у вас, не могли бы вы рассказать о том, что сами видели в шатре. Он также приказал мне перевести ваш рассказ, поскольку ему угодно, чтобы разбирательство происходило на нгомбванском языке.

Оба встали. Аллейн дал показания, Громобой делал вид, что не понимает ни единого слова, мистер Уипплстоун переводил.

Под конец этой трудоемкой процедуры Аллейну был задан вопрос, не сложилось ли у него после обнаружения тела впечатления, что копьеносец также был ранен.

Глядя на великолепное, возвышавшееся здесь словно скала существо, трудновато было представить, что удар по сонной артерии — да собственно говоря, по чему бы то ни было — способен причинить ему хоть малейшее неудобство.

— Он стоял на коленях, — пояснил Аллейн, — прижав правую руку к месту, на которое только что указал. Голова его свисала, левый кулак был стиснут, плечи обмякли. Судя по всему, его мучила сильная боль.

— Что произошло потом? — перевел мистер Уипплстоун.

Аллейн подавил вспыхнувшее было желание напомнить Громобою, что тот и сам там был, да уж заодно сказать, чтобы перестал валять дурака и говорил по-английски.

Однако ответил:

— Возникла некоторая неразбериха. Ее пресек… — он взглянул Громобою в лицо, — президент, по-нгомбвански обратившийся к копьеносцу, который то ли утверждал, то ли отрицал что-то в ответ. Затем появились пятеро офицеров Специальной службы Скотленд-Ярда с двумя гвардейцами президента, стоявшими на посту снаружи шатра. Копьеносца увели в дом.

Снова заговорил мистер Уипплстоун.

Следом Громобой пожелал узнать, удалось ли полиции обнаружить какие-либо улики при осмотре копья. Аллейн ответил, что пока не получил сведений этого рода.

На чем допрос, если его можно так назвать, по-видимому, завершился, и Аллейн сел.

Помолчав некоторое время (Аллейн успел прийти к выводу, что нгомбванцы, похоже, народ отнюдь не разговорчивый), Громобой встал.

Трудно было бы сказать, отчего атмосфера в зале, и так уж далеко не расслабляющая, сгустилась теперь едва ли не до звона в ушах. Произошло же следующее: президент указал на импровизированный катафалк и явно отдал некий приказ.

Копьеносец, сохраняя внешнюю невозмутимость, мгновенно протянул левую руку (правая так и осталась на груди) и отдернул покрывало. Взорам присутствующих предстал посол — открытый рот, выпученные глаза, он словно восклицал нечто такое, чего нельзя было разобрать.

Положив руку на тело, копьеносец произнес отчетливую краткую фразу. Президент ответил ему еще более краткой. Львиная мантия вновь укрыла посла, и церемония — собрания, суда, чем бы оно ни было, — завершилась. На всем ее протяжении Громобой ни разу не взглянул на Аллейна.

Теперь президент произнес, обращаясь к своим землякам, несколько страстных слов. Мистер Уипплстоун краем рта прошептал, что тот приказывает каждому, кто знает что-нибудь, пусть даже самый пустяк, имеющий отношение к случившемуся, немедленно сообщить о нем. Этот призыв был встречен полным молчанием. Последние фразы, сказанные президентом, сводились к тому, что отныне он сам распоряжается в посольстве. Сообщив об этом, он покинул залу. Адъютанты последовали за ним, лишь тот, с которым Аллейн был знаком, приостановился сказать, что президент зовет Аллейна в библиотеку.

— Я приду через десять минут, — кивнул Аллейн. — Будьте любезны, передайте президенту мои поздравления.

Адъютант вытаращил глаза, произнес: «Но…» — однако передумал и пошел вслед за своим господином.

— Лихо вы его, — чуть заметно усмехнулся мистер Уипплстоун.

— Ничего, проглотит. Мне нужно перемолвиться с Гибсоном. Пойдемте.

Угрюмый Гибсон поджидал их в обществе Фокса на временном командном пункте — в комнатке кастеляна. На столе поверх расстеленного влажного носового платка лежало оружие. Вокруг суетились со своим инвентарем Томпсон и Бейли.

— Где? — спросил Аллейн.

— В озере. Пошарили там с фонарем. Дно у него из голубой плитки, на ней эта штука и лежала. Немного в стороне от уборной, футах в трех от берега.

— Его вполне могли забросить туда из окошка дамской уборной.

— Согласен.

— На нем что-нибудь есть? — спросил Аллейн у Бейли.

— Ничем не могу порадовать, сэр. Перчатки, я полагаю.

— «Люгер», — определил Аллейн.

— В Нгомбване такой раздобыть нетрудно, — вставил мистер Уипплстоун.

— Знаете, — припомнил Аллейн, — почти сразу после выстрела я слышал, как что-то плюхнулось в воду. За долю секунды до того, как поднялся крик.

— Да, — рассудительно произнес Фокс, — не самый разумный образ действий. С какой стороны ни взгляни. — Он тяжело вздохнул и добавил: — Впрочем, так они себя обычно и ведут.

— Кто «они», Братец Лис?

— Политические убийцы, непрофессионалы. Занятные, судя по всему, ребята.

— Тут вы чертовски правы, инспектор, — сказал Гибсон и, повернувшись к Аллейну, прибавил: — Я полагаю, мы можем сохранить «люгер» у себя.

— При нынешних обстоятельствах нам повезет, если мы сможем сохранить здравый рассудок. Будь я проклят, Фред, если знаю. По мне, так эта история все больше отдает балаганом.

— Звонил твой заместитель комиссара.

— А ему-то что еще нужно?

— Сообщил, что сюда едет помощник комиссара, вроде как принести президенту соболезнования. А меня, — свирепея, продолжал Гибсон, — осчастливить несколькими полезными советами и поздравить с успешным проведением операции. О господи!

И он повернулся к коллегам спиной.

Аллейн и Фокс обменялись взглядами.

— Большего ты все равно сделать не мог, — после мгновенной заминки сказал Аллейн. — В таких условиях никому не удалось бы обеспечить лучшее прикрытие.

— Да? А эта дурища сержант в сортире?

— Ладно, пусть. Но если миссис Кокбурн-Монфор не врет, сержант все равно не смогла бы остановить в темноте этого малого, где бы она ни находилась.

— Я же им говорил. Говорил этим придуркам, не гасите свет.

— С другой стороны, — с присущей ему рассудительностью произнес Фокс, — главное-то все равно сделал не тот, кто стрелял. Существует же и эта сторона дела, мистер Гибсон, не правда ли?

На это Гибсон не ответил. Он повернулся лицом к ним и сказал Аллейну:

— Нам нужно выяснить, сможет ли президент повидаться с помощником комиссара.

— Когда?

— Он едет из Кента. Примерно через час.

— Я спрошу, — откликнулся Аллейн и обратился к мистеру Уипплстоуну: — Сказать не могу, Сэм, до чего я вам обязан. Если не трудно, не могли бы вы написать что-то вроде отчета об этой черной — во всех смыслах слова — комедии, пока ваши впечатления не утратили свежести? Я должен еще раз навестить великого бея в библиотеке.

— Ну конечно, — кивнул мистер Уипплстоун. — С удовольствием.

Он уселся перед листом бумаги и мгновенно приобрел выражение, с каким сиживал за столом в своем не лишенном изысканности рабочем кабинете, взирая на уважительно ждущую распоряжений секретаршу.

— Ну, Фред, какие у нас еще неприятности? — невесело улыбнулся Аллейн. Этот его традиционный вопрос был известен в Ярде едва ли не каждому.

— Нас все еще ожидает та публика из шатра. За вычетом тех, кому явно нечего было рассказать. И миссис Аллейн, — с некоторой неловкостью добавил Гибсон. — Ее мы, конечно, отпустили.

— Ее я и дома успею потрясти.

— И там… э-э… — еще более неловко продолжал Гибсон, — ну… в общем, твой брат.

— Как?! — воскликнул Аллейн. — Мой Джордж! Ты хочешь сказать, что Джордж так и сидит на своем толстом заду, дожидаясь, когда за него примутся свирепые полицейские?

— Ну… я…

— Миссис Аллейн и сэр Джордж, — мечтательно проговорил Фокс. — А что до совпадений, то о них нам упоминать запретили.

— Старина Джордж, — задумчиво повторил Аллейн. — Ну не потеха ли? Фокс, снимите показания с этой компании. Включая и Джорджа. Я пойду охмурять Громобоя. А ты чем займешься, Фред?

— Обычной рутиной, чем же еще. Ссуди мне этих двоих. — Он указал на Томпсона и Бейли. — Нужно поработать в дамской уборной. Особо надеяться там не на что. Но ведь бродит же где-то по дому хозяин «люгера». Мы, разумеется, ищем пулю, однако это та еще работенка. Ладно, увидимся, — угрюмо добавил он и вышел.

— Ну что же, займитесь уборной, — сказал Аллейн Бейли и Томпсону и отправился в библиотеку.

— Послушай, — говорил Аллейн, — дело обстоит следующим образом. Ты — ваше превосходительство то есть — можете, как вам, разумеется, известно, приказать нам выйти вон, как только сочтете это нужным. Что касается расследования внутри посольства, мы можем обратиться в personna non grata с такой быстротой, что и моргнуть не успеем, и как таковым нам придется ограничить нашу деятельность, о который ты, вне всяких сомнений, составил весьма низкое мнение, заботами о твоей безопасности в тех случаях, когда ты будешь покидать пределы посольства. Все очень просто, вопрос только в том, желаешь ли ты, чтобы мы продолжали работать, или предпочитаешь, чтобы мы испарились. Сюда едет полковник Синклер, помощник комиссара столичной полиции. Он надеется повидаться с тобой. Он, разумеется, выразит тебе глубокие соболезнования, но ситуацию в целом изложит примерно так же, как изложил ее я.

Впервые со времени возобновления их знакомства Аллейн заметил в поведении Громобоя некоторую неуверенность. Он собрался что-то сказать, однако сдержался, с мгновение пристально вглядывался в Аллейна, а затем принялся расхаживать по библиотеке широким шагом, и впрямь приводящим на ум затертую фразу о мечущейся по клетке пантере.

Наконец Громобой остановился перед Аллейном и схватил его за руку.

— Что ты думаешь о нашем расследовании? — требовательно спросил он. — Скажи.

— Очень впечатляюще, — немедленно отозвался Аллейн.

— Да? Тебе так показалось? Однако ты находишь странным, что я, кормившийся профессией барристера, счел нужным устроить подобное представление? В конце концов, это мало напоминает расследование, проводимое британским коронером.

— Пожалуй, сходство в глаза не бросается. Что нет, то нет.

— Совсем нет. И все же, дорогой мой Рори, мне удалось выяснить гораздо больше того, что смог бы установить ваш высокоуважаемый суд.

— Да? — вежливо спросил Аллейн. И, чуть улыбнувшись, добавил: — А не могу ли я узнать, что именно выяснило ваше превосходительство?

— Мое превосходительство выяснило, что мой «икуки мту мвеньи» — мой млинзи, мой копьеносец — говорит правду.

— Понятно.

— Ты немногословен. Не хочешь знать, как я это установил?

— Если ты сочтешь возможным мне рассказать.

— Я, — объявил Громобой, — сын верховного вождя. Мой отец, мой дед, прадед и так далее до самого начала времен — все были верховными вождями. Если бы этот человек, поклявшийся защищать меня, был убийцей ни в чем не повинного, преданного мне слуги, он не смог бы раскрыть передо мной тело и заявить о своей невиновности. Это попросту невозможно.

— Понимаю.

— Ты скажешь мне, что английский суд подобного доказательства не примет.

— Я бы сказал, что он способен его принять. Хороший, красноречивый адвокат мог бы склонить его к этому. Суд принял бы его как доказательство невиновности ipso facto[17]. Впрочем, ты знаешь это не хуже меня.

— Ты мне вот что скажи. Для меня это важно. Ты веришь тому, что я говорю?

— Я думаю, — медленно произнес Аллейн, — что ты знаешь свой народ. Ты сам уверял меня в этом. Да. Я не уверен, но склоняюсь к тому, чтобы поверить в твою правоту.

— Ага! — обрадовался Громобой. — Стало быть, наши с тобой отношения не изменились. Это хорошо.

— Но я хочу, чтобы ты ясно понимал одно — так я думаю или этак, это не влияет на мое поведение в ходе следствия ни в посольстве, коли ты нас отсюда не выставишь, ни за его пределами. Если мы найдем убедительные улики против этого человека, мы будем руководствоваться ими.

— Как бы там ни было, — сказал Громобой, — преступление совершено в пределах посольства, то есть на территории нашей страны, так что английское правосудие на него не распространяется.

— Нет. В данном случае, что бы мы ни обнаружили, наши находки будут представлять лишь отвлеченный интерес. Его просто вышлют.

— А тот человек, который стрелял в женской уборной из немецкого оружия? Ты говорил, что он тоже черный.

— Это миссис Кокбурн-Монфор так говорила.

— Глупая женщина.

— Я бы сказал — в терпимых пределах.

— Ее мужу следовало бы временами поколачивать ее и не выпускать из дому, — произнес Громобой и разразился раскатистым смехом.

— Скажи, если я начну сейчас расспрашивать тебя о после, ты не очень расстроишься? Он тебе нравился? Был близким тебе человеком? Такие примерно вопросы.

Громобой провел по губам огромной ладонью, издал грудной, рокочущий звук и присел.

— Мне трудно на них ответить, — сказал он наконец. — Что он был за человек? Как мы когда-то выражались — хлопотун. По вашим английским понятиям он поднялся наверх из низов. Из крестьян. Одно время доставлял мне немало забот. Воображал, будто ему удастся совершить государственный переворот. Все это было довольно смешно. У него имелись определенные административные способности, но никакого умения властвовать. Вот такой он был человек.

Оставив без внимания этот пример нгомбванского снобизма, Аллейн заметил, что способностями посол, видимо, обладал немалыми, раз сумел достичь столь высокого положения. Громобой уступчиво махнул рукой и заявил, что его продвижению способствовали общие тенденции развития страны.

— Враги у него были?

— Рори, дорогой мой, в зарождающейся нации, такой, как наша, у каждого, кто состоит при власти, имеются враги. Впрочем, никого определенного я назвать не могу.

— Его очень беспокоила твоя безопасность во время визита, — сказал Аллейн, на что Громобой прореагировал не совсем понятно:

— Да? Ты так считаешь?

— Да. Он звонил мне и Гибсону в среднем по два раза на дню.

— Вот тоска-то, — в лучшей школьной манере произнес Громобой.

— Особенно его волновал концерт в саду и гаснущий свет. Как, собственно, и нас.

— Он вечно суетился по пустякам, — развел ручищами Громобой.

— Однако, черт побери, у него, как теперь выяснилось, были на то основания.

Громобой поджал крупные губы так, что они стали походить на две тутовые ягоды, и приподнял брови.

— Да, пожалуй.

— Как-никак его убили.

— Тоже верно, — признал Громобой.

Никто не сравнится с негром в умении придать себе скучающий вид. Веки Громобоя почти сомкнулись, оставив приметными лишь две узенькие прорези, в которых сквозили белки глаз, губы обвисли, голова склонилась на грудь. Казалось, все тело его поникло. По всему было видно, что Громобой томится, и Аллейн, помнивший эту его манеру по прежним годам, сказал:

— Ну бог с ним, не буду отнимать у тебя время. Нам все же нужно прояснить две вещи: во‐первых, ты примешь помощника комиссара, когда он приедет?

— Разумеется, — не открывая глаз, пророкотал Громобой.

— И во‐вторых. Ты по-прежнему не возражаешь против работы уголовной полиции внутри посольства или предпочитаешь, чтобы мы убрались отсюда? Решать, разумеется, вашему превосходительству, но мы были бы рады услышать что-то определенное.

Громобой открыл чуть налитые кровью глаза и прямо взглянул в лицо Аллейна.

— Оставайтесь, — сказал он.

В дверь негромко стукнули, вошел Гибсон — большой, бледный, явно готовый к тому, что придется оправдываться.

— Я прошу прощения, сэр, — обратился он к президенту. — Приехал полковник Синклер, помощник комиссара. Он надеется, что вы его примете.

Громобой, не взглянув на Гибсона, распорядился:

— Скажите моему конюшему, пусть проводит его сюда.

Аллейн направился к двери. Он успел заметить поданный ему Гибсоном знак — обнаружилось что-то новое и, видимо, важное.

— Не уходи, Рори, — попросил Громобой.

— Боюсь, что придется, — ответил Аллейн.

В коридоре его поджидал мистер Уипплстоун, взволнованно теребящий галстук.

— Что такое? — чуть склонился к нему Аллейн.

— Оно, может, и не важно, — начал Гибсон. — Я тут побеседовал с человеком «Костара», который прислуживал в шатре.

— Коренастый, крепко сбитый, светловолосый?

— Он самый. Фамилия Чабб, — сказал Гибсон.

— Увы, — прибавил мистер Уипплстоун.

Чабб стоял более-менее навытяжку, глядя прямо перед собой и прижав руки к бокам. Скромная ливрея «Костара и Кая» — кургузая темно-синяя куртка в обтяжку и брюки с золотистой эмблемой — очень ему шла. Коротко постриженные светлые волосы были аккуратно причесаны, румяная кожа уроженца одного из западных графств и голубые глаза придавали ему вид человека, проводящего много времени под открытым небом. Он так и не снял белых перчаток.

Аллейн согласился с мистером Уипплстоуном, что последнему лучше не присутствовать при допросе.

— Хотя, — заметил Аллейн, — у нас нет оснований полагать, что Чабб более тесно связан с происшедшим, чем мой глупый братец Джордж.

— Я знаю, знаю, — покивал мистер Уипплстоун. — Конечно. Просто я предпочел бы, хоть это и нелогично, и глупо, чтобы Чабб вообще не прислуживал в этом несчастном шатре. Точно так же, как предпочел бы, чтобы он не подрабатывал у Шеридана и кошмарных Монфоров. Да и выглядел бы я там по меньшей мере странно, правда? Если не глупо. Пусть все идет, как идет.

Так что с Чаббом в кабинетике кастеляна оказались лишь Аллейн и неизвестный нам по имени сержант.

— Я должен быть уверен, что понял вас правильно, — начал суперинтендант. — Вы выходили из шатра и возвращались обратно, разнося шампанское, которое брали из ящика со льдом, стоявшего снаружи. Тем же самым занимался один из посольских лакеев. Он обслуживал президента и тех, кто сидел рядом с ним, так? Я помню, он подошел ко мне и моей жене, едва мы уселись.

— Сэр, — откликнулся Чабб.

— А вы занимались остальными гостями.

— Сэр.

— Хорошо. Так вот, Чабб, мы продержали вас здесь столько времени в надежде, что вы поможете нам разобраться в том, что случилось в шатре.

— Ничем не могу помочь, сэр. Я ничего особенного не заметил, сэр.

— Значит, нас уже двое, — сказал Аллейн. — Все произошло так, будто гром грянул с ясного неба, верно? Вы находились внутри шатра, когда погас свет?

Как оказалось, внутри. На задах шатра. Он поставил поднос на стол с напитками, ожидая наступления полной темноты, о которой предупредили всех слуг. И оставался там, пока выступали барабанщики.

— Когда появился певец, Карбо, вы все еще были там?

— Да, — сказал Чабб. — Все еще там. — Карбо он видел ясно — и Карбо, и его тень, отброшенную прожектором на белый экран.

— Вы видели, где стоял охранник с копьем?

— Да. Во втором ряду. За креслом президента.

— То есть от вас слева.

— Да, сэр.

— А второй лакей?

— Ниггер? — переспросил Чабб и, взглянув на Аллейна, поправился: — Прошу прощения, сэр. Туземец.

— Да, африканец.

— Там где-то был. Тоже сзади. Я не обращал на него внимания, — каменно вымолвил Чабб.

— Вы ни с кем из них не разговаривали?

— Нет, спасибо. Да они небось и говорить-то не умеют.

— Не любите черных? — как бы мимоходом поинтересовался Аллейн.

— Нет, сэр.

— Хорошо. Перейдем к той минуте, когда прозвучал выстрел. Я стараюсь получить как можно больше свидетельств от людей, бывших в шатре, и хотел бы, если вы не против, послушать и вас. Вы, наверное, помните, что Карбо успел пропеть, если так можно выразиться, всего одну ноту. Правда, довольно долгую. А затем — как вам это запомнилось? Случилось что?

— Выстрел, сэр.

— Как по-вашему, откуда донесся звук?

— Из дома, сэр.

— Так. Ну хорошо, Чабб. Не могли бы вы по возможности точнее описать ваши впечатления от того, что последовало за выстрелом? В шатре, я имею в виду.

Никаких отчетливых впечатлений у него, как выяснилось, не сохранилось. Люди вскочили на ноги. Одна из дам взвизгнула. А какой-то джентльмен крикнул, что не надо паниковать. Джордж, подумал Аллейн.

— Да-да. Но меня интересует, что вы видели с того места, на котором стояли.

— Трудно сказать, — деревянным голосом сообщил Чабб. — Слишком много людей металось туда-сюда.

Аллейн предположил, что они выглядели… недостаточно четко.

— Да, вроде черных теней на ярком экране, — согласился Чабб.

— А охранник, тот, что с копьем? Он ведь был слева от вас. И довольно близко. Верно?

— Только вначале, сэр. До того, как в шатре погас свет.

— А потом?

Чабб задумался.

— Точно сказать не могу, сэр. Мне вроде как было не до того.

— Что это значит?

Чабба вдруг прорвало.

— Он меня скрутил, — выдохнул он. — Наскочил на меня. На меня! Со спины. На меня!

— Наскочил? Вы хотите сказать, копьеносец?

— Да нет. Другой черный ублюдок.

— Лакей?

— Ага. Как набросится. Со спины. На меня!

— И как же он вас скрутил? Полунельсоном?

— Шею локтем зажал! Я и пикнуть не мог. Да еще в спину давил коленом.

— Почему вы решили, что это был черный лакей?

— Ну, это я сразу понял. Мгновенно.

— Да, но как?

— Во-первых, рука была голая. И запах: вроде постного масла. Я сразу понял.

— И сколько времени он вас продержал?

— Довольно долго, — сказал Чабб, потирая пальцами шею. — Его дружку хватило времени, чтобы поорудовать пикой.

— Он продержал вас, пока не зажегся свет?

— Нет, сэр. Только пока дело не было сделано. Так что я ничего и не видел. Удара пикой то есть. Он меня чуть не пополам согнул. Меня! — Чабб повторял это с нарастающей злобой. — Но я слышал. Звук. Тут уж не ошибешься. И как тело упало.

Сержант кашлянул.

— Это чрезвычайно важно, Чабб, — нахмурился Аллейн. — Я уверен, вы сами это понимаете, верно? Вы говорите, что нгомбванский лакей набросился на вас, скрутил и держал, пока охранник не ударил копьем посла?

— Сэр.

— Отлично. А почему, как вы думаете? Я хочу сказать, почему он скрутил именно вас?

— Я же совсем рядом стоял, сэр, разве нет? Мог помешать им или быстро что-нибудь сделать, правильно?

— А скажите, там был такой небольшой стул с твердым сиденьем, его опрокинули, когда напали на вас?

— Может быть, — помолчав, ответил Чабб.

— Сколько вам лет, Чабб?

— Мне, сэр? Пятьдесят два, сэр.

— Чем вы занимались во время Второй мировой?

— Служил в коммандос, сэр.

— А! — негромко откликнулся Аллейн. — Понимаю.

— В те дни он бы со мной не справился, сэр.

— Не сомневаюсь. И еще одно. После выстрела и перед нападением на вас — вы не видели, как посол вскочил на ноги? Не видели его силуэта на фоне экрана?

— Сэр.

— Вы узнали его?

Чабб молчал.

— Так как же — узнали?

— Не могу сказать, сэр. Узнал, но не совсем.

— Как это «не совсем»?

— Все ведь произошло так быстро, правда? Я… я, кажется, решил, что это другой. Президент.

— Почему?

— Ну… Потому что. Сами знаете, сэр, он сидел рядом с президентом. Он, должно быть, вскочил на ноги, сэр, так? И стоял, словно он тут, как говорится, главный начальник. А президент чего-то орал на ихней тарабарщине, верно?

— То есть вы хотите сказать, Чабб, что посла убили, перепутав его с президентом?

— Сказать я этого не могу, сэр, откуда мне знать? Наверняка то есть. Но вообще-то дело возможное. Очень может быть, что и так.

— А вы не видели, на копьеносца никто не набрасывался?

— На этого? Да кому он нужен? Это на меня навалились, разве нет? А этот… ему еще дело надо было сделать.

— Он утверждает, что получил рубящий удар по шее и что человек, нанесший удар, вырвал у него копье. Говорит, что не разглядел этого человека. Возможно, вы помните, что, когда зажегся свет и все увидели тело, копьеносец, скорчившись, сидел на земле в дальней части шатра.

Пока Аллейн говорил, оживление, охватившее Чабба, спало. Теперь он, как и в начале разговора, смотрел прямо перед собой с таким деревянным выражением, что даже кровь, отхлынувшая от лица Чабба и вскоре вернувшаяся, покрыв его неровными темными пятнами, казалось, не имела никакого отношения к обуревавшим его чувствам.

Он открыл рот лишь для того, чтобы повторить свое начальное утверждение.

— Насчет этого я не знаю. Ничего такого не заметил.

— Вот как? Но вы же находились рядом с копьеносцем. Стояли около него. Я, помнится, видел вас там.

— Я был немного не в себе. От того, что они со мной сделали.

— Да, похоже на то. А лакей, который, как вы говорите, напал на вас, был еще там, когда зажегся свет?

— Лакей? Да нет, лакей удрал.

— И вы его больше не видели?

Чабб сказал, что не видел, добавив, что так и так не может отличить одного черномазого ублюдка от другого. Привычные манеры слуги, как и тщательное построение фраз, исчезли почти бесследно. В голосе его звучала злоба. Аллейн спросил, почему он сразу не сообщил полиции о нападении на него. Вопрос явно огорчил и обидел Чабба. Как бы это он сообщил, когда полицейские начали сортировать их, делить на группы и велели всем помалкивать и не путаться под ногами, а вопросы и заявления это, мол, после?

Лоб Чабба покрылся потом, он сцепил руки за спиной. Ноги уже не те, пожаловался он. Аллейн сказал, что сержант отпечатает его показания, а его попросят прочитать их и подписать, если там все будет правильно.

— А пока, — прибавил он, — отправляйтесь домой, к мистеру Уипплстоуну.

Чабб снова одеревенел и встревоженно проговорил:

— Прошу прощения, сэр, я не знал, что вы…

— Я близко знаком с мистером Уипплстоуном. Он мне про вас рассказывал.

— Да, сэр. Так это, выходит, все, сэр?

— Думаю, пока все. Доброй вам ночи, Чабб.

— Спасибо, сэр. Доброй ночи, сэр.

Он стиснул ладони и вышел из комнаты.

— Коммандос, значит? — не отрывая носа от записей, сказал сержант.

Инспектор Фокс старательно трудился, опрашивая группу из пяти человек, устало сидевших в комнате, которая использовалась гостями-мужчинами в качестве бара и курительной одновременно. Здесь пахло застарелым табачным дымом, спиртным, кожаной обивкой кресел и, разумеется, вездесущим сандараком. Общая атмосфера комнаты отдавала утомленным беспутством.

Пятерка свидетелей, с которыми беседовал Фокс (при участии непременного сержанта с блокнотом), состояла из чернокожего полномочного представителя одной из африканских стран, его жены, последнего губернатора британской Нгомбваны и его жены и, наконец, сэра Джорджа Аллейна, баронета. Только они из исходных двенадцати почетных гостей и сумели заметить хоть что-то, возможно имевшее отношение к происшедшему в шатре, и потому остались в посольстве после утомительного отсеивания их компаньонов.

Бывший губернатор, сэр Джон Смайт, запомнил, что сразу после выстрела все сгрудились в передней части шатра. Ему возразила леди Смайт, заявившая, что она-то как раз сидела в своем кресле как приклеенная. Жена полномочного представителя, английского, судя по всему, толком не понимавшая, сообщила, прибегнув к посредничеству мужа, что она тоже осталась сидеть. Фокс отметил про себя, что и миссис Аллейн, выполняя приказ мужа, также не покинула своего места. Полномочный посол вспомнил, что кресла в шатре были расставлены так, что получилась перевернутая буква V, на острие которой расположились президент с послом, между тем как гости образовали два расходящихся под тупым углом крыла.

— Вот как, сэр? — мягко произнес Фокс. — Понимаю. И стало быть, когда вы, джентльмены, вскочили на ноги, вы машинально устремились в сторону президента? И оказались в итоге ближе к выходу из шатра, чем он? Я прав?

— Совершенно правы, мистер Фокс. Совершенно правы, — отозвался сэр Джордж, неуклюже старавшийся подчеркнуть некую общность, связывающую его с Фоксом, и даже радостно сообщивший в самом начале, что он-де немало о нем слышал.

— Вот как, сэр? А, простите, как ваше имя?

Впрочем, именно сэр Джордж и запомнил, в каком порядке сидели гости, и хотя Фокс уже получил эти сведения от Аллейна, он с серьезным видом велел их записать. Слева от президента находился посол, сэр Джон с леди Смайт, супруга полномочного представителя, сам представитель, еще один гость, который уже ушел, и, наконец, сэр Джордж.

— На краешке для бедных родственников, нет? — беспечно произнес сэр Джордж, обращаясь к Смайтам, которые протестующе хмыкнули в ответ.

— Да, понимаю, спасибо, сэр, — кивнул Фокс. — А справа от президента, сэр?

— О! — махнул рукой сэр Джордж. — Мой брат. Мой брат с женой. Да. Удивительное совпадение. — И, видимо ощутив потребность объясниться, сэр Джордж повернулся к прочим гостям. — У меня брат — полицейский. Смешно, нет?

— И весьма известный полицейский, — пробормотал сэр Джон Смайт, на что сэр Джордж ответил:

— Еще бы! Еще бы! Не мне об этом говорить, но — он справляется.

И, состроив радостную гримасу, сэр Джордж засмеялся.

— Да, — не поднимая глаз от заметок, сказал Фокс. — Плюс еще четверо гостей, которые уже ушли. Спасибо, сэр. — Он оглядел своих слушателей поверх очков. — Перейдем к самому происшествию. Итак: пистолетный выстрел или что-то похожее. Свет в шатре гаснет. Все, кроме дам и президента, вскакивают. И что они делают затем?

— Как это «что делают»? — заморгал сэр Джон Смайт.

— Ну, скажем, вглядываются в парк, пытаясь понять, что происходит, — помимо концертного номера, который, сколько я понимаю, был прерван звуком выстрела.

— Что касается меня, — заявил сэр Джордж, — я остался стоять на месте. Я различил некоторое… э-э… волнение и… э-э… движение. В общем, нечто такое, что следует подавлять в зародыше, если вы не хотите получить всеобщую панику.

— И вы это подавили? — спросил Фокс.

— Ну, я бы не решился выразиться столь определенно — просто сделал что мог. Вернее, сказал. Я кое-что сказал. Правда, негромко.

— Если какая-либо паника и начиналась, — сухо заметил сэр Джон, — развития она не получила.

— …не получила, — повторил Фокс. — А когда вы, сэр, произносили свое предостережение, вы стояли, повернувшись внутрь шатра? Спиной к парку?

— Да. Именно так, — подтвердил сэр Джордж.

— Вы там ничего странного не заметили, сэр?

— Дорогой мой, я и не мог ничего заметить. После яркого света, заливавшего экран и певца, трудно было что-либо различить в темноте.

— Разве в шатер не падал отраженный свет?

— Нет, — пробурчал сэр Джордж. — Не падал. Ничего туда не падало. Экран находился слишком далеко.

— Понятно, сэр, — миролюбиво произнес Фокс.

Леди Смайт вдруг заметила, что экран отражался в озере.

— Он слепил нам глаза, так что увидеть что-либо было трудно, — пояснила она.

Все остальные негромко забормотали, соглашаясь.

Инспектор Фокс поинтересовался, не поворачивался ли кто-либо спиной к парку, пока было темно, и не вглядывался ли в то, что происходит внутри шатра. Ответы он получил путаные и неуверенные, из них следовало, что душераздирающие вопли миссис Кокбурн-Монфор имели воздействие гораздо большее, чем собственно выстрел. Смайты слышали, как Аллейн запретил президенту вставать. Все слышали, как президент кричал что-то на родном языке. Полномочный представитель сказал, что президент выкрикивал приказы. Требовал света. И совсем незадолго до этого или сразу после, сообщил сэр Джон Смайт, он почувствовал, как рядом с ним что-то упало. Потом зажегся свет.

— Я могу только добавить, инспектор, — сказал сэр Джон, — что мне и в самом деле нечего больше сказать, имеющего хотя бы малейшее отношение к этой трагической истории. Дамы пережили сильное потрясение, и я должен просить вас избавить их от каких-либо дальнейших испытаний.

Общий хор голосов выразил искреннее согласие с его словами. Сэр Джордж даже произнес, причем очень громко:

— Слушайте, слушайте!

Фокс согласился, что это, конечно, весьма разумная просьба, он сожалеет, что пришлось причинить всем им столько хлопот, и спешит заверить дам, что надолго их не задержит. Однако нельзя не признать и того, прибавил он, что дело это весьма серьезное, не так ли?

— Ну, в таком случае… — протянул сэр Джон, и все начали подниматься из кресел.

В эту минуту и появился Аллейн.

Каким-то неуловимым и непонятным образом его приход словно вдохнул во всех свежие силы — так бывает, когда на сцене появляется наконец знаменитый актер, оживляя действие и обостряя внимание публики.

— Нам очень жаль, — признался он, — что пришлось заставить вас ждать так долго. Уверен, мистер Фокс все вам объяснил. Это очень запутанная, трагическая и странная история, а от того, что сам я оказался одновременно и бестолковым свидетелем, и полицейским, ведущим расследование, она для меня проще не стала.

Он послал леди Смайт извиняющуюся улыбку, и дама сказала — возможно, сама удивившись своим словам:

— Ах вы бедный.

— Что же, тут уж ничего не поделаешь, мне остается надеяться, что кто-то из вас способен сообщить нам больше того, чем могу похвастаться я сам.

Брат Аллейна важно произнес:

— Мы старались изо всех сил. Как же иначе.

— Это хорошо, — отозвался Аллейн. Он читал сделанную сержантом запись.

— Мы надеемся, что вы нас отпустите, — тянул свое сэр Джон. — Дамы…

— Да, конечно. Для вас это было ужасным испытанием, вы все, наверное, измотаны.

— А вы-то сами? — спросила леди Смайт. Она была сильной женщиной.

Аллейн поднял глаза от записей.

— Ну, — сказал он, — меня, пожалуй, еще можно похлопать по спине, но не сильно. Похоже, к этим записям добавить нечего, и я хотел бы задать вам всего один вопрос. Я понимаю, что на месте преступления царила полная неразбериха, и все же хотел бы знать, есть ли у вас мнение, обоснованное или нет, не важно, относительно того, кто совершил убийство?

— Но боже мой! — воскликнул сэр Джордж. — Рори, помилуй. Кто же еще, как не тот мужлан, которого увели ваши люди. Кстати, я должен тебя похвалить, они действовали весьма расторопно.

— Ты имеешь в виду?..

— Господи, разумеется, я имею в виду это здоровенное животное с копьем. Прошу прощения, — сказал он полномочному представителю и густо покраснел. — Боюсь, я не совсем удачно выразился. Уверен, вы поймете меня правильно.

— Джордж, — с подчеркнутой вежливостью осведомился его брат, — тебе не хочется домой?

— Мне? Нам всем хочется. Но не могу же я всех тут бросить. Я не желаю никаких привилегий.

— Уверяю тебя, привилегий ты не получишь. Стало быть, — Аллейн повернулся к остальным, — вы все считаете, что убийство совершил копьеносец?

— Ну в общем, да, — ответствовал сэр Джон Смайт. — Я к тому, что… Кто же еще? Бог ты мой, копье-то ведь было у него в руках!

Супруга полномочного представителя вдруг довольно громко произнесла что-то на родном языке.

Аллейн вопросительно взглянул на ее мужа, тот откашлялся.

— Моя жена, — сказал он, — кое-что заметила.

— Да?

— Моя жена говорит, что, поскольку тело лежало рядом с ней, она слышала…

— Да? Что она слышала?

— Звук удара и предсмертный хрип. — Представитель коротко посовещался с женой. — И еще одно слово. Нгомбванское. Очень тихо произнесенное мужчиной. Она думает — самим послом.

— И что это за слово, по-английски?

— Предатель, — сказал полномочный представитель и, немного помолчав, добавил: — Моя жена хочет теперь уйти. У нее кровь на платье.

Громобой переоделся в халат и выглядел в нем как Отелло в последнем акте. Халат был черный с золотом, а из-под него еще выглядывала малиновая пижама. Громобой распорядился, чтобы его разбудили, если Аллейн захочет с ним переговорить, и теперь принимал в библиотеке Аллейна, Фокса и притихшего, но все еще нимало не сонного мистера Уипплстоуна. На миг-другой Аллейну показалось, что Громобой собирается выразить недовольство присутствием последнего. Увидев переводчика, Громобой словно бы замер. Он явно намеревался что-то сказать, но затем, по-видимому, смилостивился. Похоже, мистеру Уипплстоуну удалось найти правильный тон в обращении с Громобоем. Его дипломатические манеры оказались безупречными: почтительность без подхалимства и сдержанность без заносчивости.

Когда Аллейн сообщил, что хочет поговорить со слугой-нгомбванцем, обслуживавшим их в шатре, Громобой, не тратя лишних слов, отдал короткое распоряжение по внутреннему телефону.

— Я бы не стал беспокоить вас по таким пустякам, — сказал Аллейн, — но мне не удалось найти никого, кто согласился бы взять на себя ответственность и привести ко мне этого человека без вашего приказа.

— Они сегодня все не в себе, — туманно откликнулся Громобой. — Зачем он вам понадобился?

— Английский лакей, работавший в шатре, утверждает, что этот человек напал на него.

Громобой прикрыл глаза.

— Цирлих-манирлих, — сказал он.

Добавлять «как мы когда-то говаривали в “Давидсоне”» необходимости не было. В последний их школьный год это выражение было в таком ходу, что в конце концов истерлось до нитки. С пугающей точностью Аллейн вспомнил и отделенную от него столькими годами темноватую комнату, пахнущую тостами с анчоусами и горящим в камине углем, и принятые в его с Громобоем кружке сверстников манеры.

Появившийся вскоре слуга оказался невзрачным человечком в белых брюках, майке и застегнутой не на те пуговицы лакейской куртке. Он определенно очень волновался и испытывал перед президентом благоговейный страх.

— Я сам с ним поговорю, — объявил Громобой.

Так он и сделал, и, судя по раскатам его голоса, разговор был суровым. Слуга, выкатив глаза и уставив их в некую точку на дальней стене библиотеки, отвечал, так, во всяком случае, показалось Аллейну, с отчетливостью заводной игрушки или солдата на параде.

— Он говорит «нет», — сказал Громобой.

— Вы не могли бы немного надавить на него?

— Это ничего не изменит. Впрочем, пожалуйста.

На сей раз слуга ответил более пространно.

— Он говорит, что столкнулся с кем-то в темноте и, споткнувшись, на миг уцепился за этого человека. Смешно, говорит он, считать это нападением. Он про это и думать забыл. Возможно, речь идет о вашем лакее.

— Куда он отправился после этого?

— Оказался около заднего выхода и выскочил из шатра, его напугала всеобщая суматоха. Там люди из охраны сцапали его и отвели со всей прочей прислугой в бальную залу.

— Вы ему верите?

— Он не посмел бы солгать, — спокойно ответил Громобой.

— В таком случае, я полагаю, можно позволить ему вернуться в постель.

Что и было сделано. Громобой поднялся, то же самое, разумеется, сделали Аллейн, мистер Уипплстоун и Фокс.

— Мой дорогой Рори, — в упор посмотрел на друга Громобой, — нам нужно договориться кое о чем прямо сейчас. Тело. Оно вернется в нашу страну и будет похоронено по нашим обычаям.

— Я готов пообещать тебе, что с нашей стороны ты получишь все необходимое содействие. Вероятно, помощник комиссара уже заверил тебя в этом.

— О да. Он был весьма обходителен. Приятный человек. Я слышал, ваш патологоанатом говорил что-то о вскрытии. Никакого вскрытия не будет.

— Понимаю.

— В Нгомбване мы проведем скрупулезнейшее расследование.

— Хорошо.

— И я полагаю, что, поскольку вы свое расследование здесь завершили — не так ли? — было бы столь же неплохо узнать, что обнаружил достойный Гибсон. Я рассчитываю, что полиция, после того как покинет пределы посольства — в удобное для нее время, разумеется, — представит мне исчерпывающий отчет о том, что удалось выяснить. А я тем временем займусь наведением порядка в собственном доме.

Поскольку сказанное сводилось, по сути, к предложению убраться из посольства, Аллейн заверил Громобоя, что ни одного человека из Ярда здесь не останется. Громобой выразил признательность полиции за проделанную работу и со всевозможной учтивостью добавил, что, если виновный в совершении преступления окажется из числа его людей, Аллейн, хотя бы из любезности, будет поставлен об этом в известность. С другой стороны, полиция, вне всяких сомнений, вправе заботиться о мерах безопасности вне посольства. Добавить к сказанному было, в сущности, нечего. Аллейн двинулся к дверям, но Громобой остановил его:

— Я хотел бы договориться еще об одном.

— Да?

— Это касается завершения моего пребывания в Англии. Я несколько затрудняюсь с решением.

«Благие небеса, — подумал Аллейн, — уж не надумал ли Громобой возвратиться в Нгомбвану? Почти без промедления? Может быть, вместе с телом посла? Какие благодарственные гимны сорвутся с уст Гибсона, если это и вправду так!»

— …обед в Бак-Хаусе[18] отменить, разумеется, невозможно, — продолжал Громобой. — Возможно, его следует провести с несколько меньшей пышностью. Впрочем, это не мне решать, — снисходительно признал его превосходительство.

— На какое время назначен обед?

— На завтрашний вечер. Нет. На сегодняшний. Господи, уже почти два часа!

— А другие договоренности? — поинтересовался Аллейн.

— Церемонию посадки деревьев я отменю, ну и на скачки, конечно, не поеду. Это выглядело бы не очень уместно. — Президенту не удалось скрыть явного сожаления. — Не так ли?

— Определенно так.

— Остается еще визит в Чекерз[19]. Вот тут я не знаю как быть.

Громобой с самым светским видом оборотился к мистеру Уипплстоуну.

— Все так сложно, правда? — проникновенно сказал он. — Скажите, что бы вы посоветовали?

Вопрос этот, почувствовал Аллейн, потребовал от мистера Уипплстоуна напряжения всех его дипломатических сил. Однако тот вышел из испытания с честью.

— Я совершенно уверен, — сказал он, — что премьер-министр, как, впрочем, и все организации и лица, питавшие надежды на возможность иметь высокую честь принять у себя ваше превосходительство, более чем сознают, что имевшее сегодня место ужасное происшествие делает что-либо подобное совершенно невозможным.

— А, — сказал Громобой.

— По крайней мере вашему превосходительству нет нужды тревожиться, что в связи с этим может возникнуть какое бы то ни было непонимание, — грациозно закончил мистер Уипплстоун.

— Хорошо, — с некоторым, как показалось Аллейну, разочарованием прогудел Громобой.

— Нам не следует отнимать у вас время, — сказал Аллейн, — однако, прежде чем мы уйдем, я хотел бы задать вам один не совсем обычный вопрос.

— Какой?

— Я знаю, вы убеждены, что ни слуга-нгомбванец, ни охранник — млинзи, не так ли? — ни в чем не виноваты.

— Я в этом уверен.

— И вы считаете также, что миссис Кокбурн-Монфор ошибается, думая, что напавший на нее человек был африканцем?

— Она глупая, истеричная баба. Я и гроша не дам за то, что она говорит.

— Имелась ли у них — у Кокбурн-Монфоров — причина питать неприязнь к вам или к послу?

— О да, — мгновенно ответил Громобой. — У них имелась такая причина, и я не сомневаюсь, что имеется и теперь. Хорошо известно, что полковник, приложивший руку к созданию наших вооруженных сил, рассчитывал занять в нгомбванской армии высокий пост. Полагаю, что на самом деле ему мерещился едва ли не самый высокий. Однако, как вы знаете, проводимая мной политика состояла в том, что на ключевых постах должны находиться представители моего народа. Я думаю, что полковника это привело в ярость и потому он, сам того не очень желая, подал в отставку. — И Громобой — с таким выражением, словно эта мысль только что пришла ему в голову, — добавил: — Во всяком случае, он спился и больше не мог выполнять ответственных обязанностей.

— Но на прием их все-таки пригласили?

— О да! Это был вполне уместный жест. Нельзя же было сделать вид, будто полковника попросту не существует. Так в чем же состоит ваш необычный вопрос, дорогой мой Рори?

— Вопрос простой. Подозреваете ли вы кого-либо — конкретно — в убийстве вашего посла?

Вновь последовало хорошо памятное Аллейну движение прикрывающих глаза век. Громобой долгое время молчал, но в конце концов сказал:

— У меня нет на этот счет никаких мыслей, кроме одной — я абсолютно уверен в невиновности млинзи.

— Кто-нибудь из гостей в шатре?

— Определенно нет.

— Ну что ж, и на том спасибо, — сухо поклонился Аллейн.

— Мой дорогой мальчик! — Аллейн ожидал услышать один из взрывов Громобоева смеха, но тот взамен ласково тронул однокашника за плечо и взглянул ему в глаза с такой тревогой и любовью, что Аллейн почувствовал себя странно растроганным. — Разумеется, гости тут ни при чем, — произнес Громобой. — И это все, что я могу сказать.

— В таком случае… — Аллейн глянул на Фокса, на мистера Уипплстоуна, и те немедленно отвесили прощальные поклоны.

— У меня тоже имеется вопрос, — произнес Громобой, заставив всех замереть. — Мое правительство желает, чтобы здесь, в нашем посольстве, висел мой портрет. Я хочу официально попросить вас, чтобы ваша жена приняла этот заказ.

— Я передам ей. — Аллейн постарался скрыть изумление.

Уже у дверей он прошептал своим спутникам:

— Я догоню вас через минуту. — И когда они вышли, быстро проговорил: — Я вот о чем хотел попросить. Будь поосторожнее, ладно?

— Разумеется.

— В конце концов…

— Тебе не о чем тревожиться. С моим млинзи у дверей я могу спать спокойно.

— Ты что, хочешь сказать?..

— Конечно. Это его привилегия, он чрезвычайно ею дорожит.

— Ради всего святого!

— Кроме того, я запру дверь.

Аллейн почувствовал, что того и гляди расхохочется.

Все трое молча добрели до своего временного кабинета. Войдя в комнату, мистер Уипплстоун провел ладонью по редким волосам, упал в кресло и устало вымолвил:

— Он солгал.

— Президент, сэр? — спросил Фокс таким голосом, словно услышал нечто скандальное. — Насчет копейщика?

— Нет-нет-нет-нет! Когда сказал, что никого конкретно не подозревает.

— Ну-ка, ну-ка, — встрепенулся Аллейн. — Объясните нам. Почему?

— По причине, которую вы сочтете совершенно негодной. Его повадка. В свое время я хорошо знал этот народ, возможно, настолько хорошо, насколько это доступно белому человеку. Мне нравятся эти люди. Вранье дается им с трудом. Но, Аллейн, дорогой мой, вы же и сами прекрасно знаете президента. Разве вы не заметили то, что заметил я?

— Он человек чести, — сказал Аллейн, — и очень преданный друг. Я уверен, что ему было нелегко солгать мне. Да, я думаю, он испытывал неловкость. Думаю, что он подозревает кого-то. По-моему, он что-то скрывает.

— Как вы думаете, что?

Аллейн засунул руки в карманы и прошелся по комнате. Его фрак, фрачные ордена на груди и общее выражение природной элегантности составляли странный контраст с одетым в повседневный костюм инспектором Фоксом, сержантом в полицейской форме и даже мистером Уипплстоуном в его потертом смокинге и кашне.

— У меня нет ничего, — наконец сказал он, — за что я мог бы поручиться. Давайте пока ограничимся фактами, хорошо? Сэм, не могли бы вы, пока мы еще здесь, коротко пересказать нам их разговоры на представлении в бальной зале? Я знаю, вы написали отчет, я чертовски вам благодарен и, можете мне поверить, внимательно изучу каждое слово. Я просто надеюсь, что нам удастся немного продвинуться прямо сейчас. Да, и перескажите нам, что именно сказал слуга по поводу показаний вашего дворецкого. Начните с момента его появления в библиотеке.

— Я попробую, — отвечал мистер Уипплстоун. — Хорошо. Слуга. Сначала президент велел ему рассказать, что он делал за несколько минут до убийства и сразу после него. Насколько я могу перевести его слова, они звучали так: «Я скажу то, что должен сказать».

— Это, в сущности, означает: «Я скажу правду»?

— Правильно, но может означать и иное: «Я скажу то, что мне приказали сказать».

— То есть вы полагаете, что его уже припугнули?

— Возможно. Не знаю. Затем он сказал, что столкнулся в темноте с другим лакеем.

— С Чаббом?

— Ну да, — со вздохом ответил мистер Уипплстоун.

— А Чабб уверяет, что этот человек на него напал.

— Вот именно. Так вы мне сказали.

— Вы думаете, что нгомбванец солгал?

— Я думаю, что он мог умолчать о нападении.

— Понятно. А другой — копьеносец, млинзи или как его? Он что-нибудь рассказывал?

Мистер Уипплстоун поколебался.

— Нет, — сказал он наконец. — Нет, тут другая история. Он сказал, мне кажется, это я помню точно, что принес страшную — в смысле повергающую в трепет, — ужасную, если угодно, клятву верности президенту и потому, если бы был виновен, никогда не смог бы объявить себя перед президентом ни в чем не повинным, тем более рядом с телом своей жертвы.

— Выходит, президент почти точно перевел мне его слова.

— Да. И по-моему, это правда. Однако я надеюсь, мой дорогой Аллейн, вы не сочтете меня наглецом, если я скажу вам, что президент — человек в общем и целом простой и потому не учитывает, а возможно, и не замечает никаких расплывчатостей и двусмысленностей, способных бросить тень на его людей. Впрочем, вы, разумеется, знаете его лучше, чем я.

— Вы полагаете? — поднял бровь Аллейн. — Возможно. Хотя время от времени он меня озадачивает. Все очень непросто, можете мне поверить.

— В нем есть что-то удивительно располагающее. Вы ведь, кажется, говорили, что были очень близки с ним в школе.

— Он постоянно твердит, что я его лучший друг. Когда-то это действительно так и было. И знаете, у него очень светлая голова. С изучением юриспруденции он управлялся так, что любо-дорого было смотреть. В одном вы правы, — задумчиво проговорил Аллейн, — то, во что ему не хочется верить, он отбрасывает не задумываясь.

— И он, разумеется, не желает верить, что один из его людей совершил преступление? — подсказал мистер Уипплстоун.

Фокс утвердительно хмыкнул.

— Нет. Похоже, что нет — не желает. — Аллейн сердито потер пальцем нос. — И все же мне кажется, — продолжал он, — что мы удим рыбу не в том пруду. И уж во всяком случае, в очень мутной воде.

— Вы не будете возражать, — спросил мистер Уипплстоун, — если я задам вам прямой вопрос?

— Ничего не могу сказать. Сначала я должен его услышать.

— Согласен. Тогда так. Вы считаете, что жертвой покушения должен был стать президент?

— Да.

— И думаете, что оно повторится?

— Думаю, еще одна попытка более чем вероятна. Более чем, — удрученно произнес Аллейн.

Повисло долгое молчание.

— Чем мы займемся дальше, мистер Аллейн? — осведомился Фокс.

— Будь я проклят, если знаю. Ночь, можно считать, закончилась. Нам приказали убираться отсюда, это сомнений не вызывает. Вот и давайте убираться. Надо известить об этом Фреда Гибсона, не так ли?

Мистер Гибсон нимало не огорчился, услышав, что их изгоняют из посольства. Это избавляло его от попыток решения несостоятельной, да, собственно, и нерешаемой задачи и позволяло сосредоточиться на привычном деле — организации мер безопасности вне посольства и во всех тех местах, куда президенту взбредет в голову отправиться, пока не завершится его визит. Когда Аллейн сообщил ему, что появления президента на публике будут сокращены, если не отменены вообще, коллега выразил сдержанное, но глубочайшее удовлетворение.

— Можно сказать, — говорил он теперь, — что какую-то пользу из всей этой каши мы все-таки извлекли.

И Гибсон сообщил, что удалось найти гильзу от «люгера». На земле, под окном уборной. Впрочем, пулю так и не обнаружили.

— Хотя не думаю, — с досадливым удовлетворением сказал Гибсон, — что нам стоит лить по этому поводу слезы. Взгляните-ка.

Он открыл большую бледную ладонь. Аллейн и Фокс склонились над ней.

— Пыж? — изумился Фокс. — Ну и ну! Постойте-ка. Это что же получается?

— Да, Фред, — выпрямился Аллейн. — Я совсем не уверен, что ты потерпел неудачу.

Они покинули посольство.

Когда Аллейн добрался до дома, Трой еще не спала. Она окликнула мужа, избавляя от стараний не разбудить ее. Он вошел в спальню. Трой сидела на кровати, обхватив руками колени.

— Прием получился не особо удачный, — сказал он. — Прости, голубка.

— Тебе удалось?..

— Нет. Трой, мне пришлось отправить тебя домой, ничего не сказав. У меня не было на это времени. Ты сильно испугалась?

— Да я, по сути дела, почти ничего и не видела. Хотя… да… видела, конечно, но как-то странно, все казалось мне… нереальным. И только на миг — на секунду-другую. В определенном смысле я не поверила своим глазам.

— Ну и хорошо.

— Все так метались вокруг.

— Что верно, то верно.

— А ты очень умело выпроводил нас оттуда.

— Правда?

— Да. Но послушай… — Трой на миг прикусила губу и спросила, стараясь произносить слова побыстрее: — Это было копье, правда? Его закололи?

Аллейн кивнул и, протянув руку, отвел с ее глаз прядь немного растрепанных темных волос.

— Значит, — сказала Трой, — ты арестовал это великолепное создание?

— Громобой утверждает, что великолепное создание ничего дурного не сделало. Да мы и не вправе распоряжаться внутри посольства. Диковинное получается дело. Хочешь послушать?

— Не сейчас. Ты бы поспал.

— Ты бы тоже. Я залезу в ванну. С добрым утром, любовь моя. О, совсем забыл! Я принес тебе подарок от Громобоя!

— Мне? Какой?

— Он хочет, чтобы ты его писала. Это его идея, не моя.

Несколько секунд Трой оставалась недвижимой. Потом бросила на Аллейна полный восторга взгляд и зарылась носом в подушку.

Аллейн смотрел на жену и думал о том, что принято называть артистическим темпераментом. Наконец он тронул ее волосы и в пробивающемся сквозь окна бледном утреннем свете побрел в ванную комнату.

Когда под вечер следующего дня Аллейн подошел к дому номер один по Каприкорн-Уок — мистер Уипплстоун позвонил ему домой и передал через Трой просьбу зайти, — его встретила на крыльце Люси Локетт.

С видом собственницы кошка сидела на ступеньке и внимательно разглядывала гостя.

— Я тебя знаю. — Аллейн протянул ей палец. — Добрый вечер, дорогая.

Люси поднялась, старательно потянулась, зевнула и, примерно на вершок приблизив к пальцу усы, замерла. В открытое сводчатое окно выглянул мистер Уипплстоун.

— А, вот и вы, — улыбнулся он. — Одну секунду.

Люси ловко перескочила с крыльца на подоконник, а оттуда на грудь хозяину, который вскоре, так и держа ее на руках, открыл входную дверь.

— Входите, входите, — пригласил мистер Уипплстоун. — Мы вас ждали.

— Какой у вас приятный дом.

— Вы правда так думаете? Должен признаться, мне он нравится.

— Вам не пришлось далеко идти прошлой ночью, вернее, сегодняшним утром.

— Нет. Знаете, Рори, когда я вернулся домой в такое немыслимое время, я поймал себя на том, что гадаю — ну, почти гадаю, — не причудилось ли мне случившееся. Что-то вроде прыжков туда-сюда во времени, как в фантастических пьесах: кажется, будто все произошло в другой временной плоскости. Эта история настолько… э-э… настолько не вязалась с реальностью.

— И не вязалась, и не вяжется, — согласился Аллейн.

Мистер Уипплстоун, как обнаружил Аллейн, и сам не очень вязался с реальностью. Чтобы увериться в этом, достаточно было взглянуть на него, чопорно восседающего за письменным столом: отлично сшитый костюм, полувоенная стрижка, скромный галстук, элегантные запонки, монокль и скребущая лапами безупречный жилет маленькая черная кошка.

— Так вот, насчет Чабба, — озабоченно говорил он. — Я ужасно волнуюсь за него. Понимаете, я не знаю… он ничего не рассказывает… и, должен сказать, миссис Чабб выглядит просто неописуемо плохо.

— Он не рассказывал вам, как на него напал черный лакей?

— Он мне вообще ничего не рассказывал. А сам я чувствую, что расспрашивать его неразумно.

— Что вы вообще думаете о Чаббе? Какое мнение в общем и целом составили вы за время, что он у вас служит?

Выразить это мнение оказалось для мистера Уипплстоуна делом нелегким, однако в конечном итоге выяснилось, что, с его точки зрения, Чаббы настолько близки к совершенству, что о разнице уже и говорить не приходится. В сущности, задумчиво поведал мистер Уипплстоун, ему всегда казалось, что таких слуг давно уже не существует — разве у какого-нибудь миллионера сыщется один-другой.

— Я иногда думаю, что оба они слишком хороши, чтобы быть настоящими. Зловещая мысль! — закончил он.

— Вы, помнится, говорили, что у Чабба зуб на черных.

— Да, пожалуй. Именно такое у меня создалось впечатление. Когда я в первый раз осматривал дом, мы оказались в комнате наверху, и — о господи, это же он и был, бедняга, — посол шел внизу по улице. Чаббы стояли у окна и увидели его. В общем-то ничего особенного не произошло. Но они просто глаз от него оторвать не могли. Родерик, дорогой, вы же не станете делать отсюда нелепый вывод, будто Чабб… Да нет, конечно, не станете.

— Я думаю лишь о том, как мог предрассудок, связанный с цветом кожи, повлиять на его показания. Когда мы с ним беседовали, он более чем откровенно высказался о своей неприязни к цветным.

— Что же тут удивительного, если его, по вашим словам, едва не задушили!

— Это он так говорит.

— Вы ему верите?

— Не знаю, — со странной ноткой в голосе сказал Аллейн. — Возможно, верю. Однако я чувствую — что-то у него не вяжется.

— Послушайте, — сказал мистер Уипплстоун, — ведь, в конце-то концов, вся эта история, вероятно, объясняется очень просто. Нгомбванский охранник по неизвестной нам причине сговорился с лакеем убить посла либо президента. В самый ответственный момент лакей обнаружил, что Чабб преграждает ему дорогу, и скрутил его, чтобы дать охраннику возможность совершить убийство. Охранник прикончил посла. А президенту сказал, что его, как выражается мой бедный Чабб, «вырубили».

— Да, — кивнул Аллейн, — ни сучка ни задоринки — почти что.

— Ну вот видите, видите! — воскликнул мистер Уипплстоун и погладил кошку.

— А выстрел?

— Часть заговора… нет, постойте… ну да! Эта жуткая женщина говорит, что на нее набросился черный, так? Ну и вот вам!

— Кем бы он ни был, стрелял он, скорее всего, холостым патроном.

— Правда? Так я об этом и говорю! Отвлекающий маневр. Рассчитанный на то, что все вы и думать забудете о шатре, а президент поднимется во весь рост.

— Как я уже сказал, сучков почти не видно.

— Так в чем же дело?

— Дорогой мой, я и сам не знаю в чем. Честное слово, не знаю. Так, разного рода туманные тонкости, в полицейских руководствах не значащиеся, — что-то наподобие легкого покалывания в кончиках пальцев. На мой взгляд, все это выглядит уж слишком опрятно. Вроде той заливной рыбы, которую вам показывают издали во время океанских круизов, но никогда не подают к столу.

— Да ну, бросьте!

— И при всем при том несколько более чем логичных вопросов так и остаются без ответа. Вот вам первый. Черный громила с чулком на голове, о котором нам поведала миссис К.‐М. Она, видите ли, смутно различила его на фоне окошка в кабинке, которого из самой туалетной комнаты попросту не видно. И он, стало быть, выскочил из дамской комнаты прямиком в вестибюль, где находились четверо людей Гибсона, один из них — у двери этой самой комнаты. У всех имелись фонари. И все они прозевали человека, промчавшегося мимо них. Кстати, в коридоре, где расположен главный рубильник, уже оказался к этому времени еще один человек Гибсона, включивший свет через десять секунд после того, как он услышал выстрел. Вот за эти десять секунд и было совершено убийство.

— И что же?

— А то, что наша общая знакомая уверяет, будто после выстрела ее злодей выскочил из кабинки — все еще в темноте, — немного попинал ее ногами и удрал, оставив бедняжку валяться на полу — по-прежнему в темноте. Затем, говорит она, объявились прислужницы, включая и нашу быстро краснеющую девицу-сержанта, и все они попадали на нее. Все еще в темноте, заметьте. Прислужницы же твердят, что появились там сразу после выстрела.

— Значит, они напутали, вот и все.

— Только не сержант.

— Дьявольщина! — воскликнул мистер Уипплстоун. — Но какое отношение все это имеет к моему несчастному Чаббу?

— Понятия не имею. Но меня так и подмывает предположить, что по части напускания тумана ваши черные кандидаты в преступники просто-напросто дети по сравнению с миссис К.‐М.

Мистер Уипплстоун задумался. Люси потрепала его лапкой по подбородку, потом свернулась калачиком и уснула.

— Правильно ли я вас понял, — спросил он наконец, — что, по вашему мнению, миссис К.‐М. все наврала насчет чернокожего с чулком на голове?

— По моему мнению, она его выдумала.

— Тогда кто же, черт побери, стрелял?

— Ну, — сказал Аллейн, — это как раз проще простого. Она сама и стреляла.

Сказанное Аллейном явно ошарашило мистера Уипплстоуна. Он даже снял кошку с колен и опустил ее на пол, где она и осталась сидеть, демонстративно и оскорбленно охорашиваясь. Мистер Уипплстоун стряхнул с жилета кошачью шерсть, скрестил ноги, сложил пальцы домиком и наконец произнес:

— Весьма интригующе.

Помолчав еще немного, он спросил Аллейна, имеет ли тот какие-либо конкретные данные, способные подтвердить его пугающее представление о совершенном Кокбурн-Монфорами?

Конкретных, пожалуй, нет, признал Аллейн. Впрочем, он указал на то, что если чернокожий мужчина и впрямь вознамерился бы палить из пистолета — холостыми патронами или боевыми, — самым разумным для него было бы заниматься этим в мужской уборной, где его присутствие вряд ли привлекло бы к нему пристальное внимание, а не в женской, где оно могло показаться несколько экстравагантным. В мужской он мог сойти за прислужника — если на нем была ливрея — или за гостя, если таковой не имелось.

— По правде говоря, — прибавил Аллейн, — вваливаться в дамскую кабинку, где он может, как оно, по словам миссис К.‐М., и случилось, нарваться на женщину in situ[20], — это уж верх слабоумия.

— Верно, — задумчиво сказал мистер Уипплстоун. — Верно, верно, верно.

— Более того, — продолжал Аллейн, — наша девица-сержант, которая хоть и допустила безобразную промашку, но затем все же проявила определенную расторопность, утверждает, что, помимо выстрела и последовавших за ним воплей миссис К.‐М., ничто не нарушало мирной тишины этого уединенного места.

— Я понимаю.

— Что же касается оружия, то эксперт, исследовавший его нынче утром, сообщил, что выстрел был сделан только один, и скорее всего холостой. Отпечатки пальцев отсутствуют. Это, конечно, не улика, однако сержант говорит, что на миссис К.‐М. были перчатки до локтя. В том положении, в каком пребывала, если ей верить, миссис К.‐М., такие перчатки обычно расстегивают на запястьях, стаскивают с кистей, а после подтягивают кверху, к той их части, которая остается нетронутой. Между тем перчатки нашей дамы были застегнуты на все кнопки, а у нее, судя по ее показаниям, не было времени, чтобы привести себя в порядок. Вряд ли она сидела на полу, застегивая перчатки, и одновременно вопила благим матом.

— Да, весьма правдоподобно, — согласился мистер Уипплстоун.

Аллейн подумал, что его друг лихорадочно перестраивает свои мысли, приспосабливая их к новым для него данным.

— Я бы выразился более решительно, — добавил Аллейн. — Мне не хватило бы целой жизни на то, чтобы придумать иное объяснение для всех нелепиц, которые она нагромоздила в своем вранье. К тому же она чуть ли не забила себе нос нюхательной солью, чтобы вызвать слезы на глазах. Как бы там ни было, я собираюсь ее навестить.

— Когда? — вскрикнул мистер Уипплстоун.

— Да вот от вас и пойду. А что? В чем дело?

— Нет-нет, ни в чем, — поспешно отозвался мистер Уипплстоун. — Пустяки. Просто дверь вам, скорее всего, откроет Чабб.

— Чабб?

— Он… э-э… «обихаживает» Кокбурн-Монфоров каждую пятницу по вечерам. Уверяю вас, Аллейн, в этом нет ничего необычного. У Чаббов имеется по соседству несколько мест, где они подрабатывают. Например, по воскресеньям они присматривают за ребенком в семнадцатом доме. У нас на этот счет имеется соглашение.

— А миссис Чабб обслуживает вашего нижнего жильца, не так ли?

— Через день на другой, по часу. Кстати, она нам сейчас чай принесет. — Мистер Уипплстоун взглянул на часы. — С минуты на минуту. Я попросил ее подать сегодня чай пораньше, надеялся, что вы ко мне присоединитесь. Миссис Аллейн сказала, что на ленч у вас времени нынче не будет.

— Замечательно. С удовольствием выпью чашечку.

Люси, недолго поцарапав когтями дверь, ухитрилась открыть ее достаточно широко, чтобы она могла выйти — трубой задрав хвост и отпустив напоследок двусмысленное замечание.

— По временам, — сказал мистер Уипплстоун, — меня так и подмывает вытянуть из Чаббов все, что они знают.

— О Шеридане и Кокбурн-Монфорах?

— Ну да. Разумеется, осторожно. Но нет, ничего из этого не выйдет. Во всяком случае, — и мистер Уипплстоун, словно осуждая себя, махнул рукой, — у меня.

— Думаю, вы правы, — сказал Аллейн. — А вы не будете против, если я переговорю с миссис Чабб?

— Здесь? Сейчас? — с явным неудовольствием спросил мистер Уипплстоун.

— Ну… если угодно, чуть позже.

— Она ужасно расстроена. И из-за того, что черный лакей так обошелся с Чаббом, и из-за последующего допроса.

— Я постараюсь не усугублять ее горестей. В сущности, Сэм, это не более чем рутинный разговор.

— Что ж, остается надеяться, что таким он и будет. Чш!

Он поднял палец. Откуда-то снаружи послышалась прерывистая череда то ли толчков, то ли ударов. Звуки становились все громче.

Аллейн подошел к двери, которую Люси Локетт оставила приоткрытой, и выглянул в прихожую.

Он увидел Люси, которая задом, враскоряку спускалась по ведущей наверх лестнице, волоча за собой на цепочке некий предмет. Добравшись донизу, она с трудом подцепила его зубами, приглушенно мяукая, миновала Аллейна, вошла в гостиную и уронила свою добычу к ногам хозяина.

— О нет, нет! — возопил он. — Опять! Господи боже, опять!

Да, это опять была глиняная рыбка. Пока мистер Уипплстоун с живейшим отчаянием взирал на нее, из коридора донеслось позвякивание посуды. Аллейн с чрезвычайным проворством сгреб рыбку и сунул ее в карман.

— Ни слова, — шепнул он.

Вошла миссис Чабб с чайным подносом. Аллейн поздоровался и перенес к креслу мистера Уипплстоуна маленький столик.

— Я не ошибся? — спросил он.

Миссис Чабб нервно поблагодарила его и опустила поднос на столик. Когда экономка вышла и, судя по звуку шагов, поднялась наверх, Аллейн сказал:

— Это не Шериданова рыбка. Кошка принесла ее сверху.

У мистера Уипплстоуна отвисла челюсть. Он уставился на собеседника так, будто впервые увидел его.

— Покажите, — в конце концов потребовал он.

Аллейн вытянул рыбку из кармана и, держа за цепочку, поднес ее к лицу мистера Уипплстоуна.

— Да, — согласился тот. — Это она. Я вспомнил.

— Что вы вспомнили?

— По-моему, я вам рассказывал. В первый раз, как Люси стянула ее. Или похожую. Из квартиры внизу. У меня возникло странное ощущение, что я ее видел раньше. И во второй раз, когда я возвращал рыбку Шеридану. Такая же висела на жирной шее страховидного Санскрита. У меня тогда снова что-то зашевелилось в памяти. И вот теперь вспомнил: в тот день, когда я осматривал дом, рыбка была в комнате Чаббов наверху. Свисала с фотографии девушки с черной лентой на рамке. Странноватое зрелище. И это она самая, — закончил мистер Уипплстоун, вернувшись к исходной точке. Он спрятал лицо в ладони и пробормотал: — Очень, очень неприятная новость.

— Не исключено, что она не имеет никакого значения. Я бы на вашем месте не убивался так. Рыбка может оказаться всего-навсего внешним, зримым знаком какой-нибудь доморощенной религии, которую они исповедуют.

— Да, но Чабб! И эти сомнительные, более чем сомнительные, Кокбурн-Монфоры, и совсем уж зловещие Санскриты! Нет, мне это не нравится, — решил мистер Уипплстоун. — Совсем не нравится.

Он оторвал взгляд от Люси, мирно сидевшей, поджав под себя лапы.

— Кошка — о прискорбных привычках я ничего в данный момент говорить не стану — удирает, едва завидев эту мерзкую парочку. Мгновенно. А Пирелли из «Неаполя» считают, что она принадлежала Санскритихе. И похоже, думают, что та жестоко с ней обращалась.

— Я что-то не вполне понимаю…

— Хорошо-хорошо. Это в сторону. Выпьем чаю, — отсутствующим тоном предложил мистер Уипплстоун. — Вы мне вот что скажите: как вы намерены поступить с этим медальоном, с рыбкой?

Аллейн снова достал вещицу из кармана и повертел ее в пальцах. На обратной стороне медальона было выжжено что-то вроде фирменного знака — волнистое X.

— Грубоватая работа, — сказал он. — Хорошо, что Люси его не разбила. Если вы не возражаете, я поднимусь наверх и верну медальон владелице. Он оправдает мое появление, не так ли?

— Наверное. Да. Ладно. Раз уж без этого не обойтись.

— Это избавит вас от неприятной необходимости присутствовать при нашей беседе, Сэм.

— Да. Спасибо. Очень хорошо. Да.

— Тогда я, пожалуй, пойду, пока она не спустилась в кухню. Где их гостиная?

— Первая же дверь после лестницы.

— Отлично.

Аллейн покинул мистера Уипплстоуна, сокрушенно наливающего себе чашку чаю, поднялся по лестнице и стукнул в дверь.

После недолгой задержки миссис Чабб отворила и чуть ли не с ужасом воззрилась на Аллейна. На долю секунды тому показалось, что дверь захлопнется перед его носом. Однако женщина отступила, прижав пальцы к губам, и Аллейн вошел в гостиную.

Фотографию на стене он увидел сразу. Девушка лет шестнадцати, очень похожая на миссис Чабб. Круглое, свеженькое лицо. К верхним углам рамки прикреплены собранные в розетки черные ленты. На самой фотографии аккуратным почерком написано: «4 апреля 1953 — 1 мая 1969».

Аллейн извлек медальон из кармана. В горле миссис Чабб что-то тоненько пискнуло.

— Боюсь, Люси опять принялась за старое, — сокрушенно вымолвил суперинтендант. — Мистер Уипплстоун говорит, она уже проделывала это раньше. Удивительные животные кошки, не правда ли? Уж если они вобьют себе что-нибудь в голову, их ничем не остановишь. Это ведь ваша рыбка, верно?

Миссис Чабб даже не пошевелилась, чтобы взять ее. На столике под фотографией лежала чертежная кнопка. Аллейн воткнул ее в оставленное острием отверстие и повесил на кнопку медальон.

— Ее, наверное, кошка вытянула, — сказал он. — Вам не по себе, миссис Чабб? Мне очень жаль. Присядьте, ладно? И давайте посмотрим, не смогу ли я вам чем-то помочь. Хотите воды? Нет? Да вы сидите, сидите.

Аллейн поддержал женщину под локоть. Миссис Чабб как стояла у кресла, так и осела в него, словно ее не держали ноги. Она побелела как полотно и вся дрожала.

Аллейн придвинул себе стул.

— Мистер Уипплстоун говорит, что вы очень расстроились из-за случившегося вчера ночью, а теперь еще я, боюсь, вас напугал, — сказал он.

Поскольку та по-прежнему молчала, Аллейн продолжил:

— Вы, скорее всего, не знаете, кто я такой. Это я прошлой ночью расспрашивал вашего мужа. Я давний друг мистера Уипплстоуна, и мне известно, как он вас ценит.

Миссис Чабб прошептала:

— Полиция?

— Да, но это не должно вас пугать. Можете мне поверить.

— Он набросился на него, — выдавила миссис Чабб и на секунду закрыла глаза. — Черный. Набросился.

— Я знаю. Он мне рассказывал.

— Это правда. — И дрогнувшим голосом она повторила чуть громче: — Это правда, сэр. Вы верите, сэр? Что это правда?

Аллейн молчал.

«Верю ли я в то, верю ли я в это, — думал он. — Каждый спрашивает, во что ты веришь. Слово лишается смысла. В такой неразберихе важно совсем иное, важно, что ты знаешь».

Еще помолчав, он наконец нашел нужные слова:

— Полицейский вправе верить лишь в то, что установил он сам, причем установил, не оставив места сомнениям. Если на вашего мужа напали, как он говорит, мы это выясним.

— Слава тебе господи, — прошептала несчастная. — Простите, сэр, что я так расклеилась. Не знаю, что на меня нашло.

— Ничего, пустяки.

Он встал и подошел к фотографии. Миссис Чабб высморкалась.

— Привлекательное лицо, — сказал Аллейн. — Ваша дочь?

— Да, — отозвалась экономка. — Была.

— Простите. Давно?

— Шесть лет.

— Болезнь?

— Несчастный случай. — Она хотела что-то добавить, но, передумав, сомкнула губы. И затем вдруг почти выкрикнула, с вызовом в голосе: — Она была у нас единственной. Наша Гленис.

— Похожа на вас.

— Похожа.

— Так это был ее медальон?

Миссис Чабб не ответила. Аллейн обернулся и увидел, что она, облизывая пересохшие губы и стиснув руки, смотрит на фотографию.

— Если так, тогда понятно, почему вы расстроились, обнаружив, что он потерялся.

— Он не ее.

— Нет?

— Я и не заметила, что он пропал. Просто испугалась, когда вы его протянули.

— Простите, — повторил Аллейн.

— Ну что вы.

— А несчастный случай — он произошел в Лондоне?

— Да. — Женщина снова плотно сомкнула губы.

Аллейн небрежно произнес:

— Он не похож на обычный медальон, верно? Скорее на какой-то знак или эмблему, что-то в этом роде.

Миссис Чабб с видимым усилием расцепила ладони.

— Это моего мужа, — сказала она. — Чабба.

— Значок какого-то клуба?

— Наверное, можно и так сказать.

Она сидела спиной к двери. Дверь отворилась, Чабб замер на пороге.

— Я ничего об этом не знаю, — громко отчеканила она. — Да он ничего и не значит. Ничего.

— Ты нужна внизу, — бросил Чабб.

Она поднялась и вышла, не взглянув ни на Аллейна, ни на мужа.

— Вы меня здесь ждали, сэр? — деревянно осведомился Чабб. — Я только что вернулся.

Аллейн рассказал о кошке и медальоне. Чабб бесстрастно выслушал его объяснения.

— Медальон заинтересовал меня, — признался Аллейн, — вот я и спросил, не является ли он эмблемой чего-либо.

Чабб ответил сразу, без колебаний:

— Да, сэр, правильно. Это эмблема небольшого кружка людей, которые интересуются экстрасенсорными явлениями. Жизнь после смерти и все такое.

— Мистер и мисс Санскрит тоже в него входят?

— Так точно, сэр.

— И мистер Шеридан?

— Да, сэр.

— И вы? — без нажима спросил Аллейн.

— Они были настолько добры, что приняли меня в почетные члены, сэр. Поскольку я присутствовал на их вечерах и они увидели, что я интересуюсь, сэр.

— Жизнью после смерти?

— В этом роде.

— А жена разделяет ваш интерес?

Чабб без выражения произнес:

— Она же в этом не участвует, ведь так? Это вроде как дополнение к моей службе. Примерно как пуговица на ливрее.

— Понятно. Вам стоило бы поискать для медальона другое место. Такое, чтобы Люси Локетт не смогла до него добраться. Всего хорошего, Чабб.

Чабб что-то пробормотал в ответ, и Аллейн оставил его, почти такого же белого, какой была несколько минут назад его жена.

Мистер Уипплстоун все еще чаевничал. На коврике у камина Люси смаковала налитое в блюдце молоко.

— Вы должны сию же минуту выпить чаю. — Мистер Уипплстоун налил Аллейну чашку. — И съесть пару тостов с анчоусами. Надеюсь, тосты с анчоусами вам по вкусу? По-моему, они еще вполне съедобны.

Он поднял крышку сковородки, и по комнате поплыл запах, всегда напоминавший Аллейну отроческие дни, проведенные в обществе Громобоя. Аллейн взял тост и чашку.

— Я не смогу остаться надолго, — сказал он. — Собственно, мне вообще не следует задерживаться, но уж больно вкусно пахнет.

— Так что Чаббы? — наконец решился спросить мистер Уипплстоун.

Аллейн кратко отчитался о своем пребывании наверху. В целом отчет мистеру Уипплстоуну понравился.

— Как вы и предполагали, — подытожил он. — Эмблема пустячного маленького кружка, произведшего Чабба в младшие офицеры в знак признательности за то, что он подает им бутерброды и выпивку. Возможно, они считают его экстрасенсом. Вполне логичное объяснение. Ведь так?

— Да, конечно. Интересно, однако, то, что Санскрит попал на заметку полиции в качестве колдуна и мошенника-медиума. Да еще и подозревался в связях с торговцами наркотиками.

— Вот уж чему я нимало не удивляюсь, — пылко объявил мистер Уипплстоун. — По части мошенничества он наверняка capable de tout[21]. С этой точки зрения, если не с других, я не одобряю их с Чаббом знакомства.

— А существует еще миссис Кокбурн-Монфор, которая представляется неплохим кандидатом в соучастницы покушения на президента. Тоже знакомство не из лучших, вам не кажется?

— О дьявольщина! — воскликнул мистер Уипплстоун. — Ну хорошо, дорогой мой. Я эгоистичный, ограниченный старый холостяк и не хочу, чтобы с моими Чаббами случилась беда, потому что они делают мою жизнь приятной.

Его полный отчаяния взгляд упал на кошку.

— А все ты! — бранчливо обратился он к ней. — Если бы ты не совала лапы куда не следует, ничего бы не случилось. Подумай об этом!

Аллейн, покончивший с тостом и чаем, встал.

— Вы уже уходите, друг мой? — тоскливо спросил мистер Уипплстоун.

— Нужда гонит. Спасибо за чудесный чай. До свидания, дорогая. — Он почесал Люси Локетт за ушком. — В отличие от твоего хозяина я премного тебе благодарен. Все, ухожу.

— Повидаться с миссис К.‐М.?

— Напротив. Повидаться с мисс Санскрит. Она теперь персона куда более важная.

В посольстве Аллейн с Санскритами не сталкивался. С ними имел дело инспектор Фокс, который выяснил у них, как и у прочих гостей, даже близко не подходивших к шатру, имена и адреса, поставил в гостевом списке галочку и отпустил обоих восвояси. Поэтому Аллейн думал, что мисс Санскрит не узнает его; впрочем, если и узнает, то вряд ли сочтет чем-то отличным от сотни других гостей.

Он шел по Каприкорн-Мьюз, мимо «Неаполя», цветочного магазина и гаражей. Вечер был тепл, ароматы кофе, еды, гвоздик и красных роз витали в воздухе; в базилике по какой-то причине звонили колокола.

Бывшая конюшня, ныне преобразованная в мастерскую по изготовлению глиняных свиней, находилась в самом конце Мьюз, там, где эта улочка упирается в проход к Баронсгейт. Стояла она фасадом к Мьюз и была видна с любой ее точки. Приближаясь к конюшне, Аллейн мысленно представлял, как он сейчас увидит переступающих потных лошадей и расторопных конюхов, вдохнет едкий аммиачный запах, услышит грохот диккенсовских колес. Голуби, кружившие над ним, попеременно опускаясь на булыжную мостовую, придавали этим фантазиям некоторое правдоподобие.

Впрочем, приблизившись, он увидел всего лишь несусветную вывеску: «К. и Кс. Санскриты. Свиньи». А в глубине конюшни, в подобии алькова на дальнем ее конце, различил красноватое мерцание, свидетельствующее о наличии печи для обжига, и смутную тушу нависшей над ней мисс Санскрит.

Аллейн сделал вид, будто намеревался свернуть в проулок, но передумал и остановился, чтобы разглядеть сквозь окно выстроившиеся на ближних к нему полках произведения гончарного искусства. Особо злодейского вида свинья с незабудками на боках, набычась, уставилась на него, напоминая саму мисс Санскрит, повернувшую в сумраке голову и, похоже, тоже на него смотревшую. Аллейн открыл дверь и вошел.

— Добрый вечер, — сказал он.

Тяжело поднявшись, тучная дама заковыляла к нему, выползая из алькова, точно динозавр из своего логова, подумал Аллейн.

— Простите, — начал он с таким видом, будто его только что осенило, — не могли бы вы мне помочь? Я ищу кого-нибудь, кто мог бы изготовить маленькие керамические значки. Эмблемы клуба, который мы сейчас организуем.

— Мы не принимаем заказов, — удивительно глубоким голосом пророкотала мисс Санскрит.

— Да? Жаль. В таком случае, — не отступал Аллейн, — мне остается сделать то, ради чего я зашел, и купить одну из ваших свиней. Мне нужен стопор для двери. Глиняных кошек у вас, наверное, нет? С цветочками или без цветочков, мне все равно.

— Есть одна. На нижней полке. Я их больше не делаю.

Кошка и впрямь оказалась только одна: злющая, тощая, сидящая черная кошка с голубыми глазами и лютиками на ляжках. Аллейн купил ее. Кошка оказалась претяжелая и стоила пять фунтов.

— Просто великолепно! — тарахтел он, пока мисс Санскрит жирными белыми руками сооружала неуклюжий сверток. — Я ее кошке и подарю. Она живет в доме номер один по Каприкорн-Уок и похожа на эту как две капли воды. Только у нее еще кончик хвоста белый. Интересно, как она отнесется к подарку?

Мисс Санскрит молча продолжала заворачивать покупку.

А Аллейн вовсю балабонил:

— Такая забавница эта кошка. Ведет себя совсем как собака. То и дело что-то приносит. Хотя вообще-то она не из вороватых.

Мисс Санскрит повернулась к покупателю спиной. Шелестела бумага. Аллейн ждал. Наконец «динозавриха» обернулась и протянула ему пакет. Глубоко сидящие глаза ее тускло поблескивали из-под свекольной челки.

— Спасибо, — прогудела она.

Аллейн взял пакет.

— Вы, — извиняющимся тоном произнес он, — вряд ли сможете порекомендовать мне кого-то, кто взялся бы за изготовление эмблемы? Она совсем маленькая. Просто белая рыбка, кусающая себя за хвост. Примерно такого размера.

В том, как свиноваятельница глядела на него, было что-то напомнившее, хоть и гротескно, разговор с миссис Чабб. То был диковатый взгляд зверя, чем-то встревоженного и насторожившегося. Аллейн хорошо его знал. Мысль о том, что эта махина того и гляди окружит себя облаком защитного запаха, показалась ему вовсе не фантастической.

— Боюсь, — сказала она, — что ничем не могу вам помочь. Всего хорошего.

Толстуха повернулась к нему огромной спиной и вперевалку пошла к алькову.

— Мисс Санскрит! — окликнул ее Аллейн.

Спина напряженно замерла.

— По-моему, мы с вами были вчера на одном приеме. В посольстве Нгомбваны.

— Вот как. — Гончарша не обернулась.

— Вы, если не ошибаюсь, с братом пришли. И по-моему, я и вашего брата тоже видел — в Нгомбване, пару недель назад.

Ответа не последовало.

— Надо же, какое совпадение, — добавил Аллейн напоследок. — Всего доброго.

Приближаясь к углу Каприкорн-Плэйс, он размышлял: «Не знаю, насколько удачной была эта идея. Она, разумеется, испугалась — насколько может испугаться такая медуза. Расскажет обо всем Большому Брату, и еще неизвестно, к каким они придут выводам. Что я набиваюсь в члены их клуба? В таком случае они переговорят с другими рыбками, дабы выяснить, что тем известно. Или же она, преисполнившись на мой счет самых дурных подозрений, немедля начнет обзванивать прочих членов кружка, чтобы предупредить их. В этом случае она скоро узнает, что я полицейский. Времени на это уйдет ровно столько, сколько потребуется миссис Кокбурн-Монфор, чтобы совладать с очередной истерикой. И в этом случае нам придется глядеть за ними в оба, чтобы она с Большим Братом не съехала ночью с квартиры. Готов поспорить, — думал Аллейн, подходя к дому № 19 по Каприкорн-Плэйс, — что в этой сомнительной квартирке отыщутся не одни только глиняные свиньи. Интересно, братец совсем забросил наркотики? Это стоит проверить. Ну вот и пришли».

Дом № 19 походил на дом мистера Уипплстоуна, хоть и был побольше. Впрочем, цветочные ящики под окнами относились к более заурядной разновидности: в них росла герань. Переходя улицу, Аллейн увидел за геранями физиономию миссис Кокбурн-Монфор, выглядевшую сегодня куда более помятой и взиравшую на него с выражением ужаса. Физиономия мгновенно исчезла.

Ему пришлось трижды нажать кнопку звонка, прежде чем полковник открыл дверь, из которой волной хлынул запах джина. На миг Аллейн подумал, как и при визите к миссис Чабб, что дверь захлопнется перед его носом. В доме кто-то говорил по телефону.

— Да? — сказал полковник.

— Если я не очень некстати, мне хотелось бы сказать несколько слов миссис Кокбурн-Монфор.

— Боюсь, не получится. Ей не по себе. Лежит в постели.

— Какая жалость. В таком случае придется поговорить с вами, если вы меня впустите.

— Мне сейчас неудобно. Да нам и нечего добавить к тому, что мы рассказали ночью.

— Возможно, полковник, вы предпочитаете приехать в Ярд? Мы не задержим вас надолго.

Полковник, уставясь красными глазами в пространство, помолчал и затем неохотно выдавил:

— Черт! Ну ладно, входите.

— Большое спасибо. — Аллейн чинно вступил за полковником в холл с лестницей наверх и двумя дверьми, ближняя из которых была распахнута.

Из-за нее доносился приглушенный, но определенно принадлежащий миссис Кокбурн-Монфор голос.

— Ксении, — говорила она. — Уверяю тебя. Постой. Погоди. Я перезвоню.

— Не в эту дверь, в следующую, — попытался остановить Аллейна полковник, но безуспешно.

На миссис Кокбурн-Монфор был современный вариант наряда, который мать Аллейна называла «платьем для чаепития»: замысловатое облачение, накинутое, как подумалось Аллейну, прямо поверх пижамы. Волосы подколола, но так небрежно, что они казались растрепанными в большей мере, чем если б она оставила их в покое. Примерно то же можно было сказать о лице миссис Кокбурн-Монфор.

Увидев Аллейна, дама слегка всплеснула руками, словно отгоняя от носа муху, отступила на шаг и тут заметила в дверях мужа.

— Зачем ты спустилась, Крисси? — спросил тот. — Ты же хотела остаться в постели.

— Я… у меня кончились сигареты. — Миссис Кокбурн-Монфор ткнула колеблющимся пальцем в Аллейна. — Снова вы! — воскликнула она с пугающим покушением на игривость.

— Боюсь, что так. Простите, что врываюсь без предупреждения, но у меня появилось к вам один-два вопроса.

Дама взъерошила пальцами волосы.

— Я в таком виде, просто ужас! Что вы обо мне подумаете!

— Шла бы ты лучше в кровать, — грубо перебил жену полковник. — Пойдем! Я тебя провожу.

«Она подала знак, — подумал Аллейн, — этому я помешать не мог».

— Я только приведу себя немного в порядок, — промурлыкала Крисси. — Вот что я сделаю.

«А теперь, — думал Аллейн, — она скажет ему, что звонила Санскритихе. Если, конечно, она звонила Санскритихе, а я готов на последнюю рубашку поспорить, что именно ей. Они сговариваются о том, что мне следует рассказывать».

Наверху хлопнула дверь.

Аллейн оглядел гостиную. Наполовину традиционная, наполовину «современная». Стены окрашены в разные цвета, «модный» орнамент, один-два коллажа и мобиль прискорбным образом соседствовали с пуфиками, жеманными акварелями и военными фотографиями полковника, на одной из которых он в шортах и тропическом шлеме красовался перед нгомбванским воинством. Стоящий на дамском столике телефон вдруг затренькал.

Аллейн мгновенно оказался рядом. Подняв трубку, он услышал, как набирается номер. Затем гудки. После довольно долгой паузы приглушенный голос сказал:

— Да?

— Это ты, Ксеноклея? — спросил полковник. — Крисси звонила тебе минуту назад, верно? Ну так вот. Он здесь.

— Будьте поосторожнее.

Санскритиха, как пить дать.

— Конечно. Я только хотел предупредить.

— Вы пили?

— Ну, Ксении! Послушай! Он и к тебе может прийти.

— Зачем?

— А кто его знает. Ладно, я загляну попозже. Или позвоню. Пока.

Щелчок, гудки.

Аллейн положил трубку и отошел к окну.

Когда полковник вошел в комнату, суперинтендант созерцал видневшуюся вдалеке базилику. Повадка полковника, как сразу заметил Аллейн, решительно переменилась. Теперь ее отличала бойкая развязность.

— Ага! — радостно возопил он. — Вот мы где! Крисси приводит себя в презентабельный вид. Сейчас спустится. Присядем. Может, примем по маленькой, чтобы время скоротать, вы как? Что будете пить?

— Вы чрезвычайно любезны, — в тон ему ответил Аллейн, — но, увы, не могу. Однако пусть это вам не мешает.

— Что, на службе не пьете? Жаль! Я ведь только так, показать, что мы на вас зла не держим, — пожал плечами полковник. — А я, пожалуй, выпью.

Он открыл на другом конце комнаты дверь, ведшую, по-видимому, в кабинет. Аллейн увидел на стене коллекцию шпаг и сабель, к которым были добавлены армейский пистолет и большое охотничье ружье. Полковник вернулся с бутылкой в одной руке и большим стаканом джина в другой.

— Ваше здоровье, — провозгласил он и лихо отхлебнул половину.

Подкрепившись и освежившись, полковник в шутливых тонах заговорил о покушении. Он, видимо, был совершенно уверен, что посла убил копьеносец, принявший его за президента. От этих черных всего можно ждать, сказал он, уж он-то их знает, столько перевидал, дай Бог всякому.

— Чертовски хорошие бойцы, уверяю вас, но верить им можно только до определенного предела.

Полковник считал, что, когда президент со своей компанией вернется в Нгомбвану, они управятся с этой историей по-свойски, все будет шито-крыто.

— Не удивлюсь, если у президента появится новый млинзи, причем вопросов никто задавать не будет. С другой стороны, он может решить, что этой публике следует преподать урок.

— Вы имеете в виду публичную казнь?

— Не ловите меня на слове, старина. — Полковник заново пополнил стакан. — Он этими штуками покамест не баловался. Не то что новоиспеченный покойник.

— Посол?

— А то кто же. У него по этой части довольно мрачное прошлое. Между нами и ближайшим столбом, разумеется.

— Правда?

— Командовал в молодые годы партизанским отрядом. Когда еще мы там были. Об этом нигде не писали, но в Нгомбване это все знают. После-то он, конечно, утихомирился.

Появилась супруга полковника: пристойно одетая, причесанная и жутко накрашенная.

— Время выпить? — спросила она. — Роскошно! Налей мне рюмочку, дорогой. Самую чуточку.

Она уже налила себе, и отнюдь не самую чуточку, подумал Аллейн. Все это довольно противно.

— Сейчас, — откликнулся ее муж. — Присядь, Крис.

Дама присела и полюбопытствовала, неумело разыгрывая веселость:

— О чем это вы тут сплетничали?

— Простите, что пришлось побеспокоить вас в столь неудобное время, — извинился Аллейн, — да еще когда вы не очень хорошо себя чувствуете, но мне хотелось задать вам один вопрос, миссис Кокбурн-Монфор.

— Мне? Сейчас? Какой?

— Зачем вы выстрелили из «люгера», а потом бросили его в озеро?

Миссис Кокбурн-Монфор открыла рот, издала странный звук, неуместно напомнивший Аллейну миссис Чабб, но прежде, чем она успела что-либо сказать, вмешался супруг:

— Заткнись, Крис. Это по моей части. Я сказал, заткнись.

Полковник повернулся к Аллейну. Стакан в его руке покачивался, но при этом, подумал Аллейн, вояка в достаточной мере владел собой. Он принадлежал к числу тех запойных пьяниц, которые редко напиваются по-настоящему. Удар, нанесенный Аллейном, был силен, но полковник его выдержал.

— Моя жена не станет отвечать ни на какие вопросы, пока мы не посоветуемся с нашим адвокатом. Ваше предположение ни на чем не основано и совершенно смехотворно. И до крайности оскорбительно. Вы еще не раз услышите об этом, Аллейн, не знаю, какой там у вас чин.

— Вот тут вы, боюсь, правы, — ответил Аллейн. — И не я один, вы тоже услышите. Ну что же, приятного вам вечера. Я, пожалуй, пойду.

— А самое странное в этом маленьком эпизоде, Братец Лис, вот что: занимаясь любительским подслушиванием разговора Кокбурн-Монфора с мисс Ксеноклеей Санскрит, для краткости Ксении, я поймал ее на бессмысленной по всем внешним признакам лжи. Рыцарственный полковник сказал: «Он — я то есть — и к тебе может прийти», — а она, вместо того чтобы ответить: «Уже приходил», — пробурчала: «Зачем?» Как-то не по-товарищески получилось, вам не кажется?

— Если эта теплая компания, — Фокс тщательно подбирал слова, — я имею в виду полковника с супругой, Санскритов, господина Шеридана и Чабба — создала что-то вроде клуба негроненавистников и если, что представляется возможным, исходя из того, что большинство их присутствовало на приеме, а также из поведения нашей дамы, они причастны к смерти посла…

Он набрал побольше воздуха в грудь.

— Ничего-ничего, я подожду, — вставил Аллейн.

— Я только хотел сказать, что с учетом всех обстоятельств не странно будет, если они теперь начнут с опаской коситься друг на друга. — Фокс тяжело вздохнул. — С другой стороны, — продолжал он, — и должен сказать, то, что мы знаем, заставляет меня склоняться к этой точке зрения, разгадка может оказаться вполне тривиальной. У охранника было копье, он им воспользовался, а уж что там в это время творилось в окружающем мраке, к делу не относится.

— А как насчет миссис К.‐М. и стрельбы из «люгера» в дамской уборной?

— О черт, — расстроился инспектор.

— Вся история выглядит удивительно неопрятно, — заметил Аллейн.

— Я бы, пожалуй, прошелся еще раз по рубрикам, — предложил Фокс.

— Валяйте, вдруг польза будет, — разрешил Аллейн.

— А. — Фокс оттопырил большой палец. — А. Ситуация. Посол заколот копьем. Копьеносец стоял сзади него в удобной для нанесения удара позиции. Утверждает, что самого его вырубили, а копье отобрали. Что он невиновен. Б. Чабб. Бывший коммандос. Также стоял сзади. Член секретного общества, или кто они там такие. Предположительно ненавидит черных. Утверждает, что это его вырубил черный лакей. В. Миссис К.‐М. Стреляет, возможно, холостым патроном, из окна дамского туалета. Зачем? Хочет отвлечь внимание? Заставить президента вскочить на ноги, чтобы его легче было ударить копьем? Но кто должен нанести удар? Ерунда какая-то, — признал Фокс. — Если в их клубе одни расисты, станут они сговариваться с копьеносцем или лакеем? Отвечаю: навряд ли. Очень и очень навряд ли. И куда это нас приводит?

— Вот оно. Держитесь за стул, ребята.

— К Чаббу, — сделал вывод Фокс. — Это приводит нас к Чаббу. А что, разве не так? Чабб, выполняя задание клуба, выводит из строя копейщика, закалывает посла, а потом уверяет, будто его самого вывели из строя и скрутили в бараний рог.

— Но черный лакей говорит, что споткнулся в темноте и нечаянно вцепился в Чабба. Если именно Чабб орудовал копьем, что отсюда следует?

— Ну и вцепился, и что? Споткнулся и на миг ухватился за Чабба.

— До того, как Чабб вывел из строя копейщика и овладел пикой, или после?

На лице Фокса появилось безутешное выражение.

— Нет, — признался он, — это мне тоже не нравится. Хотя вообще-то все сходится. Почти что.

— Ваше мужество, дружище, делает вам честь. Продолжайте.

— Да мне, собственно, больше предложить нечего. Хотя если взять Санскритов… По крайней мере на него есть в архиве досье. Мошенничество, ворожба, наркотики, так вы, кажется, говорили. Был в Нгомбване крупным импортером, пока его не вышвырнуло нынешнее правительство. И опять-таки они состоят в этом клубе, если мистер Уипплстоун не ошибся, говоря, что видел на них медальоны.

— Не только это. — Аллейн открыл ящик своего стола и извлек на свет черную глиняную кошку. — Полюбуйтесь, — сказал он, переворачивая фигурку.

На ее основании был выдавлен фирменный знак, волнистое X.

— То же самое на обратной стороне медальонов, — поведал Аллейн. — Икс означает, видимо, «Ксеноклея». Ксении не только носит медальон, она их обжигает в своей гончарной печи, жирная ведьма.

— Вы того и гляди предъявите обвинение, а, мистер Аллейн? Вот только кому? И в чем?

— Это уж вы мне скажите. Но, как бы ни обстояло дело с послом, пусть меня пинками прогонят по всем Каприкорнам, если я не откопаю что-нибудь против Санскритов. Какой только чуши нас с вами не учили — никогда-де не позволяйте себе обзаводиться личными пристрастиями. Разумеется, мы ими обзаводимся, мы лишь научаемся не показывать их.

— Ой, ну бросьте, мистер Аллейн! За вами такого никогда не водилось.

— Нет? Ладно, Фоксик, будем считать, что я заговорился. Но прекрасная Ксении и Большой Брат мне и впрямь отвратительны, и я собираюсь внимательно к ним присмотреться. Послушайте, давайте сами навестим криминальный архив. Фреда Гибсона, когда он собирал нужные ему сведения, детали не интересовали. Работу проделал один из его помощников. Ничего важного с точки зрения службы безопасности он не обнаружил, так что дорогой коллега, вероятно, сообщил мне не все подробности.

Они отправились в архив и затребовали досье Санскрита.

— Как Фред и говорил, — листал бумаги Аллейн, — мошенничество, ворожба. Подозрения в причастности к торговле наркотиками. Все в прошлом, до того как он начал импортировать галантерею в Нгомбвану. И похоже, он нажил приличное состояние перед тем, как пришлось продать свое дело нгомбванцам.

— Давно это было?

— Совсем недавно. Я его видел, когда был там, он стоял на ступенях своего владения. Лица он, как говорится, не потерял, хотя, видит бог, терять ему есть что — иначе бы его не пригласили на прием в посольство.

— А вам не кажется, что это приглашение выглядит все же довольно странно?

— Да, — задумчиво согласился Аллейн. — Да. Кажется.

— Как вы полагаете, предприятие его сестры — прибыльное дело?

— Не очень.

— А в прошлых его затеях она как-то участвовала?

— Досье на нее нет. Хотя постойте. Тут имеется ссылка. «См. мисс Мак-Гиган». Ну-ка, тащите сюда Маков.

Дежурный сержант притащил Маков.

— Ну вот, — спустя некоторое время произнес Фокс. — Взгляните-ка. — И, не дожидаясь, пока шеф взглянет, продолжил несколько носовым голосом, каким он всегда читал вслух: — «Мак-Гиган, Оливия, предположительно вдова Сина Мак-Гигана, о котором ничего не известно. Сестра Кеннета Санскрита, см. Впоследствии сменила имя на «Ксеноклея». Подозревается в торговле наркотиками вместе с братом. Обвинялась в занятиях ворожбой, оштрафована в 1953-м. Жалобы в Королевское общество защиты животных по поводу жестокого обращения с кошкой, 1957. Признана судом виновной. Оштрафована». Человек Фреда Гибсона оставил это без внимания. За что и получит по шапке, — закончил Фокс.

— Ага. Вот и Сэм Уипплстоун считает, что она мучила кошку. Неплохая картинка у нас получается, нет? Должен сказать, имя Ксеноклея показалось мне слишком красивым, чтобы быть настоящим.

— Вы считаете, имя выдуманное?

— Выдуманное-то оно выдуманное, да только не ею. Так звали мифическую пророчицу, не пожелавшую предсказать судьбу Гераклу на том основании, что он явился к ней немытым. Видимо, прямо после работы в Авгиевых конюшнях. Готов поспорить, что прекрасная Ксении перекрестилась, а когда занялась ворожбой, вернулась к исходному имени.

— Где они живут?

— Прямо над гончарной мастерской. Там, похоже, оборудована квартира, и, судя по виду конюшен, не маленькая.

— И брат, значит, живет с ней… Погодите-ка, — перебил сам себя Фокс. — Где у нас список гостей, с которым мы работали ночью?

— Не волнуйтесь, у меня в кабинете. Я уже заглянул. Это их общий адрес. Пока мы с вами здесь, Братец Лис, давайте поищем, нет ли чего на Шеридана А. Р.Г., Каприкорн-Уок, дом 1. — Нет, на Шеридана досье отсутствовало. — И все-таки, — упорствовал Аллейн, — нужно будет с ним разобраться. Даже если придется выспрашивать у президента, не связан ли этот Шеридан с Нгомбваной. Хотя, правда, на прием его не пригласили. Что же, пойдем отсюда.

Они покинули архив и вернулись в отдел Аллейна, откуда тот ухитрился связаться по телефону с суперинтендантом Гибсоном.

— Какие у нас неприятности, Фред?

— Ничего стоящего, — бесцветным голосом ответил тот. — В посольстве вроде все тихо. Разгром мы приостановили. Рутинная предосторожность.

— Разгром?

— Там собирались прибрать после праздничка. Люди из «Видов», электрики. Глупо, конечно, нас-то все равно внутрь не пустят. Если никакого продолжения не последует, им, наверное, можно будет заняться своим делом.

— Кто-нибудь интересный входил-выходил?

— Почтальон. Торговцы. Мы досматриваем все, что туда доставляют, и это не прибавляет нам популярности. Зато визитеры выражают соболезнования и оставляют в утешение свои визитные карточки. Ну и журналисты, конечно, тут крутятся. Да, и еще один инцидент.

— Какой?

— Его Прохиндейство, хочешь — верь, хочешь — нет.

— Президент?

— Он самый. Вдруг вылез со здоровенным грязным псом из парадных дверей и объявил, что желает прогуляться по парку.

Аллейн выругался.

— Ты что? — спросил Гибсон.

— Ничего, продолжай.

— Мой сержант, поставленный у входа, пытался его урезонить. Я крутился по соседству в служебной машине, они увидели меня, подозвали, я тоже начал его уламывать. Но он жеманничал и уверял, что мы суетимся по пустякам. Очень трудный человек, — скучно сказал Гибсон.

— И как ты с этим справился, Фред?

— Уперся рогами, как же еще? Сказал, что мы пойдем с ним, а он ответил, что если я волнуюсь насчет его безопасности, так при нем собака и личный телохранитель. Тут дверь снова отворилась и вышел — догадайся кто? — без какого-либо оживления предложил Гибсон.

— Вчерашний копьеносец?

— Правильно. Мой подозреваемый номер один, которого мы бы вчера с ходу у них позаимствовали, будь у нас такая возможность. Он самый и вышел, в натуральную величину.

— Ты меня не удивил. И чем все кончилось?

— Сам догадайся. Налетели журналисты — радио, телевидение, пресса. Он сказал «без комментариев» и отправился на оздоровительную прогулку с псом, подозреваемым номер один и пятью моими ребятами в патрульных машинах, старавшимися организовать какое ни на есть прикрытие. Отправился любоваться на Питера Пэна, — горько пожаловался Гибсон, — но, поскольку никто никого не пристрелил и бомб там тоже не швыряли, вернулся несолоно хлебавши домой. Сегодня еще ужин во дворце.

— Его программу сильно подсократили, не так ли?

— Да. Неприметная машина. Смена маршрута. Маленькая вечеринка.

— По крайности копьеносца он с собой не возьмет?

— У меня таких сведений нет. А я бы не удивился.

— Бедный Фред!

— Ну, это не та работка, на которую идешь как на праздник, — сказал Гибсон. — Да, вот еще что. Он желает повидаться с тобой. Или поговорить.

— О чем? Ты не знаешь?

— Нет. Он просто пробурчал пару слов через плечо, когда воротился. Трудный человек.

— Возможно, он сократит свой визит.

— А его как ни сокращай, мне все равно мало не покажется, — вздохнул Гибсон, после чего коллеги попрощались.

— Да, дельце получается из разряда «поди туда, не знаю куда», — положив трубку, посетовал Аллейн. — Не знаю, Братец Лис, не знаю. Надо бы поторапливаться, а в каком направлении двигаться, неизвестно.

— Этот мистер Шеридан, — поразмыслив, решил Фокс. — Он у нас все как-то на обочине остается, верно? И с секретным обществом, и с прочим.

— Да, верно. Но его же не было на приеме. Почему вы о нем вспомнили?

— Он тоже член их компании.

— Да. Послушайте, Фокс. Единственная причина — единственная осязаемая причина, — по которой мы думаем, что у этих идиотов рыльце в пуху, состоит в наличии доказательства, если его можно так назвать, того, что миссис К.‐М. стреляла в дамской уборной из «люгера». Я совершенно убежден, хотя бы исходя из реакции — ее и рыцарственного полковника, — что это ее рук дело, однако настоящее доказательство — это все же другая история. Хорошо. Крайне подозрительное и, вообще говоря, недопустимое слово «совпадение» раз за разом всплывает в нынешнем расследовании, но будь я проклят, если соглашусь с аргументами, основанными на представлении, будто в посольстве за пять минут произошло два совершенно различных покушения на убийство.

— Вы подразумеваете, — спросил Фокс, — что миссис К.‐М. и вся их шайка кое-что замышляли, но успели сделать только первый ход, после которого копейщик их обскакал?

— Это ли я подразумеваю? Да, пожалуй, но провалиться мне на месте, если эта идея не звучит еще глупее, чем я ожидал.

— Да, идейка не очень.

— А вы попробуйте полюбить ее всем сердцем.

— Я пробую, да как-то не получается.

— Ну и шут с ней. Может, и не стоит она ваших стараний. Вот что я вам скажу, Фоксик. Мы попробуем побольше узнать о мистере Шеридане, хотя бы из аккуратности. Но кроме того, давайте рискнем и займемся тягостными попытками выяснить обстоятельства смерти девушки по имени Гленис Чабб, каковая смерть произошла в Лондоне первого мая шестьдесят девятого года.

— Дорожное происшествие?

— Мы не знаем. У меня осталось впечатление, что, хотя и было использовано выражение «несчастный случай», использовано оно было неверно. Где-то на краю моей изношенной памяти маячит ощущение, возможно и не имеющее реальных оснований, что фамилия Чабб связана с нераскрытым преступлением. Мы в расследовании не участвовали. Дело было не по нашей части.

— Чабб, — пробормотал Фокс. — Чабб. Да-да, что-то было. Постойте, мистер Аллейн, постойте. Одну минутку.

Фокс затуманенным взором уставился в пространство и замер. Из этого состояния его вывел Аллейн, шлепнувший ладонью по столу.

— Ноттинг-Хилл-Гейт, — сказал он. — Май шестьдесят девятого. Изнасилована и задушена. Там видели убегающего мужчину, но арестовать никого не удалось. Да, оно самое. Надо, конечно, проверить, но готов поспорить — это оно. Дело до сих пор не закрыто.

— Черт, вы правы. Расследование закончилось пшиком. Они установили виновного, но так и не смогли ничего ему предъявить.

— Нет. Не смогли.

— Он был цветным, — сказал Фокс. — Цветным, правильно?

— Да, — ответил Аллейн. — Был. И даже черным. Больше того — ну конечно! Нужно заглянуть в нераскрытые дела, и мы наверняка его обнаружим.

Времени на это ушло немного. В папке с нераскрытыми убийствами за май 1969 года имелся исчерпывающий отчет об убийстве Чабб Гленис, шестнадцати лет, чернокожим мужчиной, который, как было уверено следствие, не сумевшее, впрочем, этого доказать, являлся уроженцем Нгомбваны.

Когда они сдали папку нераскрытых убийств (подраздел «Изнасилования и удушения», 1969), Фокс заметил, что если до сей поры казалось, будто у Чабба отсутствует мотив, то теперь можно с определенностью сказать, что таковой у него имеется. Несколько застарелый, признал Фокс, но несомненный. И пожалуй, отсюда можно вывести, что это их общество имеет целью внести сумятицу в ряды чернокожих, подчинить себе и уничтожить.

— Чабб становится интересным, — заключил Фокс.

В этот миг на столе Аллейна зазвонил телефон. К большому своему удивлению, он услышал голос жены, никогда раньше в Ярд не звонившей.

— Трой? Что-нибудь случилось?

— В общем-то нет, прости, что потревожила, — быстро заговорила та, — но я решила, что лучше известить тебя сразу. Звонил твой Громобой.

— Я ему нужен?

— Как ни странно, не ты. Ему нужна я.

— Да ну? — В голосе Аллейна появился металл. — Ишь чего захотел. И зачем же? Нет, погоди, я понял. Это по поводу портрета.

— Он едет к нам. Сюда. Уже выехал. При полном параде. Сказал, что сможет уделить мне полтора часа. Я пыталась протестовать, но он только проревел в ответ, что мы успеем поговорить, когда он приедет, и повесил трубку. По-моему, я только что слышала, как подъехала его машина.

— Вот же героическая личность! Я буду дома через полчаса, возможно, раньше.

— В этом нет необходимости. Я позвонила не потому, что встревожена. Просто подумала, что тебе лучше знать.

— Ты права, как никогда. Тащи его в студию и берись за дело. Я мигом.

Аллейн плюхнул трубку на аппарат и сказал Фоксу:

— Все поняли? Вызовите мне машину, Братец Лис, и постарайтесь послать весточку Фреду Гибсону. Я думаю, он висит у этого дуралея на хвосте, но вы все же попробуйте. Оставайтесь здесь и, если выяснится что-нибудь новое, дайте мне знать. Все, уехал.

Свернув в тупичок, в конце которого стоял его дом, Аллейн увидел притулившийся к бордюру официальный автомобиль нгомбванского посольства с развевающимся на капоте флажком. За рулем сидел негр-водитель с каменной физиономией. Несколько поодаль, на другой стороне улицы, Аллейн без особого удивления заметил «неприметную», как ее именуют в полиции, машину, на сей раз это был доставочный фургончик. В водительском отделении восседали двое коротко подстриженных мужчин. Еще одного гибсоновского здоровяка Аллейн обнаружил за столиком паба на противоположной от дома стороне улицы. У входа в дом возвышался констебль, этот был в форме. Когда Аллейн вылез из полицейской машины, констебль с виноватым видом отдал ему честь.

— Давно сторожите мое логово? — поинтересовался у него Аллейн.

— Полчаса, сэр. Мистер Гибсон внутри, сэр. Он только что подъехал, просил меня сказать вам, сэр.

— Да уж как же иначе, — бросил в ответ Аллейн и вошел в дом.

Гибсон сидел в вестибюле. Увидев Аллейна он немного оживился и, казалось, даже смутился. Первое, что он услышал о новой выходке президента, сказал Гибсон, — это сообщение по рации, что к парадному входу посольства подан «роллс-ройс» посла с флажком на капоте. Его сержант переговорил с водителем, который сказал, что президент велел подать машину и собирается уезжать. Сержант отыскал по радио Гибсона, но пока тот мчался к посольству, президент вышел вместе с телохранителем, пресек потуги несчастного сержанта задержать его и, проревев водителю адрес, укатил. Гибсон и его молодцы устремились в погоню и, настигнув президента, заняли позиции, в которых Аллейн их и обнаружил. Когда они добрались сюда, президент со своим млинзи были уже в доме.

— Где он сейчас?

Фред, пару раз кашлянув, ответил:

— Миссис Аллейн повела его в студию. Просила сообщить тебе об этом. «Студия», — сказала она. А он весьма саркастично отреагировал на мое присутствие. Похоже, ему смешно, — с негодованием закончил Гибсон.

— А подозреваемый номер один?

— Торчит у двери студии. Весьма сожалею, но я не могу убрать его оттуда, не приняв решительных мер. Миссис Аллейн, конечно, жаловаться не стала, но я бы с большим удовольствием сию же минуту сцапал его.

— Хорошо, Фред. Пойду посмотрю, что можно сделать. Ты пока выпей чего-нибудь. Выпивка в гостиной. Перетащи, что тебе понравится, в кабинет и посиди там.

— А-а, — устало отмахнулся Гибсон, — обойдусь и так.

Студия помещалась в особом строении, стоявшем за домом. Ее построили для пользовавшегося необъяснимой славой викторианского члена академии. К нелепо пышному входу в павильон вели накрытые тентом ступеньки. Тент поддерживали гипсовые кариатиды, от которых Трой не захотела избавиться, найдя их забавными. Теперь между кариатидами стоял, разительно с ними не сочетаясь, огромный млинзи, производивший в своем темном костюме ненамного менее сильное впечатление, чем в львиной шкуре и браслетах. Он держал правую руку согнутой и полностью перекрывал проход.

— Добрый вечер, — сказал Аллейн.

— Добрый вечер, сэр, — откликнулся млинзи.

— Я — собираюсь — войти — внутрь, — раздельно произнес Аллейн. Поскольку никакой реакции не последовало, он повторил фразу, постучав себя по груди и ткнув пальцем в дверь.

Млинзи выкатил глаза, по-военному четко развернулся, стукнул в дверь и вошел в студию. На его зычный бас ответил другой, еще более зычный, затем послышался голос Трой:

— А, это Рори.

Млинзи отступил в сторону, и Аллейн, уже начавший побаиваться, что потеряет контроль над собой, вошел внутрь.

Возвышение для натурщика находилось в дальнем конце студии. С ширмы, которую Трой использовала в качестве задника, свисала львиная шкура. Перед ней, расставив ноги и разведя руки, возвышался Громобой — при всех регалиях, сверкающий орденами, золотыми аксельбантами и оружием.

Трой, скрытая четырехфутовым холстом, возилась с палитрой. На полу валялись два наспех сделанных углем наброска. В зубах художница сжимала кисть. Она обернулась и несколько раз с силой кивнула мужу.

— Хо-хо! — воскликнул Громобой. — Рори, голубчик, прости, я не могу отсюда сойти. Как видишь, мы работаем. Уходи! — рявкнул он млинзи и добавил что-то резкое на родном языке.

Охранник вышел.

— Я приношу тебе извинения за него, — величественно произнес Громобой. — Со вчерашней ночи он нервно относится к моему благополучию. Я позволил ему поехать со мной.

— У него, похоже, рука не в порядке.

— Да. Ему сломали ключицу.

— Вчера?

— Да. Тот, кто напал на него, кем бы он ни был.

— Врач его осматривал?

— О да. Врач, обслуживающий посольство. Доктор Гомба. Хороший человек. Прошел подготовку в госпитале Святого Луки.

— Он что-нибудь сказал о причинах перелома?

— Удар, нанесенный, скорее всего, ребром ладони, поскольку никаких признаков применения оружия не обнаружилось. Это, собственно, не перелом — трещина.

— А что говорит об этом сам млинзи?

— Он слегка расширил свое, довольно скудное, описание вчерашних событий. Говорит, что кто-то ударил его по основанию шеи и вырвал из рук копье. Кто это был, он не имеет понятия. Я должен извиниться, — учтиво прибавил Громобой, — за то, что явился к вам, не договорившись заранее. Срок моего пребывания в Лондоне сократился, а я уверен, что никто, кроме твоей жены, не сможет написать моего портрета, и мне не терпится его получить. Поэтому я, как мы выражались в «Давидсоне», плюнул на китайские церемонии, взял да и приехал.

Трой уже держала кисть не в зубах, а в руке.

— Если хочешь, останься, милый, — сказала она мужу, награждая его одной из редких своих улыбок, все еще пронимавших его до самого сердца.

— Если не помешаю, — откликнулся Аллейн, стараясь, чтобы в голосе его не прозвучала ирония.

Трой покачала головой.

— Нет-нет-нет, — любезно промолвил Громобой. — Ничего, кроме удовольствия, нам твое общество не доставит. Не считая того, — прибавил он с раскатистым смехом, — что я не смогу тебе отвечать. Я прав, маэстро? — спросил он у Трой, которая ему не ответила. — Не знаю женского рода для слова «маэстро», — пожаловался он. — Нельзя же сказать «маэстра» или «маэстрица». Это было бы дурным вкусом.

Трой издала какой-то шелестящий звук. Аллейн уселся в видавшее виды кресло.

— Раз уж я здесь и пока не стал помехой вашей работе… — начал он.

— Мне, — перебил его Громобой, — ничто не может помешать.

— И отлично. Я вот подумал, не сможет ли ваше превосходительство рассказать мне что-нибудь о двух особах из числа вчерашних гостей?

— Наше превосходительство может попробовать. Он такой смешной, — как бы в скобках заметил Громобой, обращаясь к Трой, — с этими его «превосходительствами». — И опять к Аллейну: — Я уже рассказал твоей жене о «Давидсоне».

— Я имею в виду брата и сестру Санскритов.

Громобой по-прежнему улыбался, но губы его сомкнулись.

— Я бы немного изменил позу, — сказал он.

— Нет, — откликнулась Трой. — Не двигайтесь.

Ее рука уже летала над холстом.

— Санскриты, — повторил Аллейн. — Оба очень толстые.

— А! Да. Я знаю эту пару.

— У них есть связи с Нгомбваной?

— Коммерческие. Да. Они были импортерами галантерейных товаров.

— Были?

— Были, — без малейшего смущения ответил Громобой. — Теперь все распродали.

— Ты знал их лично?

— Мне их представляли.

— Они с охотой покинули страну?

— Полагаю, что нет, раз они теперь возвращаются.

— Что?

— По-моему, они собираются вернуться. Какие-то изменения в их планах. И сколько я понял, вернуться хотят немедленно. Вообще они мало что значат.

— Громобой, — взглянул на друга Аллейн, — были у них какие-нибудь основания затаить против тебя злобу?

— Совершенно никаких. А что?

— Простая проверка. В конце концов, кто-то ведь пытался убить тебя на приеме.

— Что ж, ты не оставил для этого ни малейшей возможности. Как бы там ни было, они скорее должны испытывать ко мне благодарность.

— За что?

— Они же возвращаются назад при моем режиме. Прежнее правительство обошлось с ними довольно круто.

— Когда было принято решение? О возможности для них снова обосноваться в Нгомбване.

— Дай подумать… я бы сказал, около месяца назад. Может быть, несколько раньше.

— Но когда я навещал тебя три недели назад, то своими глазами видел Санскрита на ступенях его магазина. И там как раз закрашивали его имя.

— Вот тут ты ошибся, дорогой Рори. Скорее, я думаю, его подкрашивали заново.

— Понятно, — протянул Аллейн и, помолчав несколько секунд, спросил: — Они тебе нравятся? Санскриты.

— Нет, — ответил Громобой. — По-моему, они омерзительны.

— Тогда почему же…

— Человека ошибочно выслали. Он доказал свою правоту. — Громобой говорил со странной для него сдержанностью. — Теперь у него будет сколько угодно причин для того, чтобы чувствовать себя обязанным и не питать к нам вражды. Выбрось ты их из головы.

— Пока я еще не выбросил — имелись у него основания для того, чтобы питать вражду к послу?

Еще более долгая пауза.

— Причины? У него? Никаких. Решительно никаких, — убежденно сказал Громобой. — Не знаю, что у тебя на уме, Рори, но, если ты думаешь, будто этот человек мог совершить преступление, ты… как это называется… следование этой теории доставит тебе мало радости. Однако, — прибавил он, вновь обретая прежнюю живость, — нам не следует обсуждать эти дрянные материи в присутствии миссис Аллейн.

— Она нас не слышит, — сказал Аллейн.

Оттуда, где он сидел, ему была видна работающая Трой. Создавалось впечатление, что ее отношение к изображаемому преобразуется в некую субстанцию, стекающую через руку, ладонь, кисть, чтобы выплеснуться на холст. Аллейн никогда не видел ее работающей с таким стремительным пылом. Она издавала легкие, словно дыхание, звуки, о которых Аллейн обычно говорил, что это вдохновение просится наружу. И то, что она делала, было великолепно — тайна в процессе ее творения.

— Она нас не слышит, — повторил он.

— Да? — спросил Громобой и добавил: — Что ж, это я понимаю, отлично понимаю.

И Аллейн испытал вдруг мгновенный прилив чувств, определить которые он бы не взялся.

— Правда, Громобой? — переспросил он. — Да, я тебе верю.

— Чуть-чуть влево, — велела Трой. — Рори, если можно, передвинь свое кресло. Вот так, хорошо. Спасибо.

Громобой терпеливо сохранял прежнюю позу, время проходило в молчании, поскольку и он, и Аллейн исчерпали имевшиеся у них темы для разговора. Теперь их связывало подобие хрупкого спокойствия.

Вскоре после половины седьмого Трой объявила, что натурщик ей пока больше не нужен. Громобой повел себя до крайности предупредительно. Возможно, сказал он, ей еще не хочется показывать того, что у нее получилось. Трой оторвала от холста долгий взгляд, приблизилась к Громобою, взяла его за руку и подвела к мольберту — посмотреть, что он и сделал, сохраняя полное молчание.

— Я в огромном долгу перед вами, — сказал он наконец.

— А я перед вами, — ответила Трой. — Завтра утром, хорошо? Пока краски еще влажные.

— Завтра утром, — пообещал Громобой. — Все остальное отменяется без малейшего сожаления.

И он направился к выходу.

Аллейн проводил его до дверей студии. Внизу, у первой ступеньки, стоял млинзи. Спускаясь, Аллейн споткнулся и налетел на него. Копьеносец со всхлипом втянул в себя воздух, но тут же стих. Аллейн залепетал какие-то извинения, шедший впереди Громобой обернулся.

— Я ненароком причинил ему боль, — сказал Аллейн. — Извинись перед ним от моего имени.

— Ничего, переживет, — весело ответил Громобой.

Он произнес несколько слов, и охранник, опередив их, скрылся в доме. Громобой хмыкнул и тяжелой рукой обнял Аллейна за плечи.

— У него действительно трещина в ключице, — сказал он. — Спроси у доктора Гомбы или, если хочешь, сам его осмотри. Только не носись так с моим млинзи. Честное слово, зря потратишь свое драгоценное время.

Аллейну пришла вдруг в голову мысль, что мистер Уипплстоун и Громобой каждый по-своему, но в равной мере заботятся о благополучии тех, кто от них зависит.

— Хорошо, — кивнул он. — Хорошо. На самом-то деле больше всего хлопот доставляешь мне ты. Послушай, я тебя в последний раз прошу и даже умоляю, перестань рисковать своей жизнью. Я на самом деле уверен, что вчера ночью тебя пытались убить заговорщики и что они при любой возможности произведут еще одну попытку.

— Какую, как ты думаешь? Бомбу подложат?

— Очень может быть. Совершенно ли ты уверен, что среди персонала посольства нет ни одного сомнительного человека? Слуги…

— Уверен. Посольство обыскивали не только люди твоего скучного, хоть и достойного Гибсона, но и мои тоже. И очень, очень дотошно. Бомб там нет. И слуг, которых можно хоть в чем-то заподозрить, нет тоже.

— Как ты можешь это знать? Если, к примеру, одному из них предложат достаточно крупную взятку…

— Дорогой мой, я тебе этого никогда не смогу втолковать. Ты не понимаешь, что я значу для моих людей. Они умрут от ужаса, прежде чем осмелятся тронуть меня хоть пальцем. Клянусь тебе, что, если и существует заговор, имеющий целью покончить со мной, никто из этих людей в нем не участвует ни как организатор, ни как вдохновитель. Нет! — воскликнул он, и его громовой голос загудел, словно гонг. — Никогда! Это невозможно. Нет!

— Ну хорошо. Я готов согласиться с тем, что, пока в посольство не впускают незнакомых тебе людей, внутри ты находишься в безопасности. Но, ради бога, не ходи ты гулять в парк с этим чертовым псом.

Громобой расхохотался.

— Прости, — всхлипывал он, держась за бока, будто клоун в цирке. — Я просто не устоял перед искушением. Так смешно получилось. Как они перепугались, как забегали! Шныряют вокруг, и все такие здоровые. Нет! Признай! Смешно же вышло.

— Надеюсь, меры безопасности, которые будут приняты нынче вечером, не уморят тебя окончательно.

— Ну не дуйся, — попросил Громобой.

— Не хочешь немного выпить перед уходом?

— Очень хочу, но боюсь, мне пора возвращаться.

— Я только скажу Гибсону.

— А где он?

— В кабинете. Топит горе в вине. Извини, я мигом.

Аллейн заглянул в дверь кабинета. Суперинтендант Гибсон сидел, вытянув ноги, у локтя его стоял стакан пива.

— Уходит, — сообщил Аллейн.

Гибсон поднялся и вышел вслед за ним в вестибюль.

— А! — милостиво возгласил Громобой. — Мистер Гибсон! Вот мы и снова встретились, не так ли, мистер Гибсон?

— Истинно так, ваше превосходительство, — без выражения произнес Гибсон. — Вот мы и встретились. Извините.

Он вышел на улицу, оставив дверь открытой.

— Я с нетерпением жду следующего сеанса, — потирая руки, сказал Громобой. — С несказанным нетерпением. Мы завтра увидимся здесь, старина? Утром. Увидимся?

— Боюсь, навряд ли.

— Что так?

— У меня много работы в связи с расследованием, — вежливо ответил Аллейн. — Трой останется здесь за хозяйку, если ты меня извинишь.

— Ну хорошо, хорошо, — дружелюбно отозвался Громобой.

Аллейн проводил его до машины. Млинзи левой рукой открыл дверь. Заработал двигатель полицейского автомобиля; Гибсон уселся рядом с водителем. Люди из Специальной службы пришли в движение. На въезде в тупичок полицейские сдерживали порядочного размера толпу. Несколько небольших групп обитателей тупичка стояло на тротуаре.

Смугло-бледный, совершенно лысый человек в хорошо сшитом строгом костюме, читавший газету в маленьком пабе на другой стороне, надел шляпу и неторопливо зашагал по направлению к открытому концу тупичка. Полицейские останавливали людей, пытавшихся перейти с одного тротуара на другой.

— Что это у вас тут такое? — изумился Громобой.

— Возможно, от твоего внимания ускользнуло, что пресса не дремлет. В сегодняшних вечерних газетах будут аршинные заголовки.

— Я думал, у них есть чем занять место на передней странице. — Громобой хлопнул Аллейна по спине. — Благослови тебя Бог, — проревел он и влез в машину, крикнув на прощание: — Я приеду в половине десятого. Постарайся быть дома.

— Благослови тебя Бог, — пробормотал Аллейн, глядя, как Громобой величественно приветствует зевак. — Уж Он-то знает, как сильно ты нуждаешься в благословении.

Полицейская машина отъехала и свернула в проулок, которому предстояло вывести ее прямиком на большую улицу. Следом тронулся нгомбванский автомобиль. С дальнего конца тупичка донеслись протестующие крики, и толпа начала рассеиваться. Полный дурных предчувствий, Аллейн вернулся в дом, смешал два коктейля и понес их в студию. Трой, так и не снявшая заляпанного краской халата, вытянулась в кресле, недовольно глядя на холст. В таких случаях она всегда напоминала ему мальчишку. Короткий клок темных волос спадал на ее лоб, руки были испачканы в краске, на лице застыло задумчивое выражение. Внезапно она встала, подскочила к мольберту и размашисто провела черную линию над головой, смотревшей на них из рыжевато-коричневых сумерек. Затем отступила на несколько шагов в направлении Аллейна. Он уклонился в сторону, и Трой наконец увидела мужа.

— Как тебе? — спросила она.

— Никогда не думал, что ты можешь работать с такой быстротой. Ты меня поразила.

— Слишком быстро для хорошей работы?

— Ну что ты городишь? Это колдовство.

Трой приникла к нему.

— Он чудо, — сказала она. — Символ тьмы. И в нем есть что-то — почти отчаянное. Трагедия? Одиночество? Не знаю. Надеюсь, это здесь как-то проявится.

— Уже проявляется. Значит, комический элемент побоку?

— А, ты об этом! Да, конечно, он на редкость забавен. Что-то от викторианских музыкальных комедий. Но я чувствую — это только так, приправа. Она мало что значит. Это ты мне принес выпить?

— Трой, милая, я должен сказать тебе кое-что малоприятное.

Она отошла к мольберту и вновь уставилась поверх стакана на холст.

— Правда? — неопределенно откликнулась она. — Что?

— Завтра утром он опять приедет позировать. Я хочу, чтобы до этого времени ты не впускала в дом никого и ничего, тебе незнакомого. Ни контролеров газовых счетчиков, ни мойщиков окон, ни пакетов, надписанных неизвестной тебе рукой. Ни представителей местных властей. Ничего и никого, в ком ты не была бы полностью уверена.

Трой, сохраняя отсутствующий вид, сказала:

— Ладно. — И тут до нее вдруг дошло. — Ты говоришь о бомбах?

— О них самых.

— О господи!

— Это, знаешь ли, не так глупо, как кажется. Ну что, договорились?

— Может, и не глупо, но черт знает как неудобно.

— Обещай.

— Хорошо, — кивнула Трой, выдавливая на палитру полтюбика красного кадмия. Она поставила стакан и взяла кисть.

«Вот и будь тут хозяином в доме, черт бы его побрал», — думал Аллейн. Он смотрел, как ее нервная, испятнанная краской рука нацеливает кисть и внезапно поводит ею, словно скрипач смычком. «То, к чему ее влечет, — думал он, — и то, к чему, по идее, должно влечь меня, — это путешествие среди звезд — раздельное и все же каким-то чудотворным образом общее, его-то и называют счастливым браком. Интересно бы знать почему?»

Трой обернулась и взглянула ему в глаза.

— Я все слышала, — сказала она. — Обещаю.

— Вот и спасибо, любовь моя, — отозвался Аллейн.

Тем вечером, примерно в то время, когда Громобой ужинал с королевской семьей в Букингемском дворце, Аллейн и Фокс отправились понаблюдать за мистером Шериданом в его подвальном жилище номер 1-а по Каприкорн-Уок. Они приехали туда в «неприметной» машине, оборудованной многоканальной рацией. Мистер Уипплстоун, помнил Аллейн, говорил о своем намерении пообедать в этот вечер с сестрой, на один вечер приехавшей в Лондон, так что опасность привлечь к себе его внимание им не угрожала.

От патрульной полицейской машины они получили сообщение, что мистер Шеридан дома, однако никакого света из его окон не пробивалось, видимо, на них были плотные шторы. Аллейн с Фоксом подъехали по Каприкорн-сквер и запарковались в тени платанов. Вечер был душный, облачный, стояла обычная для этого уголка Лондона тишина. За их спинами из «Лика светила» доносились негромкие голоса.

— Посидим немного, — сказал Аллейн. — Никак не могу решить, Фокс, вся ли их шайка участвовала во вчерашнем покушении, или это наши пьянчуги, миссис К.‐М. и полковник, занялись самодеятельностью. Последнее кажется малоправдоподобным. Если же затея была общей, они вполне могут сойтись все вместе, чтобы обсудить положение. И вероятно, обговорить следующую попытку.

— Или переругаться, — добавил Фокс.

— Тоже верно. Или переругаться.

— Предположим на минуту, — ровным голосом продолжил Фокс, — что дело сделал Чабб, решивший, будто перед ним президент: тогда, надо думать, они им не шибко довольны. Вы говорили, что он вроде бы нервничает.

— Очень.

— Так что у вас на уме? В данную минуту?

— Я подумал, что нам стоит посидеть немного в засаде, понаблюдать, вдруг к мистеру Шеридану явятся гости или, наоборот, сам он отправится подышать воздухом перед сном.

— В лицо вы его знаете?

— Сэм Уипплстоун говорил, что он смуглый, лысый, среднего роста, хорошо одевается и пришепетывает. Насколько мне известно, я его никогда не видел.

Пауза.

— А вот и он, — усмехнулся Аллейн.

В окне квартиры номер 1-а появилась вертикальная щелка света. Через секунду-другую она исчезла.

— Не думаю, что они выберут для встречи эту квартиру, — сказал Фокс, — при нынешних-то обстоятельствах. Да еще с мистером Уипплстоуном, живущим прямо над ней.

— Я тоже не думаю.

Фокс уютно поворчал, устраиваясь на сиденье. Несколько машин проехало по Каприкорн-Уок в сторону Баронсгейт, последней оказалось такси, остановившееся у дома номер один. Подъехало еще с полдюжины машин, их череда завершилась доставочным фургончиком, остановившимся между нашими наблюдателями и такси. Машины стали, задержанные, по-видимому, небольшим затором, случившимся на Баронсгейт. То была одна из тех редких вспышек движения, что иногда случаются в Каприкорнах тихими вечерами. Когда машины отъехали, из калитки, ведущей к подвальной квартирке дома № 1, уже выходил мужчина в темном костюме, кашне и шляпе фасона «сити». Мужчина направился по Уок в сторону Баронсгейт. Аллейн, подождав немного, включил двигатель. Он завернул за угол, проехал мимо дома № 1 и притормозил тремя домами дальше.

— Направляется к Мьюз, — сказал Аллейн, и мистер Шеридан послушно пересек улицу, повернул направо и исчез из виду.

— Сколько вы готовы поставить, Фокс, против утверждения, что он собирается посетить гончарный свинарник? — спросил Аллейн. — Или, по-вашему, его цель — полковник с супругой? Посидите-ка здесь.

Оставив Фокса в машине, он пересек улицу, быстро достиг Мьюз, остановился и зашел в торгующий украшениями для дома магазинчик, сквозь угловую витрину которого можно было видеть всю Мьюз, «Неаполь», поворот на Каприкорн-Плэйс, где жили Кокбурн-Монфоры, и гончарную мастерскую в конце улочки. Мистер Шеридан шагал, никуда не сворачивая, теряясь в тени и вновь возникая под редкими фонарями, пока не дошел до мастерской. Здесь он остановился у боковой двери, оглянулся и поднял руку к звонку. Дверь отворилась, стал виден смутный интерьер и безошибочно узнаваемая огромная туша. Мистер Шеридан вошел внутрь, и дверь закрылась.

Аллейн вернулся к машине.

— Так и есть, — подтвердил он. — Свинарник. Поехали. Но поаккуратней. Мистер С. настороже.

Рядом с гаражом, близ которого мистер Уипплстоун впервые повстречался с Люси Локетт, имелся ведущий во двор темный проезд. Аллейн загнал туда автомобиль, выключил двигатель и погасил фары. Они с Фоксом открыли дверцы машины, пьяно загоготали, поорали немного, хлопнули дверцами и опустились обратно на сиденья.

Ждать пришлось недолго. Вскоре с Каприкорн-Плэйс свернули на Мьюз и прошли мимо них по противоположному тротуару полковник с супругой. Миссис Кокбурн-Монфор покачивалась на нелепо высоких каблуках, полковник же печатал шаг с противоестественной четкостью бывалого пьяницы.

Та же огромная фигура впустила их в ту же самую дверь.

— Не хватает еще одного, — заметил Аллейн. — Если он уже не внутри.

Нет, внутри его еще не было. Минуту-другую Мьюз оставалась пуста. Затем часы на базилике пробили девять, и, когда отзвенела последняя нота, на Мьюз послышался звук шагов, приближавшихся по их стороне улицы. Аллейн и Фокс соскользнули с сидений пониже. Шаги близились, быстрые, кажущиеся, как это обычно бывает на темной улице, отчасти театральными, отчасти пугающими, и вот уже мимо них проследовал, направляясь к гончарной мастерской, Чабб.

Когда и его впустили в дом, Аллейн сказал:

— Мы, кстати говоря, не знаем, может быть, в их клубе есть и другие члены. Некая неизвестная нам величина.

— И что же?

— Да то, что придется ждать дальше. Очень, знаете ли, соблазнительно, Братец Лис, дать им разогреться немного, а затем явиться с официальным визитом, напугав до полусмерти. Это могло бы избавить Громобоя от дальнейших покушений с их стороны, если, конечно, среди них нет фанатика, а Чабб мне таким не кажется.

— А что, попробуем?

— Увы, не попробуем. У нас нет ни на кого из них достаточных для ареста улик, а так мы потеряем все шансы их повязать. А жаль! Жаль!

— Так каков же ваш план?

— Ну, я думаю, мы посидим здесь, пока они не разойдутся, а после, невзирая на поздний час, все же заглянем к мистеру Шеридану. Кто-то идет, — встрепенулся Аллейн.

— Ваша неизвестная величина?

— Я тоже хотел бы это знать.

На сей раз быстрые и легкие шаги доносились с другой стороны Мьюз. На углу Каприкорн-Плэйс стоял уличный фонарь. Новопришедший вошел в круг его света и, перейдя улицу, направился прямо к Аллейну с Фоксом.

Это был Сэмюэль Уипплстоун.

«Так-так, — подумал Аллейн. — Это он вышел на вечернюю прогулку, но только непонятно, почему же он мне-то сказал, что будет обедать с сестрой?»

Фокс тихо сидел рядом. Оба ждали, когда мистер Уипплстоун повернет в темноте и продолжит свой путь.

Однако он остановился, вглядываясь в проезд. На миг Аллейна охватило неприятное ощущение, что они смотрят друг другу прямо в глаза, но тут мистер Уипплстоун, обогнув капот машины, тихо постучал в водительское окошко.

Аллейн опустил стекло.

— Можно мне к вам? — спросил мистер Уипплстоун. — По-моему, это важно.

— Садитесь. Но если кто-то появится, сидите тихо. И не хлопайте дверцей, ладно? Так в чем дело?

Мистер Уипплстоун, наклонясь вперед так, что его голова оказалась почти между голов слушателей, заговорил полушепотом, быстро и внятно.

— Я рано приехал домой, — сказал он. — У сестры, Эдит, разыгралась мигрень. Я приехал в такси и уже вошел в дом, когда услышал, как хлопнула дверь подвальной квартиры и кто-то начал подниматься по ступенькам. Должен сказать, я стал сверхчувствительным ко всему, что происходит у меня внизу. Я прошел в гостиную и, не зажигая света, смотрел, как Шеридан открывает калитку и озирается по сторонам. На нем была шляпа, однако на миг-другой фары одной из полудюжины застрявших на улочке машин осветили его лицо. Я видел его очень ясно. Очень, очень ясно. Он злобно щурился. По-моему, я говорил вам, что мне все время казалось, будто я его уже видел когда-то. Но к этому я скоро вернусь.

— Ну-ну, — поторопил приятеля Аллейн.

— Я еще стоял у окна, когда из тени деревьев на Каприкорн-сквер показалась вот эта машина, свернула на нашу улочку и остановилась в нескольких домах от меня. Я отметил про себя ее номер.

— О! — удивленно протянул Аллейн.

— Как раз в эту минуту Шеридан свернул на Мьюз. Водитель вышел из машины и… впрочем, что тут объяснять!

— Вы меня засекли.

— В общем… да. Если вам угодно прибегнуть к подобному выражению. Я увидел, как вы дошли до угла, потом вернулись к машине и выехали на Мьюз. Разумеется, я был заинтригован, однако, поверьте мне, Рори, я и мысли не имел вмешиваться или предаваться чему-то вроде… э-э…

— Контршпионажа?

— Но, дорогой мой! Ладно, пусть. Я отошел от окна и уже собирался зажечь свет, как вдруг услышал, что по лестнице спускается Чабб. Он пересек прихожую и остановился у двери гостиной. Всего на миг. Я не знал, включить ли мне свет и сказать что-нибудь вроде «Здравствуйте, Чабб, я дома» — или подождать и посмотреть, что он станет делать. Мне было как-то не по себе, и я выбрал второе. Он вышел, запер дверь на два оборота и пошел в том же направлении, что и Шеридан. И вы. В сторону Мьюз.

Мистер Уипплстоун примолк, то ли ради драматического эффекта, то ли подыскивая точные слова, — в темноте трудно было определить причину.

— Вот тогда-то я и вспомнил, — сказал он. — Словно монетка упала в автомат. Почему это случилось именно в ту минуту, сказать не могу, но монетка упала.

— Вы вспомнили?..

— Про Шеридана.

— Ага.

— Я вспомнил, где я его видел. Двадцать с чем-то лет назад. В Нгомбване.

Фокс с тихим шелестом выпустил из груди воздух, которого там, оказывается, скопилось порядочно.

— Продолжайте, — сказал Аллейн.

— Дело было в суде. В британском, разумеется, других там в то время не имелось. И Шеридан сидел на скамье подсудимых.

— Вот как!

— У него тогда было другое имя. Говорили, что он приехал с востока, из португальских колоний. Его звали Мануэлем Гомецом. Владелец больших кофейных плантаций. Он был признан виновным в непредумышленном убийстве: приковал одного из своих рабочих цепью к дереву, избил и оставил умирать от гангрены — отвратительная история.

Фокс пощелкал языком.

— Но и это не все, дорогой мой Родерик, поскольку обвинителем на процессе был молодой нгомбванский прокурор, получивший — насколько я знаю, первым из нгомбванцев — свой аттестат в Лондоне.

— Господи, Громобой!

— Именно так. Помнится, он с большим упорством доказывал, что убийство было умышленным, и добивался смертной казни.

— К чему его приговорили?

— Точно не помню, но, по-моему, он получил около пятнадцати лет. Плантации его теперь, конечно, отошли новому правительству, но в то время поговаривали, что он успел припрятать целое состояние. В Португалии, я полагаю, а может быть, и в Лондоне. В деталях я не уверен.

— Но в том, что это он, уверены?

— Абсолютно. И в нем, и в обвинителе. Я присутствовал на процессе, у меня сохранился дневник, который я вел в то время, да еще альбом со множеством газетных вырезок. Мы все сможем проверить. Однако я уверен. Когда его осветили фары, он злобно сощурился. И пару минут спустя у меня словно картинка вспыхнула в мозгу.

— У актеров это называется «вторая реакция».

— Правда? — отсутствующе спросил мистер Уипплстоун и, помолчав, добавил: — Когда огласили приговор, он закатил такую сцену, я в жизни ничего подобного не видел. Впечатление осталось жуткое.

— Буйствовал?

— О да. Вопил. Грозился. Пришлось надеть на него наручники, но даже в них… он вел себя как животное, — поморщился мистер Уипплстоун.

— И поделом ему, — высказался вдруг Фокс, подводя итог каким-то своим мыслям.

— Вы меня не спросили, — пробормотал мистер Уипплстоун, — почему я повел себя таким образом. Последовал за вами.

— Почему?

— Я был уверен, что вы следите за Шериданом, поскольку думаете, как думал и я, что эти люди, скорее всего, встретятся, чтобы посовещаться. Либо у Кокбурн-Монфоров, либо у Санскритов. И меня мучила мысль, что Чабб тоже отправился на их сходку. Я не знал, собираетесь ли вы нарушить их уединение, но понимал, что эти новые сведения могут оказаться для вас важными. Я видел, как Чабба впустили в дом, — я пошел за ним, полагая, что вы должны быть где-то на Мьюз, и вскоре заметил вашу машину. Вот так я вас и нашел, — закончил мистер Уипплстоун.

— Вы нашли нас, а у человека, не имевшего никакого мотива, нашелся таковой, да еще, пожалуй, из первостепенных.

— Примерно это я и подумал, — сказал мистер Уипплстоун.

— Что касается мотива, — задумчиво произнес Фокс, — он теперь есть чуть ли не у каждого. У Чабба — дочь. У Санскритов — утрата собственности. У Шеридана — сами понимаете. Вот только с Кокбурн-Монфорами дело обстоит не вполне понятно.

— По словам Громобоя, полковник разъярился, поняв, что продвижение по службе ему не светит. Он воображал себя по меньшей мере фельдмаршалом. А в итоге получил всего лишь отставку и свободный доступ к бутылке.

— А в равной ли мере относятся эти мотивы и к послу, и к президенту? — спросил Фокс. — Как к объектам покушения, я имею в виду.

— В случае Шеридана, похоже, что не в равной.

— Нет, — согласился мистер Уипплстоун. — В его случае — далеко не в равной.

Они посидели некоторое время в молчании. В конце концов Аллейн сказал:

— Думаю, нам следует поступить следующим образом. Мы оставим вас здесь, Братец Лис, вести наблюдение, которое, боюсь, окажется полностью бесполезным. Мы не знаем, к какому решению они придут в своем свинарнике, да, собственно говоря, не знаем даже, что они там обсуждают. Еще одно покушение на президента? Роспуск этого их ку-клукс-карпа? Догадаться все равно невозможно. Однако возможно, что вам удастся услышать или увидеть что-нибудь интересное. Что касается вас, Сэм, то, если вы в состоянии выдержать еще одну наполовину бессонную ночь, было бы очень неплохо просмотреть ваши тогдашние записи.

— Разумеется. С удовольствием.

— Тогда пошли?

Они вылезли из машины, но Аллейн вдруг наклонился и сказал в окошко:

— Санскриты не проходят.

— Это вы о мотиве? — спросил Фокс.

— О нем самом. Громобой сказал мне, что они восстанавливают свой магазин в Нгомбване, помните?

— О господи, — огорчился Фокс, — как же это я зевнул?

— Вот и поразмышляйте, пока сидите. В случае чего свяжитесь со мной.

Аллейн сунул в карман портативную рацию и вместе с мистером Уипплстоуном вернулся в дом № 1 по Каприкорн-Уок.

В прихожей на столе лежала картонная табличка с отпечатанным на ней словом «УШЕЛ».

— Мы оставляем ее друг другу для сведения, когда уходим, — пояснил мистер Уипплстоун. — Чтобы не запирать дверь на цепочку.

Он перевернул табличку другой стороной — на ней значилось: «ДОМА», — провел Аллейна в гостиную, закрыл за собой дверь и зажег свет.

— Хотите выпить? — спросил он. — Виски с содовой? Присаживайтесь. Я сейчас принесу содовую. Секундочку.

И он вышел с выражением юношеского оживления на лице.

Одна из ламп освещала висящую над камином картину. Трой написала ее уже довольно давно. Праздничный пейзаж, наполовину абстрактный. Аллейн хорошо его помнил.

— А! — протянул, возвратившись с сифоном, мистер Уипплстоун. — Любуетесь моим сокровищем? Я купил его на одной из выставок «Группы» — по-моему, вскоре после вашей женитьбы. Да выгляни же ты наконец, Люси, ради всего святого! Так. Может быть, нам перейти в столовую, чтобы я мог разложить мои экспонаты по столу? Но сначала выпьем. Вернее, вы пейте, а я займусь поисками.

— Мне, пожалуйста, без содовой. Предполагается, что я должен сохранить ясную голову. Не возражаете, если я позвоню Трой?

— Конечно-конечно. Телефон на столе. Нужная мне коробка на втором этаже. Придется немного порыться.

Трой ответила на звонок почти мгновенно.

— Привет, ты где? — спросил Аллейн.

— В студии.

— Сидишь на яйцах?

— Примерно так.

— Я у Сэма Уипплстоуна и, видимо, пробуду здесь около часа. У тебя есть под рукой карандаш?

— Минутку.

Аллейн представил, как Трой ощупывает карманы рабочего халата.

— Есть кусок угля, — объявила она.

— Запиши номер.

— Подожди. Готова.

Аллейн продиктовал ей номер.

— Это на случай, если я кому-то понадоблюсь, — пояснил он. — Тебе, например.

— Рори?

— Что?

— Ты очень недоволен? Тем, что я пишу Громобоя? Ты слушаешь?

— Конечно, слушаю. Я в восторге от того, что ты делаешь, но мне неприятны обстоятельства, в которых тебе приходится это делать.

— Да, — сказала Трой. — Прямой ответ на прямой вопрос. Доброй ночи, милый.

— Доброй ночи, милая.

Мистер Уипплстоун отсутствовал довольно долго. Вернувшись, он принес с собой большой старомодный альбом для фотографий и набитый газетными вырезками пакет. Открыв двери в столовую, он выложил свои находки на стол и шуганул Люси, проявившую к ним ленивый интерес.

— В те дни я был большим аккуратистом, — сказал мистер Уипплстоун. — Все разложено по порядку, и на каждой вырезке проставлена дата. Так что особые трудности нам не грозят.

Старый дипломат оказался прав. Аллейн листал альбом, от выцветших фотографий которого веяло обычной для таких собраний грустью, а мистер Уипплстоун тем временем перебирал вырезки. Если какая-то из вырезок отвечала фотографии из альбома, первую аккуратно засовывали под вторую.

— Вот он, — нашел нужную страницу Аллейн.

На этом листе альбома разместились три фотографии, аккуратно датированные и прокомментированные опрятным почерком мистера Уипплстоуна, и пожелтевшая страница «Нгомбвана таймс» с заголовком: «Процесс Гомеца. Приговор. Сцена в зале суда».

Фотографии были такие: судья в парике, выходящий из темных глубин комнаты, смежной с залом суда; толпа людей, по преимуществу черных, чего-то ждущих под ярким солнцем у Дворца правосудия; и открытый автомобиль с черным водителем и двумя пассажирами в тропических шлемах — в одном из них, худощавом и чинном мужчине лет сорока, без труда узнавался сам мистер Уипплстоун. «Направляемся в суд», — гласила подпись. Газетные фотографии оказались несколько содержательнее. Одна изображала молодого Громобоя в парике и мантии. «Мистер Бартоломью Опала, обвинитель». На другой двое огромных черных полицейских защищали от явно угрожающей толпы смуглого, уже наполовину лысого, яростно оскаленного человека в наручниках. «После оглашения приговора заключенный покидает здание суда».

Газетные вырезки содержали отчет о процессе, изобилующий всеми эффектами туземной журналистики. Имелась также солидная передовая статья.

— Так это и есть тот самый Шеридан, который обитает под вами? — спросил Аллейн.

— Узнали?

— Да. Я думал, что этим вечером увидел его впервые, да и то мельком, однако, оказывается, это был не первый раз, а второй. Когда Громобой приезжал позировать, этот господин сидел в пабе напротив моего дома.

— Не сомневаюсь, — сдержанно заметил мистер Уипплстоун, — что теперь вам придется видеться с ним почаще. Мне все это не нравится, Аллейн.

— Вы полагаете, что я таю от наслаждения? — поинтересовался Аллейн, пробегая глазами газетные вырезки. — «Клятвы мести». Марло они, что ли, начитались?

— Слышали бы вы его тогда! — сказал мистер Уипплстоун. — И все угрозы предназначались вашему Громобою.

Он склонился над альбомом.

— Думаю, я сюда лет десять не заглядывал, — пробормотал он. — Все это лежало у меня на старой квартире в сундуке под грудой других бумаг. Тем не менее я должен был вспомнить его сразу.

— Полагаю, он изменился. Все-таки двадцать лет!

— Внешне он изменился не так уж и сильно, а внутренне, думаю, не изменился совсем.

— Вы не знаете, что с ним стало, когда он вышел?

— Ни малейшего представления. Возможно, уехал в португальские колонии на востоке. Или в Южную Америку. Или сменил имя. И в конце концов раздобыл британский паспорт — уж не знаю каким способом.

— А что он поделывает в Сити?

— Занимается импортом кофе, наверное, — пренебрежительно фыркнул мистер Уипплстоун.

— Английский у него чистый?

— О да. Никакого акцента, если не считать таковым пришепетывания, вызванного, я полагаю, похмельем. Налить вам еще?

— Нет, Сэм, спасибо, больше не стоит. Я должен сохранить свои мозги в их нынешнем состоянии. — Он немного поколебался и продолжил: — Есть одно обстоятельство, о котором вам, как мне кажется, следует знать. Оно касается Чаббов. Однако прежде чем двинусь дальше, я хочу попросить вас, и попросить очень серьезно: постарайтесь не позволить тому, что я вам расскажу, как-то отразиться на вашем обычном обращении с Чаббами. Если давать какие-либо обещания вслепую вам не по душе, я просто закрою рот, ничуть на вас не обидясь.

Мистер Уипплстоун тихо спросил:

— То, что вы собираетесь рассказать, выставляет их в дурном свете?

— Непосредственно — нет, — медленно ответил Аллейн. — Я бы так не сказал.

— Меня обучали сдержанности.

— Я знаю.

— Можете на меня положиться.

— Я в этом и не сомневался, — произнес Аллейн и рассказал мистеру Уипплстоуну о девушке на фотографии.

Довольно долгое время после того, как Аллейн закончил свой рассказ, мистер Уипплстоун молчал. Потом он прошелся по комнате и сказал, обращаясь скорее к себе, чем к Аллейну:

— Как это ужасно. Мне так их жаль. Бедные мои Чаббы. — И, помолчав еще немного, добавил: — Вы, разумеется, считаете это мотивом.

— Возможным. Не более того.

— Да. Спасибо, что рассказали. Моего отношения к ним это не изменит.

— Ну и прекрасно. Что ж, не буду больше отнимать у вас время. Уже почти полночь. Я только свяжусь с Фоксом.

Донесшийся из рации голос Фокса звучал громко, отчетливо и был исполнен терпения.

— Пока полный штиль, мистер Аллейн, — доложил он. — Новостей никаких, но, по-моему, они собираются расходиться. В окошке на лестнице появился свет. Не отключайтесь.

— Ладно, — ответил Аллейн и пояснил мистеру Уипплстоуну: — Вечеринка закончилась. Через минуту-другую Шеридан-Гомец и Чабб вернутся.

— Алло, — снова прозвучал голос Фокса.

— Да?

— Выходят. Кокбурн-Монфоры. Идут по другой стороне улицы. Не разговаривают. Чабб идет по моей стороне, торопится. Минутку. Мистер Аллейн, не отключайтесь.

— Хорошо-хорошо.

Аллейн слышал, как приблизились и стали удаляться шаги.

— Прошел, — сказал Фокс. — Через минуту будет у вас. Показался мистер Шеридан, один. Идет по другой стороне улицы. К.‐М. свернули за угол. Я поймал несколько фраз. Ее. Она говорила: «Какая я дура. Ведь знала же это с самого начала». А он вроде бы велел ей заткнуться. Все. Конец связи — нет, погодите. Погодите, мистер Аллейн.

— Что такое?

— Дверь Санскритов. Слегка приоткрылась. Света не видно, но приоткрылась точно. Они следят за своими гостями.

— Оставайтесь на месте, Фокс. Вызовите меня, если появится что-то новое. Я буду у вас через несколько минут. Все, конец связи.

Минуты три Аллейн просидел у мистера Уипплстоуна, ожидая. Наконец послышались быстрые шаги Чабба, звякнул вставляемый в замочную скважину ключ.

— Хотите поговорить с ним? — прошептал мистер Уипплстоун.

Аллейн покачал головой. Зазвенела дверная цепочка. С минуту Чабб потоптался в прихожей, затем поднялся наверх.

Спустя еще минуту скрипнула калитка. Мистер Шеридан спустился по лестнице и вошел в квартиру.

— Явился, — пробормотал мистер Уипплстоун. — У меня такое ощущение, что в мой подвал подложили бомбу. Я не назвал бы его приятным.

— Я тоже. Если это вас хоть немного утешит, долго он там не пробудет.

— Вот как?

— Во всяком случае, надеюсь. Прежде чем уйти, я, пожалуй, свяжусь с Гибсоном. Нужно установить круглосуточное наблюдение за квартирой Шеридана-Гомеца.

Аллейн пробудил Гибсона от здорового сна, извинился и поведал о том, что удалось узнать, что, по его мнению, необходимо сделать и чего бы он хотел от Гибсона.

— Ну вот, — сказал он мистеру Уипплстоуну. — Пойду к моему долготерпеливому Фоксу. Спокойной ночи. Спасибо вам. Если не сложно, держите пока вырезки под рукой.

— Конечно. Я вас выпущу.

Так он и сделал, стараясь, как приметил Аллейн, не зазвенеть цепочкой и прикрыть дверь по возможности беззвучно.

Быстро и не таясь шагая по Каприкорн-Мьюз, Аллейн увидел, что машин у обочины стоит теперь немного больше и что окна в большинстве маленьких домов и квартир погасли, включая и окно над гончарной мастерской. Когда он добрался до машины и уселся на место пассажира, Фокс отрапортовал:

— Дверь оставалась приотворенной секунд десять, потом он ее закрыл. Видно ничего толком не было, но бронзовая ручка отражала свет фонаря. Вообще говоря, я не усматриваю в этом чего-либо особенного. Но выглядело оно несколько странно. Ну что, слежка закончена?

— Сначала послушайте новости.

Аллейн рассказал инспектору о газетных вырезках и о прошлом мистера Шеридана.

— Так-так! — поцокал языком Фокс. — Занятно! Стало быть, в этом клубе уже целых два закоренелых мерзавца. Он и Санскрит. Становится интересно, мистер Аллейн, не правда ли?

— Рад, что вам это нравится, Братец Лис. Я со своей стороны… — Не докончив фразы, он перешел на шепот: — Гляньте-ка!

Дверь квартиры Санскритов отворилась, и из нее показалась безошибочно узнаваемая слоновья туша самого Санскрита, одетого в длиннополое пальто и мягкую шляпу.

— Куда это он намылился? — прошептал Фокс.

Заперев дверь, Санскрит огляделся по сторонам, так что уличный фонарь на миг осветил его схожее с выменем лицо. Затем легкой походкой, нередкой у толстяков, двинулся по Мьюз и свернул на Каприкорн-Плэйс.

— Там обитают К.‐М., — многозначительно произнес Фокс.

— Да, но оттуда можно пройти и к Дворцовым Садам, а там обитает уже Громобой. Давно вы в последний раз работали хвостом, Фокс?

— Ну…

— Считайте, что мы с вами на курсах переподготовки. Вперед.

Фокс медленно подвел машину к углу Каприкорн-Плэйс.

— Вон он шагает. Нет, безусловно, не к Кокбурн-Монфорам, — пришел к выводу Аллейн. — Свет у них не горит, да и идет он по другой стороне улицы, стараясь держаться в тени. Притормозите на минутку, Фокс. Да. Он не хочет рисковать, проходя мимо дома. Или все же рискнет? Нет, вы только полюбуйтесь, Братец Лис.

Навстречу им по Каприкорн-Плэйс ползло припозднившееся такси. Водитель, похоже, искал нужный ему номер дома. Машина остановилась. Огромная туша Санскрита, едва различимая в темноте, с легкостью эльфа метнулась вперед, воспользовавшись тем, что такси заслонило ее от дома.

— Вперед, Фокс. Он направляется к кирпичной стене в конце улицы. Свернете налево, потом снова налево, на сквер, а там направо и еще раз налево. Остановитесь, не доезжая до Каприкорн-Плэйс.

Фокс выполнил этот обходной маневр. Они проехали мимо дома № 1 по Каприкорн-Уок (в спальне мистера Уипплстоуна еще теплился за шторами свет) и мимо «Лика светила», уже затмившегося. Доехав до дальнего угла Каприкорн-сквер, Фокс повернул налево, проехал еще немного и остановил машину.

— Впереди у нас Каприкорн-Плэйс, — сказал Аллейн. — Она упирается в кирпичную стену, там есть проход, выводящий на узкую пешеходную улочку. Улочка идет по задам базилики, но от нее ответвляется к Дворцовым Садам проулок. Готов поспорить, он направляется именно туда, хотя и допускаю, что это чистой воды догадка. Вот он.

Санскрит, похожий на плавно шагающий шатер, миновал перекресток. Подождав несколько секунд, его преследователи вылезли из машины и двинулись следом.

Когда они свернули за угол, Санскрита уже не было видно, однако из-за стены долетал звук его шагов. Аллейн кивком указал на проем в стене.

Они проскочили его как раз вовремя, чтобы увидеть, как Санскрит сворачивает за угол.

— Так и есть, — сказал Аллейн. — Бегом, Фокс, но на цыпочках.

Они пронеслись по улочке, притормозили, неслышно свернули в проулок и теперь ясно видели на другом его конце шагающего Санскрита. Впереди по его курсу находились с трудом различимая отсюда широкая улица и пышный фасад дома с флагштоком на балконе второго этажа. У входа в дом стояли двое полицейских.

Аллейн с Фоксом, выбрав крыльцо потемнее, наблюдали за происходящим.

— Спокойно топает себе прямо на них! — прошептал Фокс.

— Да.

— Хочет что-нибудь передать из рук в руки?

— Он что-то показал полицейским. Вообще-то Гибсон организовал там систему пропусков. Выдаются работникам посольства и их ближайшим помощникам и снабжены печатью президента. Весьма затейливо изукрашены. Может быть, такой пропуск он и показал?

— Да откуда бы он его взял?

— Хороший вопрос. Вы смотрите, смотрите.

Санскрит вытащил из-под пальто что-то похожее издали на большой конверт. Один из полицейских посветил фонариком. Луч скользнул по лицу Санскрита и опустился ему на руки. Полицейский наклонил голову, рассеянный свет ненадолго залил его лицо. Пауза. Полицейский кивнул напарнику, тот позвонил в дверь. На звонок вышел нгомбванец в ливрее, по-видимому ночной портье. Санскрит что-то коротко объяснил ему, нгомбванец выслушал, принял конверт, если то был конверт, отступил в дом и захлопнул дверь.

— Быстро сработано! — заметил Фокс.

— Теперь он болтает с полицейскими.

Они еле различали тоненький голосок Санскрита, затем услышали хором сказанное полицейскими: «Спокойной ночи, сэр».

— Нахально он действует, Братец Лис, — сказал Аллейн.

Оба неторопливо зашагали в сторону посольства. Тротуар на их стороне был совсем узенький. Кажущаяся в полутьме гротескной огромная фигура наплывала на них, двигаясь серединой проулка. Минуя ее, Аллейн говорил Фоксу:

— Мне кажется, все в порядке, по-иному такие дела и не делаются. Надеюсь, вы не очень скучали.

— О нет, — отвечал Фокс. — Я даже подумываю присоединиться.

— Вот как? Прекрасно.

Так они добрели до посольства. Легкие шаги Санскрита к этому времени замерли в отдалении. Наверное, он уже проходил сквозь проем в стене.

Детективы приблизились к двум констеблям.

— Суперинтендант Аллейн. Департамент уголовного розыска.

— Сэр, — отозвались констебли.

— Мне нужен от вас по возможности точный и полный отчет о том, что здесь только что произошло. Вы выяснили имя этого человека? Говорите вы. — Аллейн обратился к констеблю, который разговаривал с Санскритом.

— Нет, сэр. У него был специальный пропуск, сэр.

— Вы хорошо разглядели пропуск?

— Да, сэр.

— Но имени не прочитали?

— Я… нет… я его толком не разобрал, сэр. Начинается на «С», потом там еще «К» есть, «Сан», что-то такое, сэр. Пропуск был в порядке, сэр, с фотографией, как в паспорте. Фотография точно была его. Он не просил, чтобы мы его впустили, сэр. Ему только нужно было кое-что передать. Если бы он внутрь просился, мы бы записали имя.

— А так вы его даже не заметили.

— Сэр.

— Что именно он сказал?

— Он хотел передать письмо, сэр. Первому секретарю посольства. Я его осмотрел, сэр. На конверте было написано «Первому секретарю», а в углу «Для предоставления Его Превосходительству президенту». Крепкий конверт из желтой бумаги, сэр, но совсем тоненький, сэр.

— Что дальше?

— Я сказал, что время для передачи письма неподходящее. Говорю, давайте его мне, я после передам, сэр, но он ответил, что обещал доставить конверт лично. Там, говорит, внутри фотографии, президент потребовал, чтобы их проявили и отпечатали как можно быстрее, пришлось, дескать, постараться, только полчаса назад закончили. Говорит, у него инструкции — передать их через ночного портье первому секретарю.

— И?

— Ну, я взял конверт, посветил фонариком, — на ощупь в нем вроде как картонная папка лежала. Никаких шансов, что там могло оказаться что-нибудь опасное, сэр, и потом, у него же был специальный пропуск, ну и мы разрешили передать конверт и… вот и все, сэр.

— А вы, стало быть, позвонили в дверь? — спросил Аллейн у другого полицейского.

— Сэр.

— Он что-нибудь сказал ночному портье?

— Они не по-английски говорили, сэр. Обменялись несколькими словами, по-моему, на туземном языке. Потом портье взял конверт и захлопнул дверь, а этот человек пожелал нам спокойной ночи и ушел.

В продолжение беседы инспектор Фокс каменно взирал на того из констеблей, к которому в данный миг обращался Аллейн, причиняя бедняге явное беспокойство. Когда беседа закончилась, инспектор похоронным тоном сообщил в пространство, что он-де не удивится, если этой историей займутся На Самом Верху, отчего оба констебля заледенели.

Аллейн строго сказал:

— Вы обязаны были немедленно обо всем доложить. Если мистер Гибсон не узнает об этом происшествии, считайте, что вам чертовски повезло.

— Спасибо, сэр, — хором произнесли констебли.

— За что? — осведомился Аллейн.

— Вы расскажете обо всем Фреду Гибсону? — спросил Фокс, когда они тронулись в обратный путь.

— О случившемся? Да. Остальное его забота. Я обязан ему рассказать. Неприятная получается история. Со специальным пропуском Санскриту ничего не стоит проникнуть в посольство. Полицейским сказано, что любой его обладатель — persona grata[22]. У него был отличный шанс, пусть даже он им не воспользовался.

Аллейн вдруг схватил Фокса за руку.

— Посмотрите туда, — сказал он. — Этот еще откуда взялся?

На дальнем конце проулка кто-то быстро удалялся от них, погружаясь в глубокую тьму. Едва они успели заметить этого человека, как он свернул за угол и сгинул. Послышался легкий звук бегущих ног. Аллейн с Фоксом стремительно понеслись по проулку, но увидеть им уже никого не удалось.

— Он мог выйти из одного из этих домов и погнаться за такси, — предположил Фокс.

— Во всех домах темно.

— Это верно.

— И работающего двигателя мы не слышали. Вы что-нибудь разглядели?

— Нет. Шляпа. Плащ. Резиновые подошвы. Брюки. Я даже не возьмусь сказать, мужчина это или женщина. Все произошло слишком быстро.

— Черт, — ругнулся Аллейн.

Некоторое время оба шагали молча.

— Неплохо бы узнать, что было в конверте, — нарушил паузу Фокс.

— Это «неплохо» может оказаться самым слабым из сказанного вами на протяжении всей жизни.

— Вы спросите?

— Можете поспорить, не проиграете.

— У президента?

— У кого же еще? И спрошу ни свет ни заря, понравится это ему или нет. Знаете, Братец Лис, — продолжал Аллейн, — меня посетила чрезвычайно неприятная мысль.

— Что вы говорите, мистер Аллейн? — мирно откликнулся инспектор.

— Я буду вам очень обязан, если вы просто послушаете, пока я стану перебирать все разрозненные обрывки сведений, имеющихся у нас насчет этого гнусного толстяка, и посмотрите, не складывается ли из них определенная картинка.

— С удовольствием, — отозвался Фокс.

Пока они шли по пустынным Каприкорнам к своей машине, Фокс с тихим одобрением слушал шефа. Уже усаживаясь в машину, тот сказал:

— Вот что у нас имеется, дружище Фокс. Теперь вопрос. Что отсюда в общем и целом следует?

Фокс провел широкой ладонью по своим коротким усам и затем оглядел ее, словно надеясь обнаружить на ней ответ.

— По-моему, — сказал он, — я понял, куда вы клоните.

— Клоню я вот куда, — отозвался Аллейн, — если говорить попросту, то этот…

Угрозу Аллейна разбудить Громобоя ни свет ни заря не следовало воспринимать буквально. На самом-то деле это его ни свет ни заря разбудил мистер Гибсон, желавший узнать, в самом ли деле президент собирается приехать к Трой в половине десятого, чтобы позировать для портрета? Аллейн подтвердил это, в ответ из трубки полились шумные вздохи. Родерик, наверное, уже видел утренние газеты, спросил Гибсон, и когда тот ответил отрицательно, сообщил ему, что в каждой имеется на первой странице по три колонки текста с фотографиями, и все насчет вчерашнего посещения Громобоем их дома. Скучным голосом Гибсон принялся зачитывать наиболее оскорбительные журналистские домыслы. «Пикантное положение?» «Знаменитая жена красавца супера и африканский диктатор». Аллейн взмолился, чтобы Гибсон перестал, и тот перестал, заметив лишь, что с учетом всех обстоятельств он никак не возьмет в толк, почему Аллейн не послал президента с его просьбой о портрете куда подальше.

Аллейну не хотелось объяснять ему, что помешать Трой написать этот портрет означало бы совершить уголовное преступление. Поэтому он перевел разговор на случай с Санскритом и услышал, что Гибсону о нем уже доложили.

— Похоже, — забубнил Гибсон, — дело идет к развязке.

— Перекрести пальцы. Я попробую получить ордер на обыск. На основе косвенных свидетельств.

— Начальство любит, когда у него просят ордер. Активный, значит, работник. Кстати, тело устранили.

— Что?

— Ну, покойника. Перед самым рассветом. Все было проделано очень тихо. Задний вход. Неприметный грузовичок. Специальный самолет. Тихо-мирно. Одной заботой меньше, — закончил мистер Гибсон.

— Возможно, тебе стоит поставить людей в аэропорту, Фред. Пусть последят за рейсами на Нгомбвану.

— Да хоть сейчас. Только свистни, — зловещим голосом произнес тот.

— Считай, что уже свистнул. Будем поддерживать связь, — сказал Аллейн, и оба повесили трубки.

Трой была в студии, готовила фон для своего натурщика. Аллейн сказал жене, что вчерашние меры предосторожности будут повторены и сегодня и что сам он постарается вернуться еще до появления Громобоя.

— Вот и хорошо, — улыбнулась она. — Только сядь там же, где сидел вчера, ладно, Рори? Когда он глядит на тебя, он становится просто великолепен.

— Ну и нахалка же ты. Знаешь ли, что все, кроме тебя, считают меня полоумным из-за того, что я разрешаю тебе продолжать эти сеансы?

— Конечно, но ведь ты — это ты, правда? Ты же понимаешь, как все обстоит на самом деле. И честно говоря… он у меня получается — получается, так? Не нужно ничего говорить, но… я права?

— Получается, — ответил Аллейн. — Как ни странно это звучит, я даже побаиваюсь смотреть в твою сторону. Кажется, будто он сам стекает с твоей кисти.

Трой поцеловала мужа.

— Я так тебе благодарна, — сказала она. — Да ты и сам знаешь — ведь знаешь?

Аллейн приехал в Ярд в приятном расположении духа, даром что его переполняли дурные предчувствия. Здесь его поджидала записка от мистера Уипплстоуна, содержавшая просьбу позвонить как можно скорее. Он позвонил, и Сэм Уипплстоун сразу взял трубку.

— Я подумал, вам следует знать об этом, — начал он уже привычной фразой.

У него потекла труба, торопливо стал рассказывать мистер Уипплстоун, и он в десять минут десятого отправился к своим квартирным агентам, господам Эйблу и Вертью, хотел, чтобы те порекомендовали ему водопроводчика. Там уже находился Санскрит, погруженный в беседу с молодым человеком, тем, у которого прерафаэлитская прическа. Увидев мистера Уипплстоуна, Санскрит замолк на полуслове, а затем произнес своим певучим тенором, что он-де во всем полагается на них и надеется, что они постараются устроить все наилучшим образом.

Молодой человек, рассказывал дальше мистер Уипплстоун, объяснил, что никаких сложностей не предвидится, поскольку жилье на Каприкорнах пользуется большим спросом. Санскрит проблеял нечто невнятное и с большой поспешностью удалился.

— Я спросил, как бы между прочим, — продолжал мистер Уипплстоун, — не сдается ли, часом, помещение вместе с гончарной. Сказал, будто у меня есть друзья, которые ищут квартиру. Помощница молодого человека да и сам он тоже как-то странно замялись. Дама принялась объяснять, что официально это место пока не освобождено, а если и освободится, то скорее поступит в продажу, чем будет сдаваться. Теперешний жилец, сказала она, пока не хочет, чтобы об этом стало известно. Меня это, как вы можете вообразить, заинтриговало. Оттуда я прямиком отправился на Каприкорн-Мьюз и дошел до гончарни. На дверях висела табличка: «Закрыто на инвентаризацию». Окна были задернуты довольно ветхими шторами, которые, правда, сходились не до конца. Я заглянул вовнутрь. Света там почти не было, но у меня осталось впечатление, что какая-то крупная фигура бродит внутри между упаковочных ящиков.

— О господи, так вот взяли и заглянули?

— Да. А по дороге домой зашел в «Неаполь» купить немного паштета. Пока я его покупал, появились Кокбурн-Монфоры. Он был, по-моему, пьян не то что в стельку, а уже в обе, но на ногах держался, по обыкновению, твердо. На нее же и смотреть было страшно.

Мистер Уипплстоун примолк и молчал так долго, что Аллейн спросил:

— Вы еще не ушли, Сэм?

— Нет, — подал голос мистер Уипплстоун, — еще не ушел. Честно говоря, я пытаюсь представить, что вы подумаете о следующем моем ходе. Успокойся, Люси. Вообще-то я человек не порывистый. Далеко не порывистый.

— Я бы сказал, очень далеко.

— Хотя в последнее время… Как бы там ни было, в данном случае я позволил себе увлечься минутным порывом. Я, разумеется, поздоровался с ними, а затем, словно бы мельком, ну, вы понимаете, сказал, принимая из рук миссис Пирелли паштет: «Вы, кажется, вот-вот останетесь без соседей, миссис Пирелли?» Она в замешательстве уставилась на меня, а я продолжал: «Ну как же. Те двое из гончарни. Я слышал, они съезжают, и чуть ли не сегодня». Что, конечно, не было чистой правдой.

— Я бы за это не поручился.

— Нет? Так или иначе, я повернулся к Кокбурн-Монфорам. Описать выражения их лиц или, вернее, чередование выражений я затрудняюсь. Потрясение, неверие, ярость. Полковник полиловел еще пуще, а миссис Монфор только и сумела выдавить: «Не может быть!» Тут он схватил ее за руку так, что дама скривилась от боли, и оба, не сказав больше ни слова, вышли из магазина. Я видел, как он поволок ее в сторону мастерской. Она упиралась и, по-моему, умоляла о чем-то. Миссис Пирелли сказала что-то по-итальянски и прибавила: «Уедут — я только обрадуюсь». Я ушел. Проходя Каприкорн-Плэйс, я увидел, как Кокбурн-Монфоры поднимаются на свое крыльцо. Он по-прежнему держал ее за руку, а она, как мне кажется, плакала. Это все.

— Это было когда? Полчаса назад?

— Около того.

— Хорошо, мы все обсудим позже. Спасибо, Сэм.

— Сильно я навредил?

— Надеюсь, что нет. Думаю, вы лишь ускорили кое-какие события.

— Я хотел переговорить относительно труб с Шериданом — только об этом, уверяю вас. Его не оказалось дома. Может быть, мне?..

— Может быть, но, скорее всего, вас опередят Кокбурн-Монфоры. Впрочем, попробуйте.

— Хорошо.

— И про Чаббов не забудьте! — сказал Аллейн.

— Да. О господи. Если хотите.

— Только не переборщите. Сообщите им новость, и все.

— Да.

— Я буду дома примерно через четверть часа — это на случай, если я вам понадоблюсь. Если звонка от вас не будет, я сам, как только сумею освободиться, позвоню вам, — пообещал Аллейн.

Он связался с человеком, ведущим наблюдение, и услышал, что Санскрит после посещения квартирного агента вернулся в гончарню и больше не выходил. Мастерская закрыта, окна по-прежнему занавешены.

Минут пять спустя Аллейн, подъехав с Фоксом к своему тупичку, обнаружил его перекрытым, как и вчера, полицейским кордоном. На сей раз толпа собралась даже побольше, появилось также множество фоторепортеров, донимавших суперинтенданта Гибсона крикливыми жалобами на грубость констеблей. Поговорив с Гибсоном, Аллейн вошел в дом, провел Фокса в кабинет, а сам направился прямиком в студию жены. Она уже успела изрядно поработать над фоном.

— Трой, — сказал Аллейн, — когда он появится, мне нужно будет побеседовать с ним. Наедине. Не думаю, что это займет много времени, но, с другой стороны, не знаю, насколько наш разговор его расстроит.

— Вот черт, — коротко отозвалась Трой.

— Да, я знаю. Однако возникли осложнения. У меня нет выбора.

— Ладно, ничего не попишешь.

— Черт знает как неудобно все складывается, но такова ситуация.

— Не расстраивайся, я все понимаю. Слышишь? Он подъехал. Тебе лучше самому встретить его.

— Я скоро приду. И что гораздо важнее — надеюсь, он тоже.

— И я надеюсь. Удачи тебе.

— Аминь! Да будет по твоим словам, — сказал Аллейн.

Он вышел к дверям как раз вовремя, чтобы встретить Громобоя, сопровождаемого млинзи, который нес огромный букет красных роз и, к удивлению Аллейна, вел на поводке белую афганскую борзую в красном ошейнике. Громобой объяснил, что пес, похоже, совсем пал духом.

— Скучает по хозяину, — развел руками Громобой.

Он поздоровался с Аллейном с обычной жизнерадостностью, но затем, вглядевшись в его лицо, сказал:

— По-моему, что-то не так.

— Да, — подтвердил Аллейн. — Нам с вами нужно поговорить, сэр.

— Хорошо, Рори. Где?

— Вот сюда, пожалуйста.

Они вошли в кабинет. Увидев Фокса, к которому успел присоединиться Гибсон, Громобой остановился.

— Похоже, разговор предстоит далеко не частный.

— Речь пойдет о вопросе, касающемся полиции, и моих коллег в частности.

— Вот как? С добрым утром, джентльмены.

Он что-то сказал млинзи, тот передал ему розы, вышел вместе с собакой и прикрыл за собой дверь.

— Вы не присядете, сэр? — спросил Аллейн.

На сей раз Громобой не стал возражать против официального тона.

— Разумеется, — кивнул он и опустился в белое кресло. Парадный мундир, надетый для позирования, сидел на нем великолепно. Красные розы сообщали общей картине сюрреалистический оттенок. — Нельзя их куда-нибудь пристроить? — спросил Громобой.

Аллейн положил розы на стол.

— Это для Трой? — поинтересовался он. — Она будет в восторге.

— Итак, о чем мы станем говорить?

— О Санскрите. Не могли бы вы сказать мне, что находилось в конверте, который он принес в посольство сразу после полуночи? Конверт был адресован первому секретарю, однако несколько слов, написанных на нем, указывали, что он предназначается для вас.

— Ваши люди весьма ревностно выполняют свои обязанности, мистер Гибсон, — буркнул Громобой, на Гибсона, впрочем, не взглянув.

Гибсон кашлянул.

— По-видимому, специальный пропуск, несущий мою личную печать, для них не указ, — прибавил Громобой.

— Если бы не пропуск, — сказал Аллейн, — конверт, скорее всего, вскрыли бы. Надеюсь, вы сообщите нам о его содержимом. Поверьте, я не стал бы спрашивать, если бы не считал это очень важным.

Громобой, с той минуты, как он сел, не сводивший с Аллейна глаз, произнес:

— Конверт вскрыл мой секретарь.

— Но он сказал вам, что в нем находилось?

— Записка с просьбой. О некоторой услуге.

— О какой?

— Об услуге, связанной с возвращением этого человека в Нгомбвану. По-моему, я говорил вам, что он намеревается вновь обосноваться там.

— Не означает ли это, что он хочет уехать немедленно и просит как можно скорее предоставить ему въездные документы — визу, разрешение на въезд, все, что для этого требуется? То есть ускорить обычную процедуру, которая занимает, насколько я понимаю, не один день?

— Да, — подтвердил Громобой. — Именно так.

— Как вы полагаете, почему он сказал полицейским, что в конверте находятся фотографии, которые вы приказали доставить без промедления?

На секунду-другую лицо Громобоя приобрело сердитое выражение. Однако он все-таки ответил:

— Не имею ни малейшего представления. Это утверждение смехотворно. Ни о каких фотографиях я не распоряжался.

— Мистер Гибсон, — сказал Аллейн, — не могли бы вы с мистером Фоксом оставить нас наедине?

Оба с важным видом удалились, закрыв за собой дверь.

— Итак, Рори? — произнес Громобой.

— Он был твоим информатором, — проговорил Аллейн, — не правда ли? То есть одним из тех, кого мистер Гибсон столь неизящно, но верно именует стукачами?

Громобой, при всей его врожденной громогласности, обладал талантом впадать в неожиданное молчание. На этот раз он проявил свой талант в полной мере. Президент оставался неподвижным и безмолвным достаточно долго, чтобы часы в кабинете успели откашляться и пробить десять. Лишь после этого он сжал затянутые в белые перчатки ладони, утвердил на них подбородок и заговорил.

— Я помню, в прежние дни в «Давидсоне», — сказал он, и в его необычайно звучном голосе вдруг прорезалось нечто напевное, окрасившее эту фразу в густые ностальгические тона, — мы как-то разговорились с тобой одним дождливым вечером обо всем на свете — обычный для юношей разговор. В конце концов мы принялись рассуждать о правительствах, о применении силы и неожиданно для себя обнаружили, что словно бы стоим на противоположных сторонах глубокого ущелья, едва ли не пропасти, через которую не перекинуто никакого моста. Мы были полностью отрезаны один от другого. Помнишь?

— Да, помню.

— По-моему, мы оба удивились и встревожились, обнаружив себя в таком положении. И я, помнится, сказал примерно следующее: мы с тобой наткнулись на естественный барьер, такой же древний, как наши, отличные один от другого процессы эволюции, — в ту пору нам нравились громкие слова. А ты ответил, что существуют огромные территории, которые мы можем исследовать совместно, не натыкаясь на такие барьеры, и что для нас же будет лучше, если мы не станем выходить за их пределы. Так мы с тобой и поступали, начиная с того дождливого вечера. И до сегодняшнего дня.

— Я не вправе бродить вместе с тобой по тропам такого рода воспоминаний, — сказал Аллейн. — И если ты с минуту подумаешь, то поймешь почему. Я полицейский, я обязан исполнять свой долг. Первое, чему нас учат, — это необходимость сохранять полную отрешенность. Если бы я знал, во что выльется это задание, я попросил бы избавить меня от него.

— А во что оно вылилось? Что уж такое особенное ты… откопал?

— Могу рассказать. Я думаю, что позапрошлой ночью несколько человек, некоторые из них — фанатики, каждый отчасти не в своем уме и каждым движет собственное неотвязное побуждение, намеревались убить тебя, свалив это убийство на твоего копьеносца, твоего млинзи. Это как раз те самые люди, о которых я все порываюсь с тобой побеседовать. Но прежде всего — Санскрит. Прав ли я в моей догадке относительно Санскрита? Он вправду был твоим информатором?

— В данном случае, дорогой мой Рори, я могу лишь сослаться на мое право не разглашать определенные сведения.

— Да, наверное. Хорошо. Кокбурн-Монфор. Его надежды занять при новом режиме высокий воинский пост потерпели крушение. Мне было сказано, что это привело его в ярость. Должен ли он именно тебя благодарить за свою преждевременную отставку?

— О да, — холодно ответил Громобой. — Именно я от него и избавился. Он превратился в алкоголика, так что полагаться на него было опасно. Кроме того, моя политика состояла в том, чтобы назначать на высшие посты только нгомбванцев. Мы все это уже обсуждали.

— Он угрожал тебе?

— Прямых угроз я от него не слышал. Я предоставил ему возможность лично встретиться со мной, и он повел себя оскорбительно. Мне докладывали, что, напившись, он изрыгает угрозы. Все было очень глупо, и я давным-давно об этом забыл.

— Ты — да, он, возможно, нет. Ты знал, что его пригласили на прием?

— Я сам предложил пригласить его. В прошлом он хорошо нам послужил. Мы наградили его медалью.

— С этим ясно. Далее. Ты помнишь дело Гомеца?

На какой-то миг Громобой приобрел удивленный вид.

— Конечно, помню, — сказал он. — Отвратительный был человек. Зверь. Убийца. Я имел удовольствие обеспечить ему пятнадцатилетнюю отсидку. Хотя вообще-то он заслуживал смертной казни. Он… — Громобой не докончил фразы, спросив вместо этого: — А он тут при чем?

— Похоже, твои источники предоставили тебе неполные сведения. Хотя, возможно, они ими и не владели. Гомец переменил имя. Теперь его зовут Шериданом, и он живет в пяти минутах ходьбы от твоего посольства. На приеме его не было, но он входит в круг этих людей, и по тому, что я о нем слышал, первая неудача его не остановит. Он предпримет новую попытку.

— Вот в это я верю, — сказал Громобой.

Аллейн впервые увидел, как на его лице появляется озабоченное выражение.

— Когда ты позировал Трой вчера вечером, — продолжал Аллейн, — он следил за домом, сидя на другой стороне улицы. Возможно, он и сейчас там. За ним приглядывают, и очень внимательно. Как ты считаешь, он способен предпринять что-либо в одиночку — бросить, к примеру, бомбу в твою машину или в окно моего дома?

— Если им все еще владеют чувства, которыми он проникся ко мне во время процесса… — начал Громобой и опять умолк, не докончив фразы. Просидев некоторое время в задумчивости, он внезапно разразился обычным своим громовым хохотом, на этот раз прозвучавшим не вполне убедительно. — Что бы он ни предпринял, — заявил Громобой, — его ожидает полное фиаско. Бомбу! Нет, право же, это слишком глупо!

На миг-другой Аллейна охватило пугающее ощущение, что он сам того и гляди взорвется. С немалым усилием овладев своим голосом, он ровным тоном уведомил Громобоя, что если попытка покушения на него и обернется полным фиаско, то лишь благодаря бдительности и расторопности столь презираемого им Гибсона и его людей.

— А почему вы его не арестуете? — небрежно полюбопытствовал Громобой.

— А потому, что, как тебе самому отлично известно, мы не производим арестов исходя из беспочвенных, по всей видимости, подозрений. Он не сделал ничего, что давало бы нам право арестовать его.

Громобой, судя по всему, слушал его вполуха, что отнюдь не умеряло владевшего Аллейном раздражения.

— В этой компании состоит еще один человек, — сказал он. — Слуга по имени Чабб. Тебе это имя о чем-нибудь говорит?

— Чабб? Чабб? Да, конечно! По-моему, я слышал о Чаббе. Это ведь слуга мистера Уипплстоуна? Он проходил мимо с подносом, когда я разговаривал с его хозяином, и тот показал мне его. Не хочешь же ты сказать?..

— Что Сэм Уипплстоун тоже в этом участвует? Вот уж нет. Но слуга его участвует, это мы установили.

Похоже, последних слов Громобой попросту не услышал. Он вдруг вскочил на ноги, одним плавным, как у животного, движением распрямившись во весь свой гигантский рост.

— О чем я только думал! — воскликнул он. — Притащился к тебе! Привлекая к твоей жене внимание этого опасного идиота, способного закидать ее если не бомбами, то камнями на улице! Я должен немедленно убраться отсюда. Если позволишь, я загляну к ней на минуту, чтобы извиниться, и сразу исчезну.

— Это не доставит ей радости, — покачал головой Аллейн. — Она проделала немыслимую работу за невообразимо короткое время, и, похоже, твой портрет обещает стать лучшим из всех ею написанных. Мне даже подумать страшно, что он останется неоконченным.

Громобой расстроенно уставился на друга и, помолчав, сказал с удивительной простотой:

— Опять я все запутал!

Именно эти слова произнес в свои первые школьные дни мучимый одиночеством чернокожий мальчишка, и именно с них началась его дружба с Аллейном. Аллейн едва не выпалил: «Брось, не расстраивайся». Вместо этого он взял со стола букет роз и сунул его Громобою в руки:

— Пойдем, Трой ждет.

— А можно? — с сомнением, но и с великой радостью спросил тот. — Ты правда так считаешь? Как хорошо!

Размашистым шагом он приблизился к двери, распахнул ее и требовательно возгласил:

— Куда подевался мой млинзи?

Сидевший в вестибюле Фокс вежливо ответил:

— Стоит у входа в студию миссис Аллейн, ваше превосходительство. По-видимому, он решил, что его место именно там.

— Спасибо, хоть пику с собой не принес, — усмехнулся Аллейн.

Аллейн проводил Громобоя в студию и посмотрел, как тот устраивается на своем возвышении. Трой, чуть ли не дрожа от нетерпения, на все лады расхвалила цветы и подобрала подходящую вазу. Не меньших похвал удостоилась и афганская борзая, которая, обнаружив пугающий артистический инстинкт, заскочила на подиум и пристроилась у левой ноги Громобоя, создав умопомрачительный эффект. Трой немедленно принялась переносить ее на холст.

Аллейн, в душе которого тревожные предчувствия спорили с разноречивыми привязанностями, с трудом оторвался от этого невиданного зрелища и вышел в вестибюль, к Фоксу.

— Все в порядке? — спросил Фокс, кивнув в сторону студии. — Там, у них?

— Если по-вашему «порядок» — это когда моя жена пишет черного диктатора, причем у ее двери торчит предполагаемый убийца, а собака жертвы тоже позирует для портрета, — то да, все в порядке. В отличнейшем!

— Да, положеньице аховое, — согласился Фокс. — И что вы намерены делать?

— Поставлю у студии полицейского, чтобы млинзи не скучал. Извините меня, дружище, я на минутку.

Аллейн вышел на улицу, выбрал из стоявших там констеблей самого здоровенного и дал ему необходимые указания.

— По-английски этот человек толком не говорит, — толковал ему Аллейн. — Не думаю также, что от него можно ждать каких-либо неприятностей. Скорее всего, он просто будет сидеть на корточках и есть вас глазами. Он не вооружен и, как правило, не опасен. Ваша задача — глядеть за ним в оба, пока он не усядется вместе с хозяином в машину.

— Слушаюсь, сэр, — гаркнул здоровяк и двинулся в указанном ему направлении.

Аллейн вернулся к Фоксу.

— Не проще ли было, — решился задать вопрос инспектор, — в данных обстоятельствах, я имею в виду, отменить сеанс?

— Видите ли, Братец Лис, — ответил Аллейн, — я все силы положил на то, чтобы удержать жену подальше от моей работы, и в конечном итоге у меня ничего из этого не вышло. Но я одно вам скажу: если появится даже малейший намек на то, что моя работа может хотя бы на миг встрять между ее кистью и холстом, я брошу все к чертовой матери и открою приготовительную школу для начинающих детективов.

После долгой паузы Фокс рассудительно произнес:

— Повезло ей с вами.

— Да не ей, — ответил Аллейн. — Как раз наоборот. Ладно, что у нас творится в окружающем мире? Где Фред?

— На улице. Он хотел поговорить с вами. О какой-то рутинной мелочи, насколько я знаю.

Мистер Гибсон сидел в патрульной машине, стоявшей чуть дальше по тупичку, рядом с пабом. Вдоль всей улочки были расставлены полицейские в форме, головы ее обитателей торчали из окон верхних этажей. Толпа на въезде значительно поредела.

Аллейн с Фоксом забрались в машину к Гибсону.

— Какие у нас еще неприятности? — одновременно произнесли Аллейн и Гибсон, вслед за чем Фред Гибсон сообщил, что, по его сведениям, все члены интересующей их гоп-компании сидят по своим домам. Он послал двух человек с рацией патрулировать район.

Пока он монотонно излагал это, из двери дома Аллейна вышел здоровяк констебль, обратившийся с каким-то вопросом к одному из своих оставшихся на улице коллег. Коллега указал в сторону их машины.

— Это за мной, — сказал Аллейн. — Сейчас вернусь.

Звонил мистер Уипплстоун, как всегда сдержанный, но распираемый новостями. Он все-таки зашел к мистеру Шеридану по поводу водопровода и обнаружил того в состоянии далеко не нормальном.

— Весь белый, трясется, почти неспособен собраться с мыслями и толком меня выслушать. У меня создалось впечатление, что он собирается уйти. Сначала я думал, что он меня не впустит, однако он быстро проехался взглядом вверх-вниз по улице, отступил внутрь дома и кивком пригласил меня войти. Мы с ним стояли в прихожей. По правде сказать, не думаю, чтобы он понял хоть слово из сказанного мной, однако кивал и время от времени не то чтобы улыбался, но оскаливался.

— Как мило!

— Ничего милого, уверяю вас. Знаете, я словно бы снова вернулся в те годы, и прямиком в нгомбванский суд. У него был такой вид, точно он сидит на скамье подсудимых.

— Собственно, вы не столь уж далеки от истины. Вы сказали ему что-нибудь о Санскритах?

— Да. Сказал. Решился. Уже уходя. Пожалуй, могу утверждать, что я не переборщил. Я спросил, может быть, он знает — не берут ли в гончарной мастерской, что в конюшнях, фарфоровую посуду в починку. Он уставился на меня как на сумасшедшего и покачал головой.

— Он ушел?

— Боюсь, что этого я не знаю. Можете мне поверить, я хотел за ним последить и направился прямиком к окну, но в прихожей меня остановила миссис Чабб. Сказала, что Чаббу нездоровится и не буду ли я возражать, если она сама займется моим завтраком — подаст мне его и все такое? По ее словам, у мужа случаются, как она выразилась, «приступы», а лекарство, которое он принимает в таких случаях, кончилось, и он хочет сходить в аптеку. Я, разумеется, ответил, что могу, если это поможет, позавтракать где-нибудь вне дома. Времени-то было всего-навсего десять часов. Но она, бедняжка, была страшно расстроена. Не отпихивать же ее было, чтобы пройти в гостиную, поэтому поклясться, что Шеридан-Гомец не ушел, я не могу. Как только мне удалось развязаться с миссис Чабб, я подскочил к окну. Калитка была открыта, а я уверен, что прикрыл ее.

— Понятно. А что Чабб?

— Что Чабб! Ушел Чабб. Ничуть не таясь. Я спросил об этом у миссис Чабб, и та ответила, что муж настоял на своем. Сказала, что приготовление лекарства требует времени и что ему придется подождать.

— Он уже вернулся?

— Пока нет. Как и Шеридан. Если, конечно, он выходил.

— Вы там последите немного, Сэм, ладно?

— Конечно.

— Хорошо. Думаю, я скоро буду у вас.

Аллейн вернулся к машине. Он пересказал Фоксу и Гибсону сведения, полученные от мистера Уипплстоуна, и все втроем коротко обсудили положение.

— На мой взгляд, — сказал Аллейн, — самое важное — это то, как думают и что чувствуют наши заговорщики. Если мои догадки верны, случившееся в ночь приема было для них серьезным ударом. Все было подготовлено. Выстрел прозвучал. Свет погас. Началась ожидаемая ими неразбериха. Крики со всех сторон. Однако когда свет снова зажегся, они увидели, что убит совсем не тот человек, хотя и тем самым оружием, которое было намечено для убийства. Большое разочарование для всех заинтересованных лиц. Какова была их реакция? На следующую ночь они встретились у Санскритов. Времени на то, чтобы произвести несколько простых арифметических действий и прийти к выводу, что у них в подполе завелась крыса, они имели достаточно.

— Какая еще крыса? — спросил Гибсон.

— Предатель в их рядах. Стукач.

— А! О!

— По меньшей мере они должны были проникнуться подозрениями. Многое бы я дал, чтобы узнать, как протекало их совещание, пока мы с Фоксом сидели на Мьюз.

— Кого они заподозрили? Почему? Какой выработали план? Попробовать еще раз подобраться к президенту? Непохоже, чтобы Шеридан-Гомец так просто взял да и сдался. Узнал ли кто-нибудь из них о ночном визите Санскрита в посольство? И чья, черт возьми, тень улепетнула от нас за угол?

— Ну давайте, мистер Аллейн. Какова ваша теория? Чья, как вы считаете?

— О, это-то я вам могу рассказать, — ответил Аллейн.

И рассказал.

— И если хоть один из вас, — закончил он, — посмеет хотя бы прошептать слово «домыслы», я подам на обоих рапорт за неподобающее поведение.

— Стало быть, все сводится к следующему, — резюмировал Фокс. — Либо они замышляют второе покушение на президента, либо нацелились на доносчика, кого бы они таковым ни считали, либо начали действовать каждый на свой страх и риск. Либо, — добавил он, — они решили распустить Карпа и разбежаться в разные стороны.

— Весьма справедливо. Поэтому давайте и мы разделимся. Разбежимся отсюда в разные стороны, Братец Лис. Кто — убивать червей в мускатных розах…

— Это еще что? — мрачно осведомился Гибсон.

— Цитата, — ответил Фокс.

— Да, Фред, — сказал Аллейн. — Ты — сов гонять, что ухают всю ночь, а мы с Фоксом — добывать мышей летучих крылья.

— Это кто же такого нагородил?

— Феи. Будем поддерживать связь. Вперед, Фокс.

Детективы вернулись в свою машину и поехали в Каприкорны. Поколесив немного по улицам, они отыскали одного из людей Гибсона, сержанта в штатском, у которого нашлось что им рассказать. Рыбное братство не тратило времени даром. Кокбурн-Монфоры в последние полчаса то и дело мелькали в окнах собственной гостиной — явным образом пьянствовали, уныло переругиваясь между возлияниями. Еще один сержант в штатском, нагруженный принадлежностями художника, проводил Чабба до аптеки на Баронсгейт. Чабб отдал аптекарю рецепт и уселся на стул, видимо дожидаясь, пока приготовят лекарство. Сержант, увидев такое дело, вернулся на Каприкорн-Мьюз и теперь сидел на раскладном стульчике, делая карандашные наброски гончарни — в свободное время он баловался живописью. Дома у него имелось целое собрание разного рода набросков — как законченных и даже подкрашенных акварелью, так и едва намеченных и брошенных из-за того, что сержанту приходилось то арестовывать преступника, то перебираться в другое место, чтобы там вести наблюдение. На эту работу он обыкновенно выходит в джинсах, замызганной куртке и роскошном парике а-ля маленький лорд Фаунтлерой. Звали его Джекс.

На улицу мистер Шеридан, Кокбурн-Монфоры и Санскриты носа пока не высовывали.

Фокс остановил машину там же, где прошлой ночью, под платанами Каприкорн-сквер, от которых хорошо было видно дом № 1 по Каприкорн-Уок, и Аллейн, покинув его, пешком отправился на Мьюз. Он постоял за спиной даровитого сержанта, изображая досужего зеваку, заинтересовавшегося борениями художника с непростой перспективой. Интересно, подумал он, каким волшебным превращениям подвергает сейчас Трой Громобоя у себя в Челси?

— Есть новости? — спросил он.

— Квартира заперта, сэр. Но внутри происходит какое-то движение. Между шторами есть щель, где временами что-то мелькает. Хотя толком ничего не разобрать. Никто не входил, и никто не выходил.

— Я буду поблизости. Каприкорн-Уок, дом один. Если что, вызывайте. Можете нырнуть вон в тот проезд, чтобы воспользоваться рацией.

— Да, сэр.

Из гаража неторопливо вышли двое молодых людей и тоже остановились рядом, посмотреть. Аллейн сказал:

— У меня бы на это терпения не хватило. Только не вставляйте меня в вашу картинку.

Трой уверяла, что эти две фразы художник слышит на улице чаще всего.

— На продажу рисуете? — спросил он.

— Угу, — ответил сержант.

— Я, может, еще вернусь посмотреть, что у вас получается, — небрежно бросил Аллейн и покинул сержанта Джекса, за спиной которого так и остались торчать двое любопытствующих молодых людей.

Надвинув шляпу на лоб, Аллейн скорым шагом миновал Каприкорн-сквер и дошел до Уок. Там он, коротко переговорив с сидевшим в машине Фоксом, пересек улицу и подошел к дому номер один. Мистер Уипплстоун, увидевший Аллейна в окно, впустил его.

— Сэм, — сообщил Аллейн, — Чабб и в самом деле пошел в аптеку.

— Рад слышать.

— Однако это, как вы понимаете, не означает, что он не зайдет в «свинарник».

— Вы так думаете?

— Если Чабба донимает мигрень, ее вполне могло вызвать напряжение последних сорока восьми часов.

— Да, пожалуй.

— Жена его дома?

— Дома. — Мистер Уипплстоун сокрушенно вздохнул.

— Мне нужно с ней поговорить.

— Да? Это… это довольно неудобно.

— Простите, Сэм, но тут, боюсь, ничего не поделаешь.

— Вы собираетесь нажать на нее, чтобы получить сведения о муже?

— Возможно.

— Как это все неприятно.

— Тут вы правы, однако, работая в полиции, приходится мириться с такими вещами.

— Я понимаю. И часто удивляюсь, как вам это удается.

— Вот как?

— Да. Временами мне кажется, что вы человек на редкость разборчивый в средствах.

— Жаль, что приходится вас разочаровывать.

— А мне жаль, что я завел этот бестактный разговор.

— Сэм, — мягко сказал Аллейн, — одно из отличий полицейской службы от всякой иной, включая и «возвышенное служение», состоит в том, что мы сами стираем грязное белье, вместо того чтобы сбывать его во вторые и третьи руки.

Мистер Уипплстоун порозовел.

— Я это заслужил, — сказал он.

— Нет, не заслужили. Это была напыщенная и неуместная тирада.

Люси Локетт, омывавшаяся с тщательностью педантичного доктора, произнесла одно из своих двусмысленных замечаний и запрыгнула гостю на колени.

— Ну-ну, милочка, — Аллейн почесал ее за ухом, — порядочной девушке такое поведение не к лицу.

— Вы даже не понимаете, — с упреком произнес мистер Уипплстоун, — какую честь она вам оказала. Вы единственный, кто ее удостоился.

Аллейн передал ему кошку и встал.

— Так или иначе, — проговорил он, — а нужно с этим разделаться. Она наверху, не знаете?

— По-моему, наверху.

— Надеюсь, это не займет много времени.

— Если я… если я смогу чем-то помочь…

— Я дам вам знать, — пообещал Аллейн.

Он поднялся наверх и стукнул в дверь. Увидев суперинтенданта, миссис Чабб повела себя в точности так же, как при его прошлом визите. Она замерла, прижав пальцы к губам. Когда Аллейн попросил разрешения войти, женщина отступила в сторону, испуганно и неохотно. Войдя, он снова первым делом увидел на стене большую фотографию румяной девушки. Даже медальона, как и в прошлый раз, на месте не было. Возможно, Чабб носит его на шее, подумал Аллейн.

— Миссис Чабб, — начал он, — я не задержу вас надолго и надеюсь, то, что я скажу, не очень вас напугает. Пожалуйста, присядьте.

Как и в прошлый раз, она почти упала в кресло, не сводя взгляда с непрошеного гостя. Аллейн взял стул, сел и наклонился к ней.

— С нашей вчерашней встречи, — сказал он, — мы очень многое узнали об ужасном происшествии в посольстве и о людях, так или иначе к нему причастных. Я хочу рассказать вам о роли вашего мужа в этих событиях — какой она мне представляется.

Экономка пошевелила губами, словно собираясь сказать: «Он не имеет никакого…» — но так ничего и не сказала.

— От вас требуется только одно — чтобы вы выслушали меня, а затем сказали, прав ли я, или прав лишь отчасти, или целиком и полностью заблуждаюсь. Заставить вас говорить я не могу, но очень рассчитываю на то, что вы сами мне все скажете. — С минуту помолчав, он продолжил: — Итак. Дело обстоит следующим образом. Я считаю, что ваш муж, входящий в кружок людей, о которых мы с вами вчера говорили, согласился принять участие в задуманном ими покушении на президента Нгомбваны. Думаю, его согласие обусловила питаемая им ненависть к чернокожим вообще и к нгомбванцам в особенности. — Аллейн на миг перевел взгляд на улыбающуюся с фотографии девушку. — Изначально эту ненависть породила случившаяся с вами трагедия, а за прошедшие пять лет она лишь стала острее и глубже.

План покушения был составлен, когда выяснилось, что ваш муж будет одним из лакеев, прислуживающих в шатре. От своих нанимателей он получил детальное описание обязанностей, которые ему предстояло выполнять. Еще более подробную информацию эти люди получили от их агента в посольстве. На этой информации и основывались полученные Чаббом указания. Он когда-то служил в частях коммандос, что делало его тем более подходящим для выполнения полученного им задания. А задание это сводилось к следующему: после того как в парке и в шатре погаснет свет, а в доме раздастся выстрел, Чабб должен был разоружить и вывести из строя копьеносца, стоявшего за спиной президента, вскочить на стул и оказавшимся в его руках копьем убить президента.

Миссис Чабб бессмысленно качала головой из стороны в сторону.

— Нет? — спросил Аллейн. — Я ошибаюсь? Вы ничего об этом не знали? Ни до ни после? Но вы ведь знали, что у них возник какой-то замысел, не правда ли? И вы испугались? И потом, когда все уже случилось, вы знали — что-то пошло не так, как было задумано? Верно?

Она прошептала:

— Он не… Он этого не сделал.

— Нет. Ему повезло. Он был… То, что должно было случиться с охранником, случилось с ним самим. Второй лакей попросту вывел его из строя. И то, что произошло после этого, с Чаббом никак не связано.

— Вы не можете ему повредить. Не можете тронуть его.

— Потому-то я и пришел, чтобы поговорить с вами, миссис Чабб. Строго говоря, мы имеем полную возможность предъявить ему обвинение относительно участия в заговоре, а именно — в осуществлении замысла, имевшего целью как минимум нанесение телесных повреждений. Однако нас заботит не заговор, а убийство. Если ваш муж порвет с этими людьми — а они дурные люди, миссис Чабб, действительно дурные — и без утайки ответит мне на вопросы, основанные на том, что я вам сейчас рассказал, полиция, я думаю, не станет предъявлять ему обвинений в попытке убийства или соучастии в заговоре. Не знаю, насколько вы мне верите, но прошу вас, и прошу со всей серьезностью, если вы имеете на мужа хоть какое-то влияние, заставьте его порвать с ними, не ходить больше на их встречи и — самое главное — не участвовать в действиях, направленных против кого бы то ни было: нгомбванцев, белых — кого угодно. Скажите ему, чтобы бросил все это, миссис Чабб. Скажите, чтобы бросил немедленно. И чтобы он не наделал при этом каких-либо глупостей, не поднял, расставаясь с ними, лишнего шума. Это было бы хуже всего.

Он уже начал думать, что не добьется от нее никакого ответа, но тут миссис Чабб сморщилась и залилась слезами. Поначалу было практически невозможно понять, что она пытается сказать. Слова слетали с ее губ по частям, вперемешку с рыданиями. Однако в конце концов стали складываться в относительно осмысленные фразы. Она говорила, что для Чабба случившееся пять лет назад случилось словно бы вчера. Несколько раз она повторила, что он «так и не свыкся с этим», что «он все время молчит, но она-то знает». Что они никогда не говорили об этом, даже в годовщины несчастья — дни, которые были ужасными для них обоих. Что стоит ей самой увидеть чернокожего, как на нее «что-то находит», а уж Чабб-то, как понял ее Аллейн, питает к ним непримиримое отвращение, считает их зверьми. У него уже были из-за этого неприятности. По временам он ведет себя очень странно, особенно когда его мучает головная боль. Доктор велел ему принимать какое-то лекарство.

— То самое, за которым он пошел сегодня в аптеку?

Да, сказала она и добавила, что «эти его друзья» с самого начала были ей не по душе.

Муж всегда уклончиво говорил об их встречах, продолжала несчастная женщина, и обрывал ее, если она задавала какие-либо вопросы. Она знала, что задумано что-то дурное. Что назревают какие-то страшные события.

— Они старались растравить его страдания. То, что на него находило, когда он думал о нашей Глен. Я видела это. Но не знала, чего они от него хотят.

После того что случилось, рассказывала она, Чабб стал немного разговорчивее, жаловался, что из него «сделали дурака». Он выполнил приказ, говорил Чабб, и чего добился? С его-то опытом? Он был очень сердит и все время жаловался на боль в шее.

— Он рассказал вам, что с ним на самом деле случилось?

Нет, ответила миссис Чабб. Он только говорил, что «действовал быстро, по плану», но что его «оглоушили, так что он ничего толком и не сделал».

Аллейн с трудом сдержал восклицание.

Миссис Чабб все это казалось бессмыслицей. Насколько понял Аллейн, она смутно ощущала, что Чабб вроде бы должен радоваться тому, что убили какого-то чернокожего, а он вместо того злился, утверждая, что его облапошили. Когда Аллейн обмолвился, что сказанное ею нимало не противоречит его версии событий, она уставилась на него затуманенным взором и неуверенно покачала головой:

— Может, и нет.

— Судя по вашему рассказу, мое предложение заставить его порвать с ними не имеет смысла. Вы уже пытались это сделать. И все-таки, когда он вернется из аптеки…

Она перебила его, воскликнув:

— Он уже должен был вернуться! Лекарство готовится быстро. Ему давным-давно следовало быть дома. Господи, и куда он запропастился?

— Не стоит начинать волноваться раньше времени, — попытался успокоить женщину Аллейн. — Оставайтесь здесь и благодарите за все судьбу. Да-да, миссис Чабб, благодарите. Если бы ваш муж сделал в ночь приема то, что собирался, вот тогда у вас был бы повод для печали. Когда он вернется, передайте ему все, что я сказал. Скажите, что за ним наблюдают. Не выпускайте его из дома, а пока заварите себе крепкого чаю и будьте умницей. Всего вам доброго.

Аллейн сбежал вниз и в дверях гостиной столкнулся с мистером Уипплстоуном.

— Ну что же, Сэм, — сказал он. — Ваш Чабб, хоть он того и желал, убийства все же не совершил. Не говоря уж…

Зазвонил телефон. Мистер Уипплстоун, испустив негромкое восклицание, снял трубку.

— Что? — сказал он. — А, да. Он здесь. Да, конечно. Сейчас. Это вас. Миссис Аллейн.

Аллейн успел произнести лишь одно слово, как Трой скороговоркой выпалила:

— Рори. Очень важно. Кто-то позвонил и придушенным голосом сказал, что в машину президента подложена бомба.

— Не… — сказал Аллейн, но Трой перебила его:

— Подожди, послушай! Дело в том, что он уехал. Минут пять назад. В своей машине.

— Куда?

— В посольство.

— Хорошо. Оставайся дома. — И, повернувшись к мистеру Уипплстоуну, Аллейн быстро проговорил: — Срочное дело. Увидимся позже.

Выйдя на улицу, он увидел торопливо идущего к дому Фокса.

— Получено сообщение о бомбе, — доложил инспектор. — По телефону.

— Я знаю. Едем в посольство.

Они погрузились в машину. По дороге к посольству, далеко не такой прямой, как путь сквозь проем в стене, Фокс рассказал, что сообщение передано в Ярд человеком, явно постаравшимся изменить голос. Из Ярда сразу позвонили Трой, одновременно известив Гибсона и всех прочих, кто нес службу в этом районе.

— Президент уже уехал, — сказал Аллейн. — А обладатель измененного голоса успел сам дозвониться до Трой.

— Машину сопровождения тоже должны были известить.

— Надеюсь.

— Вы думаете — фальшивка?

— Принимая во внимание характеры людей, с которыми мы имеем дело, строить какие-либо догадки бессмысленно. Мы, как обычно, обязаны исходить из того, что бомба и вправду подложена. И все-таки, Братец Лис, меня не оставляет неприятное чувство, что тревога поддельная и устроена она намеренно. Нас пытаются направить по ложному следу. Ну что же, повидаемся с Фредом и вернемся к нашим баранам. Нашему живописцу на Мьюз следует глядеть в оба. Ага, вот и он.

Не выключая сирены, они свернули с магистрали к Дворцовым Садам и сразу увидели, как из остановившейся у входа в посольство машины сопровождения выбираются Громобой, млинзи и афганская борзая. Аллейн с Фоксом вылезли из своего автомобиля и подошли к президенту. Он радостно поздоровался с ними:

— Привет-привет! Чудны дела Твои, Господи! Последнюю новость, надеюсь, слышали?

— Слышали, — махнул рукой Аллейн. — А где посольская машина?

— Где-где! На полпути между здесь и там — «там», если быть точным, это ваш дом. Достойный Гибсон со своей ордой роется под сиденьями в поисках бомбы. Вашей жене я был больше не нужен, вот и уехал немного раньше, чем намеревался. Войдем внутрь?

Аллейн извинился, сказав, что не может, и с большим облегчением проводил глазами Громобоя, скрывшегося в посольстве. Водитель полицейской машины говорил по рации.

— Мистер Аллейн здесь, сэр, — сказал он. — Да, сэр.

Это был Гибсон.

— Уже в курсе? — спросил он. — Пока ничего, но мы еще не закончили.

— Ты сам слышал этот разговор?

— Нет. Он или она позвонили в Ярд. Говорили, скорее всего, через носовой платок.

— Так он или она?

— Голос звучал довольно странно. Что-то вроде квакающего шепотка. У дежурного осталось впечатление, что говоривший то ли сильно напуган, то ли волнуется. А может, и то и другое сразу. Точные слова таковы: «Это Скотленд-Ярд? В машину посольства черных подложена бомба. Вот-вот взорвется». Проследить звонок не удалось. Они считали, что машина стоит у твоего дома, и потому потеряли минуту-другую, пока выяснили, что это не так. Мои ребята, получив сообщение, мигом оказались на месте. Да, еще одно. Этот человек вроде бы шепелявил.

— Важная новость! Засунь в рот носовой платок, тоже зашепелявишь. Кто у нас в Каприкорнах?

— Тот парень в парике, с цветными мелками.

— О нем я знаю. Кто еще?

— Больше никого. Остальных отозвали сюда, — сказал Гибсон и с негодованием добавил: — Моя работа — обеспечить безопасность этой чертовой черной зануды, и посмотри, в какой балаган он ее превратил!

— Да ладно, Фред, я все понимаю. С ним каши не сваришь. Я возвращаюсь туда. А ты?

— Пойду дальше копаться в его машине. Послушай! — В голосе Гибсона прорезались едва ли не визгливые нотки, которых Аллейн никогда прежде не замечал. — Я уже до того дошел, что был бы рад найти в ней самую настоящую бомбу, без дураков. Ты слышишь? Хоть было бы что в руках подержать!

Пока Аллейн старался придумать какую-нибудь утешительную фразу, по рации пришел новый вызов. На сей раз от даровитого сержанта Джекса.

— Сэр, — немного взволнованно говорил тот, — я решил, что следует доложить вам о том, что здесь творится.

— Да?

— Я насчет тревоги, объявленной по поводу бомбы, сэр. Буквально за минуту до нее тут объявился этот джентльмен из военных, полковник как-его-там. Притопал прямо к мастерской, стараясь ступать очень прямо, сэр, привалился к двери и как нажал на кнопку звонка, так с тех пор и не отпускает. Тут как раз объявили тревогу, и человек мистера Гибсона, сидевший в машине на углу прохода к Баронсгейт, подъехал ко мне и через окно машины в двух словах описал ситуацию. Пока мы с ним разговаривали, из гаража выкатил здоровенный грязный фургон и загородил от меня гончарню. Я, сэр, остался здесь, поскольку вы мне так приказали. А человек мистера Гибсона уехал. Тем временем на Мьюз из-за этого дурацкого фургона образовалась пробка, сэр. Гончарни мне видно не было, зато я хорошо слышал полковника. Он поднял крик. Вопил что-то вроде: «Откройте вашу поганую дверь и впустите меня». Потом водители принялись жать на клаксоны. Все продолжалось минут пять, сэр.

— Мог ли кто-либо — могли два очень крупных человека незаметно ускользнуть, пока продолжался затор?

— Думаю, нет, сэр, уж больно они приметны. И потом, когда пробка рассосалась, полковник по-прежнему стоял на крыльце и жал на звонок. Он и сейчас жмет. Кричит тоже, но уже потише. По-моему, он настолько пьян, что кричит просто из боязни заснуть. Как мне следует поступить, сэр?

— Вы сейчас где?

— Спрятался за мольберт, сэр. Не лучшая маскировка, но я решил, что рискнуть стоит. Минутку, сэр, не отключайтесь.

Некоторое время до Аллейна доносились только уличные шумы. Затем снова послышался голос:

— Я на въезде в гараж, сэр. Пришлось уйти в укрытие. Появился джентльмен из подвала дома номер один по Уок. Направляется к мастерской.

— Возвращайтесь к мольберту и продолжайте вести наблюдение.

— Сэр.

— Я еду к вам. Конец связи. Каприкорн-сквер, — сказал Фоксу Аллейн. — Как можно быстрее, но без сирены.

— Что там такое? — спросил Фокс. Выслушав новости, он заметил, что сержант-живописец, похоже, дело свое знает, даром что с виду дурак дураком. Инспектор Фокс питал предубеждение против тех, кого он именовал «маскарадными полицейскими». Единственную маскировку, до которой сам он снисходил, когда возникала необходимость изменить внешность, образовывали допотопное длинное пальто из донегальского твида и поношенная войлочная шляпа. Как ни удивительно, этот наряд полностью изменял его облик.

Когда они добрались до Каприкорн-сквер, Аллейн сказал:

— Нам лучше разделиться. Ситуация не из простых. Шеридан-Гомец — единственный в этой шайке, кто не знает меня в лицо. Зато все остальные могут помнить вас по посольству. Ваша ночная рубашка при вас?

— Если вы о пальто, то да, при мне. Лежит на заднем сиденье.

— А колпак?

— В кармане пальто.

— В таком случае принарядитесь и топайте к свинарнику через Сквер и Каприкорн-Плэйс. А я двинусь по Уок и Мьюзс. Там и встретимся.

Фокс, приобретший сходство с североирландским зерноторговцем в минуты досуга, ушел. Аллейн, в своем обычном обличье, свернул на Каприкорн-Уок.

Люси Локетт, принимавшая солнечные ванны на крыльце дома № 1, проводила его взглядом.

Люди Гибсона, патрулировавшие Каприкорны и по тревоге отозванные к посольству, несомненно, вот-вот вернутся сюда, думал Аллейн. Впрочем, пока их видно не было.

В это время дня в Каприкорнах обычно царит наибольшее оживление. Вот и сейчас по Уок в обе стороны двигались потоки машин. Аллейн, приближаясь к притулившемуся на углу Мьюз магазинчику домашних украшений, использовал машины как прикрытие. Сквозь угловую витрину магазинчика перед ним открылась вся Мьюз до самой гончарни. Время от времени в поле зрения появлялся и сидящий за мольбертом сержант Джекс, однако его то и дело скрывали машины, въезжающие в гараж и выезжающие на улицу. Сама гончарня тоже то возникала, то пропадала из виду, словно фон телевизионной рекламы. Полковник Кокбурн-Монфор по-прежнему стоял у ее двери, теперь уже в обществе Гомеца. Затем, словно в цирковом фокусе, около них объявился о чем-то расспрашивающий обоих Чабб. Еще через минуту на Мьюз поворотил и остановился около «Неаполя» грузовой фургон, из которого начали выгружать какие-то коробки и ящики, и больше Аллейну ничего разглядеть не удалось.

Между «Неаполем» и гаражом, бок о бок с цветочным магазином, располагается крохотное бистро, носящее имя «Шкатулка». В ясные дни оттуда выносят на тротуар четыре столика, за которыми можно выпить кофе с пирожными. Один из столиков оказался свободным. Аллейн миновал фургон и цветочный магазин, уселся за этот столик, заказал кофе и раскурил трубку. Он сидел спиной к гончарне, однако видел ее четкое отражение в витрине цветочного магазина.

Гомец с Чаббом маячили у двери в квартиру над мастерской. Полковник, похоже, дремал, привалившись к косяку. Чабб, прижав пальцы к губам, замер пообок. Гомец пытался разглядеть что-нибудь сквозь щелку в шторах.

Вскоре к ним присоединился инспектор Фокс, подошедший по Каприкорн-Плэйс. Он, судя по всему, искал некий дом с нужным ему адресом — и нашел, им оказалась гончарная мастерская. Подойдя к двери мастерской, он вытащил из кармана очки, прочитал объявление «Закрыто на инвентаризацию» и обратился с каким-то вопросом к Гомецу, который пожал плечами и нелюбезно повернулся спиной.

Фокс двинулся по Мьюз, ненадолго задержался около даровитого сержанта Джекса, снова надел очки и склонился массивным телом к мольберту, разглядывая рисунок. Аллейн, тихо веселясь, наблюдал, как его коллега выпрямляется, склоняет набок голову, оценивая достоинства рисунка, отступает на шаг-другой, извиняется перед налетевшим на него прохожим и снова трогается в путь. Подойдя к столику Аллейна, Фокс спросил:

— Простите, сэр, это место свободно?

— Да, — ответил Аллейн. — Прошу вас.

Фокс уселся, потребовал кофе и, получив его, поинтересовался у шефа, который теперь час.

— Будет вам, — остановил его Аллейн. — Никто на вас не смотрит.

Тем не менее оба продолжали изображать незнакомых друг с другом людей, занятых пустым разговором.

— Занятная там обстановка, — доложил инспектор Фокс. — Каждый делает вид, будто двое других ему неизвестны. Полковник, похоже, еле держится на ногах. Ткни его пальцем, он и повалится.

— Что внутри?

— В лавке ничего не видно. Шторы сдвинуты, свет не горит. — Он подул на кофе и сделал глоток. — Состояние у всех троих не из лучших. Гомец весь белый и трясется. По-моему, он в любую минуту может сорваться. Как вы считаете, мистер Аллейн, они дали деру? Санскриты?

— Последний раз Санскрита видели примерно в 9.10, когда он вернулся домой.

— Малый с мелками считает, что, пока он сидел здесь, они улизнуть не могли.

— Он, видимо, забыл, как отходил к въезду в гараж, чтобы поговорить со мной. Конечно, объявленная в связи с бомбой тревога увела отсюда людей Фреда Гибсона, и все же я не думаю, что они улизнули. Скорее всего, затаились в своем логове.

— Так какая диспозиция? — спросил, обращаясь к кофейной чашке, Фокс.

— У меня имеется ордер на обыск. И будь я проклят, Братец Лис, если я им не воспользуюсь. Стало быть, так. — Аллейн вынул изо рта трубку и с удовлетворением оглядел небо. — Мы имеем дело с довольно опасной публикой. Поэтому возвращайтесь к машине и вызывайте подмогу. Люди Фреда, надо полагать, уже закончили поиски бомбы. Как только они появятся, начинаем действовать. Вы подаете сигнал нашему живописцу, и мы тут же идем на сближение.

— Что насчет Гомеца с полковником? И Чабба?

— Постараемся задержать их без лишнего шума. Действуйте. Увидимся у дверей мастерской.

Фокс поставил пустую чашку на стол, огляделся, встал, кивнул Аллейну и зашагал в сторону Каприкорн-Уок. Аллейн подождал, пока тот скроется за углом, допил свой кофе и неспешно приблизился к сержанту Джексу, занятому отделкой мелких архитектурных деталей.

— Укладывайтесь, — распорядился Аллейн. — Оставьте ваше имущество на въезде в гараж. Через несколько секунд вы получите сообщение от инспектора Фокса.

— Дело идет к концу, сэр?

— Возможно. Если эти деятели начнут разбегаться, мы их задержим. Тихо-мирно, но задержим. Ладно. Поторопитесь. Как только инспектор вызовет вас, выходите на улицу, чтобы я вас увидел, и начинаем действовать. Договорились?

— Договорились, сэр.

Доставочный фургон, громыхая, отъехал от «Неаполя», с трудом развернулся перед гончарней и покатил назад. Аллейн медленно пошел в сторону мастерской.

С Баронсгейт донесся, приближаясь, звук полицейской сирены. Где-то совсем рядом взвыла другая.

Из въезда в гараж показался сержант Джекс. Фокс с Гибсоном не теряли времени даром.

Гомец торопливо засеменил в сторону Мьюз, но Аллейн пересек улицу и преградил ему путь. Сирены, совсем уже близкие, вдруг смолкли.

— Мистер Шеридан? — спросил Аллейн.

На миг сквозь облик разгневанного джентльмена средних лет проступил другой — пятнадцатилетней давности портрет из альбома мистера Уипплстоуна. Гомец побелел настолько, что его иссиня-черная короткая бородка стала казаться нарисованной.

— Да, — сказал он. — Меня зовут Шериданом.

— Не сомневаюсь. Вы хотели навестить Санскритов, не так ли?

Последовало едва приметное движение: Гомец распределял вес своего тела, отчасти напоминая готовящуюся к прыжку кошку мистера Уипплстоуна. Сзади к Аллейну приблизился Фокс. Двое одетых в форму людей Гибсона свернули на Мьюз с Каприкорн-Плэйс. Вокруг гончарни собиралось все больше крупных мужчин. Сержант Джекс разговаривал с Чаббом, рослая фигура Фреда Гибсона почти заслонила привалившегося к двери полковника Кокбурн-Монфора.

Гомец перевел взгляд с Аллейна на Фокса.

— Что это значит? — прошепелявил он. — Чего вы от меня хотите? Кто вы?

— Мы из полиции. Мы собираемся войти в гончарню, и я хотел предложить, чтобы вы составили нам компанию. Устраивать сцену на улице, пожалуй, не стоит, вы не считаете?

На миг лицо Гомеца приобрело такое выражение, словно он именно сцену устроить и собирается, однако вместо того он, не разжимая зубов, процедил:

— Да, я хочу повидать этих людей.

— Вот мы и предоставим вам такую возможность.

Гомец пробурчал что-то, поколебался и в конце концов сказал:

— Очень хорошо.

После чего он, Аллейн и Фокс направились к гончарне.

Гибсон и сержант управились без осложнений. Чабб стоял по стойке «смирно» и молчал. Гибсону удалось оторвать от кнопки звонка палец полковника Кокбурн-Монфора, развернуть его тело на сто восемьдесят градусов и прислонить к дверному косяку. Глаза у полковника были стеклянные, рот слегка приоткрыт, однако ему, как и Чаббу, все же удавалось сохранять остатки былой солдатской выправки.

Появились еще четверо полицейских в форме, вокруг уже собирались зеваки.

Аллейн позвонил, постучал по верхней доске двери, с полминуты подождал ответа и затем сказал одному из полицейских:

— Замок американский. Будем надеяться, что он не заперт на два оборота. У вас найдется чем его открыть?

Полицейский пошарил по карманам и выудил плотную пластиковую карточку с отпечатанной на ней таблицей перевода английских мер в метрические. Аллейн протиснул ее под язычок замка и покачал туда-сюда.

— Дело мастера боится, — пробормотал полицейский, и дверь, словно согласившись с ним, отворилась.

Аллейн велел Фоксу и Гибсону:

— Подождите здесь немного с этими джентльменами. — Затем он кивнул констеблям, один из них встал в дверном проеме, остальные последовали за суперинтендантом. — Эй! — крикнул Аллейн. — Есть кто-нибудь дома?

Голос у Аллейна был достаточно звучный, но в спертом воздухе квартиры он прозвучал глухо. В узкой прихожей висели какие-то выцветшие африканские одежды, пахло пылью и застоявшимся дымком сандарака. Слева прямо от входной двери поднималась наверх крутая лестница. В дальнем конце прихожей имелась дверь, судя по всему ведущая в мастерскую. У стены стояли два больших чемодана, перетянутые ремнями и украшенные наклейками.

Аллейн щелкнул выключателем, под потолком загорелась псевдовосточная лампа с красными стеклышками. Он взглянул на наклейки: «Санскрит, Нгомбвана».

— Пошли, — сказал он и первым начал подниматься по лестнице. Добравшись до верхней площадки, он крикнул еще раз.

Тишина.

Четыре закрытые двери.

Две маленькие, тесные, обставленные экзотической мебелью спальни, пребывающие в беспорядке. Со спинок неубранных кроватей свисает какое-то белье. Открытые, наполовину опустошенные комоды и бюро. Еще два небольших чемодана, не уложенные до конца и брошенные. И заполняющий все чрезвычайно неприятный запах.

Запущенная и грязная ванная комната, пропахшая распаренным, влажным жиром. Стенной шкафчик заперт.

Наконец, обширная, заставленная тяжелой мебелью комната с диванами, толстыми коврами, кошмарными шелковыми, вышитыми стеклярусом абажурами на лампах, курильницами для благовоний и множеством якобы африканских поделок.

Они вернулись на первый этаж.

Аллейн открыл дверь в конце прихожей и оказался в гончарне.

Здесь было совсем темно. Лишь тонкий лучик серебристого света пробивался сквозь щель между тяжелыми оконными шторами.

Аллейн постоял в дверном проеме. Констебли переминались с ноги на ногу за его спиной. По мере того как глаза его привыкали к недостатку света, в сумраке стал вырисовываться интерьер мастерской — стол, бумажный мусор, обрывки упаковочного материала, незаколоченные ящики на полках, одна-две глиняные свиньи в едва угадываемых цветочках. Он помнил, что в конце бывшей конюшни имеется подобие алькова или ниши, в которой размещаются печь для обжига и рабочий стол. Да, действительно, там и сейчас что-то красновато светилось.

Его охватывало странное оцепенение, памятная по давним детским ночным кошмарам неспособность сделать хотя бы одно движение.

Вот и сейчас ладонь его шарила по грязной стене и все никак не могла нащупать выключатель.

Обычно это состояние длилось несколько секунд, не более, миновало оно и на сей раз, оставив Аллейна при ощущении, что за ним кто-то следит.

Да, кто-то сидел в алькове, по другую сторону рабочего стола, сидел и смотрел на него, кто-то огромный, поначалу принятый им за тень.

Понемногу эта фигура начала проступать из темноты. Крупный человек, согнувшись, сидел за столом, уложив подбородок на руку и напоминая позой плутоватого пса. Сидел и не сводил с Аллейна широко открытых глаз.

Ладонь Аллейна нашла выключатель, комнату залил свет.

На него во все глаза смотрела мисс Санскрит, уютно устроив на руке подбородок и склонив голову набок.

За скамьей, на которой она сидела, обвисал, приподняв колоссальный зад и погрузив руки и голову в упаковочный ящик, ее брат, напоминавший увеличенного во много раз чертика, заглядывающего в свою табакерку. Оба были мертвы.

По полу и по скамье между ними были рассеяны окровавленные осколки керамики.

А в упаковочном ящике лежало обезглавленное туловище огромной глиняной свиньи.

Один из констеблей безостановочным шепотом изрыгал непристойности; впрочем, когда Аллейн вошел в альков, констебль примолк и вознамерился последовать за ним.

— Оставайтесь на месте, — распорядился Аллейн. — Хотя нет! Пусть один из вас заведет с улицы в дом всю компанию и запрет дверь. Отведите их наверх, держите всех в одной комнате и не спускайте с них глаз. Записывайте все, что они скажут. Другой пусть позвонит в отдел убийств и передаст всю необходимую информацию. Попросите инспектора Фокса и суперинтенданта Гибсона зайти сюда.

Констебли вышли, закрыв за собой дверь. Через минуту Аллейн услышал топот входящих в дом людей, затем поднимающиеся по лестнице шаги.

— Хорошенькое дело! — протянул вошедший первым Фокс. — Чем это их?

— Подойдите сюда, увидите — только осторожно.

Фокс и Гибсон обогнули скамью и увидели затылок мисс Санскрит, похожий на вдавленное яйцо. Свекольные волосы, потемневшие и намокшие, прилипли к краям раны. Платье на спине пропиталось кровью, на столе под локтем образовалась темная лужица. Судя по платью, женщина собиралась выйти из дома. Окровавленная шляпка мисс Санскрит валялась на полу, сумочка лежала на столе.

Аллейн повернулся к огромному крупу ее брата, обтянутому пальто из верблюжьей шерсти, — только круп и торчал наружу из ящика.

— То же самое? — спросил Гибсон.

— Да. Глиняная свинья. Первый же удар пробил ему голову, а после второго он свалился в ящик.

— Но… Как же это все?.. — недоумевал Фокс.

— Посмотрите, что там на столе. Под ее рукой.

Под рукой мисс Санскрит лежал листок почтовой бумаги. «Мастерская «Глиняные свиньи», Каприкорн-Мьюз, 12, Ю. — З. 3». Под этим печатным заголовком было от руки написано: «Господам Эйблу и Вертью. Будьте добры…» — и больше ничего.

— Зеленая шариковая ручка, — показал Аллейн, — так и осталась у нее в руке.

Фокс тронул ладонь мисс Санскрит.

— Еще теплая, — отметил он.

— Да.

У печи валялся кусок клетчатой ткани. Аллейн прикрыл ею кошмарную голову мисс Санскрит.

— Давно я такого не видел, — выдохнул он.

— А он-то что делал? — спросил Фокс.

— Укладывал оставшихся свиней. Согнувшись над упаковочным ящиком.

— Вы, похоже, уже реконструировали происшедшее? Как?

— Я полагаю, вот как — если, конечно, мы не обнаружим в дальнейшем чего-либо противоречащего моим выводам. Она пишет. Он по одной перекладывает свиней со скамьи в ящик. Некто оказывается между ними. Некто, во всяком случае, не внушающий им опасений. Этот человек берет свинью, наносит два сильных удара, вправо и влево, и выходит наружу.

— Выходит! — возмущенно вмешался Гибсон. — Когда? И главное, когда он вошел? Мы двенадцать часов непрерывно наблюдали за их квартирой!

— Наблюдали, Фред, пока не поднялась тревога из-за бомбы.

— Здесь остался сержант Джекс.

— С автомобильным затором, отделившим его от мастерской.

— Господи, ну и история! — взвыл Гибсон.

— А наш достойный полковник все это время торчал на крыльце, — добавил Аллейн.

— А-а, этот вряд ли бы что заметил, — безнадежно махнул рукой Фокс, — даже если бы мимо него промаршировал туда и обратно отряд королевских гвардейцев.

— Это мы еще выясним, — пробормотал Аллейн.

Все трое примолкли. Гнетущая жара стояла в душной комнате. Между шторами и оконным стеклом жужжали мухи. Одна из них вырвалась наружу и пулей понеслась в дальний угол.

На столе с заставившей всех вздрогнуть внезапностью зазвонил телефон. Аллейн обернул руку платком и взял трубку.

Стараясь говорить тонким голосом, он назвал номер Санскритов. Несомненно нгомбванский голос произнес:

— Это из посольства. Вы запаздываете. Паспорта ждут вас. Самолет улетает в пять тридцать.

Аллейн прошептал:

— Мне пришлось задержаться. Прошу вас, пришлите их сюда. Пожалуйста.

Долгая пауза.

— Ну хорошо. Это не очень удобно, но мы их пришлем. Их положат в ваш почтовый ящик. Через несколько минут. Так?

Аллейн ничего не ответил. Послышался сердитый вздох и щелчок опущенной на аппарат трубки.

Аллейн тоже положил трубку.

— Как бы там ни было, — сказал он, — теперь мы знаем, что в конверте, переданном Санскритом в посольство, находились паспорта. Впрочем, это я уже выяснил у президента. Через пару минут паспорта опустят в почтовый ящик. Он не пришел в назначенный срок, чтобы забрать их.

Фокс взглянул на торчащее из ящика тело Санскрита.

— Это было уже не в его власти, верно?

От входной двери донесся звонок. Аллейн выглянул сквозь щель в шторах. Приехали Бейли с Томпсоном. Небольшая компания, свернув с Каприкорн-Мьюз, направлялась в сторону Баронсгейт.

Оставшийся в прихожей констебль впустил Бейли и Томпсона со всей их оснасткой. Аллейн встретил их указанием:

— Все что есть. Осмотрите каждый дюйм. Особое внимание уделите осколкам.

Осмотрительно ступая, Томпсон вошел в нишу и замер.

— Двое, стало быть? — Он расстегнул футляр камеры.

— Приступайте, — распорядился Аллейн.

Бейли приблизился к столу, оглядел огромные тела и с выражением человека, не верящего своим глазам, поднял взгляд на Аллейна. Тот кивнул и повернулся к нему спиной. Бейли осторожно приподнял клетчатую тряпицу:

— Мать честная!

— Да, красивого мало, — откликнулся Аллейн.

Бейли, у которого потрясение, по-видимому, вызвало неожиданный прилив фантазии, изрек:

— Они кажутся ненастоящими. Вроде надувных кукол из варьете. Гиганты. Им бы в ужастиках сниматься.

— Тут я с вами согласен, — сказал Аллейн. — Вы не знаете, с сэром Джеймсом уже связались?

— Да, мистер Аллейн. Он едет сюда.

— Хорошо. Ну ладно. Начинайте работать. — И, обращаясь к Гибсону с Фоксом, Аллейн добавил: — Я думаю, следует показать эту картину нашим подопечным наверху.

— Шоковая тактика? — невесело усмехнулся Гибсон.

— Что-то в этом роде. Вы согласны?

— Ты тут начальник охоты, не я, — ответил Гибсон, все еще пребывавший в состоянии угрюмого раздражения. — Мое дело — безопасность, пропади она пропадом.

Аллейн давно уже привык не обращать внимания на стенания коллеги.

— Фокс, — окликнул он инспектора, — поднимитесь, пожалуйста, наверх. Возьмите с собой полицейского из прихожей. Оставайтесь с ними в комнате, но предварительно переговорите с констеблем, который за ними присматривал. Если у него есть что-то, о чем мне следует знать, пришлите его ко мне. Если нет, просто побудьте с ними немного, хорошо? Но ни слова о том, что мы здесь нашли. Договорились?

— Да вроде бы так, — безмятежно ответил Фокс и ушел наверх.

Вспыхивала и щелкала камера Томпсона, сообщая немного повернутому кверху страшному лицу мисс Санскрит шаржированные признаки жизни. Бейли собирал глиняные осколки и раскладывал на дальнем конце стола. Все больше заинтересовавшихся мух сновало по комнате. Аллейн стоял у окна, глядя в щель между шторами.

К дому подъехал в машине нгомбванец в штатском, перебросился несколькими словами со стоящим на страже констеблем и пропихнул что-то в щель для писем. Аллейн услышал, как щелкнул клапан. Машина отъехала, Аллейн вышел в прихожую и подобрал пакет.

— Ну и что там? — спросил Гибсон.

Аллейн вскрыл пакет: два британских паспорта с затейливыми штампами плюс письмо на бумаге посольства Нгомбваны.

— Обхождение по высшему разряду, что, впрочем, неудивительно, — сказал Аллейн, засовывая документы в карман.

События продолжали развиваться в полном соответствии с полицейской «рутиной». Появился в сопровождении своего секретаря сэр Джеймс, не преминувший с некоторой ядовитостью поинтересоваться, дозволено ли ему будет на сей раз следовать обычной процедуре и произвести наконец вскрытие там и тогда, где и когда он сочтет нужным. Когда его провели к трупам, он выказал нечто похожее на отвращение — впервые на памяти Аллейна — и не без испуга спросил, сможет ли полиция предоставить ему бульдозеры.

Сэр Джеймс подтвердил догадки Аллейна, сказав, что смерть, судя по всему, наступила около часу назад, не более, и уже собрался уходить, однако суперинтендант остановил его вопросом:

— Убитый подозревался в причастности к торговле наркотиками. Вы не могли бы сказать, имеются ли какие-то признаки того, что эти двое сами их принимали?

— Я этим займусь, но, вообще говоря, обнаружить что-либо подобное очень непросто, как вы, разумеется, знаете.

— Можно ли надеяться найти следы крови на одежде убийцы?

Сэр Джеймс немного поразмыслил.

— Думаю, надежда слабая. Орудие убийства, при его размерах, могло послужить своего рода щитом, особенно если принять во внимание позы убитых.

— Мог ли убийца попросту уронить орудие на голову мужчины или, скажем, швырнуть его? Эти их свиньи весят немало.

— Вполне возможно.

— Понятно.

— Так вы пришлете мне этих монстров, Рори, хорошо? Всего вам доброго.

Едва он удалился, как появился Фокс и с ним констебль, все это время остававшийся наверху.

— Я решил подождать, пока уедет сэр Джеймс, — пояснил инспектор. — Посидел с ними наверху. Чабб ведет себя очень смирно, однако невооруженным глазом заметно, что он на грани.

Последнее на языке Фокса могло означать все что угодно — от вспышки раздражения до попытки покрушить все вокруг или самоубийства.

— Время от времени его прорывает, причем каждый раз он спрашивает одно и то же — где Санскриты и почему их троих здесь держат. Я спросил у него, зачем ему нужны Санскриты, он ответил, что они ему вообще не нужны. Уверяет, будто шел из аптеки по Каприкорн-Плэйс и наткнулся на полковника с мистером Шериданом. Полковник был не в себе, сказал Чабб, и он попытался привести его в чувство и доставить домой, однако тот упер палец в звонок и слышать ничего не желал.

— А что сам полковник?

— От полковника толку не добьешься. Витает где-то за пределами здравого смысла. Раз за разом высказывается в том смысле, что Санскриты произошли от гадюки и что их надлежит предать военному суду.

— Гомец-Шеридан?

— Изображает праведный гнев. Требует объяснений. Он-де сумеет сообщить об этом безобразии куда следует, и оно нам еще отольется горючими слезами. Вообще говоря, это нормальная реакция рядового гражданина, вот только под левым глазом у него то и дело дергается жилка. Все трое повторяют один и тот же вопрос — где Санскриты?

— Пора просветить их на этот счет, — решил Аллейн и повернулся к Бейли с Томпсоном: — Тут попахивает горелой кожей. Пошарьте-ка в печи.

— Искать что-либо конкретное, сэр?

— Нет. Хотя… Нет. Просто поищите. Остатки любой вещи, которую пытались уничтожить. Действуйте.

И он поднялся вместе с Фоксом наверх.

Первое впечатление, возникшее у него, когда он открыл дверь в гостиную, состояло в том, что Гомец только что вскочил на ноги. Он стоял лицом к Аллейну, вжав в плечи лысую голову и сверля его глазами, выглядевшими на белом, будто телячья кожа, лице совершенными кнопками на сапогах. Такую физиономию мог бы иметь персонаж плохого южноамериканского фильма. На другом конце комнаты возвышался, уставясь в окно, Чабб — этот походил на солдата под арестом, угрюмого и понурого, прячущего под маской послушания все свои мысли, чувства и поступки. Полковник Кокбурн-Монфор полулежал в кресле, открыв рот, и храпел громко и неизящно. Он выглядел бы не столь омерзительно, подумал Аллейн, если бы перестал наконец изображать офицера и — с гораздо меньшим успехом — джентльмена: консервативный костюм, перстень с печаткой на том пальце, на котором таковой следует носить, башмаки ручной работы, полковой галстук, неяркие элегантные носки и лежащая на полу шляпа с Джермин-стрит — во всем ни следа какого-либо беспорядка. Чего никак нельзя было сказать о самом полковнике Кокбурн-Монфоре.

Гомец немедля забубнил:

— Вы, насколько я понимаю, и есть тот офицер, который отвечает за происходящее здесь безобразие. Прошу вас немедленно сообщить мне, почему меня задерживают без какой-либо причины, без объяснений и извинений.

— Разумеется, сообщу, — спокойно отвечал Аллейн. — Все дело в том, что я рассчитываю на вашу помощь в том деле, которым мы в настоящее время занимаемся.

— Полицейская тарабарщина! — взвился Гомец. Под его левым глазом затрепетала мелкая мышца.

— Надеюсь, что нет, — не согласился суперинтендант.

— Каким еще «делом» вы тут занимаетесь?

— Проводим расследование, связанное с двумя людьми, которые живут в этой квартире. Братом и сестрой по фамилии Санскрит.

— Где они?!

— Здесь, неподалеку.

— У них неприятности? — оскалился Гомец.

— Да.

— Ничего удивительного. Это преступники. Чудовища.

Полковник всхрапнул и открыл глаза.

— Что? — спросил он. — О ком вы говорите? Какие чудовища?

— Спите. — Гомец презрительно фыркнул. — На вас смотреть противно.

— Я запомню это замечание, сэр, — величественно произнес полковник и снова закрыл глаза.

— Почему вы считаете их преступниками? — спросил Аллейн.

— Имею достоверные сведения, — ответил Гомец.

— Откуда?

— От друзей в Африке.

— В Нгомбване?

— В одной из так называемых зарождающихся наций. Их ведь так называют?

— Вам лучше знать, как их называют, вы провели там немало времени, — заметил Аллейн, подумав при этом: «Уж если кто и похож на гадюку, то именно он».

— Вы говорите нелепости, — прошепелявил Гомец.

— Не думаю, мистер Гомец.

Стоявший у окна Чабб обернулся и уставился на Аллейна.

— Моя фамилия — Шеридан, — громко сообщил Гомец.

— Как вам будет угодно.

— Эй! — почти яростно произнес Чабб. — О чем вы говорите? О каких еще фамилиях?

— Идите сюда, Чабб, — позвал Аллейн, — и сядьте. Я собираюсь кое-что вам рассказать, и вам же будет лучше, если вы меня выслушаете. Сядьте. Вот так. Полковник Кокбурн-Монфор…

— Апррделенно… — Бравый вояка с трудом открыл глаза.

— Вы способны следить за моими словами или мне следует послать за нашатырным спиртом?

— Разумеецца, спссобен. Был бо за чем следить!

— Очень хорошо. Я хочу сказать вам троим следующее. Вы все входите в кружок людей, движимых расовой ненавистью, говоря точнее, ненавистью к народу Нгомбваны. Позапрошлой ночью вы пытались убить президента этой страны.

— Что за бредни! — фыркнул Гомец.

— В посольстве у вас имелся информатор, а именно сам посол, полагавший, что после смерти президента ему удастся совершить государственный переворот и захватить власть. В награду за это вы, мистер Гомец, и вы, полковник Монфор, могли бы снова обосноваться в Нгомбване.

Полковник махнул рукой, словно давая понять, что все это не стоящие внимания враки. Гомец, не без изысканности уложив левую ногу на правую, взирал на Аллейна поверх сцепленных пальцев. Одеревенелый Чабб сидел, словно проглотив аршин, на краешке стула.

— Брат и сестра Санскриты, — продолжал Аллейн, — также состояли в вашей клике. Мисс Санскрит изготовила в своей мастерской по медальону для каждого из вас. При всем при том они были двойными агентами. С момента зарождения вашего плана и до момента его осуществления Санскриты без ведома посла сообщали о каждом вашем шаге властям Нгомбваны. Я думаю, что, когда ваш план провалился, вы что-то такое заподозрили. Я думаю также, что, после того как закончилось ваше вчерашнее совещание, один из вас проследил Санскрита до самого посольства и видел издали, как тот передал конверт. Он проходил мимо вашего дома, полковник Монфор.

— Я в последнее время по ночам не гуляю, — не без грусти откликнулся тот.

— Возможно, гуляет ваша жена? Это было бы не первым замысловатым поручением из тех, что вы ей давали. Впрочем, речь не о том. Думаю, вы окончательно уяснили себе, кто такие Санскриты, только сегодня утром, когда узнали, что они закрыли мастерскую и намереваются съехать.

— О чем вы говорите? — гневно встрял Чабб. — Они что, сбежали? Где они?

— Однако вернемся к событиям позапрошлой ночи. Казалось, до того как прозвучал выстрел, все идет по плану — гости пришли в замешательство, вы, Чабб, напали на копьеносца. Вы ударили его сзади ребром ладони, скорее всего взобравшись для этого на стул. Но в самый ответственный момент вы сами подверглись нападению — на вас, опять-таки сзади, набросился слуга-нгомбванец. Он немного замешкался. Ударить вы все же успели, однако удар пришелся не по руке копьеносца, в которую вы целили, а по ключице. Тем не менее он сохранил способность управиться с копьем, и он с ним управился — схватил копье обеими руками и, отлично сознавая, что делает, заколол им посла.

Аллейн окинул взглядом сидевших перед ним мужчин. Ни позы, ни выражения их лиц не изменились, однако щеки Чабба заливала тусклая краснота, а лицо полковника (обычно выглядевшее настолько багровым, насколько это вообще представляется возможным), казалось, еще потемнело. Все трое молчали.

— Судя по тому, что никто из вас мне не возражает, я достаточно близок к истине, — заметил Аллейн.

— Напротив, — парировал Гомец. — Рассказанная вами история — это чистой воды домысел и клевета. Она слишком нелепа, чтобы против нее возражать.

— Ваше мнение, Чабб?

— Я не собираюсь отвечать на ваши обвинения, сэр. Я уже говорил вам, меня скрутили.

— Полковник?

— Что? Без комментариев. Никаких дурацких комментариев, черт бы их побрал!

— С какой целью вы трое ломились сюда полчаса назад?

— Без комментариев, — хором повторила троица, а Чабб снова заявил, что вовсе и не собирался к Санскритам, а остановился, чтобы предложить полковнику помощь и отвести его домой.

— Вы, стало быть, предпочитаете держаться этой версии? — осведомился Аллейн. — Вы совершенно уверены, что вам не хотелось устроить Санскритам — или хотя бы Санскриту — теплые дружеские проводы, чтобы ему было о чем вспоминать в Нгомбване?

Все трое замерли. Они не глядели ни на Аллейна, ни друг на друга, однако на миг затаенная улыбка скользнула по их лицам.

Кто-то вновь принялся безостановочно названивать у входной двери. Аллейн вышел на лестницу.

Миссис Чабб препиралась с констеблем, требуя, чтобы ее впустили. Констебль обернулся, взглянул вверх и увидел Аллейна.

— Хорошо, — разрешил суперинтендант. — Пусть поднимется сюда.

На этот раз он увидел иную миссис Чабб: немного склонясь вперед и подняв голову, чтобы глядеть ему прямо в лицо, она быстро поднималась по лестнице.

— Где он? — задыхаясь, требовательно спросила женщина. — Где Чабб? Вы сказали, чтобы я не выпускала его из дому, а сами держите его тут. И других вместе с ним. Разве не так? Я знала, куда он пошел. Я ходила на Мьюз, видела. Зачем это? Что вы с ним делаете? Где мой Чабб? — повторила миссис Чабб.

— Входите, — сказал Аллейн. — Он здесь.

Она заглянула мимо Аллейна в комнату. Муж ее встал, она подошла к нему.

— Что ты тут делаешь? — спросила она. — Пойдем домой. Не нужно было сюда приходить.

— Не заводись, — ответил Чабб. — И уходи отсюда. Тебе здесь не место, Мин.

— Это мне не место? Рядом с моим мужем?

— Дорогая… послушай…

— Не хочу я ничего слушать! — Она повернулась к двум другим: — А вы, джентльмены, он работал на вас, а вы втянули его неизвестно во что, всю душу ему разбередили. Внушали ему всякие мысли. Да разве ее воротишь? Оставьте вы нас в покое. Пойдем со мной, Сид. Пойдем домой.

— Я не могу, Мин, — сказал он. — Не могу.

— Почему ты не можешь? — Она прижала ладонь к губам. — Тебя арестовали! Дознались, что ты…

— Заткнись! — рявкнул он. — Глупая корова! Сама не понимаешь, что несешь! Заткнись!

С минуту оба молча глядели друг на друга. Потом Чабб сказал:

— Прости, Мин. Я не хотел обзываться. Меня не арестовали. Вовсе нет.

— Тогда где же они? Те двое?

— Эй вы! Чабб! — сказал Гомец. — Вы что, с собственной бабой справиться не способны? Гоните ее в шею.

— Я тебя самого сейчас… — взревел Чабб, свирепо поворачиваясь к Шеридану.

Утонувший в кресле полковник Кокбурн-Монфор вдруг произнес голосом на удивление ясным и хлестким:

— Чабб!

— Сэр!

— Вы забываетесь.

— Сэр.

— Миссис Чабб, — сказал Аллейн, — все, что я сказал вам сегодня утром, я говорил совершенно искренне. Однако с того времени обстоятельства резко переменились, о чем вы пока не знаете. Все объяснится в самом скором времени. Пока же вы можете, если хотите, остаться в этой комнате, но только тихо…

— Лучше останься, Мин, — вставил Чабб.

— …или уйти домой и подождать там. Долго ждать вам не придется.

— Я остаюсь, — сказала она, отошла в дальний конец комнаты и села.

Гомец, последние несколько минут трясшийся, если судить по внешним признакам, от гнева, вдруг заорал:

— В последний раз спрашиваю, где они? Куда они смылись? Сбежали? Я требую ответа. Где Санскриты?

— Они внизу, — сказал Аллейн.

Гомец вскочил, выкрикнул что-то — по-португальски, решил Аллейн, — замешкался, явно не зная, что сказать, и наконец едва ли не с облегчением спросил:

— Вы их арестовали?

— Нет.

— Я хочу их увидеть, — шипел Гомец. — Я очень хочу их увидеть.

— Сейчас увидите, — пообещал Аллейн.

Он бросил взгляд на Фокса, и тот ушел вниз. Гомец рванулся к двери.

Констебль, все еще остававшийся в комнате, отступил на несколько шагов и перекрыл дверной проем.

— Ну что же, спустимся вниз? — предложил Аллейн и первым вышел на лестницу.

С этой минуты события в мастерской стали принимать такой гротескный и жуткий оборот, что Аллейн, когда впоследствии оглядывался назад, называл этот эпизод самым диковинным в своей профессиональной карьере. Каждый из трех мужчин, стоило ему увидеть труп мисс Санскрит, обращался в карикатуру на самого себя, в двумерную марионетку, движущуюся с нарочитой неуклюжестью. Будь обстановка в мастерской несколько иной, происходящее, наверное, приобрело бы оттенок черного фарса. Однако и здесь, в ужасном присутствии Санскритов, мотивы последнего время от времени прорывались наружу, подобно всплескам неуместной истеричности в дурном представлении якобианской трагедии.

Помещение внизу было готово к приему посетителей. Бейли с Томпсоном поджидали их, стоя у окна, Гибсон присел к столу, Фокс с блокнотом в руках замер у ниши. У двери стояли двое полицейских в форме, третий расположился в глубине ниши. Ничем не прикрытые тела брата и сестры Санскритов так и остались в прежних позах. В комнате царила ужасная духота.

Аллейн занял позицию рядом с Фоксом.

— Входите, мистер Гомец, — сказал он.

Гомец застыл на пороге. «Похож на настороженного зверя, — подумал Аллейн, — который, прижав уши, озирает чужую территорию». Не поворачивая головы, он оглядел находящихся в мастерской полицейских, поколебался, заподозрив, по всей видимости, нечто неладное, чуть качнулся вперед и вошел внутрь.

Приблизившись к Аллейну, он снова застыл и спросил:

— Ну?

Аллейн легко повел рукой в сторону Санскритов. Гомец проследил за ней взглядом, повернул голову — и увидел.

Звук, изданный им, представлял собой нечто среднее между позывом к рвоте и восклицанием. Мгновение он простоял неподвижно, казалось, будто Гомец и мисс Санскрит замерли лицом к лицу и каждый мерит другого взглядом. Из-за своего рода игривости, с которой безжизненная голова мисс Санскрит склонялась на ее неподвижную руку, создавалось впечатление, будто она изображает Банко, обличающего Гомеца.

Сделав несколько шагов, Гомец вошел в нишу. Стоявший у печи полицейский кашлянул и выпятил челюсть. Гомец оглядел тела, обошел рабочий стол и заглянул в упаковочный ящик. Он вел себя словно посетитель музея. Единственным, что слышалось в комнате, были звуки его легких шагов по деревянному полу да безучастное жужжание мух.

Наконец, повернувшись к нише спиной, Гомец ткнул в Аллейна пальцем и сказал:

— Вы! Чего вы надеялись этим добиться? Думали, что я забьюсь в нервном припадке? Испугаюсь настолько, что ляпну что-нибудь, из чего вам удастся состряпать признание? О нет, друг мой! Не я раздавил этих червей. Покажите мне человека, сделавшего это, и я расцелую его в обе щеки, как брата, однако я к этому руки не приложил и ничего иного вам доказать не удастся.

Гомец умолк. Казалось, его бьет озноб. Он дернулся к выходу и только тут увидел, что дверь охраняется. И тогда он взвизгнул:

— Прикройте их чем-нибудь! Они непристойны! — И отошел к окну, повернувшись к комнате спиной.

Аллейн взглянул на Фокса, и тот ушел наверх. Томпсон еле слышным шепотом сказал:

— Можно вас на секунду, мистер Аллейн?

Они вышли в прихожую. Томпсон извлек из кармана конверт и вытряс себе на ладонь его содержимое — два плоских, круглых, чуть вогнутых предмета размером со старый шестипенсовик. У одного имелся на нижней поверхности круглый пупырышек, у другого — углубление. Оба были покороблены, к обоим прилипли еле заметные кусочки какого-то сгоревшего материала.

— В печке? — спросил Аллейн.

— Совершенно верно, сэр.

— Хорошо. Давайте их сюда.

Он уложил кругляши обратно в конверт, сунул его в карман и перевел взгляд на лестницу, вверху которой стоял в ожидании Фокс.

— Следующий, — сказал он и подумал: «Как в очереди у дантиста».

Следующим был полковник. Он сошел вниз размеренной поступью, расправив плечи, задрав подбородок и нащупывая каблуками ступени. Перед тем как войти в мастерскую, он подкрутил кверху кончики воображаемых усов.

После театральной выходки Гомеца полковник, осматривающий Санскритов, показался почти бесстрастным. Он замер на месте, несколько секунд разглядывал их, сохраняя молчание, и с выражением, почти неотличимым от достоинства, произнес:

— Какой позор!

— Позор? — переспросил Аллейн.

— Их убили.

— Определенно.

— Тела надлежит прикрыть. Отвратительное безобразие. — И, словно бы спохватившись, прибавил: — Меня от них тошнит.

Лицо его и впрямь заметно меняло окраску.

Кокбурн-Монфор повернулся к Санскритам спиной и присоединился к стоящему у окна Гомецу.

— Я категорическим образом протестую, — заявил он, успешно справившись с этой фразой, — против манеры, в которой проводится расследование. Я требую, чтобы меня выпустили отсюда.

— Увы, вам обоим придется немного подождать, — сказал Аллейн, увидев, что Гомец качнулся в сторону двери.

— Какое вы имеете право удерживать меня здесь? Вы не имеете ни малейшего права.

— Что ж, — мирно откликнулся Аллейн, — если вам угодно жаловаться, мы, разумеется, зафиксируем ваши протесты, что, как я вижу, инспектор Фокс и без того уже делает, и если вы настаиваете на том, чтобы покинуть эту комнату, вы сможете покинуть ее через минуту. Хотя, разумеется, в этом случае нам придется попросить вас поехать с нами в Ярд. А пока приведите сюда Чабба, мистер Фокс.

Реакция Чабба при всей ее скудости была, пожалуй, классической. Он вошел, по-солдатски печатая шаг, отчего следовавший по пятам за ним Фокс стал вдруг напоминать старшину с полковой гауптвахты, произвел четкий разворот налево, увидел мисс Санскрит, остановился, вытянулся в струнку, неверящим тоном спросил: «Кто это сделал?» — и упал в обморок, навзничь, как и положено хорошему солдату.

Полковник, видимо вознамерившийся посоперничать с Чаббом по части предсказуемости реакций, сердито всхрапнул и пробубнил:

— Жалкое зрелище!

Чабб пришел в себя почти мгновенно. Один из констеблей подал ему стакан воды. Его подвели к единственному в комнате креслу, стоящему спиной к нише.

— Прошу прощения, сэр, — пробормотал Чабб, обращаясь не к Аллейну, а к полковнику.

Тут глаза его вспыхнули и впились в Гомеца.

— Это ваших рук дело! — сказал он, покрываясь испариной и дрожа. — Так ведь? Вы сказали, что все устроите, и исполнили обещание. Устроили.

— Вы предъявляете обвинение мистеру Гомецу? — спросил Аллейн.

— Гомецу? Не знаю я никакого Гомеца.

— Мистеру Шеридану?

— Я не понимаю, что значит «предъявляете обвинение», и не знаю, как он это проделал, откуда мне? А только он вчера ночью сказал: если выяснится, что это они нас предали, то он им покажет. И сдержал свое слово. Показал.

Гомец рванулся к нему, словно распрямившаяся пружина, — так внезапно и с такой злобой, что Гибсону и двум констеблям пришлось повозиться, усмиряя его. Он изрыгал в сторону Аллейна короткие бессвязные фразы, видимо португальские, заплевывая свой синеватый подбородок. Замолк он, скорее всего, лишь потому, что исчерпал запас ругательств. Однако глаз с Аллейна не сводил, отчего казался еще более опасным, чем прежде.

— Я вижу, к вам возвращается ваша прежняя нгомбванская форма, — заметил Аллейн. — Утихомирьтесь, мистер Гомец. Иначе нам придется посадить вас под замок.

— Дерьмо! — просипел Гомец и плюнул, впрочем, неточно, в сторону Чабба.

— Жалкое зрелище. Чертовски жалкое зрелище, — повторил полковник, похоже решивший взять на себя обязанности сценического хора.

Аллейн спросил:

— Никто из вас, случайно, не хватился пары перчаток?

Наступило молчание. Секунду-другую все оставались неподвижными, затем Чабб поднялся на ноги. Гомец, которого все еще держали два констебля, опустил глаза на свои поросшие черными волосками руки; полковник сунул свои в карманы. И сразу после этого все трое, словно в едином порыве, принялись бессвязно и бессмысленно орать друг на друга, обвиняя каждый каждого в убийстве Санскритов. Конца этой сцене явно не предвиделось, но тут кто-то вновь принялся насиловать кнопку дверного звонка. И вновь, словно некто невидимый затеял повторно прослушивать звуковую запись спектакля, из прихожей донесся истерический женский голос:

— Я хочу видеть моего мужа! Не смейте! Не трогайте меня! Я пришла повидать мужа.

— Нет! — шепотом произнес полковник. — Ради Христа, не впускайте ее! Не впускайте!

Однако полковничиха уже ввалилась в мастерскую, волоча за собой констебля, безуспешно пытающегося ее удержать. Двое других, стоящих у двери, от неожиданности опешили и уставились на Аллейна, ожидая распоряжений.

Аллейн взял миссис Кокбурн-Монфор за руку. Волосы ее торчали в разные стороны, глаза косили. Трудно было сказать, чем от нее пахнет сильнее — джином или духами.

Аллейн развернул даму спиной к нише и лицом к мужу. Он чувствовал, как ее покачивает.

— Хьюги! — произнесла она. — Ты ведь не сделал этого? Скажи, что не сделал! Хьюги!

Миссис Кокбурн-Монфор пыталась высвободиться из рук Аллейна и подойти к мужу поближе.

— Я не могла больше вынести, Хьюги! — закричала она. — Одна, после того, что ты сказал. Куда ты пойдешь и что сделаешь. Я не могла не прийти. Мне нужно было узнать.

И точно так же, как незадолго до того Чабб обрушился на жену, полковник обрушился на свою.

— Придержи язык! — взревел он. — Ты пьяна!

Женщина забилась в руках Аллейна и, борясь с ним, развернулась лицом к нише.

И завизжала. И вместе с визгом из нее потоком полились признания, настолько убийственные, что полковник сделал яростную попытку наброситься на жену, так что Фокс, Томпсон и Бейли еле-еле его удержали. Тогда ее обуял ужас, она принялась умолять Аллейна не подпускать к ней мужа и в конце концов рухнула в обморок.

Поскольку положить миссис Кокбурн-Монфор здесь было некуда, ее полуволоком отвели наверх к миссис Чабб и оставили — безостановочно лепечущую о том, как плохо он с ней обращался и как она поняла, когда он в слепом гневе выскочил из дома, что он сделает то, что грозился сделать. Все это записывал полицейский, оставленный в комнате наверху.

Внизу же Аллейн, не имевший ордера на арест, попросил полковника Кокбурн-Монфора проехать с ним в Скотленд-Ярд, где ему будет официально предъявлено обвинение в убийстве Санскритов.

— И должен предупредить вас, что каждое ваше…

— Как только мы обнаружили тела, — рассказывал Аллейн, — стало ясно, что это дело рук Кокбурн-Монфора. Гончарня находилась под неусыпным наблюдением с той минуты, как Санскрит вернулся от квартирных агентов. Единственный пробел образовался, когда людей Гибсона отозвали по тревоге. Одновременно автомобильная пробка отрезала сержанта Джекса от двери, у которой торчал Монфор, так что по меньшей мере пять минут, если не дольше, фасад дома оставался полностью заслоненным грузовиком. За это время Монфора, уже начинавшего громко скандалить, кто-то из Санскритов впустил в дом, видимо желая заткнуть ему рот.

Они очень спешили. Им еще нужно было добраться до аэропорта. Они намеревались улизнуть в ближайшие четверть часа, поэтому брат укладывал свиней, а сестра писала письмо агентам. Поэтому они оставили пьяного полковника, который, увидев, чем они занимаются, на миг врос в пол, и вернулись к своим занятиям. Санскрит укладывал в ящик предпоследнюю свинью, сестра снова уселась за письмо. А Монфор, подойдя поближе, оказался между ними, взял со скамьи последнюю свинью и в приступе пьяной ярости ударил ею налево и направо. Ужас содеянного отчасти протрезвил Монфора. Перчатки у него были в крови. Он швырнул их в печь, вышел наружу и снова привалился к двери, то ли умышленно, то ли невольно. Фургон все еще загораживал его, а когда он отъехал, оказалось, что полковник как стоял, так и стоит на крыльце.

— А кто сообщил о бомбе? — спросила Трой.

— Полагаю, кто-то из Санскритов. Чтобы отвлечь команду Гибсона, пока они будут улепетывать в Нгомбвану. Исход покушения поверг их в панику, а мысль о ку‐клукс-карпе в еще пущую. Они должны были понять, что их раскусили.

— Похоже, — сухо заметил мистер Уипплстоун, — что они не переоценили своих друзей.

— Что похоже, то похоже.

— Рори, насколько пьян был этот несчастный? — спросила Трой.

— Можно ли сказать что-нибудь о степени опьянения законченного алкоголика? Что-то, наверное, можно. Если верить его жене, а у нас нет причин ей не верить, пьян он был мертвецки и, покидая дом, грозился всех поубивать.

— Но вы все-таки считаете, что убийство было полностью непреднамеренным? — спросил мистер Уипплстоун.

— Да. Когда он начал трезвонить у дверей, у него не было сколько-нибудь связного плана. Одна лишь слепая пьяная злоба и желание добраться до Санскритов. Потом ему подвернулась та свинья, оказавшаяся в прискорбной близости от двух голов. Трах-бах, и он снова очутился на улице. С автомобильной пробкой ему попросту повезло, как нередко везет пьяным. Не думаю, что он вообще эту пробку заметил, не будь ее, он повел бы себя точно так же.

— Однако у него хватило сообразительности бросить перчатки в печь, — указал мистер Уипплстоун.

— Это единственное, что всерьез свидетельствует против него. Я бы не решился строить догадки относительно того, насколько его протрезвило осознание совершенного. Или насколько он преувеличивал свое состояние, когда разговаривал с нами. У него взяли кровь на анализ, и уровень алкоголя в ней оказался астрономическим.

— Он, разумеется, будет утверждать, что действовал под влиянием выпитого, — предположил мистер Уипплстоун.

— Можете не сомневаться. И готов поспорить, это ему поможет.

— А что будет с моим бедным дурачком Чаббом?

— При обычном ходе дела, Сэм, ему предъявили бы обвинение в сговоре. Если до этого дойдет, то его прошлое — несчастье с дочерью — и давление, которое оказывали на него эти люди, несомненно, будут истолкованы как смягчающие обстоятельства. При наличии первоклассного адвоката…

— Об адвокате я позабочусь. Как и о залоге. Я уже сказал ему это.

— Вообще-то я не уверен, что против него будут выдвинуты серьезные обвинения. Если не считать ключицы млинзи, серьезного ущерба от Чабба никто не претерпел. Мы предпочли бы получить от него исчерпывающие показания о заговоре в обмен на освобождение от судебного преследования.

Мистер Уипплстоун и Трой обменялись смущенными взглядами.

— Да, я все понимаю, — сказал Аллейн. — Однако задумайтесь на миг о Гомеце. Он единственный, не считая Монфора, организатор заговора, и если есть на свете человек, заслуживший все, что его ожидает, так это он. Для начала мы задержали его за подделку паспорта, обыскали его контору в Сити, якобы занимавшуюся импортом кофе, и обнаружили свидетельства совершения кое-каких весьма сомнительных сделок с необработанными алмазами. А в прошлом у него еще числится отсидка в Нгомбване за преступление, которое иначе как омерзительным не назовешь.

— А что по части посольства? — спросила Трой.

— Хороший вопрос! Все происшедшее в этой оперебуфф, является, как мы неустанно себе повторяем, их внутренним делом, хотя и образует косвенный мотив в деле Монфора. Что до другого спектакля — убийства посла, совершенного млинзи, — то эта история на совести Громобоя, и пусть мой старинный друг сам с ней разбирается.

— Я слышал, он завтра улетает.

— Да. В два тридцать. Вслед за тем, как в последний раз попозирует Трой.

— Ну знаете! — воскликнул мистер Уипплстоун, с вежливым благоговением покосившись на художницу. Трой прыснула.

— Не смотрите на меня с таким ужасом, — сказала она и, к изумлению Аллейна, мистера Уипплстоуна да и к собственному тоже, чмокнула последнего в макушку. Увидев, как порозовела кожа под его редкими, аккуратно причесанными волосами, Трой сказала: — Не обращайте внимания. Это мой портрет меня так раззадорил.

— Зачем же все портить! — с неслыханным молодечеством выпалил мистер Уипплстоун. — Я уж было отнес это на собственный счет.

— По всем канонам, если они существуют, — говорила Трой в половине двенадцатого следующего утра, — портрет не закончен. Но даже если бы вы отсидели еще один сеанс, не думаю, что я смогла бы с ним что-нибудь сделать.

Рядом с ней стоял, глядя на портрет, Громобой. Во все время позирования он не выказал застенчивости, обычной для натурщика, не желающего произносить банальности, и во все время ни единой не произнес.

— В том, что вы сделали, — сказал он, — присутствует нечто явственно африканское. У нас пока нет выдающихся портретистов, но если бы они были, я думаю, они вряд ли смогли бы вас превзойти. Мне приходится постоянно напоминать себе, что автор этого портрета не принадлежит к числу моих соотечественников.

— Вряд ли вы смогли бы сказать мне что-нибудь более лестное, — призналась Трой.

— Правда? Я рад. К сожалению, мне пора: нам с Рори нужно кое-что обсудить, да и переодеться мне не мешает. До свидания, моя дорогая миссис Аллейн, и огромное вам спасибо.

— До свидания, мой дорогой президент Громобой, — откликнулась она. — И спасибо вам.

Она подала ему перепачканную краской руку и проводила в дом, где ждал Аллейн. На сей раз Громобой явился без млинзи, который, как он сказал, занят в посольстве последними приготовлениями к отлету.

Они с Аллейном выпили на прощание по рюмочке.

— Визит получился несколько необычный, — заметил Громобой.

— Да, не совсем, — согласился Аллейн.

— Что касается тебя, дорогой мой Рори, ты проявил завидное умение обходить острые углы.

— Старался как мог. Не без помощи, если это правильное выражение, дипломатической неприкосновенности.

Громобой робко улыбнулся ему. Редкостный случай, подумал Аллейн. Обычно он либо разражается хохотом, сияя, словно маяк в ночи, либо хранит важное молчание.

— Итак, — сказал Громобой, — этих неприятных людей убил полковник Кокбурн-Монфор.

— Весьма на то похоже.

— Очень неприятные были люди, — задумчиво проговорил Громобой. — Противно было прибегать к их услугам, однако нужда заставила. Тебе в твоей работе наверняка приходится попадать в подобные ситуации.

Поскольку сказанное было чистой правдой, Аллейн не нашел что ответить.

— Необходимость позволить им вновь обосноваться в Нгомбване вызывала у нас глубокое сожаление.

— Что ж, — сухо сказал Аллейн, — теперь сожалениям пришел конец.

— Вот именно! — радостно воскликнул Громобой. — Как гласит пословица, нет худа без добра. От Санскритов мы избавлены. Это приятно!

Аллейн, не находя слов, молча взглянул на него.

— Я что-нибудь не так сказал, старина? — спросил Громобой.

Аллейн покачал головой.

— А, я, кажется, понял. На горизонте опять замаячила пресловутая пропасть.

— И мы опять можем разойтись, назначив новую встречу где-нибудь в другом месте.

— Вот почему ты так и не задал мне некоторых вопросов. Например, до какой степени я был осведомлен о контрзаговоре против моего предателя‐посла. Или о том, имел ли я сам дело с одиозными Санскритами, сослужившими нам столь добрую службу. Или о том, не сам ли я придумал, как заставить бедного Гибсона заблудиться в трех соснах нашего парка.

— Если бы только Гибсона.

На большом черном лице Громобоя обозначилось выражение крайнего огорчения. Он стиснул плечи Аллейна, и крупные, налитые кровью глаза его наполнились слезами.

— Постарайся понять, — сказал он. — Мы свершили правосудие в соответствии с нашими нуждами, с нашими древними традициями, с нашими глубинными убеждениями. Со временем мы изменимся, и постепенно эти черты отомрут в нас. Пока же, драгоценный мой друг, думай о нас… обо мне, если угодно, как… — Он поколебался и, улыбнувшись, закончил с новой ноткой в раскатистом голосе: — Как о незаконченном портрете.

Кошка.

Очень теплым утром в самом разгаре лета Люси Локетт в красивом ошейнике, который, похоже, и самой ей чрезвычайно нравился, сидела на ступеньках крыльца дома номер один по Каприкорн-Уок, оглядывая окрестности и прислушиваясь к тому, что творилось в подвальной квартирке.

Мистер Уипплстоун нашел подходящего съемщика, и Чаббы готовили квартирку к его вселению. Внизу гудел пылесос, раздавались какие-то неравномерные удары. Из открытых окон доносились голоса Чаббов.

Сам мистер Уипплстоун ушел в «Неаполь», чтобы купить камамбера, и Люси, никогда на Мьюз не ходившая, ожидала его возвращения.

Пылесос замолк. Чаббы обменивались мирными замечаниями, и Люси, движимая приливом вошедшего в пословицу любопытства, присущего ее породе и полу, аккуратно спрыгнула в садик, а из него — в подвальное окно.

Имущество последнего обитателя этой квартиры уже вывезли, однако кое-какой сор еще оставался. Люси для начала сделала вид, будто охотится на смятую газетную страницу, а после принялась копаться по разным укромным углам. Чаббы не обращали на нее внимания.

Когда мистер Уипплстоун возвратился домой, кошка сидела на верхней ступеньке крыльца, прикрывая что-то передними лапами. Она оглядела хозяина и коротко произнесла нечто одобрительное.

— Ну-ка, что у тебя там такое? — спросил хозяин. Он вставил в глазницу монокль и нагнулся, вглядываясь.

Сестра Кеттл.

Мистер Октавиус Данберри-Финн, владелец усадьбы Джейкобс-Коттедж.

Капитан Сайс.

Полковник Картаретт, владелец усадьбы Хаммер-Фарм.

Роуз Картаретт, его дочь.

Китти Картаретт, его жена.

Баронет сэр Гарольд Лакландер, владелец поместья Нанспардон.

Леди Лакландер, его жена.

Джордж Лакландер, его сын.

Доктор Марк Лакландер, сын Джорджа.

Старший инспектор Аллейн из Департамента уголовного розыска Скотленд-Ярда.

Детектив-инспектор Фокс из Департамента уголовного розыска Скотленд-Ярда.

Сержанты уголовной полиции Бейли и Томпсон из Скотленд-Ярда.

Доктор Кэртис, патологоанатом.

Сержант Олифант из полицейского участка Чайнинга.

Констебль Гриппер из полицейского участка Чайнинга.

Сэр Джеймс Панстон, главный констебль Барфордшира.

Медсестра мисс Кеттл с трудом дотащила свой велосипед до вершины холма Уоттс-Хилл и, переводя дух, бросила взгляд на лежавшую внизу деревушку Суивнингс. Из-за высоких зеленых деревьев выглядывали крыши домов, а из труб кое-где вился дымок, рисуя на ясном небе причудливые перья. Через луга и рощи, ловко огибая опоры двух мостов, несла свои воды извилистая и богатая форелью река Чайн. Удивительная гармония пейзажа не нарушалась ни архитектурой строений, ни участками возделанной земли.

— Ну чем не картинка! — с удовлетворением отметила сестра Кеттл и подумала о не очень удачных попытках леди Лакландер запечатлеть ее в акварели с этого самого места. С высоты холма открывшийся вид напомнил ей развешанные на станциях лондонского метро иллюстрированные карты с изображением домов, деревьев и даже крошечных человечков, занятых обычными повседневными делами. Для полного сходства она мысленно дополнила пейзаж с лугами, изгородями и рекой надписями в витиеватых рамках и дорисовала фигурки людей.

Вниз с холма круто спускалась дорога, которая вела в долину. Склон между долиной и рекой был поделен на три участка, каждый — со своим садом и старинным особняком. Они принадлежали трем главным землевладельцам Суивнингса — мистеру Данберри-Финну, капитану Сайсу и полковнику Картаретту.

Сестра Кеттл решила, что на ее иллюстрированной карте возле Джейкобс-Коттедж обязательно находилась бы фигурка мистера Данберри-Финна в окружении кошек, а у поместья Аплендс чуть выше по склону — капитана Сайса с неизменным луком и стрелами. В саду поместья Хаммер-Фарм, в котором от некогда бывшей здесь фермы осталось только название, она бы расположила миссис Картаретт в плетеном кресле и смешивающей коктейль, а рядом — ее падчерицу Роуз Картаретт, грациозно склонившуюся над цветами.

Заметив крошечную фигурку на воображаемой карте, она вгляделась повнимательней. Так и есть — по берегу своего участка реки к востоку от Нижнего моста направлялся сам полковник Картаретт, а за ним на почтительном расстоянии следовал его спаниель Скип. На плече полковника висела корзина для рыбы, а в руке он нес спиннинг.

Сообразив, что наступает вечер и полковник снова вышел на охоту за Старушкой, сестра Кеттл мысленно дорисовала на воображаемой карте огромную форель, выглядывающую из воды у Нижнего моста, и поместила рядом надпись «Старушка» в витиеватой рамке.

На другой стороне долины располагалось поместье Нанспардон, и там, на частной площадке для гольфа, сестра Кеттл, любившая посплетничать, расположила бы фигурку мистера Джорджа Лакландера, проходящего лунки в одиночестве и поглядывающего в сторону миссис Лакландер. Его сына — доктора Марка Лакландера — она бы нарисовала с черным саквояжем в руках, а над ним — пролетающего аиста. Для полноты картины, охватывающей всех представителей местной знати, не хватало только фигурок грузной старой леди Лакландер, сидящей на складном стульчике перед мольбертом, и ее мужа сэра Гарольда, прикованного к постели. Чтобы изобразить его в большой спальне, придется, как принято на таких иллюстрированных картах, сделать внушительный проем в крыше.

На карте будет отлично видно, как дорога, уходящая сначала вправо, а потом влево, географически отделяет аристократов от тех, кого сестра Кеттл называла обычными людьми. На западе лежали владения Данберри-Финнов, Сайсов, Картареттов и обширные земли Лакландеров. Вдоль восточной стороны дороги стояли пять ухоженных коттеджей, крытых соломой, и деревенская лавка, а за Монашьим мостом — церковь, дом приходского священника и гостиница «Мальчишка и осел».

Вот и все! Никаких тебе парковок и закусочных, к которым сестра Кеттл привыкла относиться с презрением, никаких стилизаций под старину и прочих новомодных штучек, которые наверняка только бы испортили столь безукоризненную патриархальность открывавшейся взору картины. Затащив на вершину холма утомленных подъемом знакомых, сестра Кеттл неизменно указывала маленьким пальчиком на долину и с гордостью восклицала: «Здесь все радует взор!» Правда, эту цитату епископа Калькутты Реджинальда Хебера она не договаривала до конца, ведь епископ-то утверждал, что «радует все, за исключением людей, ибо человек — сосуд греха». А в Суивнингсе грешников не было.

С довольным видом она села на велосипед и покатила вниз с холма. Замелькали деревья и изгороди, но вскоре дорога выровнялась, и слева появилась живая изгородь Джейкобс-Коттедж. Издалека доносился голос мистера Октавиуса Данберри-Финна, приговаривавшего:

— Божественно! Рыбка!

В ответ раздавалось нетерпеливое мяуканье.

Сестра Кеттл свернула на тропинку и, резко затормозив, неловко сняла ногу с педали и оперлась на нее у ворот во владения мистера Данберри-Финна.

— Добрый вечер, — поздоровалась она и, продолжая сидеть, заглянула сквозь проем, проделанный в густой изгороди. В елизаветинском саду мистер Данберри-Финн, или просто мистер Финн, как он позволял себя называть близким знакомым, кормил кошек. В Суивнингсе его считали эксцентричным чудаком, но сестра Кеттл привыкла к нему и не обращала на его чудачества ни малейшего внимания. На голове мистера Финна красовалась ветхая, шитая бисером и похожая на феску шапочка для курения[23], украшенная кисточкой, на которой сидели очки в дешевой оправе. Завидев сестру Кеттл, он сорвал их и приветственно замахал.

— Вы спустились с неба подобно божеству на хитроумном аппарате, рожденном гением Иниго Джонса[24]. Добрый вечер, сестра Кеттл. Господи, что же случилось с вашим автомобилем?

— Ему делают небольшую косметическую операцию. — При таком легкомысленном ответе мистер Финн недовольно поморщился, но сестра Кеттл, не заметив его реакции, беззаботно продолжила: — А как ваши дела? Вижу, что вы кормите своих кисок.

— Мои домочадцы, как вы заметили, и в самом деле трапезничают, — согласился мистер Финн. — Фатима! — воскликнул он, тяжело опускаясь на корточки. — Роковая женщина! Мисс Мягкие Лапки! Еще кусочек рыбы? Угощайтесь, мои милые, не стесняйтесь.

Восемь кошек, поглощавших рыбу каждая из своей миски, вняли его призыву, и только девятая, недавно принесшая котят, завершила трапезу и занялась приведением себя в порядок. Благодушно посмотрев на мистера Финна, она неторопливо вытянулась на боку, предоставив себя в полное распоряжение трех толстых котят.

— Небесная молочная кухня открылась, — торжественно объявил мистер Финн, делая гостеприимный жест рукой.

Сестра Кеттл вежливо хихикнула.

— Она знает свое дело, — заметила она. — Жаль, что не все женщины могут похвастаться такой заботой о своих детях, — продолжила она с профессиональным пафосом. — Умная кошечка!

— Ее зовут Томазина Твитчетт, — недовольно поправил мистер Финн. — Томазина — это производное от имени Томас, а Твитчетт, — он стянул с головы нелепую шапочку, — это дань Божественному горшечнику. Сыновей я нарек Птолемей и Алексис, а дочь, страдающую от чрезмерной привязанности к матери, — Эда.

— Эда? — недоверчиво переспросила сестра Кеттл.

— Из-за эдипова комплекса, разве не понятно? — пояснил мистер Финн и выжидающе на нее посмотрел.

Сестра Кеттл, знавшая, что каламбурами надлежит возмущаться, с негодованием воскликнула:

— Как вам не стыдно! В самом деле!

Мистер Финн хохотнул и переменил тему.

— Чей же недуг заставил вас вскочить в седло и помчаться на помощь? — поинтересовался он. — Чье тело так содрогается от нестерпимых болей?

— У меня есть пара вызовов, — ответила сестра Кеттл и бросила взгляд на лежавшую в конце долины усадьбу, — но сейчас мне предстоит провести ночь в большом особняке и постараться облегчить мучения старому хозяину.

— Ах да, — мягко и понимающе произнес мистер Финн. — Святые угодники! Могу я осведомиться, как сэр Гарольд?..

— Ему семьдесят пять лет, — лаконично ответила сестра Кеттл, — и он очень устал. Но с сердечниками бывает всякое, так что, может, все и обойдется.

— В самом деле?

— Ну конечно! Днем с ним находится сиделка, но на ночное дежурство никого найти не удалось, так что приходится выручать. Надо же кому-то помочь доктору Марку!

— А доктор Марк Лакландер сам пользует своего деда?

— Да. Он созывал консилиум, но больше для собственного успокоения. Однако я сплетничаю, и мне ужасно стыдно!

— На меня вы можете положиться, я умею хранить тайны, — заверил ее мистер Финн.

— Да я и сама такая. Однако мне пора продолжить путь, а то я совсем заболталась.

Одной ногой сестра Кеттл крутанула педаль в обратную сторону, а вторую осторожно подтащила к велосипеду. Мистер Финн забрал насытившегося котенка от матери и, прижав к плохо выбритой щеке, спросил:

— Сэр Гарольд в сознании?

— Он то в забытьи, то приходит в себя. Но все равно немного не в себе. Господи, опять я сплетничаю! — поморщившись, заметила сестра Кеттл, но тут же встрепенулась: — Кстати, я видела, как полковник отправился на вечернюю рыбалку.

Лицо мистера Финна мгновенно преобразилось. Оно налилось кровью, глаза сверкнули, а зубы оскалились.

— Да будь он трижды проклят! Где он сейчас?

— Чуть пониже моста.

— Пусть только попробует забросить перед мостом, и я тут же сдам его властям! А на что он ловит? Поймал что-нибудь?

— С высоты холма мне было не видно, — ответила сестра Кеттл, уже жалея, что завела этот разговор.

Мистер Финн отпустил котенка.

— Мне крайне неприятно говорить столь ужасные вещи о ближнем, но у меня есть все основания подозревать полковника Картаретта в недостойном поведении.

Теперь покраснела сестра Кеттл.

— Не понимаю, о чем это вы, — сказала она.

— Ловить на хлеб, на червя, на что угодно! — воскликнул мистер Финн, разводя руками. — Не гнушаться ничем, даже ловлей руками!

— Уверена, что вы ошибаетесь.

— Не в моих привычках, мисс Кеттл, ошибаться, когда речь идет о необузданной страсти потерявших голову людей. Достаточно бросить взгляд на окружение полковника! Один капитан Сайс чего стоит!

— Боже милостивый, а бедный капитан-то чем провинился?

— Этот субъект, — побледнев, заявил мистер Финн и показал одной рукой на кошку с котятами, а другой — на долину, — этот флотский купидон, не знающий меры ни в пьянстве, ни в безудержной страсти к стрельбе из лука, лишил жизни мать Томазины Твитчетт!

— Не сомневаюсь, что это вышло случайно.

— Откуда такая уверенность?

Мистер Финн перегнулся через калитку и ухватился за руль велосипеда сестры Кеттл. Кисточка шапочки упала на лицо, и он досадливо смахнул ее в сторону. Голос приобрел интонации, с которыми обычно рассказывают любимые истории.

— Дождавшись вечерней прохлады, мадам Томс — ибо так ее звали — решила совершить променад по лугу внизу долины. Поскольку ей вскоре предстояло разрешиться от бремени, она представляла собой мишень внушительных размеров. А теперь вообразите себе Сайса на лужайке, оборудованной им в стрельбище, причем, вне всякого сомнения, уже разгоряченного вином и почитающего себя суперменом. В его руках — смертоносный лук с силой натяжения в шестьдесят фунтов, а в сердце бурлит жажда крови. Он пускает стрелу в воздух, — мистер Финн подошел к кульминации, — и если вы считаете, что он не знал, где она упадет, то я ни за что с вами не соглашусь. Я ничуть не сомневаюсь, что его мишенью была моя любимая кошечка. Томазина, кисуля, я рассказываю о твоей матушке.

Кошка, а вслед за ней и сестра Кеттл посмотрели на мистера Финна и моргнули.

«Надо признать, — подумала медсестра, — что у него и впрямь не все дома». Однако она обладала добрым сердцем, и оно невольно наполнилось чувством жалости. Ведь он живет один, а компанию ему составляют только кошки, так что удивляться тут нечему.

Она одарила его лучезарной профессиональной улыбкой и произнесла одну из своих привычных при прощании фраз:

— Что ж, мне пора. Ведите себя благоразумно, а если не получится, то хотя бы не забывайте об осмотрительности.

— Еще бы! — отозвался мистер Данберри-Финн, который никак не мог успокоиться. — Уж мне ли этого не знать! Всего вам доброго, сестра Кеттл.

В отличие от вдового мистера Финна капитан Сайс был холостяком. Он жил по соседству в унаследованном от дяди небольшом особняке, который для него одного все равно был слишком велик. По хозяйству ему помогали отставной морской старшина с супругой. Большая часть усадьбы была неухожена и поросла сорняками, и только огород содержался в порядке слугами, а за лугом, превращенным в стрельбище, капитан следил лично. Этот луг простирался до реки и, судя по всему, был единственным, что представляло для капитана ценность. На одном его краю стояла мишень, закрепленная на опоре, а на другом летними вечерами даже из Нанспардона можно было наблюдать капитана Сайса в классической позе лучника, спускающего тетиву мощного лука. Он слыл метким стрелком, и было замечено, что какой бы неуверенной ни была его походка до стрельбища, стоило ему занять позу лучника, расправить плечи и натянуть тетиву, как фигура превращалась в застывшую скалу. Он вел одинокую и бесцельную жизнь и наверняка бы вызывал у окружающих сочувствие, если бы только позволил им проявить его. Однако любые попытки сблизиться он немедленно пресекал и тут же удалялся. Хотя капитана Сайса никогда не видели в баре «Мальчишки и осла», он был одним из его самых уважаемых клиентов. Вот и сейчас сестра Кеттл, с трудом продвигаясь по его заросшему травой участку дороги, встретила посыльного из бара, который увозил на багажнике велосипеда пустой ящик из-под бутылок.

«Вот и «мальчишка», который, боюсь, помог нанести визит к «ослу», — подумала сестра Кеттл и мысленно похвалила себя за проявленное остроумие.

У нее и самой была припасена бутылочка для капитана Сайса, правда, с лекарством, приготовленным аптекарем в Чайнинге. Подъехав к дому, она услышала шаги по гравию и увидела капитана, неторопливо направлявшегося с луком в руке и колчаном на поясе к стрельбищу. Нажав на педали, она устремилась за ним.

— Эй! — окликнула она бодрым голосом. — Добрый вечер, капитан!

Вильнув, она остановилась и слезла с велосипеда.

Сайс обернулся и, чуть помедлив, направился к ней.

Оставаясь еще довольно привлекательным и загорелым мужчиной, он, к сожалению, уже переставал следить за собой. Когда он подошел и смущенно поднял на нее взгляд голубых глаз, сестра Кеттл уловила запах виски.

— Виноват, — быстро произнес он. — Добрый вечер. Прошу меня извинить.

— Доктор Марк попросил меня заехать и передать вам лекарство и рецепт. Вот они. Микстура такая же, что и прежде.

Он выхватил бутылочку из ее рук.

— Я вам очень признателен и еще раз прошу извинить за беспокойство. Право слово, это совсем не срочно.

— Уверяю вас, что никакого беспокойства это не доставило, — отозвалась сестра Кеттл, обратив внимание на его дрожавшие руки. — Вижу, вы собрались пострелять.

— О да. Да! — воскликнул он слишком громким голосом. — Спасибо вам, огромное спасибо!

— Я направляюсь в Хаммер-Фарм. Вы позволите пройти через ваш участок, чтобы сократить путь? Тут же есть тропинка, верно?

— Ну конечно! Пожалуйста! Позвольте мне.

Он сунул бутылочку в карман куртки, взял велосипед и пристроил лук на сиденье вдоль рамы.

— Мне так неудобно вас беспокоить, — с улыбкой отозвалась сестра Кеттл. — Давайте я понесу лук.

Капитан Сайс покатил велосипед в сторону дома. Сестра Кеттл, забрав лук, направилась за ним, продолжая разговаривать так, как обычно делала, чтобы успокоить излишне нервных пациентов. Они вышли на луг, откуда открывался на редкость живописный вид на долину и реку. В вечернем свете воды казались оловом, разлитым на бархате утопавших в зелени низин, кусты напоминали пухлые подушечки для булавок, а геральдическая цветовая гамма завершала сходство картины с цветной иллюстрацией старинного рыцарского романа. У Нижнего моста полковник Картаретт крутил спиннинг, а на холме площадки для гольфа Нанспардона старая леди Лакландер с сыном Джорджем совершали послеобеденный променад.

— Какой чудесный вечер! — не удержалась сестра Кеттл от восторженного восклицания. — И как близко все кажется! Скажите, капитан, — продолжила она, увидев, как он вздрогнул от такого обращения, — вы могли бы из своего лука попасть отсюда в леди Лакландер?

Сайс бросил взгляд на грузную фигуру по ту сторону долины, пробурчал что-то насчет лоскутка ткани с двухсот сорока ярдов и, прихрамывая, продолжил путь. Сестра Кеттл, обескураженная такой неучтивостью, решила, что его надо чем-то встряхнуть.

Капитан катил велосипед по неухоженной тропинке, задевая росшие по бокам кусты, и сестра Кеттл с трудом поспевала за ним.

— Мне говорили, — сказала она, — что однажды вы поразили мишень, в которую даже не целились. Вон там, внизу!

Сайс замер как вкопанный, и на шее у него выступила испарина.

«Да он настоящий пьяница! — подумала она. — И как опустился! Как не стыдно! А каким наверняка был видным мужчиной, когда следил за собой!»

— Проклятие! — воскликнул Сайс, ударяя кулаком по сиденью велосипеда. — Вы говорите о чертовой кошке!

— И что?

— Проклятие! Это был несчастный случай! Я говорил об этом старому безумцу! Несчастный случай! Я люблю кошек!

Он повернулся к ней: глаза были влажными, а губы дрожали.

— Я люблю кошек! — упрямо повторил он.

— Мы все совершаем ошибки, — примирительно произнесла сестра Кеттл.

Он протянул руку за луком и показал на маленькую калитку в конце тропинки.

— Вот там вход в Хаммер-Фарм, — сказал он и добавил, испытывая крайнее смущение: — Я прошу вас еще раз меня извинить. Сами видите, какой из меня никудышный компаньон. Спасибо, что завезли микстуру. Огромное спасибо!

Сестра Кеттл отдала ему лук и забрала велосипед.

— Доктор Марк, возможно, и молод, — сказала она простодушно, — но ни в чем не уступает любому врачу, с которым мне доводилось встречаться за тридцать лет медицинской практики. На вашем месте, капитан, я бы ему полностью доверилась и попросила привести себя в порядок. Доброго вам вечера.

Протиснув велосипед в калитку, она оказалась в ухоженной рощице на территории Хаммер-Фарм и направилась по тропинке, которая вилась в густой траве. Уже подходя к дому, она услышала за спиной пение тетивы и глухой стук стрелы, воткнувшейся в мишень.

«Бедняга! — подумала сестра Кеттл о капитане, испытывая жалость, смешанную с раздражением. — Как же вернуть его на путь истинный?» Испытывая чувство неловкости, она покатила велосипед в сторону розария Картареттов, откуда доносилось щелканье садовых ножниц и негромкое женское пение. «Это наверняка миссис Картаретт или ее падчерица. Приятная мелодия».

К пению присоединился мужской голос:

Слова, по мнению сестры Кеттл, были жутковатыми, но сама песня весьма милой. Розарий скрывался за густой живой изгородью, но тропинка, по которой она шла, вела именно туда, и, чтобы добраться до дома, другого пути не было. Резиновые подошвы туфель скрадывали шум шагов по плитке из песчаника, а велосипед беззвучно катился по траве рядом. У сестры Кеттл появилось странное ощущение, что она вот-вот вторгнется в нечто очень личное и деликатное. Когда она приблизилась к розарию вплотную, женский голос неожиданно перестал петь и произнес:

— Это моя самая любимая песня.

— Правда, странно, — спросил мужской голос, узнав который сестра Кеттл вздрогнула от неожиданности, — что для комедии написали такие грустные любовные песни? Ты согласна, Роуз? Роуз, милая…

Сестра Кеттл предусмотрительно тренькнула велосипедным звонком и вошла в розарий сквозь проем в живой изгороди. Посмотрев направо, она увидела мисс Роуз Картаретт и доктора Марка Лакландера, глядевших друг на друга с таким обожанием, что все было ясно без слов.

Мисс Картаретт срезала розы и складывала их в корзину, которую держал доктор Лакландер. Густо покраснев, он воскликнул:

— Господи боже! Добрый вечер!

Мисс Картаретт тоже смутилась и покрылась нежным румянцем.

— Здравствуйте, сестра. Добрый вечер!

— Добрый вечер, мисс Роуз, добрый вечер, доктор, — поздоровалась сестра Кеттл. — Надеюсь, вы не против, что я решила срезать дорогу и пройти через усадьбу. — Посмотрев на доктора, она вежливо объяснила свое появление: — Тут у девочки абсцесс…

— Ах да, верно! — кивнул доктор Лакландер. — Я недавно осмотрел ее. Речь о дочке вашего садовника, Роуз.

Они оба заговорили с сестрой Кеттл, которая благожелательно им внимала. По натуре сестра и сама была романтической особой и с удовольствием наблюдала за волнением на лице доктора Лакландера и смущенной робостью — на лице девушки.

— Сестра Кеттл, — торопливо объяснил доктор, — настоящий ангел и согласилась подежурить сегодня ночью у постели деда. Даже не знаю, что бы мы без нее делали.

— И по этой самой причине, — подхватила сестра Кеттл, — лучше мне поторопиться, а то, боюсь, могу опоздать на дежурство.

Те улыбнулись и кивнули. Сестра расправила плечи, бросила шутливый взгляд на свой велосипед и продолжила путь через розарий.

«Если они не влюблены, — думала она, — то кого тогда можно назвать влюбленным? Надо же! А я-то и понятия не имела!»

Получив заряд бодрости, как после чашки хорошего крепкого чаю, она направилась к домику садовника — своей последней остановке на пути в Нанспардон.

Проводив взглядом фигуру в форменном платье медсестры до выхода из розария, Роуз Картаретт и Марк Лакландер переглянулись и нервно рассмеялись.

— Сестра Кеттл — потрясающе хорошая женщина, но в данный момент ее присутствие было явно лишним, — заметил Лакландер. — Наверное, мне лучше уйти.

— А разве ты не хочешь дождаться моего папы?

— Хочу, конечно, но время поджимает. Понятно, что я вряд ли чем смогу помочь деду, но меня там ждут.

— Я обязательно все передам папе, как только он вернется. И он сразу отправится к вам.

— Мы были бы очень признательны. Дедушке это крайне важно. — Марк Лакландер посмотрел на Роуз поверх корзины цветов и неуверенно начал: — Роуз, милая…

— Не надо! — остановила она. — Пожалуйста, не надо!

— Нет? Ты против? Но почему?

Та неуверенно взмахнула рукой, хотела что-то сказать, но промолчала.

— Что ж, — не унимался Лакландер, — я хочу, чтобы ты знала о моем намерении просить твоей руки. Я очень тебя люблю и полагал, что мы составим чудесную пару. Неужели я заблуждался?

— Нет, — ответила Роуз.

— И я это знаю! Мы созданы друг для друга! Ради всего святого, скажи, что тебя смущает? Только не говори, что любишь меня как брата — я в это ни за что не поверю!

— Я этого и не говорю.

— Тогда в чем же дело?

— Я не могу обручиться с тобой, не говоря уже о том, чтобы выйти замуж.

— Так я и думал! — воскликнул Лакландер. — И теперь это услышал! Господи боже, еще эта корзина с цветами! Пожалуйста, давай присядем на эту скамейку и поговорим — я не уйду, пока не выясню, в чем дело.

Она прошла за ним, и они устроились на скамейке, поставив у ног корзину с розами. Он взял ее за руку и снял садовую перчатку.

— Скажи мне честно, — требовательно спросил доктор, — ты меня любишь?

— Не нужно на меня кричать. Да, люблю.

— Роуз, милая, я просто очень боялся услышать «нет»!

— Пожалуйста, выслушай меня, Марк. Я знаю, что ты не согласишься ни с одним моим словом, но я прошу тебя выслушать.

— Хорошо. Я знаю, что ты собираешься сказать, но… пусть будет по-твоему.

— Ты сам видишь, как у нас все устроено. Я имею в виду — дома. Ты наверняка видел, как для папы важно, чтобы я все время была под рукой.

— Ты так забавно выразилась… Будто речь о маленькой девочке, которая постоянно должна находиться в поле зрения. Ладно, твоему папе нравится, чтобы ты была постоянно рядом. Но разве брак этому помеха? После свадьбы мы, наверное, половину времени будем проводить в Нанспардоне.

— Все гораздо сложнее. — Роуз замолчала и, отодвинувшись от доктора, сложила руки на коленях. На ней было длинное домашнее платье, волосы зачесаны назад и собраны в пучок на затылке, но одна непослушная прядь все‐таки выбилась и падала на лоб. Девушка почти не пользовалась косметикой, но при ее красоте это было и не нужно. — Все дело в том, что второй папин брак оказался неудачным, — пояснила она. — Если я его сейчас оставлю, то жизнь потеряет для него всякий смысл. Я серьезно.

— Глупости! — неуверенно возразил Марк.

— Он никогда не мог без меня обойтись. Даже когда я была маленькой, он всюду таскал меня за собой вместе с няней и гувернанткой. Во все поездки и даже за границу. И после войны, когда выполнял особые поручения то в Вене, то в Риме, то в Париже. Я даже в школу никогда не ходила, потому что сама мысль, что я где-то в другом месте, была для него невыносимой.

— Но это неправильно! Ведь это так обедняло твою собственную жизнь!

— Нет-нет, как раз наоборот, честно! Моя жизнь была очень интересной! Я видела, слышала и узнала намного больше самых разных чудесных вещей, чем другие девочки.

— И все-таки…

— Нет, это было потрясающе!

— Тебе следовало предоставить больше самостоятельности и возможности принимать решения самой.

— Но дело вовсе не в запретах! Мне позволялось делать почти все, что только заблагорассудится. А когда мне предоставили самостоятельность — посмотри, что из этого вышло. Папу направили с миссией в Сингапур, а я осталась в Гренобле и поступила в университет. Его все никак не отпускали обратно… а потом я узнала, что он там не знал, чем себя занять… и в конце концов встретил Китти.

Лакландер помассировал ухоженной докторской рукой подбородок и, прикрыв рот, хмыкнул.

— Вот тогда, — продолжила Роуз, — и получилось все так нескладно, а сейчас день ото дня становится все хуже и хуже. А если бы я была там, то ничего подобного бы не произошло.

— Почему? Он бы наверняка с ней все равно познакомился. Но даже если и нет, моя обожаемая Роуз не должна считать, что может изменить волю провидения.

— Если бы я была там…

— Послушай, а тебе не приходило в голову, что если ты переедешь в Нанспардон в качестве моей жены, то отношения между твоим отцом и мачехой могут наладиться?

— Нет, Марк, — заверила Роуз, — такого просто не может быть!

— Откуда ты знаешь? Послушай, мы любим друг друга. Я люблю тебя так сильно, что сам не понимаю, как еще жив. Я уверен, что никогда не встречу другой женщины, с которой был бы так счастлив, и, как бы самонадеянно это ни звучало, я верю, что ты чувствуешь то же самое. Я не отступлюсь, Роуз. Ты выйдешь за меня замуж, и если жизнь твоего отца нуждается в переменах к лучшему, мы найдем способ этого добиться. Например, он может расстаться с женой и жить с нами.

— Никогда! Как ты не понимаешь? Он этого просто не вынесет! И постоянно будет чувствовать себя чужим.

— Я поговорю с ним. И скажу, что прошу твоей руки.

— Нет, Марк, милый! Пожалуйста, не надо…

Он сжал ее руки, но тут же вскочил и поднял корзину с цветами.

— Добрый вечер, миссис Картаретт, — произнес он. — Мы тут опустошаем ваш сад, чтобы порадовать бабушку. У вас розы цветут намного раньше наших.

Появившаяся на аллее Китти Картаретт задумчиво их разглядывала.

Второй супруге полковника Картаретта совершенно не шло легкомысленное имя Китти. Без косметики кожа на ее лице была такой бледной, будто ее специально обесцветили. У миссис Картаретт была стройная фигура, а умело наложенный макияж делал лицо похожим на холеную и красивую маску. Но главным ее достоинством была аура загадочности и таинственности, превращавшая ее в «роковую женщину», таившую угрозу для всех окружающих. Китти была тщательно одета и в перчатках, что объяснялось, видимо, приходом в сад.

— Очень рада вас видеть, Марк, — сказала она. — Мне показалось, что я слышала ваши голоса. Вы зашли к нам по делам?

— Отчасти, — ответил доктор. — Мне нужно было передать просьбу полковнику Картаретту и осмотреть дочку вашего садовника.

— Очень мило с вашей стороны, — заметила Китти, переводя взгляд на падчерицу. Потом она подошла к корзине и, взяв темную розу, поднесла ее к губам. — Какой сильный аромат! Даже слишком! Мориса сейчас нет дома, но он скоро вернется. Может, лучше пройти к дому?

Она пошла первой, оставляя за собой легкий экзотический аромат, не похожий на розы. При походке она держала спину очень прямо и только слегка покачивала бедрами.

«Очень дорогая игрушка, но не больше, — подумал Марк Лакландер. — Чего ради он женился на ней?»

Под стук каблучков миссис Картаретт по плиткам, выложенным на тропинке, они подошли к плетеным креслам с подушками. На белом металлическом столике стоял поднос с хрустальным графином и бокалами для виски. Опустившись в кресло-качалку, Китти поставила ноги на подставку и грациозно повернулась к Марку:

— Как хорошо, что у нашей Роуз такие подходящие перчатки и можно не обращать внимания на шипы. Ты не переложишь розы для Марка? Думаю, что лучше в коробку.

— Не стоит беспокоиться, — заверил Марк. — Я возьму их так.

— Мы не можем допустить, чтобы врачи царапали свои драгоценные руки, — проворковала миссис Картаретт.

Роуз забрала у него корзину и пошла в дом. Марк проводил ее взглядом и обернулся, услышав обращение к себе.

— Может, выпьем немного? — предложила миссис Картаретт. — Это любимый коньяк Мориса, и он считает, что лучше его не бывает. Налейте мне буквально капельку, а себе не стесняясь. Лично я предпочитаю мятный ликер, но Морис и Роуз полагают это дурным вкусом, так что мне приходится умерять свои плотские наклонности.

Марк налил ей коньяка.

— С вашего разрешения, я воздержусь, — сказал он. — Мой рабочий день еще не закончился.

— В самом деле? И кому же понадобилась ваша помощь, кроме дочки садовника?

— Моему деду, — ответил Марк.

— Какой стыд, что я сама не сообразила! — отреагировала она, ничуть не смутившись. — Как себя чувствует сэр Гарольд?

— Боюсь, что сегодня вечером неважно. К сожалению, мне пора. Я пойду по тропинке к реке и, возможно, встречу полковника.

— Полагаю, что наверняка встретите, — равнодушно согласилась она, — если, конечно, он не пытается выловить эту пресловутую рыбу на участке мистера Финна. Разумеется, он никогда такого себе не позволит, что бы ни утверждал наш пожилой сосед.

— Тогда я, пожалуй, пойду и надеюсь, что встречу его, — раскланялся Марк.

Китти махнула розой, отпуская его, и протянула на прощание левую руку, что Марк расценил как проявление невоспитанности. Он сухо пожал ее тоже левой рукой.

— Вы не передадите от меня весточку своему отцу? — спросила она. — Я понимаю, как он волнуется из-за здоровья вашего дедушки. Пожалуйста, передайте ему, что я тоже очень переживаю.

Рука в перчатке на мгновение сжала ему руку и тут же была убрана.

— Так не забудьте же! — добавила Китти.

Роуз вернулась с коробкой, в которую упаковала розы.

«Не могу же я просто уйти, так ни до чего и не договорившись», — подумал Марк и учтиво предложил:

— Вы не составите мне компанию до речки? Я рассчитываю увидеться с вашим отцом, а вам полезно ходить.

— Я и так постоянно на ногах. К тому же я не одета для прогулки к реке по тропинке.

— Бедняжка Марк, — рассмеялась миссис Картаретт. — Да вот, Роуз, кстати, и твой отец собственной персоной.

Из рощицы, расположенной на полпути к реке, показался полковник Картаретт, пробиравшийся вверх по заросшему травой склону лужайки. За ним семенил его неизменный спутник — спаниель Скип. Постепенно вечерний свет окрасил пейзаж в серые тона, а потускневшие трава, деревья, поляны и цветы наряду с темной полоской воды предвещали скорое наступление ночи. На этом фоне фигура полковника Картаретта казалась неким посланцем из далекого прошлого, которому удалось материализоваться в сумеречной долине реки.

Заметив их, полковник приветственно поднял руку, и Марк направился ему навстречу. Роуз, чувствуя повышенный интерес мачехи к происходящему, следила за доктором с растущей тревогой.

Полковник Картаретт являлся уроженцем Суивнингса. Будучи выходцем из сельской местности, он никогда не терял связи с землей, хотя его страстью стало искусство, а успешную карьеру он сделал на дипломатическом поприще за пределами страны. Однако этот довольно необычный набор качеств никак не проявлялся чисто внешне, хотя отчасти и выдавал себя при первых же словах.

— Добрый вечер, Марк! — поздоровался он, едва они оказались в пределах слышимости. — Ты не поверишь, но я едва не вытащил Старушку! Однако, черт возьми, она сорвалась.

— Да вы что! — отозвался Марк с подобающим случаю энтузиазмом.

— Точно! Старушка пряталась в своем обычном убежище под мостом, я даже видел ее…

Продолжая подниматься по лужайке, полковник рассказал классическую историю, как форель схватила наживку и как после титанической борьбы оборвалась леска. Старушка была настоящей знаменитостью Суивнингса — ее размеры и потрясающая хитрость делали ее самой желанной добычей всех местных рыбаков.

— …так она и ушла, — закончил полковник рассказ, широко открывая глаза и выжидающе улыбаясь Марку, рассчитывая на его сочувствие. — Ну и рыбина! Клянусь всеми святыми, если бы мне удалось ее вытащить, старина Финн меня бы точно прикончил.

— Вы так и не помирились, сэр?

— Боюсь, что нет. С ним невозможно разговаривать! Господи боже! Он обвиняет меня в том, что я ловлю на его участке! Безумие какое-то! Как ваш дед?

— Боюсь, что ему становится только хуже, и мы ничем не можем ему помочь. Поэтому-то я и здесь. — И он передал просьбу своего деда.

— Я отправлюсь немедленно. И приеду на машине. Дай мне пару минут привести себя в порядок. Может, поедем вместе?

Однако Марк вдруг понял, что сейчас не в силах снова встречаться с Роуз, и сказал, что лучше сразу пойдет по тропинке и подготовит деда к приходу полковника.

Он еще задержался и, обернувшись, наблюдал, как Роуз, подобрав длинный подол юбки, побежала навстречу отцу и как тот, положив на землю спиннинг и корзину, стянул с головы шляпу и ждал ее, поблескивая лысиной в сумеречном свете. Она обняла отца за шею и поцеловала, а потом они, взявшись за руки, вместе пошли к дому. Миссис Картаретт качалась в гамаке.

Марк резко повернулся и быстро зашагал к Нижнему мосту.

Форель, сумевшая отвоевать у полковника блесну, мирно плескалась под мостом.

Сэр Гарольд Лакландер наблюдал за передвижениями сестры Кеттл по комнате. Марк дал ему какое-то лекарство, и теперь, когда ужасные боли отступили, старик, похоже, даже получал удовольствие от того внимания, которое принято уделять тяжелобольным. По сравнению с дневной сиделкой сестра Кеттл, бесспорно, ему нравилась больше. Как-никак она была уроженкой соседнего Чайнинга, а это грело ему душу не меньше, чем стоявшие на столе цветы из оранжереи Нанспардона.

Сэр Гарольд знал, что умирает. Внук не говорил об этом, но он прочитал диагноз по его лицу и тому, как изменилось поведение жены и сына. Семь лет назад старик пришел в ярость, узнав, что Марк — настоящий Лакландер и единственный внук — решил посвятить себя медицине. Тогда он сделал все, чтобы не допустить этого, но сейчас был искренне рад, что над ним склонялось лицо родного человека, а ощупывавшие его руки доктора принадлежали Лакландеру.

Однако насладиться значительностью, которую приближающаяся смерть невольно придает в глазах других людей, ему не позволяло чувство вины — самой мучительной из всех возможных болей.

— Пришла, — с трудом выговорил сэр Гарольд. Он старался обходиться как можно меньшим количеством слов, будто растягивая остатки отведенных ему в жизни сил.

Сестра Кеттл, расположившись так, чтобы ему было удобно ее видеть, сказала:

— Доктор Марк сообщил, что полковник придет с минуты на минуту. Он ходил на рыбалку.

— Удачно?

— Я не знаю. Он сам расскажет.

— Старушка.

— Само собой, — охотно подтвердила сестра Кеттл. — Она крепкий орешек!

С кровати послышалось подобие хмыканья, за которым последовал тяжелый вздох. Сестра внимательно посмотрела на лицо умирающего, еще больше осунувшееся за последний день.

— Все в порядке? — поинтересовалась она.

Тусклые глаза поймали ее взгляд.

— Бумаги?

— Я нашла их там, где вы сказали, и положила на стол.

— Сюда, — попросил голос с кровати.

— Как скажете. — Она прошла в дальний конец просторной спальни и вернулась с запечатанным и перевязанным тесьмой пакетом, который положила на прикроватную тумбочку.

— Мемуары, — прошептал старик.

— Трудно представить, — заметила сестра Кеттл, — сколько в них вложено труда. Наверное, писать книгу ужасно интересно! А сейчас вам надо немного отдохнуть.

Она наклонилась и, заглянув ему в лицо, встретилась с тревожным взглядом. Сестра ободряюще кивнула, улыбнулась и устроилась неподалеку с иллюстрированной газетой. Какое-то время в спальне царила тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием и шуршанием перелистываемой страницы.

Открылась дверь, сестра Кеттл поднялась и, убрав руки за спину, встретила Марка Лакландера, за которым следовал полковник Картаретт.

— Все в порядке, сестра? — тихо спросил Марк.

— Более-менее, — так же тихо ответила она. — Беспокоится. Хорошо, что пришел полковник.

— Сначала мне надо его осмотреть.

Он подошел к кровати и взял руку деда, не спускавшего с него тревожного взгляда.

— Вот полковник Картаретт, дедушка. Ты готов с ним поговорить?

— Да. Прямо сейчас.

— Хорошо. — Пока Марк проверял пульс, полковник расправил плечи и подошел ближе.

— Рад вас видеть, Картаретт, — неожиданно звонко произнес сэр Гарольд, чем немало изумил сестру Кеттл. — Спасибо, что пришли.

— Здравствуйте, сэр, — ответил полковник, бывший на двадцать пять лет моложе старого аристократа. — Жаль, что вы болеете. Марк сообщил, что вы хотели меня видеть.

— Да. — Он указал взглядом на тумбочку: — Вот бумаги. Возьмите их. Прямо сейчас.

— Это мемуары, — пояснил Марк.

— Вы хотите, чтобы я их прочитал? — поинтересовался Картаретт, подходя ближе.

— Если вас не затруднит.

В наступившем молчании Марк передал пакет полковнику Картаретту. В глазах сэра Гарольда, наблюдавшего за сценой, промелькнула искра интереса.

— Мне кажется, — произнес Марк, — дедушка надеется, что вы сможете подготовить мемуары к печати.

— Я… ну, конечно! — согласился полковник после секундного замешательства. — Для меня большая честь, что вы доверяете моему суждению.

— Доверяю, — подтвердил старик и добавил: — Причем полностью! И еще одно. Марк, если ты не против…

— Разумеется, дедушка. Сестра, вы не могли бы выйти со мной на минутку?

Сестра Кеттл вышла с Марком из комнаты, и они отошли к широкой лестнице, погруженной в полумрак.

— Похоже, развязка уже близко, — заметил Марк.

— Но как замечательно он держится в присутствии полковника!

— Только за счет напряжения всех сил, — ответил Марк. — Думаю, что он делает последнее усилие, прежде чем уйти из жизни.

— Просто удивительно, как люди держатся за жизнь, а потом вдруг отступают, — согласилась сестра Кеттл.

Внизу открылась дверь, и свет с улицы упал на лестницу. Марк перегнулся через перила и увидел в дверном проеме грузную фигуру бабушки. Она ухватилась за перила и начала тяжело подниматься по ступенькам. В тишине было слышно, как она задыхалась.

— Спешка никому не идет на пользу, — произнес он, обращаясь к старой леди.

Та остановилась и подняла голову.

— Господи! — воскликнула она. — Неужели я слышу доктора?

Уловив иронию в ее голосе, Марк улыбнулся.

Наконец она добралась до площадки наверху. На необъятной груди бархатного вечернего платья со шлейфом красовались небрежно приколотые бриллиантовые украшения, которые вспыхивали и переливались искрами при каждом вдохе и выдохе.

— Добрый вечер, мисс Кеттл, — поздоровалась леди Лакландер, с трудом переводя дыхание. — Спасибо, что пришли помочь моему старику. Как он, Марк? Морис Картаретт пришел? Что это вы здесь топчетесь вдвоем?

— Полковник здесь. Дедушка хотел поговорить с ним наедине, поэтому мы с сестрой и оставили их.

— Ох уж эти проклятые мемуары! — не скрывая досады, воскликнула леди Лакландер. — Тогда, наверное, мне лучше не заходить.

— Вряд ли встреча продлится долго.

На площадке стояло большое кресло времен Якова I, и Марк подвинул его, предлагая бабушке сесть. Та опустилась и, сбросив старые шлепанцы с удивительно маленьких ножек, критически их оглядела.

— Твой отец, — сказала она, обращаясь к Марку, — прилег вздремнуть в гостиной, успев сообщить, что хотел бы поговорить с Морисом. — Она грузно повернулась к сестре Кеттл: — А вы, добрая душа, пока вы не заступили на дежурство, не окажете мне услугу, чтобы поберечь мои распухшие ноги? Вы не спуститесь вниз, чтобы растолкать моего летаргического сынка? Скажите ему, что полковник здесь, и пусть вас покормят. Что скажете?

— Конечно, леди Лакландер, — сказала сестра Кеттл.

«Наверняка хотела меня отослать, но сделала это тактично», — подумала она, спускаясь по лестнице.

— Славная женщина, эта сестра Кеттл, — заметила леди Лакландер. — Понимает, что я хотела ее просто отослать. Марк, что на самом деле так тревожит твоего деда?

— А его что-то тревожит?

— Не увиливай! Он места себе не находит… — Она замолчала, глядя, как судорожно подергиваются ее унизанные перстнями руки. — У него неспокойно на душе, — продолжила она, — и во второй раз за время нашего брака я не могу понять, в чем дело. Это как-то связано с Морисом и мемуарами?

— Судя по всему, похоже, что да. Он хочет, чтобы полковник подготовил их к печати.

— А первый раз, — пробормотала леди Лакландер, — это случилось двадцать лет назад, и тогда я себе места не находила. И теперь, когда настало время нам расстаться… а оно настало, так ведь?

— Да, дорогая, похоже, что так. Он очень устал.

— Я знаю. А про себя я такого сказать не могу. Мне стукнуло семьдесят пять лет, я безобразно располнела, но вкус к жизни не потеряла. И все же есть вещи, — продолжала она изменившимся тоном, — которые нельзя пускать на самотек. Нельзя, к примеру, оставлять без присмотра твоего отца.

— И чем же мой бедный папа заслужил столь пристальное внимание? — вежливо справился Марк.

— Твоему бедному папе исполнилось пятьдесят, он — вдовец и вдобавок Лакландер! Очень опасное сочетание!

— Которое не под силу исправить даже тебе.

— Можно, если… Морис! Что случилось?

Дверь в спальню распахнулась, и в дверях стоял полковник Картаретт с бумагами под мышкой.

— Идите сюда, Марк! Скорее!

Марк бросился в спальню, а за ним устремилась леди Лакландер, вскочившая с кресла с неожиданным проворством. Однако полковник Картаретт преградил ей путь.

— Дорогая, — сказал он, — пожалуйста, подождите.

Из холла внизу донесся настойчивый звон вызова. По лестнице уже торопливо спешили наверх сестра Кеттл и высокий мужчина в вечернем костюме.

Полковник Картаретт молча ждал, когда они поднимутся.

Леди Лакландер уже была у кровати мужа. Марк правой рукой придерживал его за спину, а левой продолжал нажимать на кнопку звонка, лежавшего на кровати. Сэр Гарольд, всхлипывая, хватал воздух открытым ртом, а нога под одеялом судорожно сгибалась и разгибалась. Леди Лакландер склонилась над ним и взяла его за руки.

— Я с тобой, Хэл, я рядом, — повторяла она.

У сестры Кеттл в руках был бокал.

— Это коньяк, — сказала она. — Старое, проверенное средство.

Марк поднес его к открытому рту деда.

— Отпей, — сказал Марк. — Это поможет. Постарайся.

Губы прижались к кромке бокала.

— Немного отпил, — сообщил Марк. — Сейчас я сделаю укол.

Его сменила сестра Кеттл, а Марк, повернувшись, столкнулся с отцом.

— Я могу чем-то помочь? — поинтересовался Джордж Лакландер.

— Нет, просто побудь здесь, папа.

— Джордж тоже пришел, Хэл, — сказала леди Лакландер. — Мы все тут с тобой, дорогой.

Из-за плеча сестры Кеттл показалось перекошенное болью лицо старика, а непослушные губы отрывисто прохрипели: «Вик, Вик, Вик…», будто отсчитывали последние удары угасающего пульса. Все недоуменно переглянулись.

— О чем ты, Гарольд? — спросила леди Лакландер. — Что ты хочешь сказать?

— Может, «Вик» — это имя? — предположила сестра Кеттл.

— У нас нет знакомых по имени Вик, — нетерпеливо возразил Джордж Лакландер. — Бога ради, Марк, сделай хоть что-нибудь!

— Сейчас, — ответил его сын из другого конца комнаты.

— Вик…

— Викарий? — спросила леди Лакландер, сжимая его руку и наклоняясь. — Ты хочешь, чтобы позвали викария?

Он посмотрел ей в глаза, и кончики раскрытых губ тронуло подобие улыбки. Голова немного склонилась в сторону.

Подошел Марк со шприцем в руке и сделал укол. Через мгновение сестра Кеттл отошла, и все поняли, что вот-вот наступит развязка. Леди Лакландер, ее сын и внук обступили кровать. Она снова сжала руку мужа.

— Что ты хочешь сказать, Хэл? Что, любимый? Ты зовешь викария?

Неожиданно он отчетливо произнес шепотом:

— В конце концов, кто знает…

Устремив на жену последний пристальный взгляд, он испустил дух.

Ближе к вечеру через три дня после похорон сэр Джордж Лакландер сидел в кабинете родового особняка и разбирал бумаги, которые нашел в ящиках и папках отца. Он был довольно привлекательным мужчиной с породистым лицом и темными от природы волосами, начавшими седеть, что было особенно заметно на висках и пряди надо лбом, но ничуть не портило его, а только добавляло импозантности. Как и полагалось, над волевым ртом нависал в меру крючковатый нос. Короче говоря, он был ожившей иллюстрацией настоящего английского аристократа, какими их рисуют в американских журналах. Достигнув опасного для таких джентльменов возраста, он в свои пятьдесят сохранил удивительную живость.

Сэр Гарольд оставил свои бумаги в идеальном порядке, так что разбирать их не составляло никакого труда. Переворачивая страницы дневников отца, его сын вдруг подумал, что их семья вполне заслуженно получила прозвище Счастливчики Лакландеры. Разве не удачей было то, что сказочно богатый восьмой баронет питал настоящую страсть к драгоценным камням и постоянно скупал их, и теперь они сами по себе уже составляют целое состояние! Разве не удачей был невероятный успех их знаменитого завода скаковых лошадей? Ведь только за прошлый век они не меньше трех раз срывали самый крупный куш на скачках! Справедливости ради, конечно, стоит признать, что ему самому, наверное, повезло меньше других, особенно учитывая, что при рождении Марка он потерял жену. Но если честно, то в смутных воспоминаниях, которые у него еще сохранились, она запомнилась как на редкость нудная и неинтересная женщина. Не то что…

Но здесь сэр Джордж одернул себя и самодовольно подкрутил ус двумя пальцами. Его смущение усилилось появлением дворецкого, объявившего о приходе полковника Картаретта, желавшего его видеть. В определенном смысле этот визит явился карой за недостойные мысли. Джордж прошел к камину и поджидал полковника возле него.

— Привет, Морис, — поздоровался он, когда тот вошел. — Рад тебя видеть. — Вглядевшись в его лицо, он встревоженно спросил: — Что-то случилось?

— Вообще-то да, — подтвердил полковник. — И немало! Я понимаю, что после трагедии, постигшей вашу семью, сейчас не самое удачное время беспокоить вас, Джордж, но, по правде говоря, я настолько обескуражен, что хотел бы разделить ответственность с тобой!

— Со мной? — изумился сэр Джордж, невольно испытывая облегчение.

Полковник достал из кармана два конверта и положил их на стол. Сэр Джордж увидел, что они надписаны рукой отца.

— Прочитай сначала письмо, — попросил полковник, показывая на конверт поменьше. Джордж удивленно на него посмотрел и, вставив монокль в глаз, вытащил листок и принялся читать. По мере чтения его лицо вытягивалось, и один раз он прервался, чтобы что-то спросить, но, взглянув на взволнованное лицо полковника, передумал.

Наконец, дочитав, он выронил листок, а монокль соскользнул на грудь.

— Я не понял ни единого слова!

— Ты все поймешь, когда ознакомишься с этим, — пояснил полковник и вытащил из второго конверта тонкую стопку листов и положил их перед Джорджем Лакландером. — Прочитать их займет не больше десяти минут. С твоего разрешения я подожду.

— Мой дорогой, что ж это я? Пожалуйста, присядь. Сигару? Что-нибудь выпить?

— Нет, Джордж, спасибо. Я выкурю сигарету. Нет‐нет, не беспокойся, у меня свои.

Джордж удивленно на него посмотрел и, водрузив монокль на место, принялся читать. Постепенно выражение его лица начало меняться, и природный румянец сменился мертвенной бледностью. В очертаниях губ уже не было прежней твердости, а в глазах — уверенности. Листок в руках предательски выдавал дрожь пальцев.

Один раз он все-таки не выдержал и воскликнул:

— Но это неправда! Мы же знаем, как все было! Все это знают!

Потерев губы пальцами, он дочитал до конца. Когда последняя страница присоединилась к стопке с остальными, полковник Картаретт аккуратно их собрал и убрал в конверт.

— Мне чертовски жаль, Джордж, — сказал он. — Видит бог, я не хотел тебя сюда впутывать.

— Но я не понимаю, зачем ты это сделал! Зачем принес сюда? Почему не сжег сразу, как только понял, что здесь?

— Вижу, ты меня не услышал, Джордж, — хмуро заметил Картаретт. — А я ясно выразился. Я долго думал. Твой отец предоставил мне право решить самому, и я принял решение, — он показал на конверт, — предать это гласности. Поступить так — мой долг, Джордж. Других вариантов просто не существует.

— А ты подумал, как это отразится на нас? Подумал? Это… это просто немыслимо! Ты же старый друг семьи, Морис. Мой отец доверился тебе, потому что считал тебя другом. Он… — Джордж замялся, не в силах осознать все последствия, — он же вверил тебе нашу судьбу!

— Такого наследства никто бы, конечно, не пожелал, однако ты слишком все драматизируешь, Джордж. Поверь, я отдаю себе отчет, что для вас это будет тяжелым испытанием, но не сомневаюсь, что в обществе к этому отнесутся гораздо снисходительнее, чем ты себе представляешь.

— И с каких это пор… — вопросил Джордж, вдруг неожиданно проявив ораторский пафос, — с каких это пор Лакландерам предлагают унизиться до того, чтобы рассчитывать на снисхождение других?

В ответ полковник Картаретт только беспомощно махнул рукой.

— Мне очень неприятно, что так получилось, но боюсь, что красивые слова при всей своей патетике никак не меняют сути дела.

— Да пошел ты к черту со своей назидательностью!

— Ну-ну, Джордж, не надо так!

— Чем больше я об этом думаю, тем хуже мне видятся последствия! Послушай, Морис, хотя бы ради соблюдения приличий…

— Приличия и были главным, чем я руководствовался.

— Это убьет мою мать!

— Я знаю, что для нее это будет тяжелым ударом. Я думал об этом.

— А Марк? Это его погубит! А он еще так молод! И только начинает свою карьеру!

— А как насчет другого молодого человека, тоже единственного сына, который только начинал свою карьеру?

— Но он умер! — воскликнул Джордж. — Он не страдает! Ему уже все равно!

— А как же его доброе имя? А каково его отцу?

— Я не могу и не стану состязаться с тобой в полемике. Я человек простой и старомодный. Я считаю, что друзья должны помогать друг другу, а старые семьи — держаться вместе.

— Даже за счет других друзей и старых семей? Перестань, Джордж, — сказал полковник.

Джордж побагровел и произнес изменившимся голосом:

— Верни мне рукопись отца! Отдай мне конверт. Я этого требую!

— Не могу, старина. Господи боже, неужели ты думаешь, что если бы совесть мне позволила избавиться от рукописи или сжечь ее, то я бы этого не сделал? Уж поверь, мне это нравится ничуть не больше, чем тебе.

Он убрал конверт во внутренний карман пиджака.

— Конечно, ты вправе обсудить это с леди Лакландер и Марком. Твой отец не оставил на этот счет никаких указаний. Кстати, я принес тебе копию письма, если ты решишь обо всем им рассказать. Вот она. — Полковник достал третий конверт и, положив на стол, направился к дверям. — И последнее, Джордж. Поверь, что мне искренне жаль. Будь у меня другой выход, я бы не раздумывая им воспользовался. Что?

Джордж Лакландер издал какой-то нечленораздельный звук и ткнул пальцем в сторону полковника.

— После этого, — сказал он, — само собой разумеется, что ни о каких отношениях между твоей дочерью и моим сыном не может быть и речи.

Полковник молчал так долго, что в наступившей тишине стало слышно тиканье часов на камине.

— Я не знал, — наконец произнес полковник, — что между ними есть какие-то отношения. Думаю, что ты заблуждаешься.

— Уверяю тебя, что нет. Однако обсуждать это излишне. Уверен, что и Марк, и Роуз сами поймут, что это невозможно. Без сомнения, ты с такой же легкостью загубишь ее судьбу, как лишаешь счастья нашу семью. — Он посмотрел на застывшее лицо полковника и добавил: — Она по уши влюблена в него. Не сомневайся!

— Если тебе сообщил об этом Марк…

— А с чего ты взял, что Марк? Мне… мне… — неожиданно Джордж смешался, а его звучный голос дрогнул.

— Тогда могу я осведомиться, с чего ты это взял? — Глядя на замешательство Джорджа Лакландера, у полковника возникли смутные подозрения о том, кто мог явиться источником информации. — Впрочем, это совершенно неважно. Уверяю тебя, этот источник заблуждается. Больше мне здесь делать нечего. Всего доброго.

С этими словами он вышел.

Джордж, так и не сумевший оправиться от ужасной новости, провожал его взглядом в окно. Им начинала овладевать паника. Подвинув к себе телефонный аппарат, он трясущимися пальцами набрал номер полковника. Трубку сняла женщина.

— Китти! Это вы?

Полковник направился домой коротким путем, называемым Речной тропой, которая шла через поместье Нанспардон от дороги и огибала площадку для гольфа. Затем она спускалась к Нижнему мосту, проходила через рощу Картареттов и тянулась дальше через владения капитана Сайса и мистера Финна, снова возвращаясь на дорогу у подножия холма.

Настроение у полковника было хуже некуда. Его тяготила ответственность за свое решение и расстраивала ссора с Джорджем Лакландером — хотя полковник и считал его надутым индюком, но они дружили с детства. Но особенно его удручали новость, что Роуз влюблена в Марка, и все более усиливавшееся подозрение, что Джорджу Лакландеру сообщила об этом не кто иной, как Китти.

Шагая по склону холма, он окинул взглядом небольшую долину, в которой были разбиты сады трех поместий. Завидев мистера Финна, бродившего по своему участку с кошкой на плече, полковник, памятуя о склоке с ним из-за места рыбалки, решил, что тот точно похож на старого злобного колдуна. А бедняга Сайс, как обычно, упражнялся в стрельбе по мишени из лука. А вон, покачивая бедрами и с длинным мундштуком в руке, показалась Китти, вышедшая из дома в обтягивающих брюках из тонкого бархата и яркой оранжевой блузке. Решив, что ее взгляд направлен на лежавший по другую сторону долины Нанспардон, полковник почувствовал приступ тошноты.

«Как я мог на ней жениться? Как?» — в который раз невольно подумал он.

Роуз, как всегда по вечерам, копалась в саду, обрезая увядшие головки цветов. Полковник вздохнул и перевел взгляд на вершину холма, где в просветах зелени то и дело мелькало форменное платье сестры Кеттл, катившей велосипед. Полковник решил, что для Суивнингса она все равно что последняя цифра периодической дроби.

Он спустился к Нижнему мосту, отделявшему его участок рыбной ловли вниз по течению от участка мистера Данберри-Финна, расположенного выше. Предметом ссоры стали воды под самим мостом. Полковник остановился и, опираясь на каменный парапет моста, стал вглядываться в темное зеленое царство подводного мира. Сначала он смотрел рассеянно, но вскоре напряг зрение. У левого берега реки неподалеку от полуразрушенного эллинга, где был привязан ялик, находилась заводь. В ней среди прочих то и дело мелькала внушительная тень: она могла принадлежать только Старушке! Полковник решил, что рыбалка перед ужином наверняка поможет ему снять напряжение, особенно если форель решит порезвиться на его участке реки. Оторвав взгляд от заводи, он посмотрел на поместье соседа и увидел, как мистер Финн — по‐прежнему с кошкой на плече — замер, разглядывая его в полевой бинокль.

— Проклятие! — пробормотал полковник и продолжил путь домой. За мостом он уже был вне поля зрения мистера Финна.

Тропинка пересекала узкий луг и поднималась к холму. Его рощица и перелесок капитана Сайса скрывали от глаз верхние владения трех поместий. Услышав впереди торопливую тяжелую поступь и шумное сопение, неизменно сопровождавшее любое передвижение мистера Финна, полковник сообразил, с кем ему предстоит встреча, и не ошибся. Через мгновение тот появился на тропинке собственной персоной, одетый в поношенную куртку с поясом и твидовую шляпу, утыканную блеснами, а висевшие на ленте очки делали его похожим на ирландца, играющего на волынке. В руках у него были самые разнообразные приспособления для рыбной ловли. Судя по всему, он собирался второпях, а сопровождавшая его миссис Томазина Твитчетт в свойственной кошкам манере недвусмысленно давала понять, что их совместное путешествие являлось простой случайностью, и не более того.

Тропинка была узкой, и кому-то предстояло уступить дорогу. Полковник, сытый по горло скандалами с соседями, отошел в сторону и ждал, пока двигавшийся с каменным лицом мистер Финн не пройдет мимо. Неожиданно кошка резко ускорила шаг и вырвалась вперед.

— Привет, подружка! — сказал полковник и наклонился, щелкнув пальцами.

Кошка смерила его взглядом и неторопливо продолжила путь, подергивая кончиком хвоста.

Полковник выпрямился и оказался лицом к лицу с мистером Финном.

— Добрый вечер, — поздоровался полковник.

— Сэр, — ответствовал мистер Финн и, приложившись пальцем к своей ужасной шляпе, принял важный вид. — Томазина, веди себя прилично!

Кошка же, демонстрируя своенравие, вернулась к полковнику и разлеглась у его ног.

— Славная киска, — заметил полковник и добавил: — Удачной рыбалки! Кстати, Старушка сейчас под мостом с моей стороны.

— В самом деле?

— Вы наверняка имели возможность в этом удостовериться, когда разглядывали меня в бинокль, — опрометчиво не сдержался полковник.

Если мистер Финн и был настроен миролюбиво, то от былого благодушия не осталось и следа, и он воинственно взмахнул садком.

— Насколько мне известно, — язвительно заметил он, — пейзаж как таковой не является предметом частного владения и любоваться им могут все желающие. Поправьте меня, если я ошибаюсь, но для лицезрения вод убегающих к горизонту потоков реки никакого разрешения не требуется.

— Не требуется, — согласился полковник. — По мне, так вы можете лицезреть хоть меня, хоть реку вплоть до Второго пришествия! Но если бы вы только знали… если бы вы… — он поскреб затылок, что для полковника было проявлением высшей степени душевного волнения, — мой дорогой Финн, если бы вы только знали… Господи, какая разница! Всего наилучшего!

Он обошел мистера Финна и поспешил по тропинке.

«И ради таких, — с неприязнью подумал он, — как этот нелепый шут гороховый, я взвалил на себя ношу, из-за которой могу лишиться душевного покоя до конца своих дней».

Он умерил шаг и вошел в свою рощицу. То ли повинуясь материнскому инстинкту, то ли проникшись необъяснимой кошачьей симпатией к полковнику, Томазина Твитчетт направилась за ним, время от времени мяукая и поглядывая, не зазевается ли какая птица. Уже на выходе из рощи он заметил пошатывавшегося капитана Сайса, который с луком в руке и колчаном на поясе что‐то искал в высокой траве.

— Привет, полковник, — поздоровался сосед. — Потерял проклятую стрелу. Что за напасть! Промазал по мишени, а теперь не могу найти.

— Промазал, и промазал прилично, верно? — раздраженно отозвался Картаретт, поражаясь столь явному проявлению безрассудства и беспечности — как-никак здесь все-таки ходят люди. Однако он принялся помогать в поисках, как, впрочем, и Томазина Твитчетт, которую явно заинтересовал шорох листвы, которую ворошили люди.

— Все верно, — согласился капитан Сайс, — отвратительный выстрел, но я увидел старика Финна, и он выбил меня из колеи. Ты слышал, какая история вышла у меня с его кошкой? Хуже не придумаешь! Чистая случайность, но этот болван и слышать ничего не хочет! Я извинялся и заверял, что сам переживаю, потому что люблю кошек.

Он сунул руку в опавшие листья, и Томазина Твитчетт моментально среагировала и впилась когтями в запястье.

— Ах ты маленькая дрянь! — выругался капитан Сайс и, стряхнув кошку, хотел было ей наподдать, но та ловко увернулась и, пресытившись их обществом, отправилась домой к котятам. Полковник извинился и, оставив капитана продолжать поиски, вышел из рощи на лужайку перед своим домом.

Его жена в яркой блузке и огромных серьгах раскачивалась в гамаке, свесив обтянутую черным бархатом ножку. На металлическом столике красовался поднос с напитками.

— Ты задержался, — лениво произнесла она. — Ужин через полчаса. Ходил в Нанспардон?

— Мне надо было повидать Джорджа.

— Зачем?

— По делам, связанным с его отцом.

— Лаконичный ответ.

— Это касается только их семьи, дорогая.

— И как поживает Джордж?

Полковник вспомнил его багровую физиономию и ответил:

— Все еще не может прийти в себя.

— Мы должны пригласить его на ужин. Кстати, он обещал завтра поучить меня играть в гольф и даже одолжить несколько клюшек. Правда, мило с его стороны?

— А когда вы об этом договорились?

— Да только что. Минут двадцать назад, — ответила она, не сводя с него глаз.

— Китти, мне бы этого не хотелось.

— Уж не ревнуешь ли ты меня к нему?

— А есть основания? — спросил полковник после долгой паузы.

— Нет.

— Я все равно не хочу, чтобы вы завтра играли в гольф.

— Но почему?

— Китти, что ты говорила Джорджу о Марке и Роуз?

— Ничего такого, чего ты и сам не видишь. Роуз по уши влюблена в Марка.

— Я тебе не верю.

— Мой дорогой Морис, ты же не думаешь, что девушка всю свою жизнь собирается провести возле своего папочки?

— Конечно, нет!

— Тогда что тебя удивляет?

— Но я… я не знал… Я и сейчас не верю…

— Он появился здесь пять минут назад, сам не свой, и они уединились в гостиной. Можешь пойти и убедиться лично. Если хочешь, можешь не переодеваться к ужину, я пойму.

— Спасибо, дорогая, — убитым голосом произнес Картаретт и направился в дом.

Не будь полковник столь расстроен и подавлен, он наверняка бы дал знать о своем приближении. А так он прошел по мягкому ковру и, открыв дверь, застал дочь в объятиях Марка Лакландера, из которых она если и пыталась освободиться, то не очень решительно.

Роуз и Марк отреагировали так, как и подобает застигнутым врасплох влюбленным. Они моментально отстранились друг от друга, причем Роуз сильно побледнела, а Марк покраснел. Ни один из них не проронил ни слова.

— Извини, дорогая. Прошу прощения, — сказал полковник и слегка поклонился в сторону дочери.

Взволнованная Роуз бросилась к отцу и, обняв за шею, воскликнула:

— Папочка, это же должно было когда-нибудь случиться, правда?

— Сэр, я хочу жениться на вашей дочери, — произнес Марк.

— А я этого не хочу, — добавила Роуз, — если ты будешь против. Я так ему и сказала.

Полковник осторожно высвободился из ее объятий и обнял за плечи.

— Откуда ты сюда приехал, Марк? — спросил он.

— Из Чайнинга. Сегодня я дежурил в больнице.

— Понятно. — Полковник посмотрел на влюбленных, понимая, какими беззащитными и ранимыми их делала пылкая страсть. — Присядьте, пожалуйста. Вы оба. Мне надо подумать, как вам сообщить нечто важное. Садитесь.

Не понимая, что происходит, они молча повиновались.

— Когда ты вернешься в Нанспардон, Марк, — начал полковник, — то увидишь, что твой отец очень расстроен. Причина тому — наш недавний с ним разговор. Я вправе пересказать его суть, но мне кажется, будет лучше, если ты все узнаешь от него самого.

— Что узнаю?

— Боюсь, нечто очень неприятное. Твой отец будет категорически против самой мысли о браке с Роуз.

— Этого не может быть! — не поверил Марк.

— Ты скоро в этом убедишься. Я не исключаю, что ты и сам посчитаешь для себя невозможным породниться с семейством Картареттов. — Полковник грустно улыбнулся. — Прости меня, милая Роуз, но это правда.

— Но, папочка, — вмешалась Роуз и спросила с оттенком иронии: — И что же такого ты натворил?

— Боюсь, что хуже не бывает, радость моя, — ответил отец.

— О чем бы ни шла речь, — сказал Марк, вставая, — смею вас заверить, что никакие ссоры не заставят меня изменить свои намерения относительно Роуз.

— Дело вовсе не в ссоре, — мягко ответил полковник.

— Отлично! — Марк повернулся к Роуз: — Не волнуйся, дорогая. Я отправлюсь домой и все улажу.

— Конечно, иди, — согласился полковник, — и во всем разберись.

Он взял доктора под руку и проводил до двери.

— Завтра ты будешь относиться ко мне совсем по-другому, Марк, — сказал он. — Сможешь ли ты поверить, что мой поступок является вынужденным и поступить по-другому я просто не могу, как бы этого ни хотел?

— «Вынужденным»? — удивленно переспросил Марк. — Да, разумеется… Конечно… — Он сжал челюсти и сдвинул брови, отчего фамильные черты Лакландеров стали особенно заметны. — Послушайте, сэр, если мой отец одобрит помолвку… а иного я и вообразить не могу… что скажете вы сами? И считаю своим долгом вас сразу предупредить, что никакие препоны с обеих сторон меня не остановят!

— В таком случае, — ответил полковник, — твой вопрос не требует никакого ответа. А сейчас я оставлю тебя попрощаться с Роуз, а потом ты пойдешь домой. До свидания, Марк.

Когда полковник ушел, Марк повернулся в Роуз и взял ее за руки.

— Какая-то ерунда! — сказал он. — Ну что такого могут учудить наши отцы, чтобы разлучить нас?

— Не знаю. Я не знаю, в чем дело, но мне ужасно тревожно. Папа так расстроен!

— Ну, пока мы не знаем подробностей, ставить диагноз не имеет смысла. Я отправляюсь домой и перезвоню тебе через пятнадцать минут. Бог сотворил настоящее чудо, одарив меня твоей любовью, Роуз. И ничто, — продолжил Марк с таким пылом, будто до него никто и никогда не говорил этих слов, — слышишь, ничто не может разлучить нас! До встречи, любимая.

Он поцеловал Роуз и удалился.

Оставшись в одиночестве, она задумалась о чувствах, которые они с Марком испытывали друг к другу. Куда делись ее обычные сомнения, вызванные боязнью причинить отцу боль своим замужеством? Осознав, что даже не особенно переживает из-за столь необычного поведения отца, она поняла, насколько сильное чувство ею овладело. Роуз подошла к большой стеклянной двери и посмотрела на поместье Нанспардон, лежавшее на другом краю долины. Переполнявшее ее счастье не оставляло в душе места для переживаний. Она впервые поняла всю силу любви.

Задумавшись, она совершенно потеряла счет времени, и к действительности ее вернул гонг, созывавший на ужин и раздавшийся одновременно со звонком телефона. Она подлетела к нему и взяла трубку.

— Роуз, — сказал Марк, — скажи мне прямо сейчас, что любишь меня. Прямо сейчас.

— Я люблю тебя.

— И дай мне свое самое честное слово, что выйдешь за меня замуж. Обещай мне, а лучше поклянись!

— Клянусь.

— Вот и хорошо. Я вернусь в девять часов.

— Ты узнал, что произошло?

— Да. И вопрос очень щекотливый. Да хранит тебя Господь, любимая. До встречи.

— Увидимся в девять, — подтвердила Роуз и, окрыленная, отправилась на ужин.

К восьми часам вечера капитан Сайс начал вновь погружаться в депрессию. Около пяти, когда солнце стояло над нок-реей, он выпил бренди с содовой, что немного подняло настроение. Положительный эффект усилился благодаря трем-четырем новым порциям, и он даже стал представлять себе, как займется каким-нибудь стоящим делом и достигнет в нем невероятных успехов. Однако потом каждый новый глоток спиртного постепенно нагонял на него тоску, и на этом этапе он обычно и брался за лук. Кстати, ту злополучную стрелу, лишившую жизни мать Томазины Твитчетт, он послал через рощицу на луг мистера Данберри-Финна, находясь как раз в таком состоянии, близком к самоубийству.

Сегодня уныние, овладевшее им, было сильнее обычного. Возможно, он почувствовал свое одиночество особенно остро, встретив полковника, к которому испытывал искреннюю симпатию. Вдобавок супружеская пара, ухаживавшая за ним, уехала в отпуск, а сам он не побеспокоился об ужине. Найдя наконец стрелу, капитан невесело захромал обратно на площадку для стрельбы, но стрелять расхотелось. Проклятая нога опять разболелась, но он все равно решил вернуться кружным путем и направился в сторону дороги.

Добравшись до холма, он увидел сестру Кеттл, сидевшую у обочины и хмуро разглядывавшую велосипед, перевернутый колесами вверх.

— Добрый вечер, капитан, — поздоровалась она и сообщила: — У меня прокололось колесо.

— Добрый вечер. В самом деле? Экая неприятность!

— Не хочется катить его три мили до Чайнинга, так что пытаюсь починить на месте. Накачивать шину бесполезно — я пробовала.

Она с сомнением посмотрела на разложенные рядом инструменты. Сайс некоторое время наблюдал, как она пытается сковырнуть покрышку с обода, и наконец не выдержал:

— Господи, да не так же! У вас ничего не выйдет!

— Похоже, вы правы.

— В любом случае, чтобы найти прокол, нужно ведро с водой.

Встретив ее беспомощный взгляд, он буркнул:

— Ладно, давайте его сюда!

Он перевернул велосипед и, бурча под нос что-то неразборчивое, покатил по тропинке к своему дому. Сестра Кеттл собрала инструменты и поспешила за ним. На ее лице появилось странное выражение сочувствия и снисходительности одновременно.

Капитан Сайс закатил велосипед в сарай садовника и принялся снимать колесо, даже не пытаясь поддержать разговор. Сестра Кеттл устроилась на скамейке и молча наблюдала за его действиями. Наконец она заговорила:

— Я очень вам признательна. День выдался на редкость хлопотным. В деревне настоящая эпидемия, да и других больных тоже хватает, а теперь еще эта авария! Слушайте, да у вас золотые руки — и так ловко все получается! Сегодня я заезжала в Нанспардон, — продолжала она. — У леди Лакландер разыгралась подагра, и доктор Марк попросил меня делать ей припарки.

Капитан Сайс невразумительно хмыкнул.

— И еще я заметила, что новый баронет уже почувствовал, какая на нем теперь лежит ответственность. Он пришел, когда я собиралась уходить. Цвет лица — просто ужас, а сам такой нервный! — продолжала без умолку трещать сестра Кеттл, болтая короткими ножками и прерываясь лишь на то, чтобы похвалить работу Сайса.

«Жаль, конечно, — думала она, разглядывая капитана. — Руки дрожат, лицо опухло, а все равно — какой славный! Право, жаль!»

Он заклеил прокол и, собрав колесо, поставил его на место. Закончив работу, Сайс начал подниматься и, неожиданно издав крик, схватился за поясницу и опустился на колени.

— Вот те на! — воскликнула сестра Кеттл. — Что? Люмбаго?

Капитан Сайс чертыхнулся и, стиснув зубы, попросил ее уйти.

— Вы уж простите, что так получилось, — извинялся он. — И пожалуйста, не обессудьте. О господи!

Теперь настала очередь сестры Кеттл продемонстрировать во всем блеске те качества, благодаря которым к ней обращались за помощью гораздо охотнее, чем к другим медсестрам. Она буквально излучала надежность, находчивость и уверенность. Даже не всегда уместные ремарки оказывали благотворное действие. На причитания и мольбы капитана Сайса оставить его одного, перемежавшиеся с яростными проклятиями при новых приступах боли, она не обратила ни малейшего внимания. Она опустилась перед ним на четвереньки и помогла ему подняться. Ему пришлось опереться на ее плечо и, согнувшись в три погибели, дотащиться сначала до скамейки, а потом и до дома, где она уложила его на диван в неуютной холостяцкой гостиной.

— Вот и славно! — сказала она.

Покрывшись испариной и задыхаясь, он молча смотрел на нее.

— И что же с вами теперь делать? Кажется, я видела в прихожей плед. Погодите!

Она вышла и вернулась с пледом. Не переставая разговаривать, она осторожно укрыла его, стараясь не причинить боли, снова вышла и принесла стакан с водой.

— Наверное, удивляетесь, что я хозяйничаю тут как дома. Выпейте-ка лучше пару таблеток аспирина.

Он безропотно подчинился.

— Пожалуйста, не беспокойтесь, — простонал он. — Спасибо за все, а дальше я как-нибудь сам.

Сестра Кеттл бросила на него взгляд и снова вышла.

В ее отсутствие он попытался приподняться, но, скривившись от острой боли, понял, что не в состоянии. Сестра Кеттл отсутствовала очень долго, и он уже начал размышлять, как ему выжить, пока приступ не пройдет, как услышал ее шаги в другом конце дома. Через мгновение она появилась с двумя грелками в руках.

— Сейчас для вас самое главное — это тепло.

— Где вы их взяли?

— Одолжила у Картареттов.

— Боже милостивый!

Она подложила их ему под спину.

— Попозже к вам зайдет доктор Марк, — сообщила она.

— Боже милостивый!

— Он как раз был у Картареттов, и если хотите знать мое мнение, то очень даже скоро мы услышим о предстоящей свадьбе. Во всяком случае, — добавила она, досадливо поморщившись, — я бы в этом ничуть не сомневалась, не будь они чем-то расстроены. — К ужасу капитана, она принялась стаскивать с него обувь.

— Взяли! Дружно! — воскликнула сестра Кеттл, отдавая дань морским традициям, чтобы сделать приятное бывшему моряку. — Аспирин действует?

— Я… думаю, да. Умоляю вас…

— Ваша спальня, должно быть, наверху?

— Умоляю вас…

— Послушаем, что скажет доктор, но я бы на вашем месте временно расположилась в комнате прислуги, чтобы не мучить себя подъемом по лестнице. При условии, конечно, — добавила сестра Кеттл, хохотнув, — что эта комната не занята никакой экономкой.

Она заглянула ему в глаза с такой доброжелательностью и простодушной уверенностью, что он был рад ее помощи и отказаться был не в силах.

— Может, чашку чаю? — предложила она.

— Нет, спасибо.

— Ничего покрепче я вам предлагать не стану, пока доктор не даст на этот счет особых распоряжений.

Он покраснел и, поймав ее взгляд, улыбнулся.

— Так-то лучше, — одобрительно заметила она.

— Мне ужасно стыдно, что я доставляю столько хлопот.

— Я могла бы сказать то же самое о своем велосипеде, верно? А вот и доктор.

Она снова вышла и вернулась с Марком Лакландером.

Марк, выглядевший значительно бледнее пациента, довольно сухо оборвал его возражения:

— Хорошо, если вам не нужна медицинская помощь, считайте, что я зашел просто так.

— Господи боже, мой дорогой, я совсем не в этом смысле… Я ужасно благодарен, но… у вас и так хватает забот… вы же такой занятой человек… а тут еще я…

— Думаю, что вас все же следует осмотреть, — сказал Марк. — Не беспокойтесь, переворачивать мы вас не будем. Если боль не отпустит, — сказал он после быстрого осмотра, — придется принимать более решительные меры. Сейчас сестра Кеттл уложит вас в кровать…

— Боже милостивый!

— …и придет проведать завтра. Я тоже загляну. Вам понадобятся кое-какие лекарства. Я позвоню в больницу, чтобы их доставили сюда немедленно. Договорились?

— Спасибо, спасибо. Вы и сами, — неожиданно для себя добавил Сайс, — неважно выглядите. Извини, что причинил столько беспокойства.

— Все в порядке. Мы перенесем сюда вашу кровать и поставим ее возле телефона. Если что — сразу звоните. Кстати, миссис Картаретт предложила…

— Нет! — взревел капитан Сайс и побагровел.

— …послать вам еды, — закончил Марк начатую фразу. — Но к завтрашнему дню вы и сами можете быть уже на ногах. А пока, полагаю, вас можно смело оставить на попечение сестры Кеттл. Всего доброго.

Когда он ушел, сестра Кеттл жизнерадостно заявила:

— Раз вы не хотите, чтобы вокруг вас крутились прелестные дамочки, придется потерпеть меня. Сейчас мы вас умоем и подготовим ко сну.

Через полчаса он был уложен в постель с чашкой горячего молока и тарелкой с сандвичами. Убедившись, что до лампы легко дотянуться, сестра Кеттл стала прощаться с присущей ей жизнерадостностью.

— Ну что ж, — сказала она, — как говорится, пора и честь знать. Ведите себя хорошо и будьте паинькой.

— Спасибо, — смущенно пробормотал капитан Сайс, явно испытывая неловкость. — Спасибо, спасибо.

Она была уже в дверях, когда ее остановил голос капитана:

— Я… я полагаю, вы не читали «Кратких жизнеописаний» Джона Обри[25]?

— Нет, — ответила она. — А это кто?

— Среди прочего он написал «краткое жизнеописание» некоего сэра Джонаса Мура, которое начинается со слов: «Он вылечил себя от ишиаса, обварив ягодицы кипятком». Я искренне рад, что вы не стали прибегать к столь радикальному лечению.

— Замечательно! — Сестра Кеттл буквально расцвела. — Вижу, что вы наконец вылезаете из своей раковины. Счастливо оставаться!

Следующие три дня сестра Кеттл постоянно разъезжала по округе, навещая больных, и, будучи от природы женщиной очень наблюдательной, не могла не заметить, что здесь происходило нечто неладное. Где бы она ни оказалась — у леди Лакландер, которой накладывала примочку на распухший палец ноги, в поместье Хаммер-Фарм, где обрабатывала абсцесс у дочки садовника, у капитана Сайса, продолжавшего страдать от непонятно затянувшегося приступа люмбаго, — везде ощущалась какая-то напряженность в поведении не только пациентов, но и молодого доктора Марка. Роуз Картаретт, с которой она столкнулась в саду, поразила ее своей бледностью и нервозностью, полковник выглядел подавленным, а миссис Картаретт, напротив, чрезмерно возбужденной.

— Кеттл, — обратилась к ней в среду леди Лакландер, морщась от обработки больного пальца, — у тебя нет никакого снадобья от угрызений совести?

Сестра Кеттл ничуть не обижалась на такое фамильярное обращение со стороны леди Лакландер. Они были знакомы уже лет двадцать, и в словах старой леди звучала доверительность и даже теплота, которую медсестра так ценила.

— От такого недуга лекарства еще не придумали, — ответила она.

— Жаль. А сколько лет, — продолжала леди Лакландер, — ты пользуешь больных в Суивнингсе?

— Тридцать, если считать пять лет в больнице Чайнинга.

— Двадцать пять лет припарок, примочек, клистиров и прочих прелестей, — задумчиво протянула леди Лакландер. — За это время ты наверняка нас всех хорошо узнала. Ничего так не выдает натуру человека, как болезнь, — заметила она и неожиданно добавила: — И ничего так не скрывает ее, как любовь. Это ужасно больно, — пожаловалась она, показывая на палец.

— Потерпите, дорогая, осталось чуть-чуть, — попросила сестра Кеттл, которой леди Лакландер, в свою очередь, тоже позволяла так к себе обращаться. — А что вы имели в виду, когда сказали, что любовь скрывает натуру человека?

— Когда люди влюблены, — объяснила леди Лакландер, невольно вскрикнув от боли, когда сестра Кеттл накладывала мазь, — они инстинктивно стараются преподнести себя в наилучшем свете. Они выставляют напоказ особо привлекательные черты, совсем как фазан по весне свое роскошное брачное оперение. Они проявляют такие добродетели, как благородство, милосердие и скромность, и рассчитывают, что их оценят по достоинству. Они развивают в себе удивительную способность подавлять недостатки, и делают это не нарочно, а неосознанно. В этом, Кеттл, заключается заложенный природой механизм ухаживания.

— Надо же!

— Только не пытайся сделать вид, что для тебя это новость, потому что ты наверняка это знаешь. Ты отличаешься здравомыслием, которого так недостает многим здешним обитателям. Конечно, ты любишь посплетничать, — добавила леди Лакландер, — но никогда не злословишь, так ведь?

— Разумеется! Как можно!

— Вот именно! А теперь скажи мне честно и без обиняков, что ты о нас думаешь.

— В смысле об аристократах?

— Именно в этом смысле! Ты не находишь, что мы, — продолжала леди Лакландер, смакуя каждый произносимый эпитет, — изнеженны, никчемны, порочны, старомодны и вообще не нужны?

— Нет, не нахожу! — твердо заявила сестра Кеттл.

— А между тем иные из нас именно таковы.

Сестра Кеттл устроилась на корточках поудобнее, не выпуская из рук пятки леди Лакландер.

— Дело не столько в людях, сколько в идее как таковой, — пояснила она.

— А, так ты веришь в сословные различия, совсем как в эпоху Елизаветы Первой. Настоящий Улисс в юбке! Но не забывай, что благородство теперь должно подтверждаться делами.

Сестра Кеттл рассмеялась и призналась, что не понимает, о чем речь. Леди Лакландер пояснила, что если люди позволяют себе перейти определенную границу, то они сами напрашиваются на неприятности.

— Я хочу сказать, — продолжала леди Лакландер, морщась от боли и подбирая слова, — что в определенных областях, которыми мы занимаемся по праву наследования, нам надлежит вести себя подобающе и соответствовать возложенным ожиданиям. Иначе говоря, не важно, как к нам относятся люди, важно другое — они по-прежнему рассчитывают, что в неких обстоятельствах мы поведем себя вполне определенным образом, и никак иначе. Я права, Кеттл?

Сестра Кеттл подтвердила, что, наверное, да.

— А впрочем, мне наплевать, что думают другие, хотя… — Леди Лакландер не договорила и о чем-то глубоко задумалась, пока сестра Кеттл обрабатывала палец и бинтовала ногу. — Короче говоря, — прервав молчание, вдруг с пылом воскликнула старая леди, — мы можем позволить себе практически все, за исключением недостойного поведения! Оно просто недопустимо! Я очень беспокоюсь, Кеттл, — сказала она и в ответ на удивленный взгляд медсестры поинтересовалась: — Скажи‐ка, в деревне болтают о моем внуке? О его романе?

— Есть немного, — подтвердила сестра Кеттл. — Но ведь разве это не чудесно? Она очень славная девушка. И к тому же унаследует солидное состояние.

— Хм.

— А в наши дни это немаловажно. Говорят, полковник все завещал дочери.

— Марк, — сказала леди Лакландер, — конечно, ничего не получит, пока сам не унаследует титул баронета. Но меня тревожит совсем другое.

— Что бы вас ни тревожило, леди Лакландер, я бы на вашем месте обязательно посоветовалась с доктором Марком. Он умен и рассудителен не по годам.

— Голубушка, ты и сама заметила, что мой внук сейчас влюблен. Поэтому, проявляя болезненную щепетильность, он, как я уже говорила, вряд ли способен рассуждать и оценивать происходящее здраво. Кроме того, Марк является стороной заинтересованной. Нет, я должна найти выход сама, Кеттл. Ты ведь будешь проезжать мимо Хаммер-Фарм по дороге домой?

Сестра Кеттл подтвердила, что будет.

— Я написала записку полковнику Картаретту. Окажи мне любезность — завези ее.

Сестра Кеттл пообещала и забрала листок со стола.

— Какая жалость, — пробурчала леди Лакландер, когда сестра Кеттл собралась уходить, — что бедняга Джордж уродился таким безмозглым.

Она еще больше утвердилась в правоте своего суждения о сыне, увидев его на следующий вечер играющим в гольф с миссис Картаретт. Достигнув опасного для Лакландеров возраста, Джордж совсем потерял голову из-за Китти Картаретт, которая умело его раззадоривала, играя на приятном каждому мужчине чувстве собственной неотразимости. Она не уставала повторять, что он настоящий рыцарь, окрашивая в благородные цвета те порывы, которые обычно расцениваются совсем по-другому. Ничтожные знаки расположения, которыми она позволяла себе его одаривать в микроскопических дозах, не могли не расцениваться им иначе, как поощрение дальнейших ухаживаний. На площадке для гольфа ему дозволялось наблюдать за ней в момент нанесения удара, позволялось высказывать критические замечания и давать рекомендации.

Хотя интерес Джорджа явно выходил за рамки чисто спортивного, миссис Картаретт не подавала виду, что ей об этом известно, и ему разрешалось оценивающе наблюдать со стороны, как она раз за разом грациозно размахивается клюшкой, а потом подходить и вносить исправления.

В сопровождении лакея, который нес ее рисовальные принадлежности и трость-сиденье[26], леди Лакландер шествовала в вечерней прохладе в сторону реки, поглядывая на пантомиму, которую ее сын разыгрывал со своей ученицей на стартовой площадке. Она видела, как Джордж, приподнявшись на цыпочки, раскачивался и, склонив голову набок, следил за тем, как миссис Картаретт замахивается и наносит удар. Леди Лакландер с раздражением отметила, что при замахе и ударе у той двигалось все, что только может двигаться у женщины. Омерзение при виде этой парочки вдруг уступило место неожиданной мысли.

«Неужели Джордж решил прибегнуть к тактике обходного маневра, чтобы повлиять на Мориса? — подумала она. — Но нет, у бедняги на это не хватит мозгов».

Фигуры скрылись за холмом, и леди Лакландер продолжила путь, погрузившись в мрачные мысли. Из-за подагры ей пришлось надеть большие охотничьи сапоги покойного мужа, на голове красовался старинный колониальный шлем от солнца, а довершали наряд мешковатая шерстяная юбка и бесформенная блуза. Пальцы рук, как обычно, были унизаны перстнями с бриллиантами.

Добравшись до Нижнего моста, леди Лакландер с лакеем свернули налево и остановились у зарослей бузины, откуда открывался вид на излучину реки. Следуя указаниям хозяйки, лакей поставил этюдник, принес в кувшине воды из реки, разложил складной табурет и положил трость-сиденье рядом. Чтобы охватить взглядом нарисованное в целом, старая леди имела обыкновение отходить назад и, устроившись на трость-сиденье, созерцать свое творение издали.

Лакей ушел. В Нанспардон леди возвращалась самостоятельно, как только рисование ей наскучивало, но всегда успевала переодеться к ужину, начинавшемуся в девять часов. Свои вещи она оставляла на месте, и их потом забирал лакей. Водрузив на нос очки, леди Лакландер устремила на пейзаж испытующий взгляд, похожий на те, которыми сестра Кеттл обычно одаривала капризных пациентов, и погрузилась в работу.

Она приступила к творчеству на лугу левого берега Чайна в половине седьмого.

В семь часов мистер Данберри-Финн собрал рыболовные снасти у подножия холма, где рыбачил, но направился не к мосту, а выше по течению.

В семь часов Марк Лакландер, навестив больного в деревне, шел пешком вдоль холма. Он прихватил саквояж с инструментами, чтобы вскрыть абсцесс у дочки садовника в поместье Картареттов, а также ракетку и спортивную обувь, поскольку намеревался потом поиграть с теннис с Роуз. Он также собирался очень серьезно поговорить с ее отцом.

В семь часов вечера сестра Кеттл, выполнив просьбу леди Лакландер и доставив записку, подкатила на велосипеде к дому капитана Сайса.

В семь часов сэр Джордж Лакландер, воспользовавшись тем, что в тени деревьев их никто не видит, заключил миссис Картаретт в страстные объятия.

Все надежды, переживания и страхи, которые постепенно набирали силу со дня смерти сэра Гарольда Лакландера, достигли наконец своего апогея и слились воедино подобно горным ручьям, чьи причудливые русла рано или поздно приносят воды в единый бурный поток.

Роуз и полковник сидели у него в кабинете и смотрели друг на друга, не скрывая волнения.

— Когда Марк тебе все рассказал? — спросил полковник Картаретт.

— В тот самый вечер… когда ты вошел… и застал нас. Он отправился в Нанспардон, узнал все от отца, а потом вернулся и пересказал мне. Знаешь, — продолжала она, устремив на отца взгляд васильковых глаз из-под черных ресниц, — знаешь, Марку все равно бы не удалось притвориться, что ничего не случилось. Просто удивительно, как мы с ним читаем мысли друг друга.

Полковник подпер рукой подбородок и грустно улыбнулся: он считал подобные мысли одним из вечных заблуждений влюбленных.

— Моя бедная малышка, — прошептал он.

— Папа, ты же понимаешь, ты не можешь не понимать, что в принципе Марк полностью на твоей стороне. Потому что… факты нельзя скрывать и ничего не должно быть тайным. Я имею в виду теоретически.

Улыбка на лице полковника скривилась, но он промолчал.

— И я с этим полностью согласна, абсолютно! Но бывают обстоятельства…

— Ага! — не удержался от возгласа полковник.

— …бывают особые случаи, когда общее правило не работает. Потому что оно приносит несчастье. Марк говорит, что еще одно потрясение после смерти сэра Гарольда его бабашка просто не переживет.

Из окон кабинета полковника открывался вид на рощу, часть луга у подножия холма, которую не закрывали деревья, Нижний мост и небольшой участок на правом берегу реки. Роуз подошла к окну и бросила взгляд вниз.

— Она отправилась рисовать и сейчас сидит где-то там на лугу, а рисует она, только когда сильно нервничает.

— Она прислала мне записку. Просит спуститься и поговорить с ней в восемь часов. Видимо, надеется, что к этому времени закончит рисунок и немного успокоится. Ужасно неудобное время, дорогая, но делать нечего. Я не стану с вами ужинать и попробую порыбачить. Пусть мне что-нибудь оставят перекусить, и извинись за меня перед Китти.

— Хорошо, — с наигранной легкостью пообещала Роуз и, помолчав, добавила: — Правда, остается проблема с папой Марка.

— С Джорджем?

— Да, с ним. Мы все, конечно, знаем, что он звезд с неба не хватает, но он все равно отец Марка и отказывается…

Роуз запнулась, ее губы задрожали, а глаза наполнились слезами. Она бросилась в объятия к отцу и разрыдалась.

— Что толку храбриться? — всхлипывала она. — Я совсем не храбрая! Когда Марк сделал мне предложение, я ему отказала, боясь, что ты расстроишься, но это разбило мне сердце, и потом, когда он снова об этом заговорил, я согласилась. А теперь, когда мы так любим друг друга, Бог посылает нам новое испытание. И мы должны принести их семье такое ужасное несчастье! Марк, конечно, заверяет, что они справятся и что для нас это ничего не изменит, но я же знаю, что это не так! Как же я могу выйти замуж за Марка, если все время буду помнить, как его родные к тебе относятся? К тебе, кого я люблю больше всех на свете, если не считать Марка? А его отец, — снова всхлипнула Роуз, — говорит, что, если Марк на мне женится, он никогда его не простит и что между нашими семьями будет вечная вражда, как у Монтекки с Капулетти, и кому нужен такой брак, если он обоим — и мне, и Марку — принесет одни несчастья?

— Моя бедная малышка, — прошептал разволновавшийся и расчувствовавшийся полковник и неловко похлопал ее по спине.

— От этого зависит счастье стольких людей! — Роуз никак не могла успокоиться. — Счастье всех нас!

Отец вытер ей платком глаза и, поцеловав, отстранился. Потом подошел к окну и посмотрел на Нижний мост и выглядывавшие из-за деревьев крыши поместья Нанспардон. На площадке для гольфа никого не было.

— Знаешь, Роуз, — сказал он изменившимся голосом, — ответственность за решение лежит не только на мне. Окончательное решение еще предстоит принять, и я буду руководствоваться тем, что услышу. Не стану тебя обнадеживать, но мне кажется, что выход еще можно найти. У меня еще есть время до встречи с леди Лакландер, и я не стану с этим затягивать. Я отправлюсь прямо сейчас — зачем терять время?

Он подошел к письменному столу, отпер ящик и достал из него конверт.

— А Китти?.. — спросила Роуз.

— Да, — ответил полковник, — она знает.

— Это ты ей сказал, папа?

Полковник ответил уже в дверях, не оборачиваясь и с нарочитой небрежностью:

— Нет-нет. Она договорилась поиграть с Джорджем в гольф, и тот, думаю, не удержался и все ей рассказал. Самонадеянности ему не занимать!

— Так она сейчас играет в гольф?

— Она? Думаю, что да, — подтвердил полковник. — По-моему, он за ней заходил. Ей полезно бывать на свежем воздухе.

— Наверное, — согласилась Роуз.

Полковник отправился с визитом к мистеру Данберри-Финну. Он прихватил с собой спиннинг, рассчитывая, что после встречи с леди Лакландер вечерняя рыбалка поможет ему успокоиться. С собой он взял верного спаниеля Скипа, приученного хорошо себя вести и не мешать хозяину.

Леди Лакландер посмотрела на инкрустированные алмазами часики, которые носила на необъятной груди, и обнаружила, что занималась живописью уже целых полчаса. Однако и сейчас ее старания ничем не могли порадовать.

«Просто удивительно, — подумала она, — как при моем характере и решительности полотна получаются такими убогими. Впрочем, теперь я лучше готова к встрече с Морисом Картареттом, а это многого стоит. Если он не опоздает — а он никогда не опаздывает, — то ждать осталось всего час».

Она немного развернула эскиз и, сделав несколько мазков зеленым, отошла назад, воткнула трость-сиденье в землю и, устроившись на нем, принялась разглядывать плоды своих трудов сквозь лорнет, усыпанный бриллиантами. Под тяжестью ее грузного тела ножка сиденья вдавилась в мягкую почву, и даже ограничительный диск, который не должен был этого допустить, погрузился на несколько дюймов в землю. Когда леди Лакландер вернулась к этюднику, она не стала забирать с собой трость-сиденье, оставшееся стоять на месте, напоминая огромный безобразный гриб. Торчавшую из земли конструкцию было хорошо заметно с окружающих низину холмов, откуда и разглядывал ее дальнозоркий мистер Финн, глядя поверх очков, когда подходил к Нижнему мосту в сопровождении Томазины Твитчетт. Оставаясь на правом берегу, он старался размеренными и точными движениями спиннинга забрасывать блесну как раз в то место, где чаще всего видели Старушку. Леди Лакландер, обладавшая острым слухом, по одному свисту разматывавшейся лески безошибочно определила и личность рыболова, и его действия, хотя и не видела его самого.

В это самое время на верху холма полковник Картаретт, застав в Джейкобс-Коттедж только семь кошек, обошел дом и тут же заметил внизу фигурки леди Лакландер и мистера Финна, будто нарисованные на воображаемой карте сестры Кеттл. Пожилая леди сидела на складном стульчике перед этюдником, а чудаковатый сосед медленными и расчетливыми движениями забрасывал спиннинг у Нижнего моста.

«У меня есть время переговорить с ним до встречи с ней, — подумал полковник, — но если мы разминемся, оставлю конверт здесь».

Он подсунул конверт под входную дверь мистера Финна и с неспокойным сердцем направился по тропинке к реке. Верный спаниель Скип бежал следом.

Сестра Кеттл, выглянувшая в окно гостиной капитана Сайса, увидела, как полковник спускается вниз и вскоре исчезает за рощицей. Она еще раз размяла сильными ладонями поясницу капитана Сайса и заметила:

— Полковник отправился на вечернюю рыбалку. А вы пару дней назад ни за что бы не выдержали такую пытку массажем, верно?

— Верно, — глухо отозвался тот. — Не выдержал бы.

— Понятно. Вот и вся признательность, которой я удостоилась за свои труды!

— Нет-нет, что вы, что вы! — смутившись, забормотал он, поворачивая голову, чтобы посмотреть на нее. — Боже милостивый, как вы можете так говорить!

— Ладно-ладно, не обращайте внимания. Я просто пошутила. Ну вот! На сегодня мы закончили, а скоро вы вообще перестанете нуждаться в моих услугах.

— Конечно, я же не могу злоупотреблять вашей добротой вечно.

Сестра Кеттл начала собираться и, сделав вид, что не слышала последней ремарки капитана, отправилась помыть руки. Вернувшись, она застала капитана сидящим на кровати и одетым в брюки и рубашку. Сверху он накинул домашний халат и шарф.

— Господи боже! — изумилась сестра Кеттл. — И все без посторонней помощи!

— Надеюсь, вы не откажете мне в удовольствии и перед уходом выпьете со мной.

— На работе?

— А разве вы ее не закончили?

— Что ж, ладно, я выпью с вами, только обещайте, что после моего ухода вы не продолжите праздновать в одиночку.

Капитан Сайс покраснел и пробормотал что-то насчет отсутствия альтернативы.

— Ну-ну, — засомневалась сестра Кеттл. — Займите себя чем-нибудь полезным! Вот уж причина, нечего сказать!

Они выпили, оба чувствуя, как им комфортно в обществе друг друга. Капитан Сайс поднялся и, опираясь на палку, доковылял до шкафа, откуда достал альбом с фотографиями времен своей службы на флоте. Сестра Кеттл обожала фотографии и с неподдельным интересом начала разглядывать бесконечные снимки военных кораблей, портов и сослуживцев. Перевернув очередную страницу, она неожиданно обнаружила маленькую, но мастерски выполненную акварель корвета и иллюстрированное меню с забавными крошечными карикатурами на полях. Она искренне восхитилась ими и, заметив на лице хозяина выражение сомнения и страха, воскликнула:

— Неужели вы это нарисовали сами? Не может быть! Да вы настоящий художник!

Не говоря ни слова, он достал маленькую папку и передал ей. В ней оказались рисунки. Хотя сестра Кеттл ничего не понимала в живописи, но зато отлично знала, что именно ей нравится. А рисунки ей действительно очень понравились. Живые и реалистичные, они вызвали у нее настоящий восторг, о чем она не преминула сообщить капитану. Она уже собиралась закрыть папку, когда ее внимание привлек рисунок, лежавший лицевой стороной вниз. Перевернув его, она увидела женщину, изображенную в шезлонге и с сигаретой в нефритовом мундштуке. На заднем плане цвели яркие бугенвиллеи.

— Господи! — изумилась сестра Кеттл. — Да это же миссис Картаретт!

Если Сайс и сделал движение, чтобы выхватить рисунок, то вовремя сдержался и быстро пояснил:

— Познакомился с ней на вечеринке на Дальнем Востоке, когда был в отпуске на берегу. Уже и забыл об этом.

— Наверное, это было еще до ее замужества? — простодушно поинтересовалась сестра Кеттл. — Закрыв папку, она продолжила: — Знаете, мне кажется, вы могли бы нарисовать иллюстрированную карту Суивнингса.

Она рассказала ему о своей мечте и начала собирать свои вещи. Он тоже поднялся, не сумев сдержать возгласа боли.

— Вижу, что моя работа еще не закончена, — заметила она. — Завтра в это же время вас устроит?

— Ну конечно! — обрадованно подтвердил он. — Спасибо, огромное спасибо! — Он вымученно ей улыбнулся и проводил взглядом до рощи. Время было без четверти девять.

Сестра Кеттл оставила велосипед в деревне, где собиралась провести вечер в женском благотворительном обществе, и решила добраться до нее по тропинке, ведущей к реке. Над речной долиной сгущались сумерки, и в наступившей тишине шаги по утрамбованной почве раздавались особенно гулко. Она спускалась с холма, невольно прислушиваясь, и однажды даже остановилась и оглянулась. Сзади послышался характерный звук спущенной тетивы и тут же глухой удар стрелы в мишень. Улыбнувшись, она продолжила путь. Тишину наступавшей ночи нарушали только редкие и привычные звуки сельской жизни да негромкое журчание воды в реке.

Она не стала переходить Нижний мост и направилась по правому берегу мимо зарослей бузины и ивняка. Серповидные ивы, росшие от кромки берега до луга, в сумерках казались призрачными. В воздухе стоял запах листьев и сырой почвы. Как порой бывает с одинокими путниками, сестре Кеттл почудилось, будто за ней наблюдают, но она, будучи здравомыслящей женщиной, выкинула эти мысли из головы.

«Становится прохладно», — подумала она.

Неожиданно из зарослей ивы послышался громкий скорбный вой, нарушивший ночную тишину. Из зарослей прямо перед ней выпорхнул дрозд. Вой на мгновение оборвался и тут же раздался снова. Это выла собака.

Сестра Кеттл пробралась сквозь заросли и вышла на открытое место у самого берега. Там лежало тело полковника Картаретта, которого оплакивал его верный спаниель Скип.

Сестре Кеттл уже приходилось иметь дело со смертью. Она и без горестного воя Скипа сразу поняла, что человек, лежавший ничком на прибрежной траве, мертв. Опустившись рядом на колени, она просунула руку под твидовый пиджак и шелковую сорочку и поняла, что труп уже остывал. Лицо мужчины закрывала твидовая шляпа с заткнутыми за ленту блеснами. Похоже, что ее специально так положили. Она взяла шляпу и застыла на месте. На виске полковника зияла огромная вмятина, похожая на удар молотком по вылепленной из воска голове. Спаниель задрал голову и снова завыл.

— Да замолчи ты! — в сердцах воскликнула сестра Кеттл и, положив шляпу на место, поднялась, нечаянно задев головой ветку. Птицы, устроившиеся было на ночь в ивняке, забеспокоились, и некоторые с криком вспорхнули в воздух. В реке равнодушно журчала и булькала вода, а из нанспардонского леса раздавалось гулкое уханье совы.

«Его убили», — подумала сестра Кеттл.

В ее голове вихрем пронеслись все постулаты полицейского расследования, почерпнутые из столь любимых ею детективов. Она вспомнила, что тело ни в коем случае нельзя трогать. Нужно немедленно сообщить о случившемся в полицию, но послать туда было некого. Еще, кажется, нельзя оставлять тело без присмотра, но чтобы добраться до телефона или известить мистера Олифанта — сержанта полиции Чайнинга, — ей придется на это пойти. Правда, у тела наверняка останется спаниель, который будет сидеть рядом и выть. Хотя становилось темно, а луна еще не взошла, возле тела полковника еще было видно поблескивавшую в траве чешую и лезвие ножа. В шаге ближе к воде лежал спиннинг. Конечно, трогать ничего нельзя. Сестра Кеттл вдруг подумала о капитане Сайсе, которого, как она недавно узнала, звали Джеффри, и от души пожалела, что его не было рядом, чтобы помочь ей. Эта неожиданная мысль сильно удивила ее саму, и в некотором смятении она поспешила переключиться с Джеффри Сайса на Марка Лакландера.

«Нужно связаться с доктором», — решила она.

Сестра Кеттл потрепала Скипа, который жалобно заскулил и поскребся когтями о ее колени.

— Не нужно выть, песик, — сказала она дрогнувшим голосом. — Хороший мальчик! Сиди тихо! — С этим напутствием она взяла сумку и тронулась в путь.

Выбираясь из ивняка, сестра Кеттл впервые задумалась о том, кто же мог лишить полковника Картаретта жизни. Где-то хрустнула ветка.

«А что, если убийца еще где-то рядом?! — вдруг сообразила она. — Господи, спаси и помилуй!» Она ускорила шаг и быстро направилась по тропинке к Нижнему мосту, стараясь не смотреть на густые заросли и темные прогалины по сторонам. В зашторенных окнах всех трех усадеб у подножия холма виднелся свет, но до них, казалось, было очень далеко.

Сестра Кеттл перешла через Нижний мост и стала подниматься по извилистой тропинке, огибавшей площадку для гольфа, пока не добралась до рощи возле поместья Нанспардон. Только сейчас она вспомнила, что у нее в сумке имелся фонарь. Она вытащила его и сообразила, что задыхается. Решив, что она запыхалась от слишком быстрого подъема, сестра Кеттл призвала себя сохранять спокойствие. Речная тропинка шла вдоль рощи и выходила на дорогу, ведущую в поместье, но можно было срезать путь, направившись до усадьбы прямиком через рощу. Так она и сделала и вскоре оказалась перед открытыми воротами, за которыми виднелся внушительный фасад георгианского особняка.

Открывший дверь лакей был ей знаком.

— Это снова я, Уильям, — сказала сестра Кеттл. — Доктор сейчас дома?

— Он вернулся около часа назад, мисс.

— Мне нужно его увидеть. Это срочно.

— Вся семья сейчас в библиотеке, мисс. Я узнаю…

— В этом нет необходимости, — возразила сестра Кеттл. — Впрочем, как угодно. Поступайте, как считаете нужным, но я все равно пойду за вами. Попросите его выйти и поговорить со мной.

Лакей с сомнением взглянул на нее, но, увидев выражение ее лица, смирился. Он пересек большой холл, открыл дверь в библиотеку и, оставив ее открытой, громко объявил:

— Мисс Кеттл к доктору Лакландеру, миледи.

— Ко мне? — удивился Марк. — О господи! Хорошо, я сейчас выйду.

— Пусть она войдет! — распорядилась леди Лакландер. — Поговори с ней здесь, Марк. Я хочу повидать Кеттл.

Услышав эти слова, сестра Кеттл быстро вошла в библиотеку, не дожидаясь приглашения. Все трое Лакландеров сидели в креслах, но при виде вошедшей женщины Джордж и Марк поднялись. Марк внимательно на нее посмотрел и тут же подошел.

— Кеттл! Что случилось? Да на тебе лица нет! — воскликнула леди Лакландер.

— Добрый вечер, леди Лакландер, — ответила сестра Кеттл. — Добрый вечер, сэр Джордж. — Заложив руки за спину, она подняла глаза на Марка: — Я могу обратиться к вам, сэр? Случилось несчастье!

— Слушаю, сестра. С кем?

— С полковником Картареттом, сэр.

На лицах присутствующих застыло выражение недоумения, будто все они спрятались за масками.

— Какое несчастье? — поинтересовался Марк.

Он встал так, чтобы ее лица не видели ни бабушка, ни отец. Сестра Кеттл губами произнесла: «Убит!»

— Давайте выйдем, — предложил он, взяв ее под локоть.

— Ни в коем случае! — вмешалась леди Лакландер, с трудом поднявшись из кресла и подходя к ним. — Ни в коем случае, Марк. Что случилось с Морисом Картареттом? Не надо от меня ничего скрывать. В этом доме я, пожалуй, лучше других сейчас способна соображать. Так что случилось с Морисом?

Марк, продолжая держать сестру Кеттл под руку, ответил:

— Хорошо, бабушка. Сестра Кеттл расскажет нам, что произошло.

— Тогда приступим к делу. А если все действительно так плохо, как можно решить, глядя на вас, то давайте лучше присядем. Ты хотел что-то сказать, Джордж?

Джордж, издавший до этого какой-то нечленораздельный звук, сейчас отрывисто произнес:

— Да, мама. Разумеется.

Марк подвинул кресло сестре Кеттл, и она с благодарностью в него опустилась, чувствуя, как дрожат колени.

— Итак, выкладывай, Кеттл! — сказала леди Лакландер. — Он ведь мертв, верно?

— Да, леди Лакландер.

— Где он? — поинтересовался сэр Джордж.

Сестра Кеттл рассказала, где нашла тело.

— А когда, — вмешалась леди Лакландер, — ты обнаружила его?

— Я сразу пришла сюда, леди Лакландер.

— Но почему сюда, Кеттл? Почему не в его поместье?

— Я должен сообщить об этом Китти, — сказал сэр Джордж.

— Я должен пойти к Роуз, — одновременно с ним произнес Марк.

— Кеттл, — обратилась к ней леди Лакландер, — ты произнесла слово «несчастье». Что ты имела в виду?

— Его убили, леди Лакландер, — пояснила сестра Кеттл.

После этих слов она вдруг обратила внимание на удивительное внешнее сходство представителей трех поколений Лакландеров. Однако если широко расставленные глаза и крупный рот у леди Лакландер и Марка навевали мысль о благородстве, то у сэра Джорджа они, напротив, свидетельствовали о некоем простодушии. У него отвисла челюсть, и при всей его несомненной импозантности выглядел он сейчас далеко не лучшим образом. Так и не дождавшись никакой реакции со стороны хозяев, сестра Кеттл добавила:

— Поэтому я и решила сообщить сначала вам, сэр.

— Вы хотите сказать, — громко произнес сэр Джордж, — что полковник лежит убитый у меня на лугу?

— Да, сэр Джордж, — подтвердила сестра Кеттл. — Именно это я и хочу сказать.

— Как его убили? — спросил Марк.

— Ударами по голове.

— Ошибки, разумеется, быть не может.

— Не может.

Марк перевел взгляд на отца.

— Нужно позвонить главному констеблю, — сказал он. — Ты не займешься этим, отец? А я отправлюсь туда с сестрой Кеттл. И кто-то должен дождаться полицию дома. А если до главного констебля дозвониться не удастся, то, может, свяжешься с сержантом Олифантом из Чайнинга?

Сэр Джордж пригладил усы.

— Полагаю, что я сам могу решить, чем мне лучше заняться.

— Не дури, Джордж. Мальчик совершенно прав, — вмешалась леди Лакландер.

Джордж побагровел, но послушно направился к телефону.

— А как же нам быть с Роуз и этой… женой полковника? — поинтересовалась старая леди.

— Бабушка… — начал было Марк, но решительный жест пухлой, унизанной бриллиантами руки его остановил.

— Да-да! — сказала леди Лакландер. — Ты, конечно, хотел бы сам сообщить обо всем Роуз, но я уверена, что лучше это сделать мне. Я останусь у них и дождусь, когда ты придешь. Распорядись, чтобы мне подали машину.

Марк позвонил в колокольчик.

— Отправляйся прямо сейчас и прихвати с собой мисс Кеттл, — добавила она. Обычно леди Лакландер соблюдала формальности, только когда говорила о ком-то в третьем лице. При личном общении она их опускала. Так вышло и сейчас. — Кеттл, — продолжила она, обращаясь к медсестре, — мы очень тебе благодарны и не хотели бы навязывать свое мнение. Как ты сама считаешь: тебе лучше поехать со мной или вернуться туда с моим внуком?

— Спасибо, леди Лакландер, я пойду с доктором. Мне кажется, — сдержанно добавила она, — что раз я нашла тело, мне придется давать показания.

Они с Марком уже были в дверях, когда их остановил голос старой леди:

— Не исключено, что если я была последней, с кем он разговаривал, то показания придется давать и мне.

В Хаммер-Фарм собралась довольно пестрая компания. Китти Картаретт, Марк Лакландер и сестра Кеттл ждали в гостиной, а леди Лакландер сидела с Роуз в кабинете полковника. Она прибыла в поместье на большом белом автомобиле, когда Марк с сестрой Кеттл ждали приезда полиции, а Джордж пытался дозвониться в полицейский участок Чайнинга. Он вдруг вспомнил, что являлся мировым судьей, и, судя по всему, решил пообщаться со своими коллегами по отправлению правосудия.

Таким образом, леди Лакландер самой пришлось сообщить о смерти полковника его жене, которую она нашла в гостиной, одетой в те же обтягивающие черные бархатные брюки и яркую оранжевую блузку. За свою долгую жизнь за рубежом леди Лакландер повидала немало эксцентричных дамских туалетов на дипломатических приемах и была прекрасно осведомлена о хищнических повадках женщин, которых на Дальнем Востоке имела обыкновение называть морскими охотницами. Она уже давно составила мнение о Китти Картаретт, но была готова признать за ней и достоинства, если бы Китти их обнаружила.

— Моя дорогая, боюсь, что принесла вам дурные вести, — сказала она. Видя, как Китти вдруг переменилась в лице от страха, леди Лакландер решила, что та испугалась неприятного разговора о Джордже.

— Вот как? — сказала Китти. — И что же это за «дурные вести»?

— О Морисе, — пояснила леди Лакландер. — Такие, что хуже не бывают, — добавила она и, сделав паузу, все рассказала.

— Умер? — переспросила Китти. — Морис умер? Это невозможно! Как он мог умереть? Он ловил рыбу, а потом, наверное, зашел пропустить стаканчик. — Пальцы с длинными наманикюренными ногтями начали предательски дрожать. — Как он мог умереть? — повторила она.

Леди Лакландер пересказала, что ей было известно, и Китти разрыдалась, сцепив пальцы и свесив голову. Затем она нетвердой походкой направилась к столику с набором для грога и трясущимися руками налила себе выпить. Леди Лакландер невольно обратила внимание, что привычка покачивать бедрами оказалась сильнее перенесенного потрясения.

— Вот это правильно, — заметила леди Лакландер, слушая, как горлышко графина стучит о край бокала.

Китти неуверенно предложила ей тоже выпить, но старая дама вежливо отказалась.

«Что за ужасные манеры! — невольно подумала она. — Неужели Джордж решит на ней жениться? Как тогда мне быть?»

Как раз в эту минуту за стеклянными дверями, выходившими в сад, показались сестра Кеттл и Марк, и леди Лакландер помахала им рукой.

— А вот и мой внук с сестрой Кеттл, — сказала она, обращаясь к Китти. — Вы не против, если они зайдут? Они же не помешают?

— Нет, конечно. Разумеется, пожалуйста, — ответила Китти дрожащим голосом.

— Там остался сержант Олифант, — негромко сообщил Марк. — Они собираются звонить в Скотленд-Ярд. А Роуз?..

— Пока не знает. Она где-то в саду.

Марк направился к Китти и заговорил с ней ровным и рассудительным тоном, чем вызвал одобрительный взгляд своей бабушки. Китти немного успокоилась, и Марку удалось усадить ее в кресло. Сестра Кеттл деловито забрала у нее пустой бокал. Услышав в холле нежный мелодичный голос, напевавший «Пусть смерть скорей за мной придет…», Марк порывисто обернулся.

— Я сама пойду к ней, — сказала старая леди, — и позову тебя, как только она попросит.

С неожиданным для своего возраста и комплекции проворством она устремилась в холл. Песенка о смерти резко оборвалась, и леди Лакландер закрыла за собой дверь.

Китти Картаретт немного пришла в себя, но продолжала время от времени судорожно всхлипывать.

— Извините, — сказала она, переводя взгляд с сестры Кеттл на Марка. — Спасибо. Это такой шок!

— Да, дорогая, конечно, — отозвалась сестра Кеттл.

— Знаете, мне до сих пор в это не верится. Понимаете?

— Да, конечно, — заверил ее Марк.

— Это так странно… Морис! — Она посмотрела на Марка. — А это правда, что его убили?

— Боюсь, что да.

— Я и забыла, — рассеянно пробормотала она, — что вы его осматривали. Ведь вы же доктор! — Ее губы задрожали, и она провела по ним тыльной стороной ладони, размазав по щеке помаду. То, что она даже не подумала об этом, без слов говорило о том, насколько сильным оказалось потрясение. — Нет, этого не может быть! Я не верю! Мы видели, как он рыбачил у реки! — И вдруг она неожиданно спросила: — А где Джордж?

Сестра Кеттл заметила, как Марк застыл на месте.

— Вы о моем отце? — поинтересовался он.

— О да, конечно, как же я могла забыть! — сказала она, снова качая головой. — Он же ваш отец! Господи, как глупо!

— Он сейчас улаживает пару неотложных дел. Дело в том, что полицию надо было известить немедленно.

— Джордж вызывает полицию?

— Он связался с ними. Я думаю, он придет, как только сможет.

— Да, — кивнула Китти. — Я тоже так думаю.

Сестра Кеттл заметила, как Марк поджал губы, и в этот момент появился и сам Джордж, чье присутствие только усилило неловкость.

Сестра Кеттл обладала несомненным талантом вовремя ретироваться в любое подвернувшееся укрытие, что она с блеском продемонстрировала и на этот раз. Она вышла на террасу через стеклянную дверь, закрыла ее за собой и устроилась в плетеном кресле лицом к темной аллее, но так, чтобы ее саму было хорошо видно. Марк с удовольствием последовал бы за ней, однако остался в гостиной. Его отец, смотревшийся очень эффектно, ничуть не смущаясь, направился прямиком к Китти, и та протянула ему левую руку жестом, который показался Марку пошлым. Сэр Джордж, склонившись, поцеловал руку, всем своим видом выражая смирение, почтение, печаль и преданность.

— Моя дорогая Китти, — произнес сэр Джордж проникновенным тоном, — мне ужасно, просто невыразимо жаль. Ну что здесь скажешь? И чем тут можно помочь?

Судя по всему, своими словами и действиями ему в отличие от всех других удалось смягчить горечь понесенной Китти утраты, что не замедлило моментально сказаться на ее поведении. Заглянув ему в глаза, она сказала:

— Я так тронута.

Сэр Джордж присел рядом, взял ее за руку и, заметив присутствие сына, обратился к нему:

— Подожди немного, мне нужно кое-что тебе сказать.

Марк уже собирался выйти на террасу, но тут открылась дверь, и в комнату заглянула леди Лакландер.

— Марк? — позвала она, и он тут же вышел в холл.

— Она в кабинете, — сообщила ему старая леди, и через мгновение Роуз уже горько рыдала в его объятиях.

— Не обращайте на меня внимания, — попросила леди Лакландер. — Мне надо позвонить в Скотленд-Ярд. Твой отец сказал, что полиция к ним уже обратилась, и я попрошу прислать сюда сына Хелены Аллейн.

Марк, как раз целовавший волосы Роуз, отвлекся, чтобы спросить:

— Ты имеешь в виду старшего инспектора Аллейна, бабушка?

— Я понятия не имею, в каком он звании, но двадцать пять лет назад, когда он решил уйти с дипломатической службы в полицию, он был очень славным молодым человеком. Центральная? Это Гермиона, леди Лакландер. Мне нужен Скотленд-Ярд в Лондоне. Звонок очень срочный и касается убийства. Да, убийства. Вы меня очень обяжете, если соедините немедленно. Спасибо. — Она бросила взгляд на Марка. — При данных обстоятельствах я предпочитаю иметь дело с джентльменом.

Марк усадил Роуз на стул и, опустившись рядом на колени, нежно вытирал ей слезы.

— Алло! — после удивительно короткой паузы снова заговорила старая леди. — Скотленд-Ярд? Вас беспокоит Гермиона, леди Лакландер. Я хотела бы поговорить с мистером Родериком Аллейном. Если его нет на месте, то вы наверняка знаете, как с ним связаться. Я понятия не имею, в каком он звании…

Она продолжила разговор холодным, властным и полным достоинства тоном аристократки, привыкшей повелевать.

Марк вытирал Роуз глаза, а его отец, оставшись наедине с Китти в гостиной, взволнованно бормотал:

— Мне искренне жаль, что вам пришлось пережить такое ужасное потрясение, Китти.

Китти устремила на него взгляд, полный печали.

— Наверное, это шок, — равнодушно произнесла она. — Я вовсе не такая бесчувственная, какой меня все считают. — Видя его бурные протесты, она мягко добавила: — О, я отлично знаю, что обо мне начнут говорить. Не вы, конечно, но все остальные. Они скажут, что я притворяюсь и только разыгрываю скорбь. Я здесь чужая, Джордж.

— Не надо так говорить, Китти, послушайте… — В его голосе появились умоляющие нотки. — У меня к вам есть просьба… если вы просто посмотрите… ну… я имею в виду ту вещь… вы понимаете… если ее найдут…

Она безучастно его слушала.

— Я понимаю, как ужасно просить вас об этом сейчас, — не унимался Джордж, — но, Китти, от этого так много зависит! Я знаю, что вы поймете меня правильно!

— Да. Хорошо, — ответила Китти. — Ладно, только дайте мне подумать.

Сестру Кеттл встревожили несколько крупных капель, упавших на террасу.

«Будет гроза, — сказала она себе. — Настоящий летний ливень».

Понимая, что она явно окажется лишней и в гостиной, и в кабинете, сестра Кеттл решила перебраться в холл. Не успела она уйти с террасы, как над долиной разразился ливень.

Аллейн и Фокс заработались допоздна, завершая кропотливое дело о растрате. Без двадцати десять они закончили, Аллейн закрыл папку и хлопнул по ней ладонью.

— Ужасный тип, — подытожил он. — Надеюсь, он получит по максимуму. И поделом! Предлагаю что-нибудь выпить, дружище Фокс. Трой и Рикки уехали за границу, и я сейчас временно холостякую, от чего отнюдь не в восторге. Что скажешь?

Фокс почесал подбородок.

— Звучит заманчиво, мистер Аллейн, так что уговаривать меня не придется, — ответил он.

— Отлично! — Аллейн окинул взглядом свой кабинет в Скотленд-Ярде. — Бывают моменты, когда родные стены кажутся совершенно чужими. Жуткое ощущение! Пошли, пока есть такая возможность.

Они уже были в дверях, когда раздался звонок телефона. Фокс беззлобно чертыхнулся и взял трубку.

— Кабинет старшего инспектора, — сказал он. — Да, он здесь. — Продолжая слушать, Фокс вопросительно посмотрел на начальника.

— Скажи им, что я умер, — с досадой посоветовал Аллейн.

Фокс прикрыл трубку ладонью.

— Говорят, что звонит некая леди Лакландер из какого-то Суивнингса.

— Леди Лакландер? Господи боже! Да это же вдова старого сэра Гарольда Лакландера! — изумился Аллейн. — Что с ней могло случиться?

— Старший инспектор ответит на звонок, — сообщил Фокс дежурному.

Аллейн вернулся за стол и взял трубку. В ней слышался настойчивый голос пожилой дамы:

— …Я понятия не имею, в каком он звании и находится ли сейчас на месте, но настоятельно прошу вас разыскать мистера Родерика Аллейна. С вами говорит Гермиона, леди Лакландер. Это Скотленд-Ярд? Вы меня слышите? Я хочу поговорить с…

Аллейн не без опаски представился.

— Наконец-то! Что же вы сразу не назвались? Это Гермиона Лакландер. Не стану тратить времени, чтобы напоминать, кто я такая. Вы — сын Хелены Аллейн, и мне нужна ваша помощь. Только что убили моего друга, и я узнала, что полиция обратилась в Скотленд-Ярд. Я хочу, чтобы расследованием занялись вы лично. Полагаю, это можно устроить?

Не переставая удивляться, Аллейн ответил:

— Боюсь, что это зависит не от меня, а от заместителя комиссара полиции.

— А он кто?

Аллейн объяснил.

— Соедините меня с ним! — потребовала она.

Зазвонил второй телефон. Фокс взял трубку и через мгновение поднял руку, привлекая внимание шефа.

— Одну минутку, леди Лакландер, — сказал Аллейн, но голос не унимался, и детектив, прижав трубку к груди, раздраженно посмотрел на Фокса: — Что там еще?

— Звонят из управления, сэр. Срочный вызов в Суивнингс. Дело об убийстве.

— Боже милостивый! И поручают нам?

— Нам, — бесстрастно подтвердил Фокс.

— Леди Лакландер? — вернулся к разговору Аллейн. — Похоже, это расследование поручили мне.

— Рада слышать, — заявила та. — И очень прошу во всем хорошенько разобраться. Увидимся! — неожиданно игриво закончила она и повесила трубку.

Тем временем Фокс записывал вводные данные, которые ему диктовали по телефону.

— Я передам мистеру Аллейну, — говорил он. — Да, очень хорошо. Я обязательно передам ему. Спасибо. — Повесив трубку, он повернулся к шефу: — Убит полковник Картаретт. Мы едем в местечко Чайнинг в Барфордшире, где нас ждет местный сержант полиции. Дорога займет два часа. Все готово.

Аллейн уже забрал свою шляпу, пальто и дорожный чемоданчик. Фокс последовал его примеру, и через минуту они уже шли по коридорам, где круглосуточно кипела работа.

Ночь выдалась душной и жаркой. Над Ист-Эндом полыхали зарницы, в воздухе пахло бензином и пылью.

— И почему мы не служим в речной полиции? Вот где работа — сплошные прогулки по воде, — проворчал Аллейн.

У входа их ждала машина с сержантами уголовной полиции Бейли и Томпсоном, чьи вещи уже были погружены. Когда они тронулись, часы на башне парламента пробили десять.

— Это удивительная женщина, Фокс, — сказал Аллейн. — Напористая, грузная и на редкость умная. Моя мать, которая сама не робкого десятка, всегда боялась Гермионы Лакландер.

— В самом деле? Это ее муж умер совсем недавно?

— Он самый. Четверть века назад он был одним из моих начальников на дипломатической службе. Потрясающий, если не сказать великий человек. Но с ней уже тогда нельзя было не считаться. Как она оказалась причастна ко всему этому? И что вообще произошло?

— Некий полковник по имени Морис Картаретт был найден у реки мертвым. Тамошний главный констебль обратился в Скотленд-Ярд за помощью, поскольку у него нет людей — все их силы сейчас брошены на обеспечение визита королевы в Симинстер.

— Кто нашел тело?

— Местная медсестра. Примерно час назад.

— Интересно, — задумчиво протянул Аллейн, — зачем это старой леди вдруг понадобилось разыскивать меня?

— Полагаю, — простодушно заявил Фокс, — что она предпочитает иметь дело с людьми своего круга.

— Думаешь? — рассеянно ответил Аллейн. Их дружба позволяла им говорить друг с другом откровенно и без обиняков. — До войны, — продолжил он рассказ о Лакландерах, — старик был Chargé d’Affaires[27] в Зломце. Помнится, там случился инцидент, расследованием которого занималась Специальная служба Департамента уголовного розыска. После очень неприятной утечки информации, когда содержание секретной депеши стало известно иностранной разведке, один сотрудник покончил жизнь самоубийством. Говорили, что он был связан с ее агентами. Я тогда работал в Специальной службе и занимался расследованием. Может, вдова хочет оживить кое-какие воспоминания, а может, что-нибудь еще. Не исключаю, что она просто правит этой деревушкой Суивнингс, убитыми полковниками и всеми остальными с таким же мастерством, как некогда управляла светской жизнью мужа. Тебе приходилось бывать в Суивнингсе, Фокс?

— Вроде бы нет, сэр.

— А мне приходилось. Пару лет назад Трой останавливалась там на неделю, чтобы порисовать. Чисто внешне деревушка очень мила, а по сути просто изумительна каким-то своеобразным патриархальным покоем. Но после наступления темноты так и кажется, что вокруг происходят разные чудеса. Это одна из самых древних деревень в Англии, а ее название означает «грезы». В долине случались битвы — не помню, какие именно, — еще в доисторические времена. Там было сражение во время восстания Боллингброка и еще одно в эпоху гражданских войн. Так что полковник — не первый солдат, чья кровь пролилась в Суивнингсе.

— Такое их дело, — загадочно подвел черту Фокс.

Они долго ехали молча, лишь изредка обмениваясь обычными для друзей замечаниями.

— Похоже, впереди грозовой фронт, — сообщил Аллейн.

На лобовое стекло упали первые крупные капли, и через мгновение на машину обрушились потоки ливня.

— Как раз кстати для осмотра места преступления, — проворчал Фокс.

— Может, там дождя и нет. Хотя… черт, мы почти приехали. Это Чайнинг. Что означает «зевание», или «зевота».

— «Зевота» и «грезы», — повторил Фокс. — Забавное местечко, нечего сказать! А что это за язык такой, мистер Аллейн?

— Староанглийский времен Чосера, только не считай меня его знатоком. А здешняя округа Вэйл-оф-Траунс в современном звучании вообще означала бы «бурую учебу». Откуда это взялось — одному Богу известно, но что есть, то есть. А вон и полицейский участок!

Они вылезли из машины и вдохнули посвежевший воздух. Дождь барабанил по крышам домов и низвергался потоками вниз по стенам. Аллейн прошел в типичное здание полицейского участка графства, где его встретил высокий белобрысый сержант.

— Старший инспектор Аллейн, сэр? Сержант Олифант. Очень рад знакомству, сэр.

— Детектив-инспектор Фокс, — представил Аллейн своего напарника.

После торжественного обмена рукопожатиями сержант Олифант пожаловался на традиционную нехватку людей, которая уже стала притчей во языцех во всех полицейских участках.

— В полиции графства совсем мало сотрудников, и случись нечто подобное, мы не знаем, за что хвататься. Главный констебль меня спросил: «Мы можем обойтись своими силами, Олифант? Если попросить подкрепление из Симистера, может, справимся сами?» И я, мистер Аллейн, был вынужден сказать, что нет.

— Надо же! — не удержался Фокс.

— Вот именно, мистер Фокс, — оживился Олифант. — Если нет людей, то что можно сделать? Я направил своего единственного констебля охранять тело и остался в полном одиночестве. Ну что, мистер Аллейн, может, поедем? Погода, как вы сами видите, подвела.

Аллейн и Фокс поехали в машине сержанта, а Бейли с Томпсоном тронулись следом. По дороге сержант Олифант ввел их в курс дела. Сэр Джордж Лакландер позвонил главному констеблю сэру Джеймсу Панстону, а тот, в свою очередь, связался с Олифантом без четверти девять. После этого Олифант с констеблем отправились на Нижний луг, где и обнаружили тело полковника Картаретта и ждавших там доктора Марка Лакландера и медсестру Кеттл. Они сняли показания с сестры Кеттл и попросили ее далеко не отлучаться. Доктор Лакландер осмотрел тело в присутствии Олифанта, после чего отправился известить о случившемся родственников покойного, прихватив с собой сестру Кеттл. Сержант вернулся в Чайнинг и доложил обо всем главному констеблю, который решил обратиться за помощью в Скотленд-Ярд. Констебль остался охранять тело погибшего. Еще там остался спаниель полковника Картаретта, поскольку собака так и не дала себя увести.

— А что вы об этом думаете, Олифант? — поинтересовался Аллейн. Услышать подобный вопрос от сотрудника Департамента уголовного розысках Скотленд-Ярда было настоящим бальзамом для любого полицейского графства, и сержант буквально расцвел.

— Я бы не сказал, что у меня сложилось какое-то мнение, сэр. Это было бы преувеличением. Но я позаботился о том, чтобы место преступления никто не потревожил. Тело лежит на гальке излучины реки, которую опоясывают заросли ивняка. Оно лежит на боку, немного скрючившись, будто полковник стоял на коленях, когда его ударили. Лицо закрыто шляпой. Сестра Кеттл ее поднимала, когда нашла тело, и еще ее поднимал доктор Лакландер, когда осматривал рану на левом виске. Огромная и грязная пробоина, — продолжал сержант уже не так официально, — с «рваными краями», как выразился доктор. При виде раны моего констебля вывернуло наизнанку, что понятно, ведь прежде он имел дело только с пьянчугами да дебоширами.

Аллейн и Фокс в нужном месте предусмотрительно хмыкнули, и Олифант продолжил:

— Мы посветили вокруг фонарями, но никакого орудия убийства нам найти не удалось. Я очень старался не затоптать место преступления.

— Превосходно! — одобрил Аллейн.

— Действовал по инструкции, сэр, верно?

— А вы, случайно, не заметили чего-нибудь необычного? — поинтересовался Аллейн. Он задал вопрос скорее из вежливости, чем из любопытства, но реакция сержанта его удивила. Сержант хлопнул по рулю своими веснушчатыми ручищами и громко фыркнул.

— Еще как заметил! — закричал он. — Клянусь Богом, это всем бросилось в глаза! Сразу! Скажите, сэр, вы любите ловить рыбу?

— Ну-у, рыболов я так себе, скорее неважный, чем хороший, но езжу на рыбалку, когда есть возможность. А что?

— Тогда слушайте! — оживился сержант Олифант, и из его речи исчезла всякая официальность. — В нашей реке водится огромная рыбина, такая большая, что вам и не снилась! Хитрая до невозможности и осторожная донельзя! Постоянно прячется и сидит в засаде! А иногда все-таки показывается и всплывает на поверхность. Всего три раза хватала наживку! Один раз у убитого полковника, и случилось это пару недель назад, а кончилось тем, что у того сломался спиннинг, а блесна так и осталась во рту форели — вот какая силища! Один раз у покойного сэра Гарольда Лакландера, который сам потом признался, что промешкал с подсечкой, а последний… — Олифант едва сдерживался от возбуждения, — последний раз ее полковник все-таки вытащил! И лежала она возле его тела! Никак не меньше пяти фунтов! Говорю со знанием дела. Представляете? Если ему и суждено было умереть, то после такого подвига и смерть не страшна. Я, понятное дело, говорю о полковнике, а не форели, или, как мы здесь ее зовем, Старушке, мистер Аллейн.

Они проехали по дороге долину и теперь поднимались по склону холма в сторону деревни. Напротив «Мальчишки и осла» Олифант затормозил. На освещенном крыльце стоял мужчина в макинтоше и твидовой шляпе.

— Главный констебль, сэр, — сообщил Олифант. — Сэр Джеймс Панстон. Он предупредил, что приедет вас встретить.

— Я поговорю с ним, а потом поедем дальше. Подождите минутку.

Аллейн перешел дорогу и представился мужчине. Главный констебль оказался крепким загорелым мужчиной, который в свое время служил старшим комиссаром полиции в Индии.

— Я подумал, что стоит приехать и увидеть все своими глазами, — объяснил сэр Джеймс. — Ужасное несчастье. А Картаретт был очень достойным человеком. Не могу представить, кто мог поднять на него руку, но вы наверняка во всем сумеете разобраться. Я пойду с вами. И погода хуже некуда, верно?

Подъехала лондонская машина и припарковалась за автомобилем Олифанта. Из нее вылезли Бейли, Томпсон и водитель и начали разгружать багаж, привычно не обращая внимания на дождь. Как только они закончили, все направились по едва заметной тропинке вниз по холму. Под ногами хлюпала грязь, а лучи фонарей выхватывали из темноты струи дождя и блестевшие от воды заросли дрока. Дорогу показывал главный констебль.

— Эту тропинку называют Речной, — пояснял он по ходу. — Она проходит через усадьбу Нанспардон и упирается в Нижний мост, который нам надо будет перейти. Я слышал, что вам звонила старая леди.

— Это правда, — подтвердил Аллейн.

— Вашему начальству повезло, что оно само решило вас сюда направить. Иначе ему бы несдобровать!

— Не понимаю, какое отношение она имеет ко всему этому.

— Формально — никакого. Но с первых дней своего появления в Нанспардоне она сразу решила, что будет управлять Чайнингом и Суивнингсом. И местные жители отнюдь не были против этого. Наверное, сработали какие-то феодальные инстинкты. Кое-где в глуши они еще сохраняются. А Суивнингс — как раз одно из таких глухих мест. И Гермиона, леди Лакландер, устроила здесь все на свой манер. — Сэр Джеймс продолжал рассказывать о местном укладе жизни, пока путники, то и дело скользя на мокрой траве и хлюпая по грязи, с трудом продвигались вперед. Он рассказал о семье Картаретт и их соседях, особенно красочно описав леди Лакландер.

— Вот вам вкратце местные сплетни, — сообщил он. — Здесь все знают всех, и так продолжается уже несколько веков. Никаких нуворишей в Суивнингсе никогда не селилось. Лакландеры, Финны, Сайсы и Картаретты жили в своих поместьях на протяжении многих поколений. Они все довольно дружны между собой, правда, в последние годы между Лакландерами и старым Финном отношения немного испортились. Кстати, раз уж мы об этом заговорили, Морис Картаретт повздорил с Финном, кажется, из-за рыбалки. Правда, старый Октавиус действительно немного не в себе. Без конца со всеми ссорится. А вот Картаретт, напротив, всегда был очень славным и любезным. Чересчур, правда, вежливым и чертовски учтивым, особенно с теми, кто ему не нравился или с кем разошелся во мнениях. Но чтобы искать ссоры — никогда! Кстати, я слышал, — продолжал сплетничать сэр Джеймс, — что между Картареттом и Джорджем Лакландером тоже пробежала черная кошка. Ну да что там! А вот и наш мост.

Они перешли мост под мерный стук капель по воде. Оказавшись на другом берегу, они сразу увязли в грязи и решили держаться тропинки, где почва была потверже. В ботинках Аллейна хлюпала вода, а с полей шляпы стекали струйки.

— Это же надо, какой ливень! — возмущался главный констебль. — Уничтожит все улики!

По лицу Аллейна больно хлестнула мокрая ветка ивы. На холме справа светились окна трех поместий. Однако вскоре процессию обступили деревья, и окна исчезли.

— А оттуда видно место преступления? — поинтересовался Аллейн, показывая на дома.

— Нет, сэр, — ответил сержант Олифант. — Мешают деревья вокруг домов и заросли ивы. Оттуда видно только участок берега за мостом и прямо перед ним.

— Это земли мистера Данберри-Финна, верно? — спросил главный констебль. — Выше моста?

— Мистера Данберри-Финна? — насторожился Аллейн.

— Мистера Октавиуса Данберри-Финна, если именовать полностью. На первой части фамилии он и сам не настаивает. Он — тот самый местный чудак, о котором я уже говорил. Живет в доме наверху. У нас нет деревенского дурачка, но зато есть сварливый старый джентльмен. Так даже шикарнее, — язвительно заметил сэр Джеймс.

— Данберри-Финн, — повторил Аллейн. — А он никак не связан с Лакландерами?

— Разве что местом жительства, — коротко ответил сэр Джеймс. Он углубился в заросли камыша и говорил уже не так уверенно, как раньше.

Где-то совсем рядом послышался жалобный вой собаки, и чей-то низкий голос произнес:

— Ну перестань! Сколько можно!

Впереди мелькнул луч фонаря.

— Пришли! — сообщил сэр Джеймс. — Гриппер, это ты?

— Да, сэр, — ответил низкий голос, и лучи фонарей выхватили из темноты полицейского в плаще с капюшоном.

— Собака все никак не уймется, — заметил сержант.

— Так точно, мистер Олифант. Я ее тут привязал. — Луч фонаря переместился в сторону и осветил Скипа, привязанного носовым платком к ветке ивы.

— Привет, старина, — поздоровался Аллейн.

Все подождали, пока он пройдет через заросли. Констебль придержал мокрую ветку.

— Лучше немного нагнуться, сэр, — посоветовал он.

Наконец Аллейн выбрался из зарослей, и луч его фонаря, скользнув в сторону, сразу уткнулся в блестевший от потоков воды холмик.

— Мы достали брезент и прикрыли его, когда стал собираться дождь, — пояснил сержант.

— Хорошо.

— И постарались накрыть землю вокруг тела. Использовали кирпичи и доски из старого эллинга. Но вода все равно просочилась.

— Ничего, — успокоил Аллейн, — вы все сделали правильно. Думаю, прежде чем мы приступим, нужно все сфотографировать. Идите сюда, Бейли. Постарайтесь выжать максимум. Сначала снимите все как есть, потом тело без брезента, и как можно больше деталей, а то дождь до утра все смоет. Господи, неужели он все-таки заканчивается?

Все прислушались. С мокрых деревьев еще продолжали падать капли, но мерного стука дождя больше не было, а к тому времени как Бейли настроил камеру, выглянула бледная луна.

Закончив съемку общего вида и закрытого тела, Бейли убрал брезент и сфотографировал труп под разными ракурсами: сначала со шляпой, прикрывавшей лицо, потом без нее. Затем он сделал несколько кадров лица крупным планом, и вспышки озарили поднятые брови и поджатые губы полковника Картаретта. Только после всех этих процедур Аллейн осторожно приблизился к телу и, наклонившись, направил луч фонаря на рану.

— Острым предметом? — спросил Фокс.

— Да, — подтвердил Аллейн. — Голова пробита, и рана глубокая. Но что это может быть за острый предмет? Гадать бессмысленно, надо знать точно. — Он посветил вокруг тела, и возле руки полковника у самой кромки воды блеснула длинная полоска. — Так это и есть Старушка?

Главный констебль и сержант Олифант энергично восторженно закивали. Луч фонаря осветил руки трупа, и в одной из них был зажат пучок зеленой травы.

— Трава срезана, — констатировал Аллейн. — Он собирался завернуть в нее рыбу. Вот здесь его нож и корзина.

— Мы тоже так подумали, сэр, — одобрительно произнес сержант.

— Да уж, рыба что надо! — заметил главный констебль, и в его голосе невольно прозвучали нотки зависти.

— А как это место выглядело перед дождем? — поинтересовался Аллейн.

— Ну, сэр, — вызвался ответить сержант, — здесь, как сами видите, местами галька. В ивняке земля была совсем сухая. На берегу мы видели следы, судя по всему, покойного, когда он ловил рыбу, а потом там, где он упал. Больше мы ничего не смогли разглядеть, потому что боялись все затоптать.

— Вы все сделали правильно. До утра дождь не пойдет снова?

Трое местных полицейских вернулись на открытое пространство и посмотрели на небо.

— Думаю, что нет, сэр, — сказал сержант.

— Вроде прояснилось, — подтвердил констебль низким голосом.

— Проясняется, — вторил ему сэр Джеймс Панстон.

— Закройте все снова брезентом, сержант, и выставите до утра охрану. Нам что-нибудь известно про время? Кто-то проходил этой дорогой?

— Сестра Кеттл, сэр, что нашла полковника. Потом с ней сюда пришел молодой доктор Лакландер и осмотрел тело. Он говорит, что возвращался по тропинке в долине и переходил мост в начале вечера. Больше мы ни с кем не разговаривали, сэр.

— А какой глубины здесь река? — поинтересовался Аллейн.

— Около пяти футов, — ответил сержант Олифант.

— В самом деле? Полковник лежит на правом боку лицом к реке буквально в двух футах от кромки воды, ноги вытянуты в сторону моста. Рыба валяется рядом, и тут же трава, которую он срезал, чтобы завернуть ее. А рана нанесена в левый висок. Похоже, он сидел на корточках в двух футах от воды и уже собирался завернуть улов в траву. Если судить по отпечаткам ног, то сидел он в той самой позе, в которой нашли тело. Получается, что имеется всего два варианта развития событий, так ведь, Фокс?

— Либо удар нанес левша, стоявший прямо за спиной, — невозмутимо произнес Фокс, — либо правша, находившийся спереди на расстоянии не меньше трех футов.

— Тогда убийца должен был стоять в двенадцати дюймах от кромки воды, — сделал вывод Аллейн. — Что выглядит не таким уж неправдоподобным, как может показаться. Хорошо, с этим закончили. Что дальше?

Главный констебль, который до этого молча слушал, произнес:

— Полагаю, в Хаммер-Фарм собрались свидетели, которых нужно допросить. Это особняк Картареттов на холме. С вашего позволения, Аллейн, я вас покину. Делать мне там все равно нечего. Если вдруг понадоблюсь, вы всегда можете найти меня в Туретсе, что в пяти милях отсюда. Буду рад оказаться полезным, но вы наверняка не хотите, чтобы вам мешали. Сужу по себе. Кстати, я предупредил в гостинице «Мальчишка и осел», что вам могут понадобиться места, чтобы провести остаток ночи. Ваш номер — первый у лестницы. Если потребуется ранний завтрак, оставьте записку. Спокойной ночи.

И он исчез, прежде чем Аллейн успел поблагодарить его.

Сержант показывал дорогу в Хаммер-Фарм. Аллейну удалось подружиться с собакой, и после пары фальстартов не перестававший поскуливать Скип побежал за ними. Чтобы не сбиться с пути и не заплутать в роще, они освещали себе путь фонарями. Шедший первым Олифант неожиданно громко вскрикнул.

— Что случилось? — вздрогнув, спросил Аллейн.

— Господи боже! — воскликнул сержант. — Я решил, что на меня кто-то смотрит! Поглядите сами — видите?

Он дрожащей рукой направил луч фонаря на мокрые ветки зарослей. На уровне глаз невысокого человека там блестели два светящихся кружка.

— Вот и черты сюрреализма в деревенской глуши, — пробормотал Аллейн. Он посветил своим фонарем, и они увидели зацепившиеся за сломанную ветку очки. — Столь необычный плод мы с благодарностью заберем с собой, — сказал он и осторожно завернул очки в носовой платок.

Над Нижним лугом теперь светила луна, отчего мост и темная тень, которую он отбрасывал на полуразвалившийся эллинг и ялик, напоминали резьбу по дереву. Высокие камыши смотрелись очень романтично, а тихие воды реки придавали пейзажу необыкновенное очарование.

Полицейские пробирались по тропинке вверх по холму. Скип начал повизгивать и усердно заработал хвостом. Через мгновение причина его возбуждения стала понятна: на тропинке, залитой лунным светом, сидела большая муаровая кошка и умывалась. Томазина Твитчетт — а это была именно она — бросила на собаку недружелюбный взгляд и, растянувшись на спине у ног Аллейна, довольно заурчала. Аллейн любил кошек. Он наклонился и понял, что кошка вовсе не возражает, чтобы ее взяли на руки. Он так и сделал, и кошка, прильнув к его груди, потянулась мордочкой к его носу.

— Ах ты, моя красавица, — сказал Аллейн. — Так ты лакомилась рыбкой!

Это оказалось чрезвычайно важным открытием, хотя тогда Аллейн об этом не подозревал.

На подступах к особняку Хаммер-Фарм Аллейн увидел, что три усадьбы, располагавшиеся на холме, опоясывали снизу рощицы, которые, как и говорил сержант, закрывали вид на реку за мостом. Речная тропинка, от которой отходили дорожки к домам, спускалась вниз и петляла среди деревьев. Сержант направился по первой дорожке. Томазина Твитчетт спрыгнула с рук Аллейна и, двусмысленно мяукнув, исчезла в темноте.

— Наверняка одна из кошек мистера Финна, — заметил сержант Олифант. — Он помешан на них.

— Правда? — Аллейн понюхал пальцы.

Теперь Хаммер-Фарм было видно полностью: за стеклянными дверями, занавешенными шторами, горел свет.

— Вообще-то здесь уже давно никакая не ферма, — пояснил сержант. — Нынешняя хозяйка тут сильно все переделала.

Скип тявкнул и бросился вперед. Одна из штор отдернулась, и на террасу вышел Марк Лакландер, а за ним Роуз.

— Скип? — позвала Роуз. — Скип?

Он заскулил и бросился к ней. Она опустилась на колени и, заливаясь слезами, взяла его на руки.

— Отпусти его, дорогая, — сказал Марк. — Он мокрый и грязный. Отпусти его.

Аллейн, Фокс и сержант Олифант остановились. Марк и Роуз посмотрели на лужайку и увидели в лунном свете промокших полицейских в надвинутых на глаза шляпах. Какое-то время все молчали, а потом Аллейн, сняв шляпу, пересек лужайку и подошел к Марку и Роуз. Девушка поднялась. Подол ее льняной юбки был перепачкан следами собачьих лап.

— Мисс Картаретт? — осведомился он. — Мы из Департамента уголовного розыска. Моя фамилия Аллейн.

Роуз была не только хорошо воспитана, но и умела держать себя в руках. Она пожала Аллейну руку и представила его Марку. Аллейн подозвал Фокса, а сержант Олифант скромно отошел в сторону и ждал на террасе.

— Прошу вас, входите, — пригласила Роуз, а Марк добавил:

— Здесь находятся моя бабушка, мистер Аллейн, и мой отец, который известил местную полицию.

— Надеюсь, сестра Кеттл тоже здесь?

— И сестра Кеттл.

— Отлично! Пройдемте, мисс Картаретт?

Аллейн и Фокс сняли мокрые плащи и шляпы и оставили их на плетеном кресле.

Роуз провела их через стеклянную дверь в гостиную, где Аллейн застал необычную картину. Грузная фигура леди Лакландер, одетая в черное, едва умещалась в кресле. Аллейн обратил внимание, что на одну из ее удивительно маленьких ножек был надет бархатный башмачок с пряжкой, а на другую — мужской шлепанец для ванной. Китти Картаретт полулежала на софе, покачивая обтянутой в черный бархат ножкой. В руках она держала длинный мундштук с сигаретой и бокал, а возле локтя стояла пепельница, полная окурков. Было видно, что она плакала, но уже успела привести себя в порядок, и хотя руки дрожали, но в целом казалась достаточно спокойной. На ковре между двумя столь разными женщинами возвышалась статная фигура Джорджа Лакландера, который потягивал виски с содовой с выражением чрезвычайной неловкости на лице. В отдалении на небольшом стуле с видом безмятежного спокойствия расположилась сестра Кеттл, возвращенная в гостиную из холла, где раньше пребывала в уединении.

— Здравствуйте, — сказала леди Лакландер, раскрывая лорнет, покоившийся у нее на груди. — Всем добрый вечер. Вы ведь Родерик Аллейн? В последний раз мы с вами встречались, когда вы еще служили по дипломатической линии, а это не вчера было. Сколько уже лет прошло? И как поживает ваша матушка?

— Гораздо больше, чем хочется думать, а у матушки все в порядке, учитывая, конечно, возраст, — ответил Аллейн, пожимая мягкую, как вата, руку.

— О каком это возрасте вы говорите? Она же на пять лет моложе меня! А я ни на что не жалуюсь, кроме ожирения. Китти, это Родерик Аллейн. Миссис Картаретт. Мой сын Джордж.

— Как поживаете? — холодно произнес Джордж.

— А там — мисс Кеттл, медсестра нашего округа. Добрый вечер. — Леди Лакландер перевела взгляд на Фокса.

— Добрый вечер, миледи, — вежливо поздоровался Фокс.

— Инспектор Фокс, — представил его Аллейн.

— И что вы собираетесь со всеми нами делать? Мы в вашем полном распоряжении, — любезно добавила она.

Аллейн подумал, что пора перехватывать инициативу. Он не сомневался, что старая леди что-то задумала.

Он повернулся к Китти Картаретт:

— Я прошу меня извинить за вторжение, тем более что прошло так мало времени с постигшей вас утраты. Боюсь, что расспросы полицейских при данных обстоятельствах — не самое легкое испытание. С вашего позволения, миссис Картаретт, я хотел бы спросить у вас, — он обвел взглядом комнату, — вернее, у всех, сложилось ли у вас об этом деле какое-то мнение?

В комнате воцарилась тишина. Аллейн посмотрел на Китти Картаретт и перевел взгляд на Роуз, стоявшую в углу гостиной с Марком.

— Я просто теряюсь в догадках, — наконец произнесла Китти. — Все это кажется… таким неправдоподобным.

— А что скажете вы, мисс Картаретт?

— Нет, я просто не могу представить, чтобы хоть кто‐то, знавший папу, мог желать его смерти.

Джордж Лакландер кашлянул, и Аллейн посмотрел на него.

— Я… э-э… лично я считаю, что это какой-то бродяга. Вторгся в частные владения, или что-то в этом роде. Я хочу сказать, что наверняка не местный. То есть я хочу сказать, что это невообразимо!

— Понятно, — произнес Аллейн. — Тогда следующий вопрос. Находился ли кто-нибудь рядом с полковником в пределах двух часов до… Кажется, вы нашли его без пяти девять, мисс Кеттл?

— А что конкретно вы имеете в виду под словом «рядом»? — поинтересовалась леди Лакландер.

— Скажем, в пределах видимости и слышимости.

— Тогда я была рядом, — заявила леди Лакландер. — Я договорилась увидеться с ним в восемь, но он пришел на двадцать минут раньше. Мы встречались на берегу напротив ивовой рощи, где, насколько я понимаю, и нашли его тело.

Фокс, незаметно примостившийся у пианино, начал делать заметки. Даже сидя к нему спиной, леди Лакландер, казалось, почувствовала движение. Она грузно повернулась в его сторону и молча посмотрела.

— Ну что же, — произнес Аллейн, — это уже что-то. С вашего позволения, мы вернемся к этому чуть позже. Кто-нибудь видел полковника после встречи, которая длилась… Сколько, по-вашему, она продолжалась, леди Лакландер?

— Минут десять. Я помню, что посмотрела на часы после ухода Мориса Картаретта. Он перешел через Нижний мост и исчез в роще. Время было без десяти минут восемь. Я собрала свои вещи, чтобы потом их забрали, а сама отправилась домой. Я писала этюды.

— Значит, без десяти минут восемь? — переспросил Аллейн.

— Я не видела его, — сказала Китти, — но, наверное, проходила рядом, когда возвращалась с площадки для гольфа. Я вернулась домой в пять минут девятого, это точно.

— Площадки для гольфа?

— В Нанспардоне, — пояснил Джордж Лакландер. — Мы с миссис Картаретт играли там вечером в гольф.

— Ну конечно. Площадка находится над рекой и располагается по другую от нас сторону долины?

— Да, но большая ее часть лежит по ту сторону холма.

— Вторая лунка находится на этой стороне, — уточнил Марк.

— Понятно. А вы вернулись домой через Нижний мост, миссис Картаретт?

— Да, по Речной тропинке.

— А оттуда разве не видно ивовой рощи?

Китти сдавила ладонями виски.

— Наверное, видно. Мне кажется, его там не было. Я уверена, что увидела бы его. Правда, я смотрела не в ту сторону, а на верхний склон, нет ли там… — она бросила взгляд на Джорджа, — мистера Финна.

В наступившей тишине Аллейн почувствовал, что охватившее Лакландеров напряжение достигло апогея. Все трое непроизвольно замерли.

— Мистера Данберри-Финна? — переспросил Аллейн. — И вы его заметили?

— Не тогда. Нет. Он, наверное, либо отправился домой, либо скрылся за излучиной.

— Он что — ловил рыбу?

— Да.

— Браконьерствовал! — взорвался Джордж Лакландер. — Как пить дать браконьерствовал!

Марк с бабушкой с трудом сдержались.

— Вот как? — удивился Аллейн. — И почему вы так решили?

— Мы видели его! Нет, мама, я не буду молчать! Мы видели его от второй лунки. Его земли выше нас по течению, а Морису Картаретту принадлежит… извини, Китти… принадлежал участок ниже. И вот — только представьте! — он был на своей земле на правом берегу выше моста, а блесну забрасывал в водах Картаретта!

Леди Лакландер, не выдержав, рассмеялась, а Джордж осуждающе на нее посмотрел.

— Не может быть! Да как он посмел! — возмутился Марк.

— Удивительная низость! — продолжал Джордж. — И сознательная! И забрасывал в тот самый омут, где обитает Старушка. Я видел это своими собственными глазами! Правда, Китти? Такие люди не заслуживают никакого уважения! Абсолютно! — Он настолько разошелся, что Аллейн невольно насторожился, а Джорджу стало неловко.

— И когда он совершил столь бесчестный поступок? — спросил Аллейн.

— Этого я точно сказать не могу.

— А когда вы начали играть?

— В шесть тридцать. Нет, — поспешно исправился Джордж, покраснев, — нет, позже. Около семи.

— Значит, у второй лунки вы оказались не позже семи пятнадцати?

— Думаю, что примерно так.

— А вы что скажете, миссис Картаретт?

— Наверное, так, — подтвердила она.

— А мистер Финн вас видел?

— Нет. Он был слишком увлечен браконьерством, — ответил Джордж.

— А почему ты не остановил его? — спросила леди Лакландер.

— Я собирался, мама, но Китти меня отговорила. И мы в негодовании удалились, — добавил он с праведным гневом.

— Я видела, как вы удалялись, — сказала леди Лакландер, — но с того места, где я была, ты не показался мне особенно негодующим.

Китти открыла рот, но тут же закрыла, а Джордж побагровел еще больше.

— Ну конечно, — вмешался Аллейн, — вы же рисовали, леди Лакландер. А где именно?

— В небольшой прогалине размером с эту комнату на левом берегу ниже моста.

— Возле зарослей ольхи?

— Похоже, вы очень наблюдательны. Именно там. Я видела сына и миссис Картаретт сквозь просветы в листве, — хмуро добавила леди Лакландер.

— Но как мистер Финн ловил в неположенном месте, вы не видели?

— Я — нет, а вот другие могли.

— И кто бы это мог быть?

— Не кто иной, как сам бедняга Морис Картаретт. Он все видел, и они разругались в пух и прах!

Аллейн подумал, что будь Лакландеры из другой породы людей, они бы куда яснее выразили те чувства, которые в этот момент наверняка испытывали. Он успел заметить, что Марк скорее почувствовал облегчение, чем удивился, а его отец, напротив, испытал оба этих чувства. Роуз встревожилась, а Китти безучастно смотрела перед собой. Как ни странно, первой высказалась сестра Кеттл.

— Сколько шума из-за какой-то рыбы! — сказала она.

Аллейн одобрительно взглянул на нее, решив, что поговорит с ней первой, когда будет беседовать со всеми по отдельности.

— А откуда вам известно, что они разругались, леди Лакландер?

— Во-первых, потому, что я все слышала, а во‐вторых, потому, что Морис пришел ко мне сразу после скандала. Вот откуда, мой милый.

— Так что же там все-таки произошло?

— Как я поняла, Морис собирался порыбачить после разговора со мной. Он вышел из своей рощи и увидел Финна, ловившего в его водах. Морис подобрался сзади и застал его в тот самый момент, когда тот вытащил на берег Старушку. Меня они не видели, — продолжала леди Лакландер, — потому что я была в ложбине на другом берегу. Не сомневаюсь, что при мне они бы не позволили себе так выражаться. Мне даже показалось, что дело дошло до драки. Я слышала, как они топтались на мосту. Я уже подумывала подняться и предстать пред их глазами как потревоженное божество солидной комплекции, но Финн заорал, что Морис может забрать себе эту рыбу — уж не стану повторять за ним, какую именно, — а тот в ответ заявил, что живым его с ней не увидят.

В глазах леди Лакландер вдруг промелькнуло выражение неподдельного ужаса, как будто все вокруг в один голос закричали, что именно мертвым его с ней и увидели. Она взмахнула руками и поспешила закончить рассказ:

— Послышался глухой звук, как будто на землю бросили что-то тяжелое и мокрое. Морис сказал, что подаст в суд, на что Финн ответил, что тогда он добьется, чтобы собаку Мориса изолировали, потому что та гоняет его кошек. На этом они разошлись. Морис в бешенстве поднялся на холм и увидел меня. А Окки Финн, насколько я понимаю, вернулся домой.

— А рыба была у полковника в руках?

— Нет. Я же сказала, что он отказался к ней прикасаться и оставил ее на мосту. Я видела ее, когда возвращалась домой. Думаю, что она и сейчас там.

— Сейчас она лежит возле тела полковника Картаретта, — сообщил Аллейн. — И возникает вопрос — кто ее туда положил?

Наступила долгая тишина.

— Может, он за ней потом вернулся и все-таки забрал? — неуверенно предположил Марк.

— Нет, — твердо возразила Роуз. Все повернулись к ней. На лице еще виднелись следы слез, а голос дрожал. После появления Аллейна она почти все время молчала, и он даже решил, что она, наверное, слишком потрясена, чтобы их слушать.

— Нет? — мягко переспросил он.

— Он бы ни за что так не поступил, — сказала девушка. — Это совершенно на него не похоже.

— Это правда, — поддержала ее Китти, всхлипывая. — Это на него не похоже.

— Извините меня, — тут же исправился Марк. — Я сказал глупость. Конечно, вы правы. Полковник так бы не поступил.

Роуз бросила на него такой красноречивый взгляд, что Аллейн сразу понял, какие их связывают отношения.

«Они любят друг друга, — подумал он, — и если я хоть что-нибудь понимаю, то его отец неравнодушен к ее мачехе. Очень запутанный клубок».

— А вы долго еще оставались на месте после его ухода? — поинтересовался он у леди Лакландер.

— Нет. Мы поговорили минут десять, а потом Морис вернулся по мосту на другой берег и скрылся в ивовой роще.

— А какой дорогой вы направились домой?

— Через перелесок.

— А вам его было видно в ивняке?

— Конечно. Я остановилась передохнуть, посмотрела вниз по склону и увидела, как он забрасывает удочку.

— Время тогда было около восьми.

— Верно. Около восьми.

— По-моему, вы упомянули, что оставили свои принадлежности для рисования, которые должны были позже забрать.

— Именно так.

— А вы не могли бы сказать, кто именно их забрал?

— Кто-то из слуг. Наверное, Уильям, наш лакей.

— Нет, — вмешался Марк. — Нет, бабушка, это я их забрал.

— Ты? — удивилась та. — А что ты там де… — Она не стала заканчивать фразу.

Марк тут же пояснил, что навещал больного в деревне, а потом зашел в Хаммер-Фарм поиграть в теннис и пробыл там до десяти минут восьмого. Домой он возвращался по Речной тропинке, а у Нижнего моста заметил на пригорке трость-сиденье, складной стул и этюдник, сложенные в кучку. Он принес их в Нанспардон как раз в тот момент, когда лакей собирался за ними отправиться. Аллейн поинтересовался, не видел ли Марк на мосту форели, и тот заверил, что никакой рыбы там не валялось. Его бабушка, не выдержав, всплеснула руками:

— Ты не мог ее не заметить, Марк! Огромная рыбина, которую в сердцах бросил Окки Финн! На самом мосту! Тебе наверняка пришлось через нее перешагивать!

— Ее там не было, — снова повторил Марк. — Извини, бабушка, но когда я проходил по мосту, никакой рыбы там не было.

— Миссис Картаретт, — обратился Аллейн к Китти, — вы проходили по мосту через несколько минут после леди Лакландер, верно?

— Да, — подтвердила Китти. — Мы видели, как она входит в перелесок, когда возвращались со второй лунки.

— А сэр Джордж, в свою очередь, тоже направился домой через перелесок, а вы пошли вниз по склону по Речной тропинке?

— Верно, — безучастно подтвердила она.

— А вы видели эту злополучную рыбину на Нижнем мосту?

— Боюсь, что нет.

— Получается, что от без десяти восемь до десяти минут девятого кто-то забрал рыбу и оставил ее в ивняке. Вы все согласны, что полковник Картаретт не мог передумать и вернуться за рыбой? — спросил Аллейн.

Джордж насупился и заявил, что не может быть ни в чем уверен, а леди Лакландер заверила, что, судя по словам самого полковника, он бы ни за что на свете не притронулся к этой рыбе. Аллейн отметил про себя, что, будь полковник настроен так решительно, он не стал бы срезать траву, чтобы унести рыбу домой в корзине, а именно этим он, судя по всему, и занимался в последние минуты жизни.

— Полагаю, ни у кого нет сомнений, что та рыба была той самой знаменитой Старушкой?

— Ни у кого, — подтвердил Марк. — Других таких в Чайне не водится. Это точно.

— А вы, случайно, не бросили взгляд в сторону ивовой рощи, когда шли в перелесок?

— По-моему, нет. Я тащил вещи, оставленные бабушкой и не…

В этот момент Китти пронзительно вскрикнула.

Крик был негромким и оборвался почти сразу. Китти, привстав с софы, прижала ладонь к губам и глядела расширившимися глазами на нечто за спиной Аллейна. Подведенные брови замерли наверху.

Все обернулись посмотреть, что испугало Китти, но увидели только закрытую стеклянную дверь на террасу, в которой отражались озадаченные лица присутствующих.

— Там кто-то есть! — прошептала Китти. — Оттуда кто-то заглянул. Джордж!

— Моя дорогая, вы просто увидели отражение Джорджа, там никого нет, — заверила ее леди Лакландер.

— Нет, есть!

— Наверное, это сержант Олифант, — предположил Аллейн. — Мы оставили его снаружи. Фокс?

Фокс уже направлялся к двери, однако в этот момент за стеклом показался мужчина. Он двигался неуверенно и остановился у порога. Китти негромко охнула. Фокс взялся за ручку двери, но тут на лицо незнакомца упал луч фонаря подоспевшего Олифанта, и все увидели смертельно бледного Октавиуса в неизменной шапочке с кисточкой.

Фокс открыл дверь.

— Прошу прощения за непрошеное вторжение, — произнес мистер Данберри-Финн. — Я ищу рыбу.

Мистер Финн производил довольно странное впечатление. Свет в комнате, казалось, слепил его. Он щурился, отчего выглядел несколько надменным, что никак не сочеталось с необычайной бледностью и дрожащими руками. Финн покосился на Фокса, а потом оглядел собравшихся в гостиной.

— Боюсь, что я выбрал неудачный момент для визита, — произнес он. — Я понятия не имел… надеялся увидеть… — его кадык дернулся, — вообще-то мне нужен полковник Картаретт. — Он сжал зубы и растянул губы в подобие улыбки.

Китти издала нечленораздельный звук, а леди Лакландер заговорила первой:

— Мой дорогой Октавиус…

Но договорить ей не дал Аллейн, который вышел вперед и остановился перед мистером Финном.

— Вы сказали, сэр, что ищете рыбу? — спросил он.

— Прошу прощения, я, кажется, не имел чести… — начал он и, вглядевшись в лицо детектива, засомневался. — Или все-таки имел? — спросил он. Потом повернулся к Фоксу, который относился к ныне редкой породе детективов, чей род занятий можно определить с первого взгляда. Фокс был крупным седовласым мужчиной с проницательным взглядом. — А вот вам я точно не имел чести быть представленным, — закончил он с коротким нервным смешком.

— Мы — офицеры полиции, — сообщил Аллейн. — Полковника Картаретта убили, мистер Финн. Полагаю, я не ошибся, и вы — мистер Октавиус Данберри-Финн?

— Какое несчастье! Моя дорогая миссис Картаретт! Моя дорогая Роуз! Я потрясен. У меня нет слов! — воскликнул мистер Финн, округляя от изумления глаза.

— Тебе лучше войти, Окки, — сказала леди Лакландер. — Они хотят поговорить с тобой.

— Со мной?! — удивленно переспросил тот и прошел в гостиную. Фокс закрыл за ним дверь.

— Нам нужно задать вам несколько вопросов, — сказал Аллейн. — Вообще-то, думаю, нам теперь лучше поговорить с каждым отдельно, но сначала я бы попросил мистера Финна рассказать всем о рыбе, которую он разыскивает. — Он поднял руку, призывая всех хранить молчание. — Прошу вас, мистер Финн.

— Я никак не могу опомниться и просто в ужасе от ваших слов…

— Это действительно ужасно, — согласился Аллейн. — Так что насчет рыбы?

— Рыбы? Эта рыба, милостивый государь, является, вернее, была великолепной форелью. Эта рыба — настоящая местная знаменитость. Всем форелям форель! Царица рыбьего царства. И я, да будет вам известно, сумел ее поймать!

— Где? — спросила леди Лакландер.

Мистер Финн поморгал.

— Выше Нижнего моста, сударыня. Выше Нижнего моста!

— Ты старый лгун, Окки, — сказала она.

Тут не выдержал Джордж, сорвавшийся на крик:

— Это грязная ложь, Октавиус! Ты сбраконьерничал! И ловил под мостом! Мы видели тебя от второй лунки!

— Держи себя в руках, Джордж, — ответил мистер Финн, побелев еще больше. — Что за тон?!

Фокс незаметно ретировался в угол и углубился в записи.

— Что ты себе позволяешь? Да еще когда в доме траур! — Мистер Финн отвесил полупоклоны в сторону Китти и Роуз. — Как не стыдно, Джордж!

— Глянусь Всевышним… — взревел Джордж, но Аллейн не дал ему договорить.

— Так что же случилось с вашим уловом, мистер Финн? — снова спросил он.

Мистер Финн сделал глубокий вдох и, набрав побольше воздуха, сбивчиво заговорил дрожащим голосом:

— Преисполненный торжества, я решил продолжить столь удачную рыбалку выше по течению Чайна. Поэтому я оставил форель на том самом месте, где она проиграла битву, то есть, повторяю, на своем участке реки выше моста. А когда я вернулся — не могу сказать, через сколько времени, потому что не ношу часов, но намного, намного позже, — то сразу направился к тому месту, где оставил свою неподражаемую добычу, и… — он в отчаянии махнул рукой, и все увидели, как сильно она дрожит, — ее там не оказалось! Исчезла! Испарилась! Сгинула!

— Послушай, Окки… — не выдержала уже леди Лакландер, но и ее остановил Аллейн.

— Прошу вас, леди Лакландер, — вмешался он и, поймав ее взгляд, добавил: — Пожалуйста!

Она смирилась, демонстративно сцепив пальцы и подперев ими свои многочисленные подбородки.

— Будь по-вашему, — сказала она. — В конце концов, я сама вас вызвала! Продолжайте!

— И что вы сделали, когда обнаружили пропажу?

Мистер Финн пристально на него посмотрел.

— Сделал? — переспросил он. — А что, по-вашему, я мог сделать? Уже начинало смеркаться. Я поискал вокруг моста, но ничего так и не нашел. Форель исчезла! Тогда я вернулся домой в полном унынии.

— Где и находились, судя по всему, не меньше четырех часов. Сейчас пять минут второго ночи. Зачем же вы явились сюда в такой неурочный час?

Наблюдая за мистером Финном, Аллейн пришел к выводу, что к этому вопросу тот был готов.

— Зачем?! — воскликнул мистер Финн, разводя продолжавшие дрожать руки. — Я скажу вам, милостивый государь, зачем! Доведенный отчаянием почти до самоубийства, я не мог сомкнуть глаз, и ложе со мной разделяли лишь горечь потери такого царственного улова и невыразимое страдание. Я пытался отвлечься чтением, разговорами с другими обитателями своего жилища — я имею в виду кошек, сэр, — слушанием неописуемо нудного шутовства по радио. И увы, все было напрасно: все мои мысли были заняты только Великой рыбой. Примерно три четверти часа назад я попытался найти успокоение в прогулке на свежем воздухе и спустился к Речной тропинке. Выйдя из рощи головореза Сайса, я заметил свет в этих окнах и услышал голоса. Зная, — продолжал он, задыхаясь, — что бедный Картаретт поймет мои чувства как человек, разделяющий те же пристрастия, я… Моя дорогая леди, почему вы смотрите на меня с таким выражением?

— Окки! — заявила леди Лакландер. — Мне все равно, что скажут люди из Скотленд-Ярда, но больше я молчать не стану! Я была совсем рядом, когда вы с Морисом Картареттом ругались на чем свет стоит, и все слышала! Мало того, за несколько минут до этого его жена и Джордж видели, как ты ловил в чужих водах! Я слышала, как ты или Морис швырнул рыбу на землю, а потом вы разошлись, осыпая друг друга проклятиями. А потом Морис явился туда, где я рисовала, и мне пришлось все выслушать от него с самого начала. А теперь, дорогой Аллейн, вы можете сколько угодно на меня злиться, но я была не в силах и дальше выслушивать этот бессмысленный вздор!

Мистер Финн заморгал и растерянно зашевелил губами.

— Помнится, мы с покойной супругой часто шутили, что перечить Лакландерам — себе дороже, — наконец произнес он.

Аллейн и Фокс не сводили с него глаз, а остальные отвернулись.

— Мистер Финн, — не унимался Аллейн, — вы ведь обычно носите очки?

Тот машинально дотронулся до переносицы двумя пальцами, будто поправлял очки, скрыв на мгновение красную полоску на ней и разлившийся по щекам румянец.

— Не все время, а только для чтения, — ответил он.

Неожиданно леди Лакландер ударила ладонями о подлокотники кресла.

— С меня достаточно, — заявила она. — Я уже сказала все, что собиралась. Джордж, будь добр, отвези меня домой.

Она протянула правую руку, но Джордж чуть замешкался, и Аллейн подоспел первым, чтобы помочь ей встать.

— О господи! — насмешливо произнесла леди Лакландер, с трудом поднимаясь и устремляя пристальный взгляд на мистера Финна. Тот, глядя на нее, пробормотал что-то неразборчивое. Старая леди посмотрела на Аллейна.

— Вы позволите мне отбыть домой? — поинтересовалась она.

Аллейн поднял бровь.

— Мне будет намного спокойнее, если вы окажетесь дома, а не здесь, леди Лакландер.

— Проводите меня до машины. Я сейчас сильно хромаю из-за проклятой подагры. Кеттл, никакого улучшения я не замечаю! Джордж, я жду тебя через пять минут — мне надо кое-что сказать Родерику Аллейну.

Она попрощалась с Роуз и обняла ее. Та, всхлипнув, прижалась к ее груди.

— Бедное дитя, моя маленькая Роуз, обязательно приходи к нам. Пусть Марк даст тебе какое-нибудь снотворное.

Китти тоже поднялась.

— Я так благодарна, что вы пришли, — сказала она и протянула руку. Леди Лакландер протянула свою для поцелуя. После секундного замешательства Китти осторожно приложилась к ней губами.

— Приходи ко мне завтра, Кеттл, — сказала леди Лакландер. — Если, конечно, еще будешь на свободе.

— Пусть только попробуют меня арестовать! — ответила та, впервые заговорив с момента появления мистера Финна.

Леди Лакландер довольно хмыкнула и кивнула Аллейну, демонстративно игнорируя мистера Финна. Детектив поспешил открыть дверь и проследовал за ней через красивый и просторный холл к выходу. У крыльца стоял большой старинный автомобиль.

— Джордж поведет, а я сяду сзади. В непростые времена мне трудно выносить его общество.

Аллейн открыл дверцу и включил в машине свет.

— А теперь скажите мне, — попросила она, устроившись на сиденье, — но не как полицейский престарелой вдове, а как порядочный человек старинной подруге своей матери: что вы думаете о поведении Окки Финна?

— Престарелым вдовам, даже если они подруги моей матери, не к лицу выманивать меня на улицу и задавать неуместные вопросы.

— Значит, вы мне так ничего и не скажете?

— Послушайте, а у мистера Финна не было сына по имени Людовик? Людовик Данберри-Финн?

Даже при тусклом свете он заметил, как ее лицо окаменело, будто под складками жира на нем она сжала челюсти.

— Был, — подтвердила она. — А что?

— При таких редких именах это вряд ли могло оказаться простым совпадением.

— На вашем месте я бы не стала поднимать эту тему. Он служил по дипломатической линии и совершил непростительный проступок, как вам наверняка хорошо известно. Разыгралась настоящая трагедия, и мы стараемся никогда об этом не говорить.

— Правда? А что за человек был полковник Картаретт?

— Настырный идеалист. Упрямый донельзя. Один из тех добропорядочных граждан, которые так высоко задирают планку, что постоянно оказываются не в ладах с собственной совестью.

— Вы имеете в виду что-то конкретное?

— Нет, — твердо ответила леди Лакландер. — Ничего конкретного я не имею в виду.

— А вы не можете сказать, о чем разговаривали с полковником Картареттом?

— Мы говорили, — холодно произнесла леди Лакландер, — о браконьерстве Окки и одном семейном деле, которое не имеет к случившемуся ни малейшего отношения. Спокойной ночи, Родерик. Я могу обращаться к вам по имени?

— Только когда мы наедине.

— Вот нахал! — воскликнула она и шутливо замахнулась на Аллейна. — Возвращайтесь назад запугивать этих недотеп! И велите Джорджу поторопиться.

— А вы не припомните, что именно говорили мистер Финн и полковник Картаретт, когда ссорились?

Она посмотрела на него и, сложив унизанные перстнями руки вместе, ответила:

— Дословно — нет. Они ссорились из-за рыбы. Окки со всеми скандалит.

— А больше они ни о чем не говорили?

— Ни о чем! — твердо заверила леди Лакландер, не спуская с Аллейна пристального взгляда.

Аллейн слегка поклонился.

— Спокойной ночи, — произнес он. — Если вдруг вам удастся припомнить что-то конкретное из сказанного ими, то не сочтите за труд записать.

— Родерик, Окки Финн — не убийца, — произнесла леди Лакландер.

— Вот как? Что ж, это уже кое-что. Спокойной ночи.

Он закрыл дверцу машины, и свет в салоне погас.

На пути в дом Аллейн встретил Джорджа Лакландера. Его удивило, насколько неловко тот чувствовал себя в его обществе и явно предпочитал иметь дело только с Фоксом.

— Я… э-э… привет, — сказал Джордж. — Я… можно с вами поговорить? Вы вряд ли помните, но мы встречались тысячу лет назад — ха-ха! — когда вы подавали большие надежды под руководством моего батюшки, верно?

Воспоминания Аллейна двадцатипятилетней давности о Джордже ограничивались колкими замечаниями сэра Гарольда об умственных способностях сына.

«От Джорджа ничего путного ждать не приходится, — как-то разоткровенничался сэр Гарольд. — Пусть себенадувает щеки в Нанспардоне и со временем, возможно, станет мировым судьей. На большее он не способен».

Аллейн подумал, что это пророчество, похоже, сбылось, и ответил на первый вопрос, полностью проигнорировав второй:

— Я вас слушаю.

— Дело в том, — сказал Джордж, — что я хотел бы быть в курсе расследования. К слову сказать, хотя это и не так важно, я являюсь местным мировым судьей. И хотел бы внести свой посильный вклад в поддержание порядка во владениях ее величества. Вы меня понимаете?

— Не совсем. — Аллейн начинал злиться.

— Ну, — продолжил Джордж, смущенно поглядывая на детектива из темноты, — я… мне было интересно… что дальше будет с полковником Картареттом… в смысле с его телом. Я беспокоюсь о Китти. В смысле о них обеих — о ней и о его дочери. Нужно распорядиться о похоронах и всем прочем. Понимаете, о чем я?

— Да, конечно, — кивнул Аллейн. — Тело полковника Картаретта будет находиться под охраной до утра на месте преступления. Затем его отвезут в ближайший морг для осмотра и, не исключено, вскрытия. Мы, безусловно, сразу известим миссис Картаретт, когда можно организовать похороны. Полагаю, что мы управимся за три дня, но заранее трудно быть в чем-то уверенным.

— Разумеется! — воскликнул сэр Джордж. — Понятно, понятно!

— А теперь вопрос по существу, который я задам всем, кто видел полковника на лужайке вчера вечером. Вы сказали, что вместе с миссис Картаретт начали играть в гольф в семь часов?

— Я не обратил внимания на точное время, — поспешно заявил Джордж.

— Возможно, миссис Картаретт припомнит точнее. Вы встретились на площадке?

— Э-э… нет. Нет. Я… я заехал за ней на машине. Когда возвращался из Чайнинга.

— Но отвозить ее обратно на машине не стали?

— Нет. Пешком было быстрее. С того места, где мы были.

— Понятно… Миссис Картаретт утверждает, что вернулась в пять минут девятого. Получается, что вы играли в гольф около часа. А сколько прошли лунок?

— Мы в общем-то и не играли. Миссис Картаретт только учится. Это был ее… хм… первый опыт. Она попросила меня дать ей несколько уроков. Мы прошли только пару лунок. А в основном она училась наносить удары клюшкой, — напыжившись, произнес он.

— Понятно. И вы расстались примерно без десяти восемь. А где именно?

— У начала Речной тропинки, — ответил он и тут же поспешно добавил: — Насколько я помню.

— Значит, вы видели, как леди Лакландер идет вам навстречу? Она тронулась в путь без десяти восемь.

— Я не смотрел вниз. И ее не заметил.

— Тогда вы, наверное, не видели и полковника Картаретта. По словам леди Лакландер, он ловил рыбу возле ивовой рощи, а с Речной тропинки это место хорошо просматривается.

— Я не смотрел вниз. Я… э-э… я проводил взглядом миссис Картаретт до тропинки и пошел через перелесок в Нанспардон. Через несколько минут пришла моя мать. Кстати, надеюсь, мы будем вам полезны. То есть если вам понадобится устроить штаб-квартиру или еще что. Можете на нас полностью рассчитывать.

— Вы чрезвычайно любезны, — поблагодарил Аллейн. — Думаю, что сейчас вы нам больше не потребуетесь. Однако я просил бы вас пока не уезжать из Суивнингса. — Увидев, как у Джорджа от неожиданности отвисла челюсть, Аллейн добавил: — Разумеется, если у вас есть какие-то важные дела, то вы всегда можете сообщить мне об этом, и мы что-нибудь придумаем. Я остановлюсь в «Мальчишке и осле».

— Боже милостивый, мой дорогой Аллейн…

— Я понимаю, какие это создает неудобства, но что поделать, если убийство произошло у вас на Нижнем лугу. Спокойной вам ночи.

Он обошел Джорджа и вернулся в гостиную, где Роуз, Марк и Китти хранили неловкое молчание, мистер Финн нервно грыз ногти, а Фокс увлеченно обсуждал с сестрой Кеттл изучение разговорного французского при помощи граммофонных пластинок.

— У меня не получается продвигаться так быстро, как хотелось бы, — признавался Фокс.

— Во время путешествия на велосипеде по Бретани, я выучила гораздо больше, чем по пластинкам.

— Об этом все говорят, но с нашей работой рассчитывать на это, увы, не приходится.

— Вам обязательно нужно выкроить время на отдых!

— С этим не поспоришь, — вздохнув, согласился Фокс. — Что есть, то есть. Но пока у меня не получалось выбраться никуда дальше Бэрчингтона. Извините, мисс Кеттл, пришел мой шеф.

Аллейн выразительно посмотрел на Фокса, и тот моментально поднялся.

— С вашего позволения, — обратился Аллейн к Китти Картаретт, — я хотел бы задать пару вопросов сначала сестре Кеттл. У вас не найдется комнаты, где мы могли бы поговорить? Мне кажется, я проходил мимо кабинета. Может быть, там?

У него сложилось впечатление, что миссис Картаретт не очень-то желала пускать его в кабинет, но, видя, что она замялась, Роуз тут же вмешалась:

— Ну разумеется! Я вас провожу.

Фокс отошел к двери на террасу и подал величественный знак сержанту, который тут же вошел в гостиную.

— Вне всякого сомнения, вы все знакомы с сержантом Олифантом, — сказал Аллейн. — Он будет отвечать за улаживание необходимых формальностей, и я надеюсь, что вы сможете уделить ему несколько минут для беседы. Я был бы признателен, если вы сообщите ему, кто из адвокатов вел дела вашего мужа, название его банка и имена родственников, которых необходимо поставить в известность. Вас, мистер Финн, я попрошу еще раз вкратце изложить свои показания сержанту Олифанту, который их запишет и даст вам подписаться, что там все верно.

Мистер Финн заморгал.

— Я не обязан, и вы не можете меня заставить! — заявил он, вскинув голову.

— Разумеется, нет! Однако боюсь, что нам придется попросить всех свидетелей дать письменные показания, если, конечно, им нечего скрывать. Как только вы это сделаете, то сможете сразу отправляться домой. И я надеюсь, — добавил Аллейн, — что отсутствие очков вас не сильно затруднит. А теперь, мисс Картаретт, вы не проводите нас в кабинет?

Роуз провела Аллейна и Фокса в кабинет, где всего восемь часов назад она рассказывала отцу о своей любви к Марку. Оглядев стол и кресла, будто видела их впервые, Роуз заметила на лице Аллейна сочувствие и обратилась к нему:

— Мистер Аллейн, я так любила папу! И относилась к нему не только как к родителю, но и как к своему ребенку, который без меня шагу ступить не может. Даже не знаю, зачем я это вам говорю!

— Иногда полезно пооткровенничать с незнакомыми людьми. Им легче довериться.

— Верно, — согласилась она, и в ее голосе прозвучало удивление. — Вы правы. Я рада, что поделилась с вами.

Аллейн понял, что после пережитого потрясения девушка находится в шоке. В таком состоянии люди не так следят за своими словами, как обычно, и могут вдруг заговорить на самые неожиданные темы. Так произошло и сейчас.

— Марк сказал, что он ничего не почувствовал, — неожиданно произнесла Роуз. — Я уверена, что он сказал вовсе не для того, чтобы меня успокоить: ведь он врач и понимает в этом. Думаю, что для папы смерть явилась своего рода избавлением. От всего!

— А его что-то тревожило? — мягко спросил Аллейн.

— Да, — подтвердила Роуз, нахмурившись, — тревожило. Но я не могу вам об этом рассказывать. Это — дело семейное и в любом случае никак не связано с трагедией.

— Как знать, — уклончиво заметил Аллейн.

— Я совершенно уверена.

— А когда вы его видели в последний раз?

— Сегодня вечером. В смысле вчера вечером. Он вышел из дома сразу после семи. Думаю, минут в десять восьмого.

— И куда он направился?

Поколебавшись, она ответила:

— По-моему, к мистеру Финну. Он прихватил спиннинг и сказал, что хочет порыбачить по вечерней зорьке. Предупредил, что к ужину не вернется, и просил что‐нибудь оставить перекусить.

— А вы знаете, зачем он отправился к мистеру Финну?

Роуз долго молчала, но потом все же ответила:

— По-моему, это как-то связано с одной… публикацией.

— Публикацией?

Она откинула с лица прядь волос и закрыла глаза ладонями.

— Даже не представляю, кто мог на такое решиться! — прошептала она едва слышно.

Аллейн понимал, что она совершенно измучена, но, пересилив себя, решил еще ненадолго задержать девушку.

— А вы не можете мне вкратце рассказать, как складывалась его жизнь в последние двадцать лет?

Роуз присела на подлокотник отцовского кресла и, обняв его за спинку, принялась поглаживать рукой то место, где прежде покоилась голова полковника. Она заговорила ровным и безучастным голосом и казалась совершенно спокойной. Полковник служил военным атташе при разных посольствах, после войны был назначен военным секретарем представительства в Гонконге, а после второго брака вышел в отставку, увлекся историей и хотел написать историю своего полка. Он очень любил читать и особенно ценил драматургов елизаветинской эпохи; это пристрастие в полной мере разделяла и она сама. Помимо чтения, другой его страстью была рыбалка. Покрасневшие от слез глаза Роуз скользнули по стене, на которой были развешаны удочки, спиннинги, наборы наживок и блесен.

— Я всегда сама привязывала блесны. Мы сами их делали, и он пользовался практически только ими. Вот и вчера я прикрепила одну к леске после обеда.

Ее голос дрогнул, и она замолчала, неожиданно широко, как ребенок, зевнув.

В этот момент распахнулась дверь, и в кабинет вошел недовольный Марк.

— Вот вы где! — воскликнул он и, подойдя к девушке, взял ее за руку. — Тебе надо немедленно лечь в постель. Я попросил сестру Кеттл приготовить горячий чай, и она тебя ждет. Я зайду попозже и дам тебе нембутал. Придется съездить за ним в Чайнинг. Надеюсь, больше я вам не нужен? — спросил он у Аллейна.

— Боюсь, что мне придется задержать вас на несколько минут.

— Вот как? — Марк помолчал и добавил: — Конечно! Разумеется! Я сказал глупость.

— Мне не нужно никаких лекарств. Честно, Марк, — заверила Роуз.

— Посмотрим, когда ты ляжешь. А сейчас отправляйся в постель. — Он с вызовом взглянул на Аллейна: — Мисс Картаретт — моя пациентка, и таковы мои врачебные назначения!

— Они очень разумны, — согласился Аллейн. — Спокойной ночи, мисс Картаретт. Мы постараемся беспокоить вас как можно меньше.

— Вы меня вовсе не беспокоите, — вежливо отозвалась Роуз и подала ему руку.

— Мы хотели бы побеседовать с сестрой Кеттл, как только она освободится. А чуть позже с вами, если вы не против.

— К вашим услугам, сэр, — сухо ответил Марк и, взяв Роуз за руку, вывел ее из кабинета.

— Много бы я дал, дружище Фокс, чтобы узнать, что, кроме кровавого убийства, лишает покоя всю эту компанию.

— У меня есть странное предчувствие, — заметил Фокс, — которое я ничем пока не могу подтвердить, что вся эта история как-то связана с форелью.

— И мой внутренний голос подсказывает, что вы правы, — согласился Аллейн.

Сестра Кеттл смиренно сидела на обычном стуле, скрестив ноги в лодыжках и сложив руки. Ее передник под форменным пальто был аккуратно расправлен, а на голове красовалась форменная шапочка. Она только что подробно рассказала Аллейну, как нашла тело полковника Картаретта, и Фокс, который вел записи, смотрел на нее с выражением полного одобрения.

— Вот, пожалуй, и все, — закончила она, — разве что меня не покидало ощущение, что за мной наблюдают. Теперь точно все.

До сих пор ее показания были настолько четкими и не вызывавшими сомнений, что оба детектива невольно уставились на нее в изумлении.

— Теперь вы можете решить, что я обычная истеричка, потому что хотя мне и показалось, что в зарослях хрустнула ветка и кто-то вспугнул вылетевшую птицу, но я никого не увидела. Никого! И все же я уверена, что за мной наблюдали. Это профессиональное. Так бывает на дежурстве, когда пациент не спит и ты чувствуешь на себе его взгляд, даже если не смотришь. Можете смеяться сколько хотите.

— А кто смеется? — удивился Аллейн. — Никто смеяться не собирается, верно, Фокс?

— Ни в коем случае! — подтвердил тот. — Мне самому знакомо это чувство по работе ночным патрульным, а потом оказывалось, что из какой-нибудь темной подворотни за тобой действительно наблюдали.

— Надо же! — с признательностью воскликнула сестра Кеттл.

— Полагаю, — сказал Аллейн, — вы здесь всех отлично знаете, сестра Кеттл. Мне всегда казалось, что в сельской местности медицинские сестры выполняют ту же функцию, что офицеры связи в армии.

Сестра Кеттл расцвела.

— Это верно, — согласилась она, — уж кому так не знать людей, как нам! Конечно, мы в основном оказываем помощь простым людям, но при нынешней нехватке персонала приходится немало помогать и представителям знатного сословия. Они оплачивают наши услуги без всяких скидок, а это — большое подспорье для нашей ассоциации, поэтому мы всегда идем им навстречу, если это не в ущерб бедным людям. Взять хотя бы, к примеру, меня и леди Лакландер.

— Верно, ее же мучает подагра! — подтвердил Аллейн и с удивлением заметил на лице своего немолодого напарника неподдельный интерес.

— Нагноение! — с удовольствием уточнила сестра Кеттл.

— Надо же! — произнес Фокс.

— Или, к примеру, — продолжала сестра Кеттл, — я дежурила по ночам при старом сэре Гарольде и была рядом, когда он скончался. В присутствии всех членов семьи. Кстати, и полковник Картаретт тоже там был.

— Полковник Картаретт? — переспросил Аллейн как бы между прочим.

— Он самый! Погодите, что я говорю? Полковника в комнате не было — он был в коридоре с бумагами.

— Бумагами?

— Мемуарами старого джентльмена. Полковник вроде бы должен был заняться публикацией, но точно я не знаю. Сэр Гарольд очень за них переживал. Он никак не желал упокоиться с миром, пока не повидает полковника. А ведь в свое время был очень важной шишкой, и его мемуары наверняка много значат.

— Вне всякого сомнения. Он был выдающимся дипломатом.

— Вот именно! Таких уже мало осталось. Аристократ до мозга костей.

— Да, таких семей теперь днем с огнем не найдешь! Кажется, это за ними закрепилось прозвище Счастливчики?

— Верно. Хотя есть и те, кто считает, что сэр Гарольд уж слишком переборщил.

— Правда? — переспросил Аллейн, моля Бога, чтобы не спугнуть удачу. — Каким же образом?

— Он же ничего не оставил внуку! И все из-за того, что тот предпочел службе медицину. Конечно, в конце концов ему все равно все достанется, а пока приходится довольствоваться тем, что он сам зарабатывает на жизнь, хотя… Что-то я опять рассплетничалась! Так на чем я остановилась? Ах да, на сэре Гарольде и его мемуарах. Едва он передал свою рукопись полковнику, как ему стало хуже, и тот позвал на помощь. Мы все вошли. Я дала сэру Гарольду коньяку, а доктор Марк сделал укол, но через минуту все было кончено. Он только и успел, что несколько раз произнести слово «Вик».

— Вик? — повторил Аллейн и замолчал, надолго погрузившись в какие-то мысли.

Пауза затянулась, и, устав ждать, сестра Кеттл сказала:

— Если я больше не нужна…

Однако Аллейн не дал ей закончить фразу.

— Я хотел у вас узнать, — сказал он, — кто живет в поместье, которое находится по пути отсюда к дому мистера Финна?

Мисс Кеттл широко улыбнулась.

— Там живет капитан Сайс. Еще один мой пациент, — добавила она, неожиданно покраснев. — Беднягу свалил сильный приступ люмбаго.

— Значит, никакого интереса он для нас представлять не может?

— Нет, если вы имеете в виду… Господи боже! — вдруг воскликнула, сообразив, сестра Кеттл. — Мы тут сидим и приятно болтаем, несмотря на глубокую ночь, а вы все время думаете, как найти убийцу! Ужас какой!

— Пусть вас это не тревожит, — успокоил ее Фокс, и Аллейн с удивлением посмотрел на него.

— Конечно, меня это тревожит! Даже если, допустим, убийцей окажется какой-нибудь бродяга! Они же тоже люди! — с пылом произнесла сестра Кеттл.

— А мистер Финн — тоже ваш пациент? — поинтересовался Аллейн.

— Я бы так не сказала. Несколько лет назад я лечила ему карбункул. Но на вашем месте я бы не стала его подозревать.

— В нашем деле, — возразил Аллейн, — приходится подозревать всех.

— Я искренне надеюсь, что на меня это не распространяется.

Фокс смущенно закашлялся, явно желая успокоить сестру Кеттл.

— Мисс Кеттл, — продолжил Аллейн, — вы ведь хорошо относились к полковнику Картаретту? Судя по тому, как вы о нем отзывались, он вызывал у вас большую симпатию.

— Так и есть! — решительно подтвердила она. — Он был на редкость славным и добрейшей души человеком. Настоящим джентльменом. Заботливым отцом. Никогда не сказал худого слова о других.

— Даже о мистере Финне?

— Послушайте, — горячо начала она, но, спохватившись, продолжила уже спокойнее: — Послушайте, мистер Финн — просто чудак. Глупо скрывать это, раз уж вы видели его сами и услышите, что будут говорить другие. Но чудак он безобидный. А точнее сказать — безвредный. Абсолютно! У него в жизни случилась трагедия, от которой — это мое мнение — он так и не смог оправиться. Она произошла до войны. Его единственный сын покончил жизнь самоубийством. Ужасно!

— А этот сын не служил в Министерстве иностранных дел?

— Служил. Беднягу звали Людовиком. Людовиком! Представляете? Хороший и умный мальчик. И случилось это где-то за границей. Говорили, что сердце матери такого не выдержало, хотя оно у бедняжки и так всегда было слабым. Мистер Финн после этого так и не смог оправиться. Понимаете?

— Понимаю. Мне кажется, я слышал об этом, — уклончиво произнес Аллейн и поинтересовался: — А он, часом, не служил под началом сэра Гарольда Лакландера?

— Верно! Старый джентльмен был настоящим аристократом. Сами понимаете, вековые связи знатных родов Суивнингса и все такое. По-моему, он сам просил командировать молодого Финна к нему и очень переживал, что все так вышло. Мне кажется, он чувствовал свою вину.

— Как знать, — задумчиво протянул Аллейн. — Выходит, знатные семейства Суивнингса тяготеют к заграничной службе?

Сестра Кеттл охотно это подтвердила. Кроме молодого Викки Данберри-Финна, за рубежом служил и капитан Сайс, чей корабль базировался в Сингапуре, да и полковник тоже участвовал в различных миссиях на Дальнем Востоке, в том числе и в Сингапуре. Немного подумав, сестра Кеттл добавила, что полковник, кажется, там и женился во второй раз.

— Вот как? — отреагировал Аллейн с нарочитой небрежностью. — И капитан Сайс там был как раз в это время?

Он спросил наугад, но вопрос попал точно в цель. Сестра Кеттл покраснела и торопливо ответила, что, по ее мнению, капитан и вторая жена полковника уже были раньше знакомы. Она добавила, явно превозмогая внутренние сомнения, что видела прелестный портретик миссис Картаретт, нарисованный Сайсом.

— Ее можно сразу узнать. Очень похожа, и нарисована на фоне тропической растительности и всего такого.

— А вы знали первую жену полковника?

— Я бы не сказала, что хорошо. Они были в браке всего полтора года, когда она умерла в родах, будучи наследницей крупного состояния. И теперь оно все отойдет к мисс Роуз. Полковник очень переживал, но к деньгам жены так и не притронулся. Это всем известно, — добавила сестра Кеттл, — так что я не сплетничаю.

Аллейн ловко перевел разговор на Марка Лакландера, и сестра Кеттл рассыпалась в похвалах ему. Фокс, уважительно поглядывая на нее, заметил, что Марка и Роуз, похоже, связывают нежные чувства, и медсестра охотно это подтвердила, не скрывая одобрения. Настоящая любовь, какой ей и подобает быть в Суивнингсе.

— Чужаков вы здесь не очень-то жалуете, верно? — поинтересовался Аллейн.

— Да уж, — хмыкнула сестра Кеттл, — признаюсь, что так. Я как раз недавно говорила одному своему пациенту, что мы похожи на иллюстрированную карту. Я имела в виду, что у нас свой замкнутый мир, если вы понимаете, о чем я… — Сестра Кеттл снова залилась румянцем и поджала губы. — Лично я, — добавила она несколько туманно, — целиком за старые семьи и сохранение традиций.

— А вот мне показалось, — вмешался Фокс, поднимая в удивлении брови, — хотя и допускаю, что могу быть не прав, но мне все же показалось, что нынешняя миссис Картаретт принадлежит к другому обществу. Она гораздо более mondaine[28], и заранее прошу извинить за произношение.

Мисс Кеттл пробормотала нечто похожее на «demimondaine»[29] и поспешно продолжила:

— В наших краях все довольно незатейливо, а она привыкла к развлечениям и совсем другому образу жизни. — Сестра Кеттл поднялась. — Если у вас больше нет вопросов, то я пойду переговорю с доктором. Надо узнать, не надо ли чего мисс Роуз или ее мачехе, пока они не легли.

Мужчины тоже встали.

— Пока это все, но вам нужно будет подписать показания, как было найдено тело, и вас вызовут на предварительное слушание по делу.

— Хорошо.

Аллейн открыл ей дверь, но перед уходом она обернулась и окинула их взглядом.

— Убийцу надо искать не среди местных, — сказала она. — Здесь живут мирные люди. Уж поверьте мне на слово!

Аллейн и Фокс, привыкшие понимать друг друга с полуслова, обменялись взглядами.

— Прежде чем поговорить с доктором Лакландером, дружище Фокс, давай подведем итоги, — предложил Аллейн. — О чем это ты задумался?

— О мисс Кеттл, — ответил тот с обычным прямодушием. — На редкость приятная женщина.

— Уж не поразила ли тебя часом стрела Купидона? — осведомился Аллейн.

— Жизнь покажет, мистер Аллейн, верно? — благодушно отозвался тот. — Мне нравятся такие ладные во всех отношениях женщины, — добавил он.

— Постарайся не отвлекаться на фигуру сестры Кеттл, какой бы она ни была, и подумай вот о чем. Полковник Картаретт вышел из дома примерно в семь десять и собирался зайти к Октавиусу Данберри-Финну. Судя по всему, дома он его не застал, поскольку вскоре его видят во время ссоры с Финном на Нижнем мосту. Время — около половины восьмого. Без двадцати восемь они расстаются, и полковник, перейдя через мост, встречается с леди Лакландер, которая пишет этюд в ложбинке на левом берегу Чайна прямо напротив ивовой рощи на другом берегу. Судя по всему, об этой встрече на свежем воздухе они заранее условились. Беседа продолжалась минут десять. Без десяти восемь полковник оставляет леди Лакландер, переходит через мост, поворачивает налево и направляется прямиком в ивовую рощу, потому что леди Лакландер видела его, когда поднималась по холму в Нанспардон. Вскоре после восьми миссис Картаретт прощается с этим дуралеем Джорджем и спускается вниз. Примерно в четверть восьмого они видели, как старый Финн ловил в чужих водах, и, спускаясь по тропинке, она посмотрела, продолжал ли он ловить. Она, должно быть, разминулась с леди Лакландер, которая к тому времени уже успела войти в перелесок, о котором все без конца говорили. Китти…

— Кто? — переспросил Фокс.

— Миссис Картаретт зовут Китти. Она спускалась вниз, как обычно покачивая бедрами и поглядывая вверх по течению Чайна, где мог рыбачить мистер Финн. Она не видела в ивовой роще мужа, но это ни о чем не говорит, пока мы сами не убедимся в этом на месте, тем более что ее мысли, как она говорит, были заняты другим. Она переходит через мост и возвращается домой. На мосту она ничего необычного не заметила. А вот леди Картаретт видела на нем огромную форель, которую, по ее словам, в сердцах бросил мистер Финн во время скандала с полковником за двадцать пять минут до этого. Затем уже Марк Лакландер, игравший до этого в теннис и наверняка не сводивший глаз с прелестной Роуз, покидает этот дом примерно в то время, когда миссис Картаретт возвращается в него, и идет к Нижнему мосту, на котором тоже не видит никакой рыбы. Зато он находит вещи, оставленные его бабушкой на левом берегу Чайна, и, как воспитанный молодой человек, захватывает их с собой, избавляя лакея от лишних трудов. Он идет через перелесок, и, насколько нам известно, долину, на которую начинают опускаться сумерки, никто больше не видел до без четверти девять. Именно в это время сестра Кеттл, лечившая капитана Сайса от люмбаго, спускается на луг, слышит вой собаки и находит тело. Таковы факты, которыми мы располагаем в настоящее время, если, конечно, им верить. И какие выводы мы можем сделать?

Фокс потер подбородок.

— Для такого уединенного места, как долина Чайна, — сказал он, — что-то уж больно интенсивное движение людей.

— Тоже обратил внимание? Вниз по холму, через мост, вверх по холму и наоборот. И никто из них не встретился друг с другом, если не считать убитого и мистера Финна во время ссоры в половине восьмого и беседы полковника со старой леди через десять минут. Во всех остальных случаях всем удавалось благополучно разминуться друг с другом. Я точно не помню географии долины Чайна, но, похоже, из домов по эту сторону видно только верхнее течение реки и маленький участок на правом берегу сразу за Нижним мостом. Как только рассветет, а это, должен заметить, будет уже даже очень скоро, мы должны все обстоятельно проверить на месте. Если нам не удастся найти следов каких-нибудь местных жителей, затаивших злобу, или непонятно откуда взявшегося цветного джентльмена, рыскающего по деревне, то придется иметь дело с довольно ограниченным кругом подозреваемых.

— Вы их имеете в виду? — уточнил Фокс, кивнув в сторону гостиной.

— За исключением медсестры, которая ничего не скрывает, все остальные о чем-то умалчивают. Абсолютно все! Давай поговорим с молодым Лакландером. Будь добр, Фокс, позови его и заодно посмотри, как там продвигаются дела с показаниями мистера Финна. Я не хотел оставлять их всех в одиночестве, поэтому и призвал на помощь сержанта под благовидным предлогом. Нужно будет снять отпечатки пальцев с очков, которые мы подобрали, но у меня нет сомнений, что они принадлежат мистеру Финну. Если он уже изложил то, что собирался нам рассказать, пусть идет домой. И попроси его никуда не уезжать. На всякий случай. Ну, ступай!

Оставшись один, Аллейн внимательно осмотрел кабинет полковника Картаретта и обнаружил в нем несколько расхождений по сравнению с обычным набором предметов, которые можно встретить в подобном помещении. Конечно, здесь имелись традиционные кожаные кресла, стеллаж для трубок и групповая фотография сослуживцев, но вместо картин на охотничьи сюжеты стены украшало с полдюжины китайских гравюр. На книжных полках, закрывавших две стены, конечно, имелась военная литература и биографии полководцев, но основную часть библиотеки составляли потертые тома английских драматургов эпохи Елизаветы I и Якова I. Там имелось и несколько редких изданий по ужению. Внимание Аллейна привлек внушительный том, озаглавленный «Чешуйчатое племя», автором которого значился Морис Картаретт. В книге рассказывалось о повадках и особенностях пресноводной форели. На столе стояли фотографии Роуз и Китти: дочь на снимке стеснительно улыбалась, а миссис Картаретт пыталась позировать и выглядела как-то неестественно.

Взгляд Аллейна скользнул по столу и остановился на ящиках, которые он попробовал выдвинуть. В верхних ящиках лежали письменная бумага, конверты и несколько листков, исписанных четким, ровным почерком, видимо, самого полковника. Средние ящики были заперты, а вот нижний ящик левой тумбочки удалось выдвинуть, правда, он оказался пустым. Аллейн наклонился, чтобы разглядеть получше, но, услышав в коридоре голос Фокса, задвинул ящик обратно и отошел от стола.

В кабинет вошли Марк Лакландер и Фокс.

— Я вас не задержу, — сказал Аллейн. — Вообще-то я пригласил вас только для того, чтобы уточнить одну маленькую деталь и, возможно, кое-что для нас прояснить. Первый вопрос такой: когда в четверть девятого вы шли домой, вы слышали, как на Нижнем лугу воет собака?

— Нет, — ответил Марк. — Уверен, что не слышал.

— А Скип всегда находился рядом с хозяином?

— Только не во время рыбалки, — не раздумывая ответил тот. — Полковник приучил его держаться на почтительном расстоянии.

— И Скипа вы сами не видели?

— Я не видел и не слышал собаки, но зато встретил муаровую кошку. Полагаю, одна из тех, кого содержит Окки Финн, решила перед сном прогуляться.

— А где это было?

— По эту сторону моста. — Марка явно начинали тяготить эти расспросы.

— Хорошо. Значит, поиграв в теннис с мисс Картаретт, вы возвращались домой через Нижний мост по Речной тропинке. И по дороге подобрали вещи, оставленные бабушкой, верно?

— Да.

— А у вас в руках было что-нибудь еще?

— Только принадлежности для тенниса. А что?

— Я просто восстанавливаю картину. Чтобы собрать оставленные вещи, вам пришлось задержаться. Может, вы слышали или видели что-нибудь необычное?

— Ничего. Мне кажется, я вообще не смотрел в сторону реки.

— Понятно. А теперь вы не поделитесь с нами своими соображениями относительно раны на голове полковника?

— Да, конечно, — с готовностью отозвался Марк. — Правда, я осмотрел его довольно поверхностно, так что полностью полагаться на мои наблюдения вряд ли стоит.

— Насколько я понял, — продолжал расспрашивать Аллейн, — вы пришли туда вместе с сестрой Кеттл, которая подняла тревогу, осторожно приподняли с лица покойного шляпу и, убедившись, что полковник мертв, вернули шляпу на место и стали дожидаться полиции. Верно?

— Да. У меня с собой был фонарь, и я осмотрел раны, не трогая тела. Вообще-то у меня была хорошая возможность их разглядеть.

— Вы сказали «раны», — повторил Аллейн, делая упор на последнем слове. — Выходит, что полковнику нанесли не один удар, а несколько?

— Чтобы сказать наверняка, мне нужно еще раз осмотреть тело. Мне показалось, что сначала ему нанесли удар одним предметом, а потом уже пробили череп другим. Правда, удар, нанесенный острым предметом в висок, может вызвать различные внешние повреждения. Гадать не имеет смысла. Ваш судебный врач наверняка во всем разберется и сумеет объяснить некоторые странности, которые бросились мне в глаза.

— Но при осмотре вам сразу показалось, что сначала полковника оглушили и только потом нанесли удар в висок колющим предметом? Верно?

— Да, — не задумываясь подтвердил Марк. — Это так.

— Насколько я запомнил, — продолжил Аллейн, — след от раны был примерно два на три дюйма, с неровными краями, будто удар нанесли большим молотком с вогнутой ударной поверхностью, хотя таких и не существует в природе. А посередине раны находилось отверстие, которое могло образоваться от удара острым предметом.

— Верно, — подтвердил Марк. — Вы очень точно описали внешние повреждения. Но повторяю, черепные травмы могут иметь самый причудливый вид.

— Надеюсь, вскрытие внесет окончательную ясность и все объяснит, — сказал Аллейн и, взглянув на умное и благородное лицо Марка, решил рискнуть: — Послушайте, давайте не будем притворяться, будто мистера Данберри-Финна не существует. Они с полковником Картареттом сильно повздорили меньше чем за час до убийства. Что вы об этом думаете? Излишне говорить, что это останется между нами. Что за человек этот мистер Финн? Вы наверняка его хорошо знаете.

Марк сунул руки в карманы и, помрачнев, уставился в пол.

— Я вовсе на так хорошо его знаю, — ответил он. — В смысле я знаю его всю жизнь, но по возрасту он годится мне в отцы и никогда не проявлял ко мне особого интереса ни во время учебы, ни во время практики.

— Полагаю, ваш отец знает его гораздо лучше.

— Как соседа и ровесника — безусловно, но у них мало общего.

— А вы, конечно, знали его сына Людовика?

— Разумеется, — спокойно ответил Марк, — правда, не очень близко. Я учился в Итоне, а он — в Винчестерском колледже. Он готовился к дипломатической карьере, а я оставил Оксфорд ради анатомического театра. Стал, по выражению деда, «деклассированным элементом». — Марк взглянул на Аллейна и добавил с усмешкой: — Как, впрочем, и вы, сэр, по мнению деда. Разве вы не ушли от него к лорду Тренчарду, поменяв дипломатическую службу на полицию?

— Можно выразиться и так, хотя для меня это звучит гораздо более лестно, чем для обоих начальников. А молодой Финн, кстати, работал под началом вашего деда в Зломце, верно?

— Да, — ответил Марк и, чувствуя, что надо что-то добавить, продолжил: — Мой дед был истинным «патриотом Долины», как здесь говорят. Как человек старой закалки, он предпочитал окружать себя уроженцами здешних мест и доверял только им. Когда Викки Финн поступил на дипломатическую службу, дед добился его перевода в Зломце, чтобы устроить там некое подобие Суивнингса. Господи боже! — воскликнул Марк. — Я вовсе не имел в виду, что…

— Вы, наверное, вспомнили, что молодой Финн пустил там себе пулю в лоб.

— Вы знали об этом?

— Наверное, для вашего деда это было ужасным ударом.

Марк поджал губы и отвернулся.

— Разумеется, — сказал он и, вытащив портсигар, достал сигарету, продолжая стоять спиной к Аллейну. Чиркнула спичка, и Фокс откашлялся.

— Мне кажется, что мемуары сэра Гарольда следует опубликовать, — сказал Аллейн.

— Это мистер Финн вам сказал? — спросил Марк.

— А с чего вдруг мне должен об этом говорить мистер Октавиус Финн? — удивился Аллейн.

После долгого молчания Марк наконец произнес:

— Прошу меня извинить, но я категорически отказываюсь отвечать на дальнейшие вопросы.

— Это — ваше право, однако вряд ли это разумно.

— В конце концов, — заявил Марк, — это мне решать. Вы не станете возражать, если я съезжу за лекарствами?

Аллейн секунду помедлил.

— Конечно, нет! — заверил он. — Всего хорошего, доктор Лакландер.

Марк еще раз извинился и, бросив на детективов встревоженный взгляд, удалился.

— Дружище Фокс, — обратился Аллейн к напарнику, — мы еще успеем поспать пару часов в «Мальчишке и осле», но прежде я хочу, чтобы ты отвлекся от мыслей о местной медсестре и взглянул на нижний левый ящик стола полковника Картаретта.

Фокс удивленно поднял брови, подошел к столу и, надев очки, опустился на колени перед ящиком.

— Замок взломан, — сообщил он. — Причем совсем недавно.

— Совершенно верно. На полу валяются щепки. А в самом ящике лежит отломившийся кончик ножа для разрезания бумаг. Замок взламывали второпях и непрофессионально. Мы опечатаем кабинет и пришлем сюда завтра экспертов сделать снимки и снять отпечатки. Образцы для сравнения сестры Кеттл, мистера Финна и доктора Лакландера будут на подписанных ими показаниях. Нужно срочно забрать бокалы, которыми пользовались Лакландеры и миссис Картаретт, и запереть их здесь. Если понадобятся еще чьи-то отпечатки, мы раздобудем их утром. — Он вытащил из кармана платок и развернул его, вытаскивая дешевые очки. — А перед тем как отправиться спать, мы выясним, не оставил ли своих отпечатков на этих непрезентабельных очках мистер Данберри-Финн. А утром, если ты будешь себя хорошо вести, я расскажу тебе печальную и поучительную историю о молодом Людовике Финне.

Китти Картаретт лежала в большой старинной кровати. Выйдя замуж, она сначала пожелала, чтобы ее обили стеганым бархатом персикового цвета, но быстро сообразила, что это расценят как безвкусицу. Желая зарекомендовать себя среди окружения с наилучшей стороны, она отказалась от этой идеи, но туалетный столик, стулья и светильники все-таки выбрала на свой вкус. Теперь она с печалью разглядывала обстановку, и со стороны этот взгляд можно было вполне принять за прощальный. Повернувшись на кровати, Китти увидела свое отражение в длинном зеркале. Из-под шелковой розовой простыни выглядывало опухшее от слез лицо.

— Как же ужасно я выгляжу! — пробормотала она и сообразила, что лежит на месте, где обычно спал ее муж. Она зябко поежилась, но среди соседей вряд ли бы кто расценил это как проявление скорби по любимому мужу. В свое время леди Лакландер даже заметила, что Китти Картаретт относилась к той редкой породе женщин, которым на протяжении всей жизни не доводилось испытывать особой привязанности ни к кому на свете. Даже сейчас леди Лакландер вряд ли бы смогла объяснить, почему Китти плакала. Она бы скорее предположила, что это результат нервного потрясения, а вовсе не ощущение одиночества, которое Китти вдруг почувствовала особенно остро.

В дверь постучались, и Китти вздрогнула от неожиданности. Морис со своей старомодной деликатностью всегда стучался, прежде чем войти.

— Кто там? — спросила она.

Дверь открылась, и вошла Роуз. В муслиновом халате и с заплетенными в косу волосами она походила на школьницу. Глаза у нее тоже покраснели и распухли от слез, но даже это — с досадой отметила Китти — ничуть не портило ее очарования. Китти подумала, что ей следовало уделить Роуз побольше внимания, но потом решила, что у нее сейчас и так хватает забот.

— Китти, надеюсь, ты не против, что я заглянула. Я никак не могла уснуть, вышла в коридор и заметила у тебя под дверью свет. Марк поехал в Чайнинг за снотворным, может, и тебе нужно таблетку?

— Спасибо, но у меня есть все, что нужно. Все разошлись?

— Леди Лакландер и Джордж уехали, Окки Финн, кажется, тоже ушел. Сказать Марку, чтобы заглянул к тебе?

— Зачем?

— Он может помочь чем-нибудь, — ответила Роуз дрожащим голосом. — Мне, во всяком случае, при нем становится легче.

— Еще бы! — сухо заметила Китти, и Роуз слегка покраснела. — Со мной все в порядке, но я признательна за заботу. А что полицейские? Все еще хозяйничают в кабинете как у себя дома?

— Думаю, что они уже ушли. Но они ведут себя на редкость тактично, Китти. Хорошо, что мистер Аллейн — настоящий джентльмен.

— Еще бы! — снова повторила Китти. — Не волнуйся, Роуз, я все понимаю.

Она говорила доброжелательно, но давала понять, что хочет остаться одна. Роуз, поколебавшись, все же сказала:

— Китти, пока я ждала возвращения Марка, я стала думать. О будущем.

— О будущем? — переспросила Китти, не сводя с нее глаз. — Мне казалось, что и настоящего более чем достаточно.

— О настоящем я не могу сейчас думать! — моментально отреагировала Роуз. — Думать о папе слишком больно! Но я вдруг сообразила, как нелегко тебе придется в будущем. Может, ты не в курсе… не знаю, говорил ли тебе папа…

— Ах да, — безучастно произнесла Китти. — Я знаю, он мне говорил. Твой отец был чрезвычайно щепетилен в денежных вопросах. — Она подняла глаза на девушку. — Не волнуйся, Роуз, все в порядке. Я справлюсь. Я и так ни на что не рассчитывала. Таким, как я, рассчитывать ни на что не приходится, — хмуро добавила она.

— Но я хотела тебе сказать, чтобы ты не переживала. Во всяком случае, из-за денег. Сейчас об этом трудно говорить, и нам, наверное, надо привыкнуть к тому, что произошло, но я искренне хочу помочь. — Роуз сначала говорила быстро, но потом начала лепетать и запинаться. Как будто от нервного напряжения она впала в состояние, близкое к опьянению. Природная сдержанность, казалось, ее оставила и уступила место желанию излить свои чувства первому встречному. Сейчас на месте такого человека оказалась мачеха. — Как бы то ни было, — продолжала она, нервно сцепляя пальцы, — я все равно должна тебе сказать. Дело в том, что я не задержусь в нашем доме надолго. Мы с Марком собираемся обручиться.

Китти взглянула на нее и, помедлив, ответила:

— Но это же чудесно! И я искренне желаю тебе счастья. Но эта новость меня вовсе не удивила.

— Конечно, — согласилась Роуз. — Я допускаю, что скрывать свои чувства нам не очень-то удавалось. — Ее голос задрожал, и глаза наполнились слезами. — Папа знал!

— Да, — подтвердила Китти, слега улыбнувшись. — Я сама ему сказала.

— Ты?

Китти, казалось, только сейчас сообразила, что разговаривает с мачехой.

— Не обижайся, — сказала Китти. — Это вышло само собой. Я не могла не заметить.

— Но мы сами ему обо всем рассказали! — пролепетала Роуз.

— И как он отреагировал? Послушай, Роуз, — продолжила Китти устало, но доброжелательно, — к чему ходить вокруг да около? Я знаю про мемуары старого Лакландера.

Роуз недовольно поморщилась:

— Я совсем про это не думала! Это ничего не меняет!

— Не меняет, — согласилась Китти, — особенно теперь. Что там такое?

Роуз подняла голову.

— Мне кажется, я слышу голос Марка, — ответила она и направилась к двери.

— Роуз! — громко окликнула ее Китти, и та остановилась. — Я знаю, что это не мое дело, но сейчас ты совершенно разбита. Как мы все. Не нужно принимать поспешных решений. И «гнать лошадей», как выразился бы твой отец.

Роуз с изумлением на нее посмотрела:

— Я не понимаю, что ты хочешь сказать. Каких «лошадей»?

Она открыла дверь, и на ее пальцы легла холеная мужская рука.

— Это я! — раздался голос Марка. — Мне можно войти?

Роуз взглянула на Китти, которая, помедлив, ответила:

— Ну конечно! Входите, Марк.

Он действительно был на редкость красивым мужчиной: высоким, смуглым, с волевым ртом и решительным подбородком, что придавало ему властный вид, столь неотразимый для женщин. Марк стоял, держа за руку Роуз и глядя на Китти. Они действительно были великолепной парой.

— Я услышал ваши голоса и решил заглянуть. Я могу чем-то помочь? Я привез кое-какие лекарства для Роуз, чтобы она могла уснуть. Если хотите, я с удовольствием с вами поделюсь.

— Надо проверить, — ответила она. — По-моему, у меня что-то было.

— Давайте, я оставлю пару таблеток на всякий случай? — предложил Марк. Достав пару капсул, он налил в стакан воды и оставил все на тумбочке. — Одной достаточно.

Он стоял между Китти и Роуз, так и оставшейся у двери в конце спальни. Китти подняла на него глаза и громко спросила:

— Вы там оказались первым, так ведь?

Марк предостерегающе поднял руку и повернулся к Роуз.

— Не совсем первым, — тихо ответил он. — Мисс Кеттл…

— Не важно… — раздраженно отозвалась Китти. — Я хочу знать — в конце концов, я же его жена! — что там произошло?

— Роуз, — обратился Марк к девушке, — тебе лучше отправиться в постель.

— Нет, Марк, дорогой, — ответила Роуз, смертельно побледнев. — Я тоже хочу знать. Пожалуйста. Неведение еще хуже!

— Намного хуже, — согласилась Китти. — Причем всегда.

Марк выдержал паузу и быстро произнес:

— Прежде всего, лицо совершенно не пострадало…

Китти скривилась, а Роуз закрыла лицо руками.

— …и я уверен, что он ничего не почувствовал, — продолжил Марк и поднял палец. — Ладно! Его стукнули вот сюда. В висок.

— Стукнули? — переспросила Роуз. — И все?

— Это очень уязвимое место, милая.

— Тогда это, возможно, несчастный случай?

— Ну… боюсь, что нет.

— Но почему, Марк?

— Это не могло быть несчастным случаем.

— Но почему?

— По характеру ран.

— Значит, их было несколько? — спросила она.

Марк быстро подошел к ней и взял ее руки в свои.

— В общем… да.

— Но ты сказал… — начала Роуз.

— Дело в том, что на одном небольшом участке несколько повреждений. И было бы неправильно уверять тебя, что они носят случайный характер, если патологоанатом все равно установит, что это не так.

Китти, на которую перестали обращать внимание, неожиданно произнесла:

— Понятно. Я прошу меня извинить, но больше я сегодня не выдержу. Вы не обидитесь?

Марк тут же подошел к ней и взял за руку пощупать пульс.

— Вам нужно отдохнуть.

— Нет-нет, — сказала она, отдергивая руку. — Я в порядке. Но Роуз лучше срочно лечь, пока она не лишилась чувств от изнеможения.

— Совершенно с вами согласен, — довольно холодно заверил Марк и открыл дверь.

— Да, я ухожу. Китти, надеюсь, тебе удастся уснуть, — сказала Роуз и вышла из комнаты.

Марк проводил ее до двери.

— Милый Марк, спокойной ночи, — сказала она, осторожно освобождая руку.

— Завтра я перевезу тебя к нам в Нанспардон.

— О, не нужно… — ответила она. — Мы не можем так поступить. И зачем?

— Во-первых, я хочу за тобой присмотреть, и, во‐вторых, даже учитывая все обстоятельства, я не считаю, что твоя мачеха сможет проявить необходимую заботу и внимание, — ответил Марк, нахмурившись.

— Не волнуйся, — ответила Роуз. — Все это не важно. Я привыкла не обращать на это внимания.

Вскоре после рассвета Фокс и Аллейн уже поглощали на завтрак в «Мальчишке и осле» яичницу с ветчиной, и старший инспектор рассказал напарнику историю Людовика Финна. Бейли и Томпсон, которые провели остаток ночи в баре, уже отправились пешком на Нижний луг, прихватив с собой необходимое оборудование. Из Лондона ожидался патологоанатом, командированный Министерством внутренних дел.

— Я знаю о молодом Финне, — начал Аллейн, — потому что скандал разразился в 1937 году, когда я работал в Специальной службе уголовного розыска. В то время сэр Гарольд Лакландер был нашим послом в Зломце, а молодой Данберри-Финн — его личным секретарем. Было известно, что правительство Германии ведет неспешные, но очень перспективные переговоры с местными властями относительно железнодорожных концессий. Мы получили информацию, что немцы готовятся подписать это важное, а для нас губительное соглашение в самом недалеком будущем. Лакландеру поручили не допустить этого и уполномочили предложить местному правительству такие выгодные условия, что оно бы наверняка отказалось от сотрудничества с Германией. Немцам стало об этом известно, и они тут же ускорили переговоры и завершили их подписанием договора. Наше правительство захотело выяснить, как такое могло произойти. Лакландер догадался, что произошла утечка информации, и заподозрил в ней молодого Финна, поскольку никто другой к этим сведениям доступа не имел. Тот сразу во всем признался. Судя по всему, он так и не сумел адаптироваться в Зломце и осознать важность своей работы. Печальная и старая как мир история. Он явился туда из альма-матер с еще не обсохшим на губах молоком. Язык у Викки был неплохо подвешен, а думать он еще не научился. Завел себе сомнительных дружков, среди которых, как потом выяснилось, оказался молодой человек, работавший на немцев и умевший убеждать. Говорили, что тот взял молодого Финна в оборот и сумел увлечь его нацистскими идеями. Как водится, наши источники тоже были довольно сомнительными, однако факты говорили сами за себя, и все указывало на то, что молодой Финн оказался предателем. В следующую же ночь после получения сэром Лакландером той секретной телеграммы Финн отправился со своим нацистским другом к цыганам. А расшифровкой послания занимался именно он. И выходило, что он поделился этой новостью со своими дружками. Потом утверждали, что он даже брал взятки. Лакландер устроил ему разнос, после которого тот вышел из кабинета и застрелился. Рассказывали, что молодой Финн буквально боготворил сэра Гарольда и во всем брал с него пример, и мы тогда еще все удивлялись, как же он мог пойти на предательство. Я думаю, что он был блестящим, но неуравновешенным юношей, единственным сыном в семье, и Октавиус, с которым мы вчера познакомились, возлагал большие надежды на то, что он вернет славу их древнему, но сильно поредевшему роду. Если не ошибаюсь, то его мать пережила сына всего на несколько месяцев.

— Печально, — заключил Фокс.

— Очень.

— А вам не показалось, мистер Аллейн, что у этого мистера Финна с головой не все в порядке?

— Не в своем уме?

— Ну-у, я бы сказал, что он какой-то странный и чудаковатый.

— Во всяком случае, вчера ночью его поведение, несомненно, было на редкость странным. Он был очень напуган, Фокс, ты согласен?

— У него была возможность убить, — напомнил Фокс первое правило полицейского расследования.

— Была, — согласился Аллейн. — Кстати, Бейли проверил отпечатки пальцев. Очки точно принадлежат мистеру Данберри-Финну.

— Ну вот! — удовлетворенно воскликнул Фокс.

— Только это ни о чем не говорит. Он мог их потерять раньше. И будет отпираться до последнего.

— Что ж… — скептически протянул Фокс.

— Я согласен. Но у меня есть версия, как и когда они могли там оказаться. И заключается она вот в чем.

Он изложил свои соображения, которые Фокс выслушал, удивленно подняв брови.

— Что до возможности совершить убийство, то она была у жены полковника, всех трех Лакландеров, да и у сестры Кеттл, если уж на то пошло.

Фокс открыл было рот, чтобы возразить, но, заметив предостерегающий взгляд Аллейна, закрыл его.

— Конечно, — признал Аллейн, — мы не можем исключать бродяг или каких-нибудь смуглолицых уроженцев Дальнего Востока. Но есть одно обстоятельство, Фокс, которое мы ни в коем случае не должны упускать из виду. Судя по всему, находясь на смертном одре, сэр Гарольд Лакландер передал полковнику Картаретту свои мемуары. И тот должен был проследить за их изданием.

— Я не очень-то понимаю, какое отношение… — начал Фокс, но Аллейн снова прервал его:

— Это может оказаться совершенно не относящимся к делу. Однако разве не может так получиться, что эти мемуары связывают Лакландеров с одной стороны и мистера Октавиуса Финна с другой, а сами бумаги оказываются в руках полковника Картаретта?

— Другими словами, — как обычно неторопливо подытожил Фокс, — вы допускаете, что в мемуарах может подробно излагаться история предательства молодого Финна. А если его отец об этом узнал, то не захотел ли воспрепятствовать изданию?

— В такой формулировке это звучит, конечно, слишком уж неправдоподобно, правда? Но что мы имеем, если это так? Картаретт спускается вниз по холму без двадцати семь, видит, что Финн ловит в его водах, и закатывает скандал, который слышит леди Лакландер. Они расходятся. Картаретт направляется на встречу с леди Лакландер, беседует с ней десять минут и идет в ивовую рощу ловить рыбу. Старая леди уходит домой, а Финн возвращается и убивает Картаретта, потому что тот хочет опубликовать мемуары, которые бесчестят имя Финнов. Но леди Лакландер ни словом мне об этом не обмолвилась. Она не говорила, что они ссорились из-за мемуаров, хотя я не вижу оснований скрывать это, если так оно и было. Она просто сообщила, что причиной ссоры являлось браконьерство и что Картаретт ей об этом рассказал. Однако она добавила, что встречались они обсудить некое семейное дело, которое не имеет ничего общего с убийством. А может так быть, что этим частным семейным делом оказались мемуары и их публикация? И если так, то почему она отказывается об этом говорить?

— А у нас есть причина подозревать, что здесь замешаны мемуары?

— Нет. И я занимаюсь тем, от чего всегда предостерегаю других, а именно: предаюсь домыслам. Но разве ты не обратил внимания, как не понравилось молодому Лакландеру само упоминание о мемуарах? Он сразу перестал разговаривать. Мемуары постоянно выплывают на поверхность, Фокс. Они связывают Картареттов с Лакландерами и могут запросто связывать мистера Финна и с теми и с другими. Пока именно мемуары являются единственным связующим звеном между всеми этими — в остальном обычными — людьми.

— Я бы не назвал миледи обычной женщиной, — заметил Фокс.

— Для своего круга она вполне типична, уж поверь. Слышишь, подъехала машина? Наверное, это доктор Кэртис. Что ж, пора отправиться на Нижний луг поискать улики и проверить на месте, у кого была возможность совершить убийство.

Но перед уходом он остановился в дверях и, потерев нос, посмотрел на коллегу.

— И не забывай, что перед смертью старого сэра Гарольда, похоже, мучили угрызения совести и умер он со словом «Вик» на устах.

— В самом деле!

— Да. А Марк Лакландер называл молодого Финна Викки! Заставляет задуматься, верно? А теперь в путь!

При утреннем свете середины лета лежавшее ничком бездыханное тело полковника Картаретта явно нарушало идиллию мирного берега реки с живописной ивовой рощей. Брезент, закрывавший тело, убрали, и на виске бросалось в глаза клеймо насилия, оставленное преступником. Бейли и Томпсон снова проделали свою ночную работу и сфотографировали тело со всех сторон, правда, по мнению Аллейна, толку от этого было мало. Вода затекла под доски, прижимавшие брезент, пропитала всю одежду полковника и даже собралась в лужицу у него в ладони.

Окончив беглый осмотр, доктор Кэртис поднялся.

— Я здесь закончил, Аллейн, — сообщил он. — Содержимое карманов я передал сержанту Олифанту. Связку ключей, табак, трубку, зажигалку. Банку с наживками. Носовой платок. Бумажник с несколькими банкнотами и фотографией дочери. Вот, собственно, и все. Теперь несколько общих замечаний. Налицо трупное окоченение, но оно уже начинает проходить. Насколько я понял, вы уже выяснили, что последний раз его видели живым без четверти восемь, а в девять уже нашли тело. Вряд ли мне удастся установить более точное время смерти.

— А что скажете про раны?

— Предварительно скажу, что они нанесены двумя орудиями или одним орудием дважды. Есть глубокая проникающая рана, есть круглая вмятина на черепе с проколом посередине. В это место нанесли сильный удар, который проломил череп и вызвал обширное кровоизлияние. Его могли нанести чем-то вроде кувалды или даже плоским камнем овальной формы. После такого удара он наверняка потерял сознание и мог даже умереть. В любом случае помешать нанести второй удар он уже был не в силах.

Аллейн обошел тело и остановился у кромки воды.

— Никаких следов? — спросил он у Бейли.

— Только тех, кто его нашел, — ответил тот. — Они достаточно четкие. Мужчина и женщина. Подошли один за другим, присели на корточки, встали и отошли. Есть и следы самого полковника, мистер Аллейн, вы их сами видели вчера ночью. Тогда они были наполовину заполнены водой, но где он стоял, видно достаточно хорошо.

— Да, — подтвердил Аллейн. — Он присел на корточки здесь, на мягкой земле. Срезал ножом несколько пучков травы, чтобы завернуть форель. Вот нож, вот трава в руках, а вот и рыба. Потрясающий экземпляр! Сержант Олифант рассказывал, что несколько дней назад эта форель попалась самому полковнику, но вытащить ее он не сумел.

Он нагнулся и засунул палец рыбе в рот.

— Так и есть! — сказал он, нащупав что-то. — Давайте-ка посмотрим поближе.

С минуту покопавшись, он наконец сумел извлечь из пасти рыбы сломанную блесну.

— Такую в магазине не купишь! Отличная блесна, сделанная вручную! Красные перышки, золотистая ткань, обмотанная медной проволочкой. По-моему, я видел точно такие в кабинете полковника Картаретта. Роуз делала их для отца своими руками, и эту блесну он и потерял, когда ее зацепила Старушка за день до смерти сэра Лакландера.

Аллейн перевел взгляд на пробитую голову полковника и его лицо, на котором застыло выражение безмятежного безразличия ко всему происходящему, и громко воскликнул:

— Но тогда поймать ее так и не удалось! Зачем же ты кричал в полвосьмого, что скорее умрешь, чем притронешься к ней, а в девять нашли твой труп рядом с этой рыбой?

Он повернулся к реке. Росшие вдоль берега ивы огораживали небольшую глубокую заводь, где воды, медленно кружась, снова вырывались на быстрину.

Аллейн показал на низкий берег бухточки, где виднелся глубокий горизонтальный след.

— Посмотри-ка сюда, Фокс. И туда, чуть повыше. — Он кивнул на ромашки, росшие вдоль берега примерно в ярде от ног полковника. Три стебля были выше других, но цветков на них не было. — Можете забирать тело, — разрешил он, — но постарайтесь не делать лишних шагов. Может, нам придется осмотреть это место еще раз. Кстати, Фокс, ты заметил, что внутри ивняка трава примята и несколько веток сломано? И сестре Кеттл показалось, что за ней наблюдали оттуда. Приступайте, Олифант.

Сержант Олифант и констебль Гриппер принесли носилки и, положив их неподалеку от тела, приподняли его. На землю упал помятый и влажный цветок ромашки.

— Заберем его со всей осторожностью и сохраним, — произнес Аллейн, сопровождая свои слова действиями. — Хорошо бы найти остальные два. Это следы, которые нам оставил убийца.

Олифант и Гриппер уложили тело на носилки и ждали дальнейших указаний.

Второй цветок Аллейн обнаружил на том месте, где лежала голова полковника.

— А третий, — сказал он, — возможно, унесло течением. Там посмотрим.

Теперь внимание детектива переключилось на спиннинг полковника, лежавший на берегу, и он, опустившись на корточки рядом, взял в руки блесну.

— Точно такая же, как и та, что осталась в пасти Старушки, — констатировал он.

Приглядевшись повнимательнее, он понюхал блесну.

— Вчера он вытащил рыбу: на крючке остался кусок мякоти. Тогда куда же она делась? Оказалась слишком маленькой, и полковник ее отпустил? Или нет? Будь проклят этот дождь! — Отцепив блесну, он убрал ее в пакет. Потом понюхал скрюченные пальцы мертвеца. — Он точно снимал рыбу! Нужно внимательно осмотреть его руки, ногти и одежду на предмет каких-то следов. И заберите с собой пучок травы, который был у него в руке. А где остальная трава?

Он повернулся и аккуратно собрал всю срезанную полковником траву. Осмотрев нож полковника, Аллейн выяснил, что, помимо следов травы на лезвии, сохранился запах рыбы. Потом поднял Старушку и внимательно оглядел гальку, на которой форель пролежала всю ночь.

— Следы сохранились, но принадлежат ли они этой самой рыбе? Смотрите, здесь есть острый камушек, за который зацепился лоскут рыбьей кожи. Ну-ка, ну-ка…

Он тщательно осмотрел форель, но так и не сумел найти вырванного куска кожи.

— А вот это уже кое-что значит, — пробормотал он и достал карманную лупу.

Полицейские, покашливая, переминались с ноги на ногу. Фокс наблюдал за шефом с явным одобрением.

— Что ж, — наконец произнес Аллейн, — нам надо заручиться мнением эксперта, чтобы снять все сомнения. Однако я уже сейчас уверен, что полковник сам поймал рыбу, которая лежала на этом самом месте и оставила здесь на камне лоскут кожи, а потом ее поменяли на Старушку. Пойманную рыбу полковник вряд ли выпустил, потому что тогда он снял бы ее с крючка и тут же отправил обратно в реку, а не стал бы класть на гальку. И как рыба могла ободраться о камень? Зачем на ее место положили Старушку? Кто это сделал? И когда?

— Когда — определить нетрудно, — заметил Фокс. — Это случилось до дождя: почва еще была сухой.

— Но это нам ни о чем не говорит, поскольку полковника убили, а его тело нашли тоже до дождя. Однако обрати внимание, дружище Фокс: в момент убийства у полковника в руке был пучок травы. Разве нельзя предположить, что он срезал траву, чтобы завернуть в нее свой собственный улов? Он отказался забрать Старушку и оставил ее валяться на мосту. Все, кто его знал, в один голос утверждают, что полковник никогда не нарушал слова. И что тогда? Может, это убийца забрал его рыбу, поменяв на Старушку?

— Похоже на то, мистер Аллейн.

— Но зачем?

— Черт его знает! — с досадой воскликнул Олифант. Бейли, Томпсон и констебль Гриппер одобрительно закивали, а доктор Кэртис, сидевший на корточках возле носилок, понимающе улыбнулся.

— А где стоял убийца во время нанесения удара? — продолжил рассуждать Аллейн. — Насколько я понимаю, а вы, Кэртис, поправьте меня, если я не прав, полковник Картаретт сидел на корточках лицом к реке и держал в руках срезанную траву. Оставленные подошвами следы и положение тела говорят о том, что после удара он завалился вперед и остался лежать в том положении, в котором и нашла его сестра Кеттл. Получается, что удар нанес либо левша, подкравшийся сзади, либо правша, ударивший спереди с разворота. Как считаешь, Олифант?

— Прошу прощения, сэр, я хотел только обратить внимание, что удар похож на тот, что наносит рабочий в каменоломне, когда хочет отколоть кусок породы на уровне колен.

— Верно! — одобрительно заметил констебль Гриппер. — Или на нижнюю подачу в теннисе.

Аллейн переглянулся с Фоксом.

— Но между кромкой воды и полковником не было достаточно места для нанесения такого удара. Поэтому я и делаю вывод, что нападавший находился в воде в трех футах от берега. Посмотри-ка повыше по течению, дружище Фокс, только обойди нас стороной, чтобы ничего не затоптать, а потом возвращайся.

Фокс присоединился к Аллейну в том месте, где низкий берег бухточки был ближе всего к течению. Оттуда ивовая роща закрывала вид на начало моста, но зато его конец на другом берегу Чайна был хорошо виден, и там примерно в сорока футах от детективов виднелся старый ялик, пришвартованный в заводи.

— Очаровательный пейзаж, верно? — не мог скрыть восхищения Аллейн. — Так и просится на иллюстрацию в викторианский альбом. Интересно, леди Лакландер когда-нибудь рисует с этого места? Ты, случайно, не читал «Обесчещенную Лукрецию», Фокс?

— Вряд ли, если, конечно, речь не о полицейском расследовании преступления, на что указывает название. Может, вы имеете в виду Шекспира?

— Именно его. Там говорится о причудливости речных течений. Вообще-то в поэме описывается Эйвон у Клоптонского моста, но на его месте вполне мог фигурировать Чайн.

Посмотри-ка на эту ветку, которую относит к нам. Она попала как раз в такой поток и, вместо того чтобы плыть дальше по течению, оказалась в бухте. Вот она!

Кружится и двигается обратно к мосту. Тут налицо сильный встречный поток. Вот что я попрошу тебя сделать: опустись-ка на колени и наклони свою грешную голову, будто разглядываешь воображаемую рыбу. Представь, что ты рыболов. Не поднимай голову и не шевелись, пока я тебе не скажу.

«Интересно, зачем все это нужно?» — подумал Фокс, но послушно опустился на колени и, опираясь на выставленные вперед руки, устремил взгляд вниз.

Аллейн обошел место преступления стороной и скрылся в ивовой роще.

— Что это он делает? — поинтересовался Кэртис, не обращаясь ни к кому конкретно, и отпустил пошловатую шутку насчет позы детектива Фокса.

Сержант Олифант и констебль Гриппер смущенно переглянулись, а Бейли с Томпсоном ухмыльнулись. Они слышали, как Аллейн быстро прошел по Нижнему мосту. Однако видеть его мог бы только Фокс, если бы послушно не смотрел вниз, как и просил шеф. Остальные ждали, когда Аллейн появится на другом берегу.

Совершенно неожиданно для доктора Кэртиса, Бейли, Томпсона, Олифанта и Гриппера в бухте показался ялик, в котором стоял старший инспектор с увядшим цветком ромашки в руках.

Встречным течением ялик медленно несло с противоположного берега прямо в маленькую бухточку с ивовой рощей. Тихо скользя по воде, суденышко ткнулось носом в то самое место на берегу, где Аллейн раньше заметил горизонтальный след. Заскрежетав днищем о гальку, ялик замер на месте.

— Полагаю, ты это слышал? — спросил Аллейн. Фокс поднял голову.

— Да, но до этого я не видел и не слышал ничего.

— Картаретт, должно быть, тоже, — предположил Аллейн. — Что, полагаю, объясняет и наличие ромашек. Дружище Фокс, как считаешь, мы теперь знаем, чьих рук это дело?

— По тому, как вы спрашиваете, мистер Аллейн, — ответил Фокс, — вы считаете, что знаем.

— Вот, чем нам следует руководствоваться, — произнес Аллейн, по-прежнему стоя в лодке. — Первое: я нашел ромашку на носу ялика. То есть она была рядом с двумя другими, но только дальше от места удара. Второе: эта старая посудина имеет швартов в несколько десятков футов длиной. Его конец прочно закреплен на берегу, и я думаю, что это сделано для удобства леди Лакландер. Судя по пятнам акварели и пустому тюбику из‐под краски, она изредка пишет свои этюды и в лодке тоже. Представляю, как она, подобно какой-нибудь внушительной древней богине, сидит на носу ялика и подтаскивает его к месту швартовки. Кстати, в ялике оказались еще большая желтая заколка и несколько окурков сигарет, некоторые — со следами губной помады. Судя по всему, они там уже давно, но это совсем другая история.

— Сэра Джорджа и его подружки? — предположил Фокс.

— Не будем углубляться в любовную тематику и лучше вернемся к нашим баранам. Третье: никто из обитателей поместий на холме не смог бы увидеть движение ялика. Из их домов видны только этот участок моста и ивовая роща. Можете забрать его, Гриппер.

Доктор Кэртис накрыл тело полковника Картаретта брезентом, и констебль Гриппер вместе с водителем машины Скотленд-Ярда отнесли его к фургону, присланному из больницы Суивнингса. Им пришлось пройти вдоль того самого участка реки, где при жизни полковник имел обыкновение рыбачить.

— Он был славным джентльменом, — сказал сержант Олифант. — Надеюсь, нам удастся поймать убийцу, сэр.

— Можете не сомневаться, — заверил Фокс, взглянув на шефа.

— Мне представляется, — продолжил Аллейн, — что убийца находился на другом берегу и увидел Картаретта, склонившегося над рыбой. Убийца знал про ялик, пробрался к нему, оттолкнулся от берега и позволил течению, которое мне нравится считать шекспировским, отнести ялик в эту заводь и прибить к берегу, где остался след. Полагаю, что убийца был достаточно хорошо знаком с полковником, поскольку тот, услышав звук причалившей лодки, не стал вставать с корточек. Как вы сами можете убедиться, ялик прибивает к берегу довольно основательно, и если я отойду к корме, то окажусь как раз напротив того места, где находился полковник, если удар ему нанесли оттуда.

— Если, — с сомнением повторил Фокс.

— Согласен насчет «если» и с удовольствием выслушаю вашу версию, — с готовностью откликнулся Аллейн.

— Виноват, сэр, — смутился Фокс. — Своей версии у меня нет. Пока.

— На первый взгляд кое-что может показаться непонятным, а именно три стебля ромашки без самих цветков. Конечно, цветки мог срезать некий предмет, которым нанесли удар с размаху, и тогда один цветок упал бы на полковника, другой — на берег, а третий — в лодку. Но этот удар никак не мог достать полковника.

Олифант покосился на багор, лежавший в ялике.

— Нет, Олифант, — возразил Аллейн, перехватив его взгляд. — Попробуйте-ка, стоя в ялике, размахнуться этой штукой и одним ударом снести головки ромашек и попасть концом точно в висок. Вы же не считаете нашего убийцу… чемпионом по метанию бревен Горских игр в Шотландии?

— Так вы склонны думать, — поинтересовался Фокс, — что цветки были срезаны вторым ударом или вообще раньше этих событий? Или как?

— Прошу прощения, — не выдержал Олифант, — а вы уверены, что цветки как-то связаны с убийством?

— Полагаю, что да, — ответил Аллейн, поворачиваясь к сержанту. — Все три цветка достаточно свежие, чтобы указывать на это. Один был на теле полковника, а другой — в лодке.

— Прошу прощения, сэр, — не унимался сержант, явно осмелевший после ответа детектива, — а лодка точно связана с убийством?

— Пока мы не нашли подозреваемого, который является левшой, нам придется в качестве рабочей версии остановиться на ялике. Посмотрите: лодка стоит здесь, а тело лежало там. Между местом, где срезали траву, и рыбой насыпана галька. С лодки запросто можно наступить на гальку, и вы сразу окажетесь в непосредственной близости от полковника. Причем никаких следов практически не оставите. А вот со стороны ивовой рощи почва мягкая и рыхлая. На ней хорошо видны следы и самого полковника, и сестры Кеттл, и доктора Лакландера. Но никаких следов четвертого человека. Значит, мы вполне можем допустить, что убийца оглушил полковника, а потом шагнул с ялика на гальку, чтобы добить его или, возможно, просто удостовериться, что тот мертв. Но как увязать в одну версию пропавшую форель, ялик и ромашки?

Аллейн перевел взгляд с Олифанта на Фокса. Сержант насупился, пытаясь скрыть замешательство, а детектив, напротив, казалось, уловил ход мыслей начальника.

Аллейн изложил свою версию убийства, которая объясняла и наличие ялика, и что случилось с рыбой, и откуда взялись ромашки.

— Я отлично понимаю, — сказал он, — что все это основано на сплошных допущениях. Предложите другую версию, которая объяснила бы имеющиеся у нас факты, и я первым приму ее с величайшим удовольствием.

— Странно, как все получается, — с сомнением произнес Фокс. — Что же до ялика…

— Кстати, о ялике! В лодке есть несколько пучков травы, и они пахнут рыбой.

— Вот как? — оживился Фокс и продолжил: — Получается следующая картина. Преступник приплывает на ялике и наносит жертве удар по голове. Сомневаясь, что ему удалось сразу убить полковника, он вылезает из ялика на гальку и добивает его другим орудием. Потом по причинам, которые, мистер Аллейн, звучат вполне разумно, хотя и ничем не подтверждены, он меняет пойманную полковником рыбу на Старушку. Для этого ему приходится вернуться обратно в ялик и забрать ее. По ходу этих перемещений он случайно срывает головки ромашек. Где он взял эти орудия и как поступил с пойманной полковником рыбой, остается пока тайной. Я правильно все изложил, мистер Аллейн?

— Правильно, и я уверен в своей правоте. А теперь слушайте мой приказ, Олифант: надо немедленно организовать поиски пропавшей рыбы. — Он посмотрел на Фокса. — Встретимся на том берегу. Мне надо кое-что тебе показать.

Он взялся за швартов и стал его выбирать, помогая течению отнести ялик к месту стоянки на другом берегу. Когда там появился Фокс, вынужденный сделать круг, чтобы обойти место преступления стороной, Аллейн сокрушенно покачал головой.

— Олифант со своим подчиненным топтались здесь, как стадо носорогов, пока искали доски. Жаль, конечно. Но тем не менее взгляни-ка сам, Фокс!

Он провел его в глубокую ложбину, где дождю не удалось уничтожить характерные следы, оставленные складным стулом и этюдником леди Лакландер. Аллейн показал на них и добавил:

— Но самый интересный экспонат находится выше на склоне холма. Пойдем покажу.

Фокс проследовал за ним по слегка примятой траве, и, добравшись до места, они с минуту молча разглядывали едва заметное углубление в земле. В нем еще стояла вода, а трава вокруг была смята.

— Если посмотреть внимательно, — сказал Аллейн, — видно, что вокруг отверстия имеется круглая вмятина с зубцами.

— Да, — подтвердил Фокс после долгой паузы. — Бог мой, да она точно такая же, как и на виске убитого!

— Это след второго орудия! — заявил Аллейн. — И этим орудием было сиденье в виде трости, дружище Фокс.

— Чудесный дом! — одобрительно заметил Аллейн, когда они вышли из перелеска и перед ними открылся вид на особняк Нанспардон. — Ты не находишь, Фокс?

— Очень красивый, — согласился тот. — Георгианский, верно?

— Верно. Построен на месте бывшего женского монастыря, отсюда и название. Пожалован Лакландерам, как водится, Генрихом Восьмым. А теперь, бога ради, постарайся не шуметь. Интересно, где леди Лакландер завтракает: у себя в спальне или внизу? Внизу, — тут же ответил он сам на свой вопрос, увидев, как та выходит из дома в окружении своры собак.

— Она в мужских сапогах! — изумился Фокс.

— Наверное, из-за подагры.

— Господи боже! Да у нее в руках трость-сиденье! — воскликнул Фокс.

— Верно. Но не обязательно то же самое, хотя кто знает… — пробормотал Аллейн и, сняв шляпу, помахал ей, чтобы привлечь к себе внимание.

— Она идет к нам. Нет, не идет.

— Проклятие! Она собирается сесть!

Сначала леди Лакландер действительно направилась в их сторону, но потом передумала. Помахав в ответ Аллейну рукой в перчатке для садовых работ, она раскрыла трость-сиденье и грузно опустилась на него.

— С ее-то весом, — сердито заметил Аллейн, — она вгонит его в землю целиком! Пошли!

Дождавшись, когда они подойдут поближе, леди Лакландер крикнула: «Доброе утро!» — и молча наблюдала за их приближением. Аллейн с досадой подумал, что она нарочно хочет поставить их в неловкое положение. Однако он выдержал ее взгляд и ответил приветливой улыбкой.

— Вам так и не удалось прилечь? — осведомилась она, когда они подошли. — Я это не к тому, что вы плохо выглядите. Как раз наоборот!

— Нам очень неудобно беспокоить вас в столь ранний час, но мы столкнулись с проблемой.

— Вас что-то беспокоит?

— И притом очень сильно. Вас не затруднит, — Аллейн пустил в ход все свое обаяние, которое его жена находила слишком уж незатейливым, — вас не затруднит оказать нам одну услугу?

— Интересно, что за услуга от меня понадобилась? — Заплывшие жиром глазки старой леди сверлили его взглядом.

Аллейн прибег к заранее заготовленной лжи.

— У нас появились основания подозревать, — сказал он, — что убийца Картаретта мог поджидать свою жертву, прячась неподалеку.

— Вот как?

— Да.

— Но я никого не видела!

— Я же сказал, что он прятался! Определить точное место его укрытия, к сожалению, пока не представляется возможным, поскольку мы еще многого не знаем. Мы полагаем, что оттуда должно было быть видно часть моста и ивовую рощу. И судя по всему, ту ложбину, где вы рисовали.

— Значит, вы ее нашли?

— Это не составило труда, поверьте. У вас был этюдник и складной стул.

— Который под тяжестью моего тела не мог не оставить следов, — заметила она, раскачиваясь, к ужасу Аллейна, на своем сиденье.

— Дело в том, что прятавшийся человек мог дожидаться вашего ухода и только потом покинуть свое убежище. Вы все время оставались в ложбине?

— Нет. Я несколько раз отходила назад, чтобы взглянуть на эскиз издали. Правда, толку от этого было мало.

— А откуда именно вы разглядывали свой эскиз?

— С пригорка между ложбиной и мостом. Наверное, вы не так уж внимательно все осмотрели, иначе бы точно не задавали этот вопрос.

— Правда? И почему? — осведомился Аллейн, мысленно постучав по дереву, чтобы услышать ответ, на который он рассчитывал.

— А потому, мой милый Родерик, что я использовала вот это сиденье в виде трости и вогнала его в землю так глубоко, что не стала вытаскивать и садилась на него несколько раз.

— И вы оставили его на месте, когда отправились домой?

— Разумеется! Чтобы слуге было легче найти мои вещи, которые я сложила рядом.

— Леди Лакландер, мне очень нужно точно восстановить, как все было там, когда вы ушли. Я могу позаимствовать у вас трость-сиденье и этюдник примерно на час? Обещаю, что будем обращаться с ними очень бережно.

— Не знаю, зачем вам все это, но вы все равно вряд ли сочтете нужным меня просветить. Так что делайте что хотите.

Она тяжело поднялась. Ограничительный диск внизу опорного стержня, не говоря уже об острие, так глубоко вошел в землю, что трость-сиденье осталось прочно стоять.

Аллейну очень хотелось вытащить его с максимальными предосторожностями, может, даже выкопать с дерном, чтобы потом, когда земля высохнет, она отвалилась сама. Но его мечте не суждено было сбыться: леди Лакландер повернулась и, резким движением выдернув сиденье из земли, протянула Аллейну.

— Держите, — сказала она равнодушно. — А принадлежности для рисования находятся в доме. Заберете их сами?

Аллейн ее поблагодарил и, взяв трость-сиденье за середину, последовал вместе с Фоксом за старой леди. В холле они увидели Джорджа. Утром он держался совсем иначе и теперь говорил с той приглушенной торжественностью, с какой люди его типа ведут себя при больном или в церкви. Еще раз напомнив, что он является мировым судьей, Джордж вел себя подчеркнуто сдержанно.

— Джордж, — обратилась к нему мать с насмешливой улыбкой, — меня вряд ли отпустят под залог, но я не сомневаюсь, что навещать меня в тюрьме тебе позволят.

— Что ты говоришь, мама!

— Родерику понадобились мои принадлежности для рисования под явно надуманным предлогом. Однако никаких прав он мне пока не зачитывал.

— Что ты говоришь, мама! — снова повторил Джордж, неловко улыбнувшись.

— Пойдемте, Родерик, — позвала леди Лакландер и привела его через холл в кладовую, где хранились зонтики, теннисные ракетки, клюшки для гольфа и бесчисленные пары самой разнообразной обуви: галош, ботинок и туфель. — Я держу их здесь, чтобы они всегда были под рукой. Лучше всего мне удаются цветы, чем, пожалуй, и исчерпываются мои таланты в акварели. Не сомневаюсь, что ваша жена наверняка бы с этим согласилась.

— Она вовсе не заносчивая особа, — мягко возразил Аллейн.

— Зато художник замечательный! Вот они! Забирайте!

Он поднял холщовый заплечный мешок, к которому был привязан этюдник и зонтик для рисования.

— А вы пользовались зонтиком? — спросил Аллейн.

— Уильям, наш лакей, раскрыл его, но он был не нужен, поскольку солнца в долине не было. Я оставила его, но сложила, когда пошла домой.

— Надо проверить, было ли его видно в ложбине.

— Родерик, а что за раны были на теле полковника? — неожиданно спросила леди Лакландер.

— Разве ваш внук вам не сказал?

— Если бы сказал, я бы не спрашивала.

— Черепные.

— Можете не спешить вернуть вещи обратно. Я сегодня не в настроении рисовать.

— Я вам очень признателен, что вы позволили их взять.

— Кеттл мне все расскажет подробно!

— Не сомневаюсь, — охотно согласился Аллейн. — И намного лучше меня!

— А почему вы решили поменять дипломатическую службу на такое малопривлекательное занятие?

— Это было давно, — ответил Аллейн, — но, помнится, мне нравилось иметь дело с фактами.

— Только нельзя их путать с истиной.

— Я по-прежнему считаю, что в основе истины лежат факты. Не буду вас больше задерживать. Еще раз огромное спасибо за помощь и понимание. — Аллейн поднялся и посторонился, пропуская даму вперед.

По дороге в перелесок детективы ощущали на себе взгляд тучной старой леди, неподвижно стоявшей на ступенях особняка. Аллейн нес трость-сиденье, продолжая держать его за середину, а Фокс тащил принадлежности для рисования.

— Готов держать пари, — заметил Аллейн, — что со спины мы смотримся так же нелепо, как снежки в аду.

Скрывшись за деревьями, они тут же осмотрели добытые трофеи.

Аллейн положил трость-сиденье на землю и опустился рядом на корточки.

— Ограничительный диск навинчивается на опорный стержень, оставляя заостренный выступ длиной в два дюйма. Все заляпано мягкой землей, комочки которой остались под диском. Но сам диск точно не отвинчивали по меньшей мере месяц. Это хорошо! Если это и было орудием, то его могли вымыть в реке, высушить и потом снова воткнуть в землю, но диск не отвинчивали. Так что под ним могли сохраниться следы крови. Нужно срочно передать Кэртису на анализ. А теперь взглянем на рисовальные принадлежности.

— Хотя нас они в общем-то и не интересуют.

— Как знать. Этюдник складной, с заостренными ножками, а зонт — составной и тоже с заостренным опорным стрежнем. Остриев набирается целый набор, но трость-сиденье подходит на роль орудия убийства больше всего. Теперь посмотрим, что тут у нас внутри. — Аллейн расстегнул ремни этюдника и заглянул внутрь. — Большая коробка с красками. Несколько листов акварельной бумаги. Набор кистей. Карандаши. Ластик. Баночка для воды. Губка. Тряпка. Тряпка, — тихо повторил он и наклонился понюхать. Затем он развернул тряпку: та была вся заляпана мазками акварельной краски, а посередине расплылось больше бурое пятно с разводами, как будто в нее что-то заворачивали.

Аллейн перевел взгляд на своего коллегу.

— Понюхай, Фокс, — предложил он.

Детектив опустился на корточки рядом и, втянув воздух носом, констатировал:

— Рыба!

По дороге назад они прошли через площадку для гольфа и остановились у второй лунки, чтобы взглянуть на долину со стороны Нанспардона. Оттуда были видны дальний конец моста и верховья Чайна. Как и на противоположном склоне, ивовую рощу, нижнее течение реки и мост со стороны Нанспардона закрывали деревья, но сквозь их крону виднелась часть ложбины, где леди Лакландер работала над рисунком.

— Посмотри, — показал Аллейн. — Отсюда миссис Картаретт и не хватающий с неба звезд Джордж Лакландер заметили, как мистер Финн ловит в чужих водах, а леди Лакландер их видела внизу из ложбины. — Он повернулся и посмотрел на заросли деревьев, росших неподалеку. — Держу пари, что все эти уроки гольфа — только повод уединиться, чтобы никто не мешал им пофлиртовать от души.

— Вы так считаете, мистер Аллейн?

— Во всяком случае, очень на то похоже. А вон и Олифант на мосту, — произнес Аллейн и помахал рукой. — Попросим его доставить все это хозяйство Кэртису, который сейчас наверняка в Чайнинге. Около одиннадцати он начнет вскрытие. Доктор Лакландер договорился с местной больницей, что он может воспользоваться их моргом. Я хочу, чтобы Кэртис как можно скорее провел экспертизу тряпки и трости-сиденья и представил отчет.

— Вы думаете, молодой доктор приедет на вскрытие?

— Полагаю, да. А сейчас нам не помешает нанести визит вежливости капитану Сайсу.

— Это про его люмбаго говорила сестра Кеттл? И живет он в среднем поместье? Сомневаюсь, чтобы он что‐нибудь видел.

— Зависит от того, где стоит его кровать.

— Приступ люмбаго — ужасная штука. Никому не пожелаю, — заметил Фокс.

Они передали сержанту Олифанту вещи леди Лакландер с пояснительной запиской доктору Кэртису и велели полицейскому прочесать долину и постараться найти пропавшую форель или хотя бы то, что от нее осталось.

После чего направились в поместье Аплендс, где жил капитан Сайс.

Миновав владения Хаммер-Фарм, они оказались в части рощи, принадлежавшей капитану Сайсу. На одном из деревьев висела небольшая табличка с предупреждением, выведенным аккуратными буквами: «Осторожно! Ведется стрельба из лука!»

— Ничего себе! А мы не захватили свои робингудовские костюмы!

— Это вполне может быть предупреждением сестре Кеттл, — заметил Аллейн.

— Не понял, сэр?

— Не строить глазки капитану, когда она лечит его люмбаго.

— Сомневаюсь! — натянуто отреагировал Фокс.

Выйдя из рощи и добравшись до сада, разбитого возле дома, детективы услышали характерный звук поющей тетивы и глухой удар.

— Что за черт! — воскликнул Фокс. — Похоже на звук выпущенной стрелы.

— Что вполне естественно, поскольку это была именно она, — ответил Аллейн, показывая на дерево неподалеку от них. В самом центре сердца, аккуратно вырезанного в коре и выкрашенного в красный цвет, еще подрагивала вонзившаяся в него стрела с красивым алым оперением. — Нельзя сказать, чтобы нас не предупредили.

— Что за беспечность! — возмутился Фокс.

Аллейн вытащил стрелу и внимательно осмотрел ее.

— Может убить, если попадет в нужное место. Надеюсь, ты обратил внимание на сердце. Похоже, от люмбаго капитан Сайс исцелился, но теперь его терзает любовная лихорадка. Пошли!

Они вышли из рощи и в ярдах пятидесяти увидели самого капитана Сайса с луком в руке и колчаном на бедре. Тот был явно растерян.

— Послушайте! — закричал он. — Я, конечно, прошу прощения и все такое, но откуда мне было знать, что вы там ходите! И к тому же я специально повесил табличку!

— Да-да, — успокоил его Аллейн. — Никаких претензий!

Детективы направились вверх по склону, и чем ближе они подходили, тем сильнее капитан Сайс нервничал. В отличие от леди Лакландер он смотрел куда угодно, но только не на них. Когда Аллейн представил себя и Фокса, капитан шарахнулся от них как от прокаженных.

— Мы — офицеры полиции, — объяснил Аллейн.

— Боже милостивый!

— Полагаю, вы уже слышали о ночной трагедии?

— Какой трагедии?

— С полковником Картареттом.

— Картареттом?

— Его убили.

— Господи боже!

— Мы опрашиваем соседей, на случай…

— Во сколько?

— Мы считаем, что около девяти часов.

— А откуда известно, что это — убийство?

— По характеру ран, нанесенных в висок. Причем очень жестоких.

— А кто нашел тело?

— Медсестра. Сестра Кеттл.

— А почему же она не зашла ко мне?! — воскликнул Сайс и покраснел.

— А должна была?

— Нет.

— Тогда почему…

— Послушайте, пройдемте в дом, что мы здесь стоим как неприкаянные! — перебил Аллейна капитан Сайс.

Детективы прошли в холостяцкую гостиную и обратили внимание, что его временная постель была аккуратно заправлена, а на столе разложены принадлежности для рисования и акварельные краски. На чертежной доске красовался большой лист бумаги с наброском иллюстрированной карты. Аллейн узнал Суивнингс, и кое-где уже были прорисованы крошечные фигурки людей.

— Хорошо получается, — похвалил Аллейн, разглядывая рисунок.

Капитан Сайс буркнул что-то невразумительное и, подойдя к доске, загородил свою работу и пробормотал что-то насчет подарка.

— Он ей наверняка придется по душе, — вежливо заметил Аллейн, чем вогнал Сайса в краску и расстроил Фокса.

Аллейн пояснил капитану Сайсу, что они опрашивают всех соседей Картаретта.

— Мы хотим составить общую картину. Когда начинаешь расследовать подобное преступление…

— Так вы не поймали убийцу?

— Пока нет. Но мы рассчитываем, что, опросив всех соседей, которые оказались в этот момент поблизости…

— Меня поблизости точно не было.

— Тогда откуда вы можете знать, где нашли тело? — поинтересовался Аллейн слегка изменившимся тоном.

— А что тут знать?! Вы сказали, что тело нашли в девять часов. Мисс… э-э… словом, та леди, которая, по вашим словам, обнаружила тело, ушла отсюда без пяти девять и направилась в долину. Если она нашла его в девять, то, значит, он был в низине, верно? Я видел, как она направилась вниз по тропинке.

— А откуда вы за ней наблюдали?

— Отсюда. Из окна. Она мне сама сказала, что пойдет через долину.

— Значит, вы уже были на ногах? А не прикованы к постели приступом?

Капитан Сайс явно смутился.

— Хоть и с трудом, но мне удалось подняться, — пояснил он.

— А этим утром уже почувствовали себя совершенно здоровым?

— Люмбаго может скрутить в любой момент и так же неожиданно отпустить.

— Надо же! Просто удивительно! — заметил Аллейн и протянул капитану стрелу, которую по-прежнему держал в руках. — А вы часто стреляете в сторону рощи? — поинтересовался он.

Капитан Сайс пробормотал, что делает это для разнообразия: постоянно стрелять по одной и той же мишени приедается.

— Мне всегда хотелось пострелять из лука, — дружелюбно солгал Аллейн. — Это один из самых благородных видов спорта. Скажите, а по силе натяжения у вас что за лук?

— Шестьдесят фунтов.

— Правда? И на какое расстояние можно выпустить из него стрелу?

— Двести сорок ярдов.

— И можно выбить максимум двенадцать очков?

— Верно, — подтвердил Сайс, бросив на Аллейна уважительный взгляд.

— Впечатляет! Однако не хочу вас больше задерживать пустой болтовней. Скажите, вы действительно знали полковника Картаретта уже много-много лет?

— Не так чтобы мы особенно тесно общались, но были соседями. Очень порядочный человек.

— Не сомневаюсь! Скажите, вы, кажется, с ним встречались, когда служили на Дальнем Востоке? А где — в Гонконге? — спросил Аллейн, пытаясь разговорить собеседника.

— В Сингапуре.

— Да, верно. Я почему спрашиваю: судя по нанесенным ранам и полному отсутствию мотива, может, это как‐то связано с его службой на Востоке?

— Понятия не имею.

— А вы не можете ничего припомнить о его жизни на Востоке? Мы были бы признательны за любую информацию, которая сдвинет расследование с мертвой точки. Когда вы его там видели?

— Последний раз, думаю, четыре года назад. Я тогда еще служил. Мой корабль стоял в Сингапуре, и полковник заглянул ко мне, когда мы пришвартовались. А через полгода меня списали на берег.

— А вы с ними там часто встречались?

— С ними?

— С четой Картареттов.

Капитан Сайс пристально посмотрел на Аллейна и ответил:

— Тогда он еще не был женат.

— Значит, вы познакомились с его второй женой только здесь?

Капитан Сайс сунул руки в карманы и подошел к окну.

— Я познакомился с ней раньше, — нехотя ответил он. — Еще там.

— До их свадьбы?

— Да.

— А случайно, не вы их познакомили? — небрежно поинтересовался Аллейн и заметил, как капитан напрягся и побагровел.

— Я действительно представил их друг другу, — громко ответил Сайс, продолжая смотреть в окно.

— Занятно, когда удается устроить судьбы знакомых, — заметил Аллейн. — По крайней мере для таких неисправимых энтузиастов этого дела, как я.

— Господи боже, да ничего подобного! — возмутился капитан. — У меня и в мыслях не было! Да вы что!

Он говорил с такой горячностью, будто его переполняли изумление, стыд и возмущение. Аллейн удивился, почему капитан не дал ему заслуженной отповеди, и пришел к выводу, что тот просто растерялся. Он постарался выведать что-нибудь еще о пребывании Картареттов в Сингапуре, но у него ничего не вышло. Заметив, как у Сайса дрожат руки, на лице, покрытом пятнами, выступила испарина, а взгляд голубых глаз стал тоскливым, он понял, что Сайс любит прикладываться к бутылке.

— Меня бесполезно о чем-то расспрашивать! — неожиданно заявил Сайс. — Мне никто ничего не рассказывает. Я никуда не хожу. И никому до меня нет дела!

— Мы просто собираем всю возможную информацию, и я надеялся, что вы нам поможете. Вчера мисс Кеттл рассказывала нам, насколько близко здешние семьи связаны друг с другом. Как будто живут не в наши дни, а в Средние века. Даже сэр Гарольд Лакландер взял молодого Финна себе в секретари. Что вы сказали?

— Ничего. Жаль беднягу. Не важно!

— И Картаретт пришел вас навестить, когда вы прибыли в Сингапур. И вы познакомили его с мисс… Я, к сожалению, не знаю девичьей фамилии миссис Картаретт.

Капитан Сайс буркнул что-то неразборчивое.

— Может, вы мне его подскажете? — извиняющимся тоном попросил Аллейн. — Нам это надо для отчета. А ее беспокоить не хочется.

Он безмятежно посмотрел на Сайса, который с затравленным видом с трудом проглотил слюну и хрипло ответил:

— Де Вер.

Наступила неловкое молчание, и после долгой паузы Фокс закашлялся, а Аллейн произнес:

— Все понятно.

Покинув дом Сайса, детективы направились через рощу к жилищу Данберри-Финна.

— Кто бы мог подумать, мистер Аллейн, — спросил Фокс, — что вдова полковника голубых кровей?

— Никто, дружище Фокс. Потому что это не так.

— Но де Вер?

— И что с того?

— А может, — предположил Фокс, решив щегольнуть словом из французского языка, освоить который было его заветной мечтой, — может, она… э-э… declassee[31]?

— Как раз наоборот! Ее социальный статус постоянно повышается.

— Верно! Сейчас в ее сети попал баронет. Он явно неровно к ней дышит, что бросается в глаза. Как думаете, это может оказаться достаточно сильным мотивом для совершения преступления кем-то из них?

— Полагаю, в его жизни сейчас наступил сезон той неразумной восторженности и увлеченности, который неизбежно переживают все мужчины его типа в этом возрасте. Однако мне трудно представить, чтобы он мог вызвать в женщине столь необузданную страсть, что она не остановится перед убийством. Впрочем, как знать! Жизнь в Суивнингсе ей наверняка кажется слишком уж унылой и тоскливой. А какое впечатление на тебя произвел Сайс в целом, Фокс?

— Ну, я так и не понял, какие чувства он испытывает по отношению к жене полковника. Они же старые знакомые, верно? По словам мисс Кеттл, он нарисовал портрет миссис Картаретт еще до того, как та вышла замуж. И он точно не в восторге от этого брака! Вспомните, как он разозлился, когда об этом зашла речь. Я думаю, что между ними кое-что было в зарослях магнолии, где Восток встречается с Западом.

— Нельзя быть таким циником, Фокс, — рассеянно произнес Аллейн, — но выяснить нам не помешает.

— Crime passionnel?[32]

— Трудно сказать. Мы свяжемся со Скотленд-Ярдом и попросим проверить Сайса. Они узнают, когда он был в Сингапуре, и соберут конфиденциальные сведения.

— А что, если, — продолжил рассуждать Фокс, — Сайс был в нее влюблен? Что, если они обручились и он познакомил ее с полковником? А затем он отправился в плавание, а после отставки вернулся домой и узнал, что Китти де Вер стала миссис Картаретт? Тогда он ищет утешения в бутылке, и у него появляется idée fixe[33].

— У тебя самого она появится, если ты не перестанешь так буйно фантазировать. А что скажешь о его люмбаго? На мой взгляд, капитан неровно дышит к сестре Кеттл.

Фокс растерялся.

— Еще не хватало, — пробормотал он.

— А вот и роща мистера Финна и, если не ошибаюсь, наша ночная знакомая.

Действительно, миссис Томазина Твитчетт вышла совершить моцион. Увидев детективов, она махнула хвостом, зажмурилась и села.

— Доброе утро, моя дорогая, — поздоровался Аллейн.

Он опустился на корточки и протянул руку. Миссис Твитчетт не тронулась с места, но громко заурчала.

— Знаешь, — продолжил Аллейн строгим голосом, — если бы ты умела не только мяукать и мурлыкать, я бы попросил тебя все нам рассказать. Ты была вчера вечером на Нижнем лугу и наверняка все видела и слышала.

Миссис Твитчетт прикрыла глаза, понюхала протянутый указательный палец Аллейна и принялась его облизывать.

— Она приняла вас за котенка, — язвительно заметил Фокс.

Аллейн, в свою очередь, тоже понюхал свой палец и наклонился к кошке почти вплотную. Она приветствовала его, ткнувшись носом ему в лицо.

— Надо же! — не удержался Фокс.

— Она больше не пахнет рыбой. Пахнет молоком и вареной крольчатиной. Ты помнишь, где мы ее вчера встретили?

— На склоне, по которому поднимались, верно?

— Да. Надо обязательно еще раз осмотреть местность повнимательнее. Пошли!

Они прошли через рощу и оказались на лужайке перед Джейкобс-Коттедж.

— Если это «коттедж», — заметил Фокс, — то Букингемский дворец — просто дом с верандой.

— Полагаю, что здесь не обошлось без ложной скромности. Но фасад очень красивый. Наверное, этот особняк возвели в свое время для вдовы владельца Нанспардона, когда умер хозяин. Тебе не кажется странным, что два одиноких мужчины живут бок о бок в домах, которые слишком для них просторны?

— Интересно, как ладят между собой мистер Финн и капитан?

— Готов держать пари, что не ладят. Смотри, вот и хозяин!

— Боже мой! — воскликнул Фокс. — Целый зверинец!

Мистер Финн вышел из дома в окружении стаи кошек и трех упитанных котят миссис Твитчетт.

— Больше ничего нет! — урезонивал он их писклявым голосом. — Все съели! Ступайте ловить мышей, пушистые бездельницы!

Он поставил на землю пустую миску и, выронив что‐то из нагрудного кармана, торопливо засунул обратно. Часть кошек изобразили испуг и отскочили в сторону, а остальные просто наблюдали за происходящим. Котята, завидев мать, припустились к ней, задрав хвосты и мурлыча. Заметив Аллейна и Фокса, мистер Финн несколько раз хлопнул в ладоши, как механическая игрушка, у которой кончался завод.

Кисточка шапочки свисала ему на нос, но внезапно разлившаяся по лицу бледность полностью нивелировала комический эффект. Из нагрудного кармана выглядывал торопливо засунутый туда предмет. Он тронулся навстречу полицейским, и вся кошачья свита, за исключением семейства Твитчеттов, потянулась за ним.

— Доброе утро, — поздоровался он и дрожащей рукой откинул кисточку в сторону и, вытянув из нагрудного кармана кончик несвежего платка, прикрыл им торчавший из него предмет. — Чем я обязан чести удостоиться внимания нашей доблестной полиции? Из лесной чащи появляются сыщики! — Он всплеснул руками. — Словно фавны, преследующие ускользающих от них нимф! Да еще с оружием в руках, — добавил он, бросив косой взгляд на стрелу капитана Сайса, которую Аллейн по рассеянности прихватил с собой.

— Доброе утро, мистер Финн, — поздоровался Аллейн. — Я решил проведать вашу очаровательную кошку, с которой познакомился вчера.

— Чудесная, правда? — Мистер Финн облизнул губы. — И на редкость заботливая мать!

Аллейн опустился на корточки возле миссис Твитчетт, которая мягко оттолкнула лапой слишком уж назойливого котенка.

— Для кормящей матери у нее просто потрясающая шерсть! — сказал он, гладя ее. — Вы держите ее на какой-то особой диете?

Мистер Финн, как истый кошатник, с удовольствием поделился секретами правильного питания, которые для обычных людей показались бы просто блажью:

— Ее сбалансированная диета подобрана с учетом ее собственных пристрастий. Рыбка по понедельникам и пятницам, мяско по вторникам, печеночка по средам, крольчатинка по четвергам и воскресеньям. К тому же, — добавил он с жестокой улыбкой, — мы не ленимся разнообразить меню мышками и птичками, которых ловим своими острыми коготками.

— Значит, рыба два раза в неделю, — задумчиво повторил Аллейн.

Фокс, чувствуя, что тоже должен что-то сказать, произнес:

— Надо же!

— Она, подобно истой католичке, с нетерпением ждет завтрашнего дня, — продолжил мистер Финн, — хотя по религиозному мировоззрению она, безусловно, исповедует верования Древнего Египта.

— А вы, наверное, балуете ее рыбкой из Чайна?

— Если мне удается что-нибудь поймать, то я, конечно, с ней делюсь.

— А ты, моя прелесть, случайно, не лакомилась вчера свежей рыбкой? — обратился Аллейн к кошке, что со стороны выглядело довольно нелепо. Миссис Твитчетт презрительно отвернулась к котятам.

— Нет! — ответил за нее мистер Финн.

— Значит, вчера, кроме знаменитой Старушки, больше ничего поймать не удалось?

— Нет!

— Мы можем где-нибудь побеседовать?

Мистер Финн молча провел детективов в дом через боковую дверь и по коридору — в просторную библиотеку.

Аллейн, привыкший бывать в чужих домах, незаметно огляделся. Кабинет полковника был уютным, ухоженным, и в убранстве чувствовалась женская рука. Гостиная капитана Сайса отличалась чистотой и порядком, но была явно холостяцкой. В библиотеке мистера Финна царили грязь и запустение, а впечатление беспорядка усиливалось причудливым сочетанием викторианской помпезности, георгианского изящества и эдвардианской эклектики. Некогда изысканные подушки заляпаны пятнами и потускнели. Развешанные на стенах многочисленные картины некогда модных художников покрыты слоем пыли. Среди них бросался в глаза портрет хрупкой женщины с неожиданно волевым подбородком, который казался смутно знакомым. Бесконечные ряды дорогих изданий о кошках разбавляли романы эпохи короля Эдуарда VII, на иллюстрациях в которых женщины в легких пальто и вуалях презрительно поглядывали на атлетически сложенных мужчин, одетых в просторные куртки с нагрудными карманами. Вместе с тем в библиотеке имелись пара превосходных кресел и чудесный, хоть и грязный ковер. Среди канувших в небытие романов попадались и действительно хорошие книги. На одном из стеллажей Аллейн неожиданно обнаружил книгу, которая указывала на связь Октавиуса Финна с покойным полковником: среди изданий по рыбной ловле там стояло «Чешуйчатое племя» Мориса Картаретта. Но больше всего Аллейна заинтересовал беспорядок, устроенный возле очаровательной конторки, украшенной резьбой. Ящички были наполовину выдвинуты, а один даже валялся на полу. Крышка конторки завалена всякой мелочовкой, явно извлеченной из ящиков, и даже на полу разбросаны какие-то вещи. Казалось, что здесь орудовал грабитель, которого неожиданно спугнули.

— Чем могу служить? — осведомился мистер Финн. — Может, желаете что-нибудь выпить? Стаканчик хереса? Могу предложить «Тио Пепе», который не нуждается в рекомендациях.

— Благодарю вас, но сейчас еще утро, и к тому же, боюсь, мы здесь по долгу службы.

— Вот как? Мне бы очень хотелось вам помочь! Я провел ужасно беспокойную ночь, вернее, то, что от нее осталось. Все время думал и размышлял. Убийца в наших краях! Сама мысль об этом представляется каким-то черным юмором, а ведь надо же — случилось! В Суивнингсе живут очень достойные люди. Здесь настолько мирно, что, кажется, даже воды Чайна никогда не покрываются зыбью!

Он вздрогнул и скривился, будто от внезапного приступа зубной боли.

— Правда? — недоверчиво переспросил Аллейн. — А как же битва за Старушку?

Мистер Финн был готов к этому вопросу и взмахнул дрожавшей рукой.

— Nil nisi[34] и все такое, — воскликнул он, стараясь не выдавать волнения, — но рыбак из полковника был никудышный. Во всем остальном — самый достойный пример для подражания, но, как спиннингист, должен признаться, он допускал невероятные промахи! Просто поразительно, как в таком благородном виде спорта могут совершаться столь прискорбные нарушения!

— Например, — предположил Аллейн, — забрасывать блесну под мост, где уже чужие владения?

— Я готов отстаивать свою правоту перед Всевышним, и на мою защиту встанет нетленный дух самого великого Уолтона[35]! Я поступил так, как был вправе!

— А вы с полковником говорили о чем-нибудь, кроме… этого инцидента?

Мистер Финн смерил его сердитым взглядом и открыл было рот, чтобы ответить, но, видимо подумав о леди Лакландер, снова закрыл. Аллейн с досадой вспомнил о существовании закона о внесудебных показаниях. Леди Лакландер сообщила ему, что полковник и мистер Финн обсуждали и другую тему, но отказалась уточнить какую. Если мистера Финна будут судить по обвинению в убийстве Мориса Картаретта или хотя бы заслушают в качестве свидетеля, то использование Аллейном первой части показаний леди Лакландер и сокрытие второй будут расценены судом как нарушение закона. Он решил рискнуть.

— Нам известно, — сказал он, — что вы обсуждали еще один вопрос.

Наступила долгая тишина.

— Итак, мистер Финн?

— Я жду!

— Чего вы ждете?

— Когда вы зачитаете мне мои права, — ответил тот.

— Полицейский обязан зачитать права, только если совершает арест.

— А разве у вас нет такого намерения?

— Пока нет.

— Вы, конечно, располагаете сведениями, полученными от леди Гаргантюа, Тучной хозяйки поместья, с большой буквы и во всех отношениях Великой владелицы Нанспардона, — заявил мистер Финн и неожиданно покраснел. Его взгляд остановился на каком-то предмете за спиной Аллейна. — И определенное представление о ее величии можно составить даже по полноте. А она посвятила вас в суть нашей дальнейшей беседы с полковником?

— Нет.

— Тогда и от меня вы ничего не узнаете, — заявил мистер Финн. — По крайней мере сейчас. Если только меня не вынудят.

Его взгляд был по-прежнему прикован к чему-то за спиной Аллейна.

— Что ж, будь по-вашему, — сказал детектив и отвернулся.

Он находился спиной к письменному столу, заваленному бумагами и всякой всячиной. Сверху там стояли две фотографии в потускневших серебряных рамках. На одной была та же женщина, что и на портрете, а на другой — очень похожий на нее молодой человек. Внизу изящным почерком было подписано: «Людовик».

Мистер Финн смотрел на эту фотографию.

Аллейн скрепя сердце решил использовать представившуюся ему возможность. Он служил в полиции больше двадцати лет, и эти годы невольно сказались на его манере держаться, которую теперь можно было принять за черствость и бездушие. Однако, подобно кубику льда, меняющему форму под действием тепла, но сохраняющему внутреннюю структуру, сама личность Аллейна не претерпела никаких изменений. Когда в интересах следствия ему приходилось совершать нечто противоречившее его внутренним устремлениям, он заставлял себя поступать так, как было нужно для дела. Чувство долга и самодисциплина были для него превыше всего.

— Это ваш сын, сэр? — осведомился он, показывая на фотографию.

— Мой сын Людовик, — подтвердил Финн изменившимся голосом.

— Я не был с ним знаком лично, но в 1937 году работал в Специальной службе уголовного розыска. И конечно, слышал о трагедии.

— Он был хорошим мальчиком, — сказал мистер Финн. — Боюсь, что я, наверное, слишком баловал его.

— Об этом трудно судить.

— Да, трудно.

— Я не прошу у вас прощения, что заговорил о нем. При расследовании убийства запретных тем не существует. Нам стало известно, что сэр Гарольд Лакландер скончался с именем Вика на устах и переживал по поводу мемуаров, поручив полковнику Картаретту решить вопрос с их изданием. Мы знаем, что ваш сын работал секретарем сэра Гарольда в тот ключевой период, когда тот возглавлял посольство в Зломце. И если сэр Гарольд собирался изложить в мемуарах правдивую картину всего, чему ему довелось быть свидетелем, он не смог бы обойти трагедию, случившуюся с вашим сыном.

— Можете не продолжать, — остановил его мистер Финн, махнув рукой. — Я отлично понял, к чему вы клоните. — Он взглянул на Фокса, державшего в руке блокнот: — Вы можете делать свои заметки открыто, инспектор. Мистер Аллейн, вы хотите знать, не поссорился ли я с полковником Картареттом из-за того, что тот хотел опубликовать мемуары Лакландера и предать гласности позор моего сына? Уверяю вас, что это совершенно не соответствует действительности!

— Мне хотелось бы знать, касалась ли этой проблемы ваша беседа, которую случайно подслушала леди Лакландер, но отказывается сообщить нам детали.

Мистер Финн вдруг хлопнул в ладоши маленькими пухлыми ручками.

— Если леди Лакландер не считает нужным посвятить вас в это, то пока я тоже промолчу.

— Еще мне хотелось бы знать, — не унимался Аллейн, — не ошибаемся ли мы относительно вероятных мотивов, которыми руководствуется леди Лакландер и вы сами.

— Мистер Аллейн, — произнес мистер Финн неожиданно благодушно, — вы и так уже находитесь в очень непростой ситуации. Если вы попытаетесь очистить луковицу этики от кожуры мотивов, то на глаза могут навернуться слезы. А они совсем не к лицу старшему инспектору, уж поверьте!

Уголки его губ дрогнули в улыбке. Аллейн решил бы, что мистер Финн полностью овладел собой и совершенно успокоился, если бы не предательский тик правого глаза и нервное поглаживание рук.

— Не могли бы вы показать нам снасти, которыми вчера ловили на Чайне? — попросил Аллейн.

— Отчего же? — ответил мистер Финн и добавил, повысив голос: — Но я хочу знать, являюсь ли подозреваемым в этом убийстве! Это так?

— Послушайте, — ответил Аллейн, — вы должны отлично понимать, что не можете рассчитывать на ответ, если сами не желаете отвечать на вопросы. Так как насчет рыболовных снастей?

— Они не здесь, — ответил мистер Финн, пристально посмотрев на сыщика. — Я сейчас принесу.

— Фокс вам поможет.

Мистер Финн не скрывал, что это предложение его вовсе не обрадовало, но предпочел не спорить. Когда они с Фоксом вышли, Аллейн подошел к стеллажу с книгами и достал «Чешуйчатое племя» Мориса Картаретта. На титульном листе имелась дарственная надпись «Январь 1930. Викки в день восемнадцатилетия с пожеланиями удачной рыбалки» и подпись автора. Аллейн подумал, что отношения полковника с молодым Финном были намного лучше, чем с его отцом.

Он полистал книгу. Она была издана в 1929 году и представляла собой сборник живо написанных очерков о повадках и особенностях пресноводных рыб. В книге удачно сочетались бытовавшие среди рыбаков поверья и фантазии с научными фактами и данными естествознания. Оценив изящество иллюстраций на полях, Аллейн снова посмотрел на титульную страницу и выяснил, что они выполнены Джеффри Сайсом. Еще один пример удивительных связей между обитателями Суивнингса. Могли ли полковник и капитан, служившие в столь разных местах, писать друг другу двадцать шесть лет назад и обмениваться мнениями о «чешуйчатом племени» и оформлении книги? Его взгляд упал на заголовок «Каждая на свой лад» и два изображения, похожих на увеличенные отпечатки разных пальцев, которые можно встретить во всех учебниках по криминалистике. Подписи гласили: «Увеличенные фотографии чешуи форели. Рис. 1. Возраст — 6 лет, вес — 2,5 фунта. Река Чайн. 4 года медленного роста, 2 года бурного роста. Рис. 2. Возраст — 4 года, вес — 1 фунт. Река Чайн. Отличается от рис. 1 годовыми кольцами и следами нереста». Заинтересовавшись, Аллейн прочитал пояснение. Полковник писал: «Возможно, не все знают, что чешуя разных форелей никогда не бывает одинаковой, подобно тому, как у разных людей не бывает одинаковых отпечатков пальцев. Забавно, что в подводном мире форель-преступницу можно было бы опознать по такой неопровержимой улике, как оставленная ею чешуйка».

На полях капитан Сайс нарисовал забавную картинку: плотва с трубкой в зубах и в шляпе Шерлока Холмса с козырьками спереди и сзади разглядывает сквозь увеличительное стекло чешую на свирепого вида форели.

Аллейн еще раз перечитал страницу, а потом посмотрел на портрет самого полковника на фронтисписе. В его лице угадывались черты дипломата и воина, но было в них и что-то от обычного сельского жителя.

«Похоже, славный был человек. Наверное, его бы немало позабавило, узнай он, что сумел снабдить меня бесценной информацией», — подумал Аллейн.

Он поставил книгу на место и переключил внимание на стол, заваленный брошюрами, буклетами, вскрытыми и нераспечатанными конвертами, газетами и журналами. Оглядев то, что лежало сверху, он принялся осторожно перебирать бумаги и вскоре натолкнулся на большой конверт, на котором красивым и ровным почерком полковника было выведено: «Октавиусу Финну, эсквайру».

Аллейн заглянул в конверт, где лежало около тридцати машинописных страниц, помеченных цифрой «7», но тут на лестнице послышался голос Фокса. Он быстро положил конверт на место и отошел к портрету на стене.

В дверях показались мистер Финн и Фокс, которые принесли снасти.

— Я любовался этим чудесным портретом, — сказал Фокс.

— Это моя жена.

— Мне показалось или все-таки есть некоторое сходство с доктором Марком Лакландером?

— Они были в дальнем родстве, — коротко ответил мистер Финн. — Вот то, что вы просили.

Он, несомненно, относился к тем рыболовам, которые не могут устоять перед соблазнами иллюстрированных каталогов и всяких хитрых приспособлений. Корзина для рыбы, багор, сеть, набор блесен и отличный спиннинг — все снаряжение было наивысшего качества и наверняка стоило целое состояние. В холщовой сумке, снабженной многочисленными кармашками и прорезями, хранились бесконечные рыболовные принадлежности, и, извлекая их, Аллейн имел возможность убедиться, что все они содержались в чистоте и идеальном порядке.

— А на какую блесну попалась Старушка? — поинтересовался он. — Наверняка это была настоящая битва титанов!

— Я расскажу вам, если вы обещаете не затрагивать тему моста! — тут же оживился мистер Финн.

— Так и быть, обещаю, — согласился Аллейн с улыбкой. — Рассказывайте!

И мистер Финн приступил к делу. Казалось, что одного упоминания о совершенном им подвиге было достаточно, чтобы он начисто позабыл обо всех переживаниях. Страх и отцовское горе, которые он мог испытывать, вспышки ярости, овладевавшие им, — все отошло на задний план, стоило заговорить о его истинной страсти — рыбалке. Он вывел полицейских наружу, продемонстрировал, как забрасывал блесну, потом снова завел в дом и показал в лицах, как боролся со Старушкой. Как она сопротивлялась и какую невероятную проявила силу. Как он ловко вывел ее на свой законный участок, и она почти сорвалась, и как, несмотря на все ее коварные уловки, ему удалось ее перехитрить. Завершила представление красочная пантомима о последовавшей капитуляции Старушки, как ее удалось выбросить на берег и нанести coup de grace[36] специальной дубинкой, налитой свинцом.

Аллейн взял дубинку в руки и оценивающе прикинул вес.

— А как называется эта штука? — поинтересовался он.

— «Пастор», — ответил мистер Финн. — Она называется «пастор», а почему — я и сам не знаю.

— Наверное, потому, что провожает в последний путь, — предположил Аллейн и положил дубинку рядом со стрелой капитана Сайса.

Мистер Финн проводил ее взглядом, но промолчал.

— Нужно вернуть стрелу капитану Сайсу, — небрежно заметил Аллейн. — Я нашел ее воткнутой в дерево.

Он явно задел мистера Финна за живое. Побагровев, тот начал поносить капитана Сайса и его увлечение стрельбой из лука. Он с нескрываемой злостью припомнил смерть матери Томазины Твитчетт, погибшей от руки капитана Сайса. По словам мистера Финна, Сайс был настоящим чудовищем, который в пьяном угаре садистски утолил свою жажду крови и нарочно расправился с вдовствующей Твитчетт. Ссылки на несчастный случай просто нелепы, ибо Сайс одержим убийством. Он напивается до потери сознания и начинает осыпать стрелами всю округу! Только вчера ночью, продолжал распалившийся мистер Финн, когда он возвращался после небольшого, как он выразился, mésentente[37] с полковником Картареттом, он слышал, как на лугу пела тетива, и в дерево вонзилась стрела в опасной близости от него! И случилось это в четверть девятого. Его часы как раз пробили четверть часа.

— Мне кажется, вы ошибаетесь, — мягко возразил Аллейн. — По словам сестры Кеттл, в тот вечер капитан Сайс был прикован к постели приступом люмбаго.

— Полная чушь! — возмутился мистер Финн. — Либо она его сообщница или любовница, либо, — добавил он, слегка сбавив тон, — была им одурачена. Клянусь, он был на ногах, да еще как! Клянусь! Я еще перепугался, как бы моя Томазина, которая сопровождала меня на реку, не разделила горькой участи своей матери. Она не стала возвращаться со мной, а решила подышать вечерним воздухом. Кстати, причина моего столь драматического появления глубокой ночью в Хаммер-Фарм была надежда отыскать свою загулявшую кошечку. А трагическая новость, которой вы меня огорошили, совершенно выбила меня из колеи! — завершил мистер Финн свою пылкую тираду, явно не рассчитывая, что ему поверят.

— Понятно, — невозмутимо произнес Аллейн. — Какое удивительное нагромождение совпадений! Вы не возражаете, если мы ненадолго заберем ваши снасти? Нам нужно кое-что проверить.

Мистер Финн опешил.

— Как это — заберете?! — наконец вымолвил он. — Мои снасти? Похоже, отказаться я не могу!

— Мы вернем их сразу, как только сможем, — заверил его Аллейн.

Фокс упаковал все снасти и водрузил их на плечо.

— Боюсь, — извиняющимся тоном произнес Аллейн, — что мне придется попросить вас также передать нам одежду и обувь, в которой вы вчера ходили на рыбалку.

— Обувь? Одежду? — изумился мистер Финн. — С какой стати? Мне это совершенно не нравится!

— Возможно, вас несколько успокоит, если я скажу, что мы обратимся с такой же деликатной просьбой еще к четырем особам.

Мистер Финн немного приободрился.

— Ищете следы крови? — осведомился он.

— Не только, — невозмутимо ответил Аллейн. — То да се, много чего… Так мы можем их забрать?

— Будто у меня есть выбор, — пробурчал мистер Финн, — и я могу отказаться. Как бы то ни было, весь мой гардероб в вашем полном распоряжении. С точки зрения полиции он чист, если можно так выразиться, как свежевыпавший снег.

Увидев принесенные вещи, Аллейн подумал, что с точки зрения полиции они, возможно, действительно были «чистыми», однако в общепринятом смысле назвать эту на редкость грязную и пропахшую рыбой одежду чистой было никак нельзя. Он с удовлетворением отметил, что на правом колене старомодных бриджей имелось липкое пятно. Ботинки измазаны грязью, а носки — в дырах. Их хозяин с вызовом водрузил на принесенные вещи ветхую твидовую шляпу с заткнутыми за ленту блеснами.

— Делайте с этим что хотите, — величественно произнес он, — только прошу вас проследить, чтобы все было возвращено в том же состоянии.

Аллейн торжественно обещал вернуть все в целости и сохранности, а Фокс написал расписку в получении столь непривлекательной кучи старья.

— Мы не станем вас больше задерживать, — сказал Аллейн, — если, конечно, вы сами не пожелаете рассказать нам правду о своих ночных приключениях.

Мистер Финн уставился на него, отрыв рот, и сам стал похож на вытащенную из воды рыбу.

— Вы же до сих пор этого не сделали, — продолжил Аллейн. — Дело в том, что вашу историю насчет освещенных окон и желания поделиться с полковником новостью о своем улове полностью опровергла леди Лакландер. А последняя версия насчет поисков своей кошки тоже не выдерживает никакой критики. Кормящие котят кошки — а вы сами рассказывали, какая она заботливая мать, — никогда не покинет их больше чем на шесть часов. Более того, мы сами встретили миссис Твитчетт, когда она возвращалась домой, примерно в половине первого. Но даже если предположить, что вы говорите правду, то почему не сказали об этом сразу? — Аллейн сделал паузу. — Как видите, у вас нет ответов на эти вопросы.

— Я больше не стану ничего говорить и буду хранить молчание.

— Хотите, я сам расскажу, что произошло ночью? Мне кажется, что вчера у двери на террасу Хаммер-Фарм вы сказали нечто похожее на правду. Я думаю, что ночью, а может, и вечером вы отправились на поиски своей чудесной добычи. Наверное, пожалели, что швырнули ее на мост во время ссоры с полковником Картареттом. Вы знали, что он к ней не притронется, ведь он сам так сказал и ушел, оставив ее на мосту. Думаю, что вы вернулись на реку, чтобы забрать форель, но на мосту ее не оказалось! Так ведь?

Лицо мистера Финна пошло красными пятнами. Он опустил голову и взглянул на Аллейна исподлобья, но промолчал.

— Если я прав, — продолжил Аллейн, — а ваше молчание позволяет надеяться, что так оно и есть, то возникает вопрос: что же вы предприняли дальше? Может, решили отправиться в Хаммер-Фарм и обвинить полковника в краже вашей рыбы? Вряд ли. Тогда вы вели бы себя иначе. Еще не зная о смерти полковника, вы бы так не дрожали и не бледнели. И не стали бы выдумывать на ходу столь неправдоподобную историю о желании поделиться с полковником радостью такой невероятной удачи. Ее тут же опровергла леди Лакландер, рассказав о ссоре с полковником из-за этой рыбы, не говоря уж о том, что вы давно уже не ладите и не ходите в гости друг к другу.

Мистер Финн отвернулся, и Аллейн, обойдя его, снова оказался перед ним.

— Так что же может объяснить ваше поведение вчера ночью? Сказать вам, что я думаю? Я считаю, что, появившись в Хаммер-Фарм в пять минут второго, вы уже знали, что полковник Картаретт был убит.

Мистер Финн продолжал хранить молчание.

— И если это правда — а вы опять этого не отрицаете, — то выходит, что вы намеренно пытались ввести нас в заблуждение. Вы дали понять, что побывали на Нижнем лугу непосредственно перед приходом в дом полковника. Но ваша одежда была абсолютно сухой. Значит, вы вернулись на мост еще вечером до дождя и уже тогда выяснили, что рыбы там не оказалось. Зная, что полковник ловит в своих водах неподалеку, разве вы бы не отправились на его поиски? И если действительно отправились, то это было как раз в то время, когда вас никто не видел. Леди Лакландер, миссис Картаретт и доктор Лакландер уже отправились по домам. Миссис Картаретт оказалась в Хаммер-Фарм примерно в пять минут девятого, а доктор Лакландер пошел домой в четверть девятого. Никто из них форели на мосту не видел. Моя рабочая гипотеза состоит в следующем. Вы вернулись в долину после четверти девятого и, судя по всему, до без четверти девять, когда там оказалась сестра Кеттл. И там, мистер Финн, вы нашли тело полковника Картаретта, а рядом лежала злополучная форель. И разве не вы находились в ивняке, когда там была сестра Кеттл?

— А разве она сказала… — начал мистер Финн, но осекся и замолчал.

— Нет, — заверил его Аллейн, — ничего такого она не говорила. Это я считаю, что в ивняке прятались вы и, дождавшись, когда она уйдет, тоже потихоньку ретировались. Но это еще не все. Я также считаю, что когда вы рванулись прятаться в заросли, то задели головой ветку, и за нее зацепились очки для чтения. Может, в панике или из страха, что вас увидят, вы не стали их искать. А может, вы сообразили, что потеряли их, только когда оказались дома. Вот почему, едва кончился дождь, вы снова отправились туда, чтобы найти и забрать очки, если они вдруг окажутся на месте преступления. А потом увидели свет в окнах поместья полковника и не решились идти дальше. Вы пробрались к дому полковника, чтобы узнать, стало ли уже известно о его смерти, но вас заметил сержант Олифант и ослепил лучом фонаря прямо в глаза.

Аллейн повернулся к окну и посмотрел на рощу мистера Финна, верховья Чайна и проглядывавший сквозь деревья мост.

— Примерно так я представляю ваш маршрут передвижений по округе вчера вечером и ночью. — Аллейн вытащил из кармана очки и помахал ими перед мистером Финном. — Боюсь, что пока я не могу их вам вернуть. А вот здесь, наверное, — он показал длинным пальцем на нагрудный карман мистера Финна, — увеличительное стекло, которое вы, судя по беспорядку, долго искали?

Мистер Финн молчал.

— Что ж, — сказал Аллейн, — я рассказал вам о своих выводах, основанных на вашем поведении и паре известных фактов. Если они соответствуют действительности, то, поверьте, лучше в этом признаться.

— А если я предпочту хранить молчание? — спросил мистер Финн изменившимся голосом.

— Вы, конечно, имеете на это право, но и мы оставляем за собой возможность интерпретировать это по-своему.

— Так, значит, вы не собираетесь зачитывать мне пресловутые права?

— Нет.

— Полагаю, меня вряд ли можно назвать смелым человеком, — сказал мистер Финн, — но смею вас заверить, что к этому преступлению я не причастен.

— Тогда, — предложил Аллейн, стараясь придать голосу искреннее участие, — ваша невиновность должна одержать верх над робостью. Вам нечего бояться.

Аллейну показалось, что мистера Финна раздирают мучительные сомнения. Как будто внутри его нарастало колоссальное напряжение, которое вот-вот должно было разразиться взрывом.

И действительно тот вдруг заговорил быстро и сбивчиво, то и дело срываясь на фальцет:

— Вы очень умный человек. Вы исходите из личности, которую примеряете к фактам, и наоборот. Признаюсь, все так и было. Вы правы! Я повздорил с Картареттом. И швырнул благородный трофей на мост. Я вернулся домой, но не стал входить внутрь, а в отчаянии бродил по саду. Я пожалел, что бросил рыбу, и вернулся. Но на мосту ее не оказалось! Я отправился разыскивать своего недруга, и, услышав вой собаки, этой ужасной псины, я… я увидел его! — Мистер Финн зажмурился. — Ужасное зрелище! Хотя лицо прикрывала шляпа, но все было ясно с первого взгляда. А собака даже ни разу на меня не посмотрела! И только выла и выла! А потом я услышал ее. В смысле мисс Кеттл. Ее шаги по тропинке вдоль ивняка. Я рванулся в кусты и, согнувшись, замер там, дожидаясь, пока она не уйдет. А затем побежал домой. И уже там, как вы и предполагали, я обнаружил пропажу очков, которые часто ношу на шляпе. Я испугался. Вот и все.

— Теперь действительно все, — согласился Аллейн. — Вы не против дать письменные показания об этом?

— Опять показания! Сколько можно! Ну, да делать нечего!

— Отлично. Мы оставим вас, чтобы вы все написали, и можете воспользоваться очками. Начните с поимки Старушки, ладно?

Мистер Финн кивнул.

— Вы по-прежнему отказываетесь сообщить нам, о чем беседовали с полковником Картареттом?

Мистер Финн снова кивнул. Он стоял спиной к окнам, а Аллейн — лицом к ним. Из рощи показался сержант Олифант и, подойдя к дому, остановился. Аллейн подошел к окну, и сержант, увидев его, поднял вверх большой палец и удалился.

Фокс забрал тюк с одеждой.

— Мы зайдем попозже и заберем ваши показания. А может, вы сами занесете их в полицейский участок вечером?

— Ладно, — согласился мистер Финн и с трудом сглотнул. — Только как же я расстанусь со своей чудесной форелью?

— Вы уже так поступали. Так что ничего страшного!

— Я ни в чем не виноват!

— И отлично! Не будем вас больше задерживать. И до встречи в Чайнинге, скажем, в пять часов.

Они вышли через боковую дверь в сад и направились в рощу. Дорожка петляла между деревьями и заканчивалась ступеньками, спускавшимися на Речную тропинку. Здесь их поджидал Олифант, а на ступеньке рядом стоял полицейский саквояж Аллейна, доверенный сержанту. Заслышав их голоса, он обернулся, и они увидели в его руках кусок газеты, на которой лежали обглоданные остатки форели.

— Я нашел ее, — доложил сержант.

— Она была неподалеку от моста по эту сторону реки, — пояснил он, будто говорил о человеке. — Лежала в высокой траве, как будто ее туда притащили волоком. Судя по следам зубов, здесь точно потрудилась кошка, сэр.

— Как мы и предполагали, — согласился Аллейн. — Работа миссис Томазины Твитчетт.

— Неплохой экземпляр, думаю, фунта два, но до Старушки ей далеко!

Аллейн разложил на ступеньках газету с обглоданной рыбой и с интересом принялся разглядывать. Миссис Твитчетт, если это действительно была она, славно потрудилась над форелью, пойманной полковником, если та действительно была поймана им. Вся мякоть объедена, а часть мелких костей изжевана. Голова оторвана, а хвост держался непонятно на чем. Однако на ребрах кое‐где еще темнели кусочки плоти и кожи, покрывавшие бока и брюхо рыбы. Аллейна заинтересовал маленький и неприятного вида лоскут кожи, который он аккуратно расправил с помощью двух миниатюрных пинцетов и показал на нечто похожее на часть неровного рубца шириной с четверть дюйма и с изогнутыми краями.

— Клянусь всеми святыми! — торжествующе воскликнул Аллейн. — Молитвы скромного полицейского были услышаны! Посмотри, Фокс, разве не это мы рассчитывали найти? И посмотри еще сюда!

Он осторожно перевернул рыбу и нашел на другом боку еще один лоскут кожи с треугольной вмятиной.

— Не могу не проверить! — пробормотал Аллейн.

Под зачарованным взглядом Олифанта он открыл саквояж и вынул из него плоское эмалированное блюдо и маленькую стеклянную баночку с завинчивающейся крышкой. Расправив пинцетом лоскут кожи на блюде, он достал из баночки кусочек рыбьей кожи, найденный на камне под Старушкой, и с величайшей осторожностью стал их совмещать, будто они были фрагментами складной мозаичной картинки. Края совпали идеально.

— Так вот почему, — воскликнул Аллейн, — миссис Твитчетт пахла рыбой, а не печенкой! О рок! О Немезида, богиня возмездия! О боги! Это перст судьбы! — Перехватив непонимающий взгляд Олифанта, он обратился к нему: — Вы отлично потрудились, сержант! И так быстро нашли! А теперь слушайте, что надо сделать.

Он подробно проинструктировал Олифанта, завершив свои указания пересказом отрывка из книги полковника Картаретта.

— Мы обратимся за помощью к какому-нибудь гуру рыбной ловли и проверим. Но если полковник был прав, а он, похоже, был человеком в высшей степени компетентным и основательным, то у наших двух форелей не может быть одинаковой чешуи. А к обеим рыбам прикасался только убийца! Мы тщательно осмотрим всю одежду и будем надеяться, что наши усилия принесут плоды.

Сержант Олифант откашлялся и, нагнувшись, достал что-то из зарослей шиповника с видом скромного победителя.

— Тут вот какое дело, сэр, — сказал он. — Я нашел это в кустарнике у подножия холма.

Он выпрямился, держа в руках стрелу.

— Похоже, на ней есть следы крови.

— Вот как? — удивился Аллейн и взял ее. — Отлично, Олифант. Вы просто молодец! Как много мы уже знаем! И если, — добавил он, желая вознаградить за усердие взволнованного Олифанта, — если все сойдется, на что я очень рассчитываю, то мы получим ответы на очень многие вопросы, верно, Фокс?

— Не сомневаюсь, мистер Аллейн, — охотно откликнулся Фокс.

— Так что отправляйтесь, Олифант, — продолжил Аллейн, — и отвезите мистера Фокса в участок, откуда он позвонит в Скотленд-Ярд и Музей естественной истории. А найденный вами клад доставьте доктору Кэртису. Я надеюсь получить остальные вещи для экспертизы еще до вечера. Пошли, ребята, дело сдвинулось с мертвой точки!

Аллейн вернулся с полицейскими в долину, проводил Олифанта и Фокса, нагруженных снастями и другими уликами, в Чайнинг, а сам отправился вверх по холму в Нанспардон.

К своему удивлению, он застал там большую компанию. Укрывшись от полуденного солнца, на террасе собрались трое Лакландеров, Китти Картаретт и Роуз. Время было половина первого, и стоявшие на столике напитки и бокалы несколько оживляли довольно унылое зрелище, которое представляли собой собравшиеся. Леди Лакландер, казалось, укрылась за своим внушительным фасадом и сохраняла на лице непроницаемое выражение. Поза Джорджа напоминала заварочный чайник: одну руку он сунул в карман пиджака, а второй упирался в спинку кресла; одна нога в отутюженных брюках выпрямлена, а вторая — согнута. Марк заботливо склонился над заплаканной и бледной Роуз, которая не только никак не могла оправиться от горя, но и сильно из-за чего-то нервничала. Китти в костюме из тонкой шерсти, туфлях на высоком каблуке и перчатках с вышивкой разговаривала с Джорджем. Она выглядела измученной и растерянной, будто трагическая смерть мужа застала ее врасплох и совершенно выбила из колеи. Своим присутствием Китти вносила явный диссонанс в типичную сценку помещичьего быта, для полноты картины в которой не хватало только ожидавших егерей с борзыми на поводках. Она говорила не в меру громким и пронзительным голосом, и Аллейн услышал ее последние слова:

— Совершенно верно. «Брайерли и Бентвуд».

Заметив детектива, Китти сделала резкое движение, и все повернулись в его сторону.

В известном смысле Аллейна даже начало забавлять, что его приближение уже не в первый раз замечают издали. Он ничуть не сомневался, что, будь это в воле Джорджа Лакландера, тот бы властным жестом подал команду всем разойтись, удалился бы сам в достойное его статусу укрытие и позволил бы лакею проводить детектива к себе только после надлежащей паузы.

А сейчас каждый из собравшихся на террасе, за исключением леди Лакландер, сделал невольное движение, но тут же взял себя в руки. Китти приподнялась с кресла, будто хотела скрыться, но, с отчаянием взглянув на Джорджа, снова села.

«Да у них тут военный совет!» — догадался Аллейн.

После секундного колебания Марк, будто приняв какое-то решение, решительно вздернул голову и громко объявил:

— А вот и мистер Аллейн!

Он направился навстречу детективу, и Аллейн, заметив, как встревожилась Роуз, уже не испытывал того удовольствия от лицезрения сценки из помещичьей жизни, как всего мгновение назад.

— Доброе утро, — поздоровался Аллейн. — Мне искренне жаль, что я снова вынужден появиться так рано и нарушить ваш покой. Но я постараюсь вас не задерживать.

— Все в порядке, — вежливо отозвался Марк. — С кем бы вы хотели поговорить?

— Собственно говоря, со всеми. Мне очень повезло застать вас всех вместе.

Они с Марком подошли к террасе.

— Что, Рори, — обратилась к детективу леди Лакландер, как только тот приблизился, — вы никак не хотите оставить нас в покое? И что вам понадобилось на этот раз? Может, то, в чем мы ходим?

— Боюсь, что вы недалеки от истины, — подтвердил Аллейн. — В определенном смысле.

— В каком таком смысле?

— Мне нужна одежда, в которой вы все были вчера вечером.

— Правильно ли я помню из тех немногих детективов, что мне удалось прочитать, что это входит в стандартный набор следственных действий?

— В некотором роде, — холодно подтвердил Аллейн. — Да. Это обычная практика.

— И кто сказал, — заметила Китти измученным голосом, не обращаясь ни к кому конкретно, — что доля полицейского незавидна?

Наступило неловкое молчание. Впечатление было такое, что собравшиеся хоть и оценили шутку Китти, но не одобрили самого тона, в котором она прозвучала, что смутило даже Джорджа. Он неловко улыбнулся, леди Лакландер подняла брови, а Марк хмуро опустил взгляд.

— Вы имеете в виду одежду, — спросила леди Лакландер, — которая была на нас, когда убили Мориса Картаретта?

— Совершенно верно.

— Что ж, мою можете забрать. Что на мне вчера было, Джордж?

— Право, мама, боюсь, что я не…

— Я тоже. Марк?

Марк улыбнулся ей.

— Кажется, зеленая накидка, колониальный шлем от солнца и пара дедушкиных сапог.

— Точно! Зеленая накидка! Скажите служанке, Родерик. И она вам все принесет.

— Благодарю вас. — Аллейн посмотрел на Джорджа: — А ваша одежда и обувь?

— Ботинки на шипах, носки и бриджи, — громко ответил тот. — Совсем не современно, ха-ха!

— А мне кажется, — устало заметила Китти, — что они смотрятся очень недурно! Не на всех, конечно!

Джордж машинально подкрутил ус, но на Китти смотреть не стал, явно почувствовав неловкость.

— А на мне была клетчатая блузка и кардиган с джемпером. Чисто деревенский стиль, — добавила она, явно пытаясь пошутить, — поскольку мы играли в гольф. — В ее голосе зазвучали слезы.

— А обувь? — поинтересовался Аллейн.

Китти вытянула ноги, и Аллейн обратил внимание, что они были очень красивы: маленькие и в туфельках из крокодиловой кожи на очень высоком каблуке.

— Не совсем деревенские, — со слабой улыбкой пояснила Китти, — но ничего лучшего не нашлось.

Джордж растерянно переводил взгляд с туфель на мать и на видневшуюся вдали рощу.

— Если вы не возражаете, я заберу на время вашу одежду, перчатки и чулки. Мы заедем за ними в Хаммер‐Фарм, когда отправимся в Чайнинг.

Китти согласилась. Она посмотрела на Аллейна с тем выражением, которое появляется во взгляде даже смертельно усталой женщины, вдруг обнаружившей флакон настоящего «Диора» на дешевой распродаже.

— Я сейчас же вернусь домой, чтобы все приготовить.

— Особой спешки нет.

— На мне был белый теннисный костюм, — сказал Марк. — Но домой я возвращался в ботинках, а туфли нес с собой.

— И ракетку?

— Тоже.

— А после Нижнего моста вы еще захватили принадлежности для рисования леди Лакландер и ее трость-сиденье?

— Верно.

— Кстати, — спросил Аллейн, — а вы отправились играть в теннис сразу из Нанспардона?

— Сначала я зашел проведать пациентку в деревне.

— И еще к дочурке садовника, верно? — сказала Китти. — Они мне говорили, что вы вскрыли ей абсцесс.

— Да, у бедняжки был нарыв, — охотно подтвердил Марк.

— Так, значит, у вас еще был с собой врачебный саквояж? — уточнил Аллейн.

— Он небольшой.

— Но все равно не такой уж и легкий.

— Пожалуй.

— А леди Лакландер все оставила аккуратно сложенным, верно?

— Ну-у… — протянул Марк, с улыбкой глядя на бабушку. — Более-менее.

— Глупости! — вмешалась леди Лакландер. — Никакого «более-менее». Я женщина аккуратная и всегда за собой убираю.

Марк открыл было рот, чтобы возразить, но промолчал.

— А как насчет тряпки для вытирания кистей? — осведомился Аллейн, и Марк с тревогой на него посмотрел.

— Когда я собиралась, то тряпку сразу не заметила, — величественно призналась леди Лакландер. — Но я аккуратно сложила ее и сунула под лямку рюкзака. Марк, я не понимаю, с какой стати ты на меня так смотришь! — гневно воскликнула она.

— Дело в том, что когда я пришел, тряпка не только не была свернута и убрана, но висела на кустах шиповника. Я забрал ее и положил в рюкзак.

Все перевели взгляд на Аллейна, будто ожидая от него объяснений. Однако он промолчал, и после долгой паузы тишину нарушила леди Лакландер:

— В конце концов, это все не важно! Сходи в дом и попроси собрать вещи. Фишер знает, в чем я была.

— И мои тоже, ладно? — добавил Джордж, и Аллейн подумал, что в Англии осталось не так много семей, где еще отдавали подобные распоряжения.

Леди Лакландер повернулась к Роуз:

— А как насчет тебя, милая?

Но Роуз смотрела на нее невидящими глазами, на которые снова навернулись слезы. Она промокнула их кончиком платка, сердясь на себя.

— Роуз? — тихо окликнула ее леди Лакландер.

Все еще хмурясь, Роуз повернулась к ней и ответила:

— Извините.

— Они хотят знать, во что ты была одета, моя дорогая.

— Наверное, в теннисный костюм? — предположил Аллейн.

— Ах да. Конечно! В теннисный костюм, — подтвердила Роуз.

— Сегодня же забирают вещи в чистку! — вспомнила Китти. — По-моему, я видела твой теннисный костюм в ящике для грязного белья. Или я ошибаюсь?

— Я?.. Да, извините. Верно, я положила его туда.

— Может, сходим и заберем его? — предложил Марк.

Роуз заколебалась. Он посмотрел на нее и, помолчав, предупредил, что сейчас вернется, и отправился в дом.

Девушка отвернулась и отошла в сторону.

— Роуз приходится сейчас особенно трудно! — с неожиданным состраданием заметила Китти, но тут же к ней снова вернулась привычная манерность, и она отпила из бокала, изящно отогнув пальчик. — Надеюсь, моя юбка не вселит в вас ужас, мистер Аллейн, — громко добавила она. — Едва ли прикасаться к ней будет приятно.

— Вот как? И почему же? — осведомился тот.

— Она насквозь пропахла рыбой.

Аллейн взглянул на невозмутимое личико Китти, надеясь, что на его собственном лице тоже ничего не отразилось. Потом, разыграв удивление, перевел взгляд на остальных. На лице леди Лакландер можно было прочитать не больше, чем на статуе Будды, зато Джордж явно разволновался. Роуз по-прежнему смотрела в сторону.

— Так вы тоже увлекаетесь рыбалкой, миссис Картаретт? — спросил детектив.

— Боже упаси! — с чувством возразила та. — Нет, я пыталась отнять рыбу у кошки вчера вечером.

Все в изумлении уставились на нее.

— Моя дорогая Китти, — сказала леди Лакландер, — надеюсь, вы отдаете себе отчет в своих словах.

— А что в этом такого? — вдруг возмутилась Китти, не в силах сдержаться. — Что такого? Это правда! К чему вы, собственно, клоните? — добавила она нервно. — Что такого, если моя юбка пахнет рыбой? Что они хотят этим сказать? — потребовала она ответа у Аллейна.

— Моя дорогая… — начала леди Лакландер, но Аллейн не дал ей договорить:

— Прошу прощения, леди Лакландер, но миссис Картаретт абсолютно права. Говорить правду никогда никому не вредило.

Леди Лакландер закрыла рот.

— А где вы встретили кошку с рыбой, миссис Картаретт?

— По эту сторону моста, — с вызовом ответила та.

— В самом деле? — оживился Аллейн.

— Форель выглядела просто отлично, и я решила, что кошка наверняка ее стащила. Наверное, она — в смысле кошка — одна из тех, кто живет у Окки Финна. Я попыталась ее забрать, но та никак не отдавала. А когда мне все-таки удалось ее отнять, то оказалось, что другой бок уже обкусан. Поэтому я и бросила рыбу ей обратно, — с недовольным видом объяснила Китти.

— А вы заметили на форели какую-нибудь отметину или рубец? — спросил Аллейн.

— Да нет. Она была наполовину обглодана.

— Да, но с той стороны, где была целой?

— По-моему, нет. Послушайте, о какой отметине вы говорите? — встревожилась Китти.

— Не важно. Пустяки.

— Форель была отличной. Я сначала подумала, что ее поймал Морис, но потом решила, что, наверное, ее вытащил сам Окки Финн и отдал кошке. Он на них так помешан, что ничего для них не жалеет, верно, Джордж?

— Еще бы! — механически подтвердил Джордж, по-прежнему не глядя на Китти.

— Вполне возможно, — согласился Аллейн, как будто потеряв к этому вопросу всякий интерес.

Из дома вернулся Марк.

— Одежда будет упакована и положена в вашу машину, которая, кстати, уже приехала, — сказал он, обращаясь к Аллейну. — Я позвонил в Хаммер-Фарм и предупредил, чтобы вещи пока не отдавали в чистку.

— Большое спасибо, — поблагодарил Аллейн и повернулся к леди Лакландер: — Я искренне рассчитываю на ваше понимание, что в подобных делах мы стараемся получить самую полную картину событий, происходивших накануне трагедии. За несколько дней, недель или даже месяцев. Обычно девяносто девять процентов этой информации оказывается совершенно ненужной, и тогда все считают, что полиция проявила чрезмерное любопытство и даже непростительную бесцеремонность. Однако иногда самая, казалось бы, незначительная и не имеющая отношения к делу деталь может помочь размотать весь клубок и привести к раскрытию преступления.

Леди Лакландер смотрела на него, как рептилия. Сходство усиливалось редким морганием белесых век, опускавшихся на глаза, как ставни. Моргнув дважды подобным образом, она спросила Аллейна:

— Что вы хотите этим сказать, мой дорогой Родерик? Надеюсь, вы не станете прибегать к разным ухищрениям и прямо спросите, что вас интересует.

— Конечно. Я хотел бы знать, не мемуары ли сэра Гарольда Лакландера были предметом ваших обсуждений, когда я пришел?

По наступившей тишине он понял, что попал в точку. Еще его поразило, как одинаково выглядят люди, которых вдруг неожиданно испугали: их всех охватывает своего рода столбняк.

Леди Лакландер пришла в себя первой.

— Вы не ошиблись, — сказала она. — У вас изумительно острый слух.

— Я услышал имена своих собственных издателей, — объяснил Аллейн. — Фирма «Брайерли и Бентвуд» весьма достойная и респектабельная. Вот я и подумал, что изданием занимаются именно они.

— Я рада, что вы так высоко о них отзываетесь, — сухо ответила она. — И разделяю ваше мнение об их репутации.

— А полковнику Картаретту было поручено подготовить рукопись к изданию, верно?

И снова наступила тишина, которую одновременно нарушили Марк и Роуз:

— Да.

— Полагаю, — заметил Аллейн как бы невзначай, — для полковника это было большой честью.

Джордж выдавил из себя сдавленным голосом что-то насчет «ответственности» и неожиданно предложил Аллейну выпить.

— Мой дорогой Джордж, — нетерпеливо вмешалась его мать, — Родерик сейчас при исполнении обязанностей, так что пить не станет! Не глупи!

Джордж побагровел от возмущения и посмотрел на Китти, явно рассчитывая найти в ней поддержку.

— Как бы то ни было, Рори, — продолжила леди Лакландер, меняя тон на грубовато-дружелюбный, — почему бы вам не присесть? Зачем маячить, когда есть стул?

— Благодарю вас, — сказал Аллейн, усаживаясь. — Я вовсе не собираюсь «маячить» больше, чем вынужден, но я не могу быть самой любезностью, когда вы все, едва завидев меня, с удивительным единодушием замыкаетесь в себе и уходите в глухую оборону.

— Глупости! — заявила она, но ее лицо потемнело, и на мгновение они с сыном стали очень похожи. Аллейн заметил полный муки взгляд, который устремила на него Роуз. Марк взял ее за руку.

— Что ж, если все это глупости, — подхватил Аллейн, — то забудем об этом и займемся деталями, которые вы наверняка посчитаете не относящимися к делу. Например, автобиографией. Я рад, что в данный момент здесь нет мистера Финна, потому что хочу вас спросить, описывает ли сэр Гарольд в своих мемуарах несчастье, произошедшее с молодым Финном. Вряд ли он мог оставить этот эпизод без внимания, вы не находите?

Все растерянно на него смотрели.

— Или все-таки он обошел этот вопрос молчанием? — добавил он.

— Я не читала мемуаров мужа, — ответила леди Лакландер. — Полагаю, что их не читал никто, кроме Мориса.

— Вы имеете в виду, что не читали их целиком или что вообще не читали и не слышали ни единого слова из них?

— Мы обсуждали какие-то моменты. Иногда я помогала мужу освежить память.

— А вы обсуждали с ним дело молодого Людовика Финна?

— Никогда! — твердо и громко заявила она, и Джордж поперхнулся.

Аллейн повернулся к Китти и Роуз.

— Возможно, — обратился он к ним, — полковник говорил вам что-нибудь о мемуарах?

— Мне — нет! — ответила Китти и добавила: — Считал себя выше этого!

Остальные неловко переглянулись.

— Мне самому очень неприятны все эти расспросы, но, с вашего позволения, я хотел бы знать, говорил ли кому-нибудь из вас сэр Гарольд Лакландер или полковник Картаретт хоть что-то о деле Людовика Финна в связи с мемуарами.

— Да что, черт возьми, происходит? — не выдержал Джордж, приводя в смятение остальных. — Будь я проклят, если понимаю, какое отношение мемуары отца могут иметь к убийству Мориса Картаретта! Извини, Китти. Прошу прощения, Роуз. Но это так!

— После самоубийства молодого Людовика Данберри-Финна прошло восемнадцать лет, в том числе и военные годы. Многие люди уже забыли об этой истории. Но для тех, кто помнит… для его отца… мысль о том, что эта история снова всплывет, должна быть невыносимой. — Аллейн подался вперед, и, будто повинуясь его приказу или гипнотическому внушению, остальные невольно повторили его движение. Джордж Лакландер раскраснелся, а остальные побледнели, но на лицах всех без исключения было написано крайнее изумление. Однако Аллейну показалось, что Китти с Джорджем и, возможно, леди Лакландер испытали и некоторое облегчение. Он поднял руку. — Если, конечно, в этих мемуарах не содержится нечто, что может обелить имя молодого Финна.

Его слова произвели эффект разорвавшейся бомбы.

— Да как вы смеете… — начал Джордж, бывший самым слабым звеном этой группы, но тут же осекся.

Как нередко бывает с влюбленными, Марк и Роуз почти одновременно воскликнули: «Нет!» — но их остановил властный жест леди Лакландер.

— Родерик, — спросила она, — вы разговаривали с Октавиусом Финном?

— Да, — ответил Аллейн, — я пришел к вам прямо от него.

— Подожди, мама! — вмешался Джордж. — Подожди минутку. Октавиус наверняка ничего не сказал! Неужели ты не понимаешь, что поэтому Аллейн и пытается все вытянуть из нас?

На террасе воцарилась мертвая тишина. Леди Лакландер повернулась к сыну и медленно произнесла:

— Как можно быть таким глупцом, Джордж!

Теперь у Аллейна исчезли всякие сомнения относительно правды насчет мистера Финна, полковника Картаретта и мемуаров сэра Лакландера.

Следующим заговорил Марк Лакландер.

— Надеюсь, ты позволишь мне высказаться, бабушка, — сказал он. — И ты, отец, — вежливо добавил он после секундной паузы. — Хотя, должен признаться, особого смысла сейчас уже в этом нет.

— Тогда зачем вообще говорить, мой мальчик?

— Бабушка, это скорее дело принципа. И Роуз со мной согласна. Мы послушались тебя, хотя оба считали, что лучше ничего не скрывать от мистера Аллейна. И жизнь подтвердила, как ты сама видишь, что мы были правы.

— Мое мнение не изменилось, Марк. Не нужно торопить событий!

— О да, — поддержала ее Китти. — Я тоже так считаю. Честно. И я уверена, — добавила она, — что Мори бы нас поддержал.

Ее лицо вдруг исказилось, и она стала нервно искать платок.

Роуз сделала непроизвольное движение, которое было красноречивее слов, а Аллейн, о котором все на мгновение позабыли, подумал, что полковнику вряд ли нравилось, когда его называли «Мори».

— Вот именно! Надо подождать! — заявил Джордж, с вызовом глядя на мать.

— Конечно, подождите, — вмешался Аллейн, поднимаясь. Все невольно шевельнулись. — Полагаю, — сказал он, обращаясь к леди Лакландер, — что, прежде чем что-нибудь предпринять, вы сначала хотите поговорить с мистером Финном. Мне представляется, что он, скорее всего, и сам это предложит. — Аллейн смотрел ей прямо в глаза. — Я предлагаю вам подумать о том, что поставлено на карту. Когда совершается убийство, выплывают наружу очень многие секреты, которые до того тщательно охранялись. Такова уж особенность расследования подобного рода преступлений. — Видя, что леди Лакландер продолжает хранить молчание, он добавил: — Я рассчитываю, что, придя к какому-то общему решению, вы соблаговолите поставить меня о нем в известность. Сообщение для меня можно оставить в «Мальчишке и осле». А сейчас, с вашего позволения, я займусь тем, что мне поручено.

Он поклонился леди Лакландер и уже хотел выйти, как его остановил Марк:

— Я провожу вас до машины, сэр. Ты со мной, Роуз?

Поколебавшись, Роуз направилась за ним. Как показалось Аллейну, к вящему неудовольствию всех остальных.

Марк и Роуз провели Аллейна вдоль восточного крыла внушительного особняка к открытой площадке, где его ждал Фокс в полицейской машине. Рядом стояли спортивный автомобиль доктора и солидная машина, принадлежавшая, судя по всему, Картареттам. Из дома появился молодой лакей Уильям с чемоданом в руке, передал его Фоксу и вернулся обратно.

— Вот и наше грязное белье, — неловко пошутил Марк и смутился.

— Но у вас еще была теннисная ракетка, а у сэра Джорджа, как я понимаю, сумка для клюшек? Можно, мы их тоже возьмем?

— Да, конечно. Я сейчас принесу, — сказал Марк и, взбежав по лестнице, скрылся в доме.

Аллейн повернулся к Роуз. Она смотрела на дверь, за которой исчез Марк, будто чувствовала себя в опасности, оставшись в одиночестве.

— Мне так страшно, — призналась она. — Не знаю почему, но ужасно страшно.

— А чего вы боитесь? — мягко спросил Аллейн.

— Я сама не знаю. Это трудно объяснить, раньше такого не было. Как будто мой отец был единственным человеком, которого я знала по-настоящему, а теперь, когда его убили, все остальные стали еще более непонятными.

Марк вернулся с теннисной ракеткой и сумкой с клюшками.

— А ракетка не была в чехле?

— Что? Да, была.

— Можно его тоже забрать?

Марк снова ушел в дом и на этот раз задержался.

— Я не помню точно, какой брал чехол, но, кажется, этот.

Аллейн убрал его в машину вместе с остальными вещами.

Марк взял Роуз за руку, и та слегка отстранилась.

— Мистер Аллейн, — обратился к нему Марк, — мы с Роуз попали в чертовски трудное положение. Правда, Роуз? Дело в том, что мы обручены.

— Вот как? — удивился Аллейн.

— Да, и я, понятно, сделаю все от меня зависящее, чтобы Роуз не заставляли нервничать. Она понесла очень тяжелую утрату и…

— Не надо, — сказала Роуз. — Пожалуйста, не надо, Марк.

Марк взглянул на нее и, казалось, потерял ход мысли, но взял себя в руки.

— Дело в том, что в моем отношении к тебе и между нашими семьями не должно быть никаких недомолвок. Мы связаны обязательством ничего не разглашать и не станем этого делать, но нас очень тревожит то, что происходит. Я говорю об Октавиусе Финне. Дело в том, сэр, что мы располагаем самыми достоверными сведениями об отсутствии у Окки Финна каких бы то ни было оснований для совершения этого преступления. Повторяю — каких бы то ни было! А если вы сами уже и так догадались, в чем тут дело, то моей вины в этом нет.

— Вы согласны с этим, мисс Картаретт? — спросил Аллейн.

Заплаканная и измученная Роуз собралась с силами и ответила, тщательно подбирая слова:

— Мистер Аллейн, мой отец был бы в шоке, узнав, что из-за ссоры по поводу форели бедного Окки могут подозревать в убийстве. Они ссорились из-за нее на протяжении многих лет, и это даже превратилось в своего рода невинное развлечение. И если во время той встречи и обсуждалось что-то еще — а вам известно, что обсуждалось! — то Октавиуса это только порадовало. Поверьте мне, прошу вас! Дело в том, что мой отец специально отправился к Октавиусу.

— Вы хотите сказать, что он пошел к нему домой? Вчера после обеда? — оживился Аллейн.

— Да. Мы были вместе, а потом он ушел, сказав, что идет к нему.

— А он говорил зачем? Мне кажется, вы упоминали об издании мемуаров.

— Да. Он… хотел что-то показать Окки.

— А что именно, вы можете сказать?

— Нет, этого я сказать не могу, — с отчаянием ответила Роуз. — Не могу, хотя и знаю, но это не моя тайна. Однако я уверена, что папа отправился к Окки, потому что он взял большой конверт и положил его в карман… — Роуз закрыла глаза рукой. — Но куда он тогда делся?

— А где именно он хранил конверт? В каком ящике стола?

— По-моему, в нижнем левом. Обычно он всегда заперт.

— Понятно. Я благодарю вас. А мистера Финна, конечно, не оказалось дома?

— Нет. Думаю, что, не застав его дома, папа пошел поискать его на реку. Конечно, я не должна говорить вам, что за весть он нес Окки, — голос Роуз задрожал, — но если весть и может быть благой, то вчера вечером был тот самый случай.

Лицо Роуз отличала одухотворенная красота, воспетая итальянскими живописцами Раннего Возрождения; столь немодная в наши дни трогательная печаль не могла никого оставить равнодушным.

— Я знаю, — мягко и участливо проговорил Аллейн. — Не волнуйтесь. Обещаю, что мы во всем разберемся.

— Вы очень добры, — с благодарностью пролепетала девушка.

Марк пробормотал что-то неразборчивое.

Аллейн уже был у полицейской машины, когда его остановил голос Роуз:

— Наверняка это какой-то сумасшедший! Никакой нормальный человек так не мог поступить! Просто не мог! Убить человека без всякой причины! — Она с мольбой протянула руку. — Вы тоже так считаете?

— Я считаю, что вы пережили настоящее потрясение! Вам вчера удалось уснуть?

— Совсем ненадолго. Извини, Марк, но я не стала пить таблетку, которую ты оставил. Не могла себя заставить. Чувствовала, что я не должна спать. Как будто где‐то в доме меня искал отец.

— Я был бы очень признателен, если бы вы отвезли мисс Картаретт в Хаммер-Фарм и она сама собрала одежду, в которой вчера ходила и которая была на ее мачехе. Всю-всю, включая обувь, чулки и прочее. И пожалуйста, обращайтесь со всеми предметами так, будто они из самого хрупкого фарфора.

— Это так важно? — удивился Марк.

— От этого может зависеть судьба нескольких невинных людей.

— Обещаю, — заверил Марк.

— Отлично! А мы поедем за вами и заберем их.

— Договорились, — отозвался Марк и улыбнулся Роуз. — А когда мы освободимся, я привезу тебя обратно в Нанспардон и заставлю выполнить мое медицинское назначение относительно нембутала. Китти доберется до дома сама. Поехали!

— Думаю, что мне лучше остаться дома, Марк, — слабо запротестовала Роуз.

— Нет, дорогая, совсем не лучше.

— Я не могу оставить Китти в одиночестве.

— Она поймет. В любом случае мы вернемся еще до ее отъезда.

Роуз повернулась к Аллейну, ища в нем поддержки, но решила не спорить. Марк взял ее за локоть и отвел к машине.

Аллейн проводил взглядом удалявшуюся спортивную машину и, покачав головой, устроился на переднем сиденье рядом с Фоксом.

— Езжай за ними, Фокс, но потихоньку. Никакой спешки нет. Мы едем в Хаммер-Фарм.

По дороге он кратко рассказал Фоксу о своем визите в Нанспардон.

— Думаю, теперь мы знаем, — закончил он повествование, — что случилось с мемуарами. Рассмотрим известные нам факты. Утечка информации в Зломце была настолько важным событием, что сэр Гарольд никак не мог обойти ее молчанием в своем достаточно подробном жизнеописании. В то время сэр Гарольд сам сообщил в Специальную службу, что устроил разнос признавшемуся в предательстве молодому Финну, после которого тот покончил с собой. Мы знаем, что Лакландер умер с именем младшего Финна на устах и очень переживал по поводу своих мемуаров. Мы знаем, что решение об окончательной редакции он доверил принять полковнику Картаретту. Мы знаем, что полковник забрал конверт из ящика, который позже был взломан, и отправился к старому Финну с «благой», как выразилась Роуз, вестью. Не застав его дома, он отправился искать его на реку. Потом нам известно, что после ссоры из-за ловли в чужих водах они обсуждали некий вопрос, суть которого леди Лакландер отказалась нам сообщить, хотя и признает, что ей это известно. А теперь, дружище Фокс, скажи-ка, что может так болезненно затрагивать и Лакландеров, и мистера Финна, и Картареттов? Не знаю, как ты, а я вижу только одно объяснение.

Осторожно вырулив на дорожку, ведущую к Хаммер-Фарм, Фокс кивнул.

— При такой постановке вопроса, мистер Аллейн, ответ довольно очевиден. Но является ли он достаточным мотивом для убийства?

— А кто, черт возьми, может определить, какой мотив является достаточным? К тому же мы можем иметь дело с несколькими мотивами. Скорее всего, так и есть. Нужно придерживаться старого правила: ubi, quibus auxiliis, quomodo и quando[38], милый Фокс. Не будем слишком озадачиваться насчет cur[39], и будь я проклят, если quis[40] не определится, когда меньше всего на это рассчитываешь.

— Вы постоянно нам об этом напоминаете, сэр.

— Ладно-ладно, значит, я постарел и повторяюсь. А вот и машина страдающего от любви доктора. Мы подождем здесь, пока они разыскивают дамские туалеты. Шерстяная двойка миссис Картаретт наверняка окажется последним писком моды, пахнущим дорогими духами и, возможно, рыбой.

— Наверное, ей здесь одиноко, — заметил Фокс.

— Ты про кого?

— Про миссис Картаретт. Она здесь совсем чужая и вдруг оказалась в местечке, где соседи знают друг друга, можно сказать, со Средних веков! Ей наверняка очень одиноко. И как бы она ни пыталась к ним подладиться, они ее просто игнорируют! А своей подчеркнутой вежливостью постоянно указывают на ее место.

— Да, — согласился Аллейн, — с этим не поспоришь. И ты абсолютно точно, хотя и не очень деликатно обозначил трагедию, с которой так часто сталкиваются люди с лакландерами этого мира: те их просто не замечают. Скажу тебе больше, Фокс. Все они, включая и твою даму сердца, испытают настоящее облегчение и будут только рады, если убийцей полковника окажется его жена.

— Да неужели? — изумился Фокс.

— Все до одного! — подтвердил Аллейн с горячностью, которую проявлял крайне редко. — Без исключения! Для всех она — непрошеная гостья, чужая и посторонняя. А любые попытки, не важно, с чьей стороны, поддержать ее только усиливали эту тайную неприязнь окружающих. Можешь мне поверить. А как дела в Чайнинге?

— Я видел доктора Кэртиса. Он уютно устроился в больничном морге и занимается вскрытием. Насчет нанесенных покойному ран ничего нового не выяснилось. Идею с чешуйками он одобрил и сказал, что поищет их на одежде и сравнит под микроскопом. Скотленд-Ярд обещал узнать о завещании покойного сэра Гарольда и навести справки о пребывании капитана Сайса в Сингапуре. Они сказали, что это не займет много времени, если кто-то из его тогдашних сослуживцев — а имена они узнают по справочникам — сейчас трудится на берегу. Если повезет, то они перезвонят уже через пару часов. Я сказал, что нас можно найти в «Мальчишке и осле» или полицейском участке Чайнинга.

— Хорошо, — одобрил Аллейн, но было видно, что его мысли заняты чем-то другим. — Кто это там? А ну-ка, пошли!

Не дожидаясь ответа Фокса, он быстро выскочил из машины, но пошел по дорожке не торопясь, делая вид, что набивает трубку. Предметом столь непонятного интереса оказался деревенский почтальон, ехавший на велосипеде навстречу.

Аллейн, продолжавший набивать трубку, подождал, пока почтальон с ним поравняется, и поздоровался:

— Доброе утро.

— Доброе утро, сэр, — ответил почтальон, притормаживая.

— Давайте я захвачу почту, — предложил Аллейн.

Почтальон остановился и, сняв одну ногу с педали, оперся ею о землю.

— Не хотите, чтобы лишний раз их тревожили, сэр? — поинтересовался он с соболезнующими нотками в голосе. — Тут только одно письмо. — Он вытащил продолговатый конверт и передал Аллейну. — Адресовано покойному, — многозначительно пояснил он. — Ужасная трагедия, что и говорить!

— Что верно, то верно, — согласился Аллейн, с волнением забирая знакомый с виду конверт.

— В голове не укладывается, как такое могло случиться в наших краях, — продолжал почтальон. — Я имею в виду убийство полковника, а его все так уважали и никогда слова от него дурного не слышали. Для всех это такой удар! А как жалко жену с дочкой! Бедная мисс Роуз! Ужасно, просто ужасно! — Несмотря на искреннее сочувствие, почтальон все же не мог побороть присущее сельским жителям любопытство и поинтересовался, глядя на Аллейна исподлобья: — А вы, должно быть, родственник, сэр?

— Вы очень отзывчивый человек, — сказал Аллейн, полностью игнорируя вопрос. — Я обязательно передам им ваши соболезнования.

— Буду признателен, — сказал почтальон. — И кто бы это ни сделал, я имею в виду убийцу, его наверняка поймают! Я слышал, что делом занимается Скотленд‐Ярд, потому что Берту Олифанту оно точно не по плечу, хотя с наведением порядка в «Мальчишке и осле» после закрытия он вполне справляется. Что ж, мне пора.

Почтальон уехал, а Аллейн вернулся к Фоксу.

— Посмотри-ка на мой трофей! — похвастался он.

Фокс бросил взгляд на конверт и, когда Аллейн показал ему оборот со штампом, прочитал вслух:

— «Отправители: «Брайерли и Бентвуд», площадь Собора Святого Петра, Лондон». Издатели?

— Да. Мы должны обязательно выяснить, что они пишут. Конверт плохо заклеен, и вскрыть его не составит труда. Тем более что у нас уважительная причина. Но мы поступим иначе. Вон идет мисс Картаретт.

Она вышла вместе с Марком, который нес чемодан, теннисную ракетку и новенькую сумку для гольфа с блестящими клюшками.

— Вот, сэр, — сказал Марк. — Нам пришлось вытащить вещи из кучи, приготовленной для химчистки, но мы все нашли и забрали. Роуз сказала, что вам может понадобиться и ракетка, что, конечно, вряд ли, но мы ее тоже прихватили.

— Спасибо, — поблагодарил Аллейн, и Фокс, забрав у доктора поклажу, загрузил все в полицейскую машину. Аллейн показал Роуз конверт.

— Письмо адресовано вашему отцу. Боюсь, что нам придется попросить у вас его переписку за последнее время и, конечно, то, что приходит сейчас. Мы, безусловно, все вернем, если, конечно, не используем в качестве улик, но обещаем сохранить полную конфиденциальность. Мне жаль, но ничего не поделаешь. Вы, разумеется, можете отказаться предоставить мне это письмо, пока я не получу официального предписания.

Аллейн держал письмо лицевой стороной вверх, и Роуз бросила на него безразличный взгляд.

— Послушай, дорогая, мне кажется, что тебе не стоит… — начал Марк.

— Можете его забрать, — сказала Роуз. — Наверное, это какой-нибудь проспект.

Аллейн поблагодарил ее и проводил взглядом спортивную машину, на которой Марк увез Роуз.

— Обманывать нехорошо, — заметил Фокс.

— Если полковник нас сейчас видит, надеюсь, он меня простит.

Аллейн распечатал письмо и развернул вложенный лист.

«Полковнику Морису С. В. Картаретту

Хаммер-Фарм

Суивнингс

Дорогой сэр!

Покойный сэр Гарольд Лакландер за три недели до своей кончины позвонил мне по телефону, чтобы обсудить некоторые вопросы, связанные с изданием его мемуаров. В связи с главой 7 возникли некоторые трудности, и сэр Гарольд проинформировал меня, что собирается последовать Вашему совету. В случае своей кончины до выхода книги в свет он также пожелал, чтобы редактирование окончательного варианта было осуществлено Вами, если Вы на то согласитесь, и попросил сразу с Вами связаться по этому поводу. Сэр Гарольд подчеркнул, что решение об окончательном варианте текста должно быть принято только Вами, и никем другим.

Поскольку с тех пор мы не общались с сэром Гарольдом Лакландером, я пишу Вам в соответствии с его поручением и прошу сообщить, согласны ли Вы отредактировать мемуары, есть ли у Вас рукопись и к какому решению Вы пришли относительно важного и деликатного вопроса, который излагается в главе 7.

Буду весьма Вам признателен за безотлагательный ответ. Надеюсь, Вы не откажете мне в чести отобедать со мной в следующий раз, когда окажетесь в Лондоне. Если Вы соблаговолите известить меня об этом заранее, я освобожу это время от других встреч.

Мой дорогой сэр, искренне Ваш Тимоти Бентвуд».

— А теперь попробуйте угадать с двух раз, дружище Фокс, — сказал Аллейн, вкладывая письмо в конверт, — что это за «важный и деликатный вопрос, который излагается в главе 7».

Когда Марк подъезжал к воротам Нанспардона, Роуз попросила его остановиться.

— Пока мы не приехали, — сказала она, — я хочу кое‐что с тобой обсудить.

— Конечно, — согласился Марк и, свернув на обочину, остановился и выключил двигатель. — И о чем ты хочешь поговорить?

— Марк, он не думает, что это какой-то бродяга.

— Аллейн?

— Да. Он считает, что это… кто-то из нас. Я уверена.

— Что значит «кто-то из нас»?

Роуз неопределенно махнула рукой:

— Кто-то из знакомых. Сосед. Или даже член его собственной семьи.

— С чего ты так решила? Аллейн просто выполняет свою работу и выясняет все обстоятельства.

— Он не думает, что это какой-то бродяга, — повторила она, повышая голос. — Он считает, что это кто-то из нас.

Марк помолчал, размышляя, и потом произнес:

— Предположим, хотя лично я этого не допускаю, но предположим, что на данном этапе у него действительно могли закрасться сомнения. В конце концов…

— Да, — не дала ему договорить Роуз, — основания для этого у него имеются, верно?

— Что ты хочешь этим сказать?

— Разве ты не видишь, что с нами происходит? Ты просто делаешь вид, что не понимаешь! Нет никаких сомнений, что он узнал о седьмой главе. — Увидев, как краска отхлынула от его лица, Роуз в отчаянии вскричала: — Господи! Что же я делаю с нами обоими?

— Ничего, — успокоил ее Марк. — Давай не будем лукавить. Ты считаешь, что Аллейн подозревает кого-то из нас — меня, отца или, возможно, бабушку? Что кто‐то из нас мог убить полковника, потому что тот собирался опубликовать отредактированный вариант мемуаров? Ты это хочешь сказать?

— Да.

— Понятно. Может, ты и права, и у Аллейна имеются подобные подозрения. Но я хочу знать вот что: ты сама, Роуз… неужели ты сама тоже считаешь, что это возможно? Нет, — сказал он, — ничего не говори. Я не стану тебя спрашивать, пока ты не оправишься от шока. Лучше подождем.

— Мы не можем ждать. Я больше так не могу! Я не могу возвращаться в Нанспардон и делать вид, что, кроме нембутала и сна, меня больше ничего не интересует!

— Роуз, посмотри на меня! Нет, прошу тебя, пожалуйста, посмотри!

Марк положил ей ладони на щеки и повернул лицом к себе.

— Боже милостивый! — воскликнул он. — Ты боишься меня!

Она не пыталась освободиться, и он чувствовал, как по пальцам текут слезы.

— Нет! — вскричала она. — Это неправда! Я не могу тебя бояться — я тебя люблю!

— Ты уверена? Ты уверена, что в глубине души не хранишь воспоминание о том, как я ревновал тебя к нему и считал, что он мешает нашему счастью? Что его смерть сделала тебя богатой наследницей? Потому что это действительно так? И что издание мемуаров настроило бы моих родных против этого брака и обесчестило бы мое имя? Ты уверена, что не подозреваешь меня, Роуз?

— Да! Клянусь, что это так!

— А тогда кого? Бабушку? Отца? Дорогая, ты сама видишь, как дико это звучит, если произнести вслух.

— Я понимаю, что это звучит дико. — В голосе Роуз звучало отчаяние. — Как дико и то, что кто-то мог поднять руку на отца, но его же убили! У меня до сих пор это не укладывается в голове! Что вчера вечером кто-то убил моего отца!

Она убрала его руки с лица.

— Ты должен понимать, что должно пройти время, чтобы я смирилась с этой мыслью!

— Но что же мне делать?! — воскликнул Марк.

— Ничего. Ты ничего не можешь поделать, и это ужасно, правда? Ты хочешь меня поддержать и утешить, верно, Марк? И я хочу того же больше всего на свете! Но я не могу! Не могу, потому что убийца пока не найден!

Наступило долгое молчание. Наконец Марк заговорил:

— Я не хотел говорить об этом, Роуз, но боюсь, что теперь придется. В конце концов, мы же не единственные! Если под подозрение попадают моя бабушка, мой отец, я сам и, конечно, Окки Финн, то с таким же успехом нельзя исключать еще одного человека.

— Ты имеешь в виду Китти? — спросила Роуз.

— Да. Наряду с нами.

— Нет! — вскричала Роуз. — Нет! Я не стану слушать!

— Тебе придется меня выслушать. Раз уж мы зашли так далеко. Ты думаешь, мне нравится напоминать себе — или тебе, — что мой отец…

— Нет! Нет, Марк! Пожалуйста! — Роуз снова разразилась слезами.

Иногда по-настоящему близкие люди обладают удивительным свойством не только привлекать друг друга, но и выводить из себя. Причем, как это ни странно, зачастую раздражение могут вызвать именно переживания. Залитое слезами лицо, искренняя скорбь, неподдельное страдание одних вызывают чувство беспомощности у других, и эта неспособность помочь близкому человеку невольно оборачивается глухим раздражением.

Роуз заметила, как у Марка потемнело лицо, и он отстранился.

— Я не могу ничего с собой поделать, Марк, — пролепетала она.

Она выслушала его доводы и чувствовала, с каким трудом он пытается держать себя в руках. Марк несколько раз повторил, что они должны смотреть на вещи объективно.

— Подумай сама! — Он едва сдерживался. — Китти есть, разве не так? А как насчет Джеффри Сайса и сестры Кеттл? Почему ты ограничиваешь круг подозреваемых только Лакландерами?

Роуз отвернулась и, положив руку на опущенное стекло, уткнулась в нее лицом и разрыдалась.

— Будь я проклят! — взорвался Марк и, выскочив из машины, принялся нервно расхаживать взад-вперед, пытаясь успокоиться.

В этот момент на дорожке появилась машина с возвращавшейся домой Китти за рулем. Увидев автомобиль Марка, она притормозила. Роуз, всхлипывая, пыталась взять себя в руки. После секундного размышления Китти вылезла из машины и подошла к Роуз. Марк сунул руки в карманы и отошел в сторону.

— Я не хочу показаться назойливой, — сказала Китти, — но, может, я могу чем-то помочь? Если мне лучше уехать — просто скажи.

Роуз подняла глаза и впервые заметила на лице мачехи признаки страдания, которые Китти с трудом пыталась скрыть. Девушке впервые пришло в голову, что люди могут переживать горе по-разному, и она почувствовала в ней родственную душу.

— Спасибо, что остановилась, — сказала Роуз.

— Все в порядке. Я тут подумала, — продолжила Китти с необычной для себя неуверенностью, — что ты вроде как собиралась переехать. Если надумаешь, просто скажи. Я говорю не о будущем, а про сейчас. Наверное, Марк предложил тебе переехать с Нанспардон. Если хочешь, так и сделай. Со мной все будет в порядке.

До этого Роуз не приходило в голову, что если она переедет в Нанспардон, то Китти станет совсем одиноко. В голове у нее зароился целый ворох мыслей и воспоминаний. Роуз только сейчас вдруг осознала, в каком сложном положении оказалась мачеха, и решила, что должна ее поддержать. Она даже подумала, что флирт Китти с отцом Марка мог быть вызван чувством одиночества, от которого та наверняка страдала. Несмотря на толстый слой косметики, лицо мачехи выглядело осунувшимся, а сама она — потерянной.

«В конце концов, папа любил нас обеих», — подумала Роуз.

— Ну ладно, тогда я поехала, — как-то неловко произнесла Китти.

Роуз вдруг неожиданно захотелось остановить Китти и сказать, что они поедут домой вместе, и она взялась за ручку, чтобы выйти из машины, но тут вмешался Марк. Он вернулся к машине и обратился к Китти:

— Я тоже на этом настаивал. В конце концов, я врач, и таковы мои предписания. Она поживет в Нанспардоне. Я рад, что вы со мной согласны.

Китти одарила его взглядом, каким автоматически награждала всех достойных внимания мужчин.

— Я рада, что о ней позаботятся, — сказала она и вернулась в свою машину.

Роуз проводила ее взглядом, чувствуя угрызения совести и неловкость.

По дороге в Чайнинг Аллейн излагал свои соображения относительно седьмой главы мемуаров:

— Следует иметь в виду характер личности полковника, о котором можно судить по отзывам окружающих. За исключением Данберри-Финна, все сходятся на том, что Картаретт был хорошим и совестливым человеком с обостренным чувством чести. Идем дальше! Напомним себе, что перед смертью старый Лакландер был очень обеспокоен чем-то связанным с Картареттом и мемуарами и что он скончался с именем Вика на устах. Идем дальше! Как только заходит речь о мемуарах или молодом Викки Финне, все вокруг начинают сильно нервничать. Дальше! И Финн, и леди Лакландер признают, что после выяснения отношений Октавиус и полковник обсуждали какой-то вопрос. Леди Лакландер открыто заявила, что не станет предавать гласности, что именно обсуждалось, и Финн, узнав об этом, тоже отказался что-то сообщить. Полковник ушел из дома нанести визит Финну, с которым уже давно не ладил. А теперь постараемся связать воедино все эти факты, памятуя об обстоятельствах смерти молодого Финна, косвенном признании Джорджа Лакландера, что мемуары обеляли Людовика, утверждении Роуз, что ее отец отправился с благой вестью, и содержании письма издателя. И что получается?

— В седьмой главе содержалось нечто реабилитировавшее молодого Финна. На полковника возложили миссию принять решение, стоит ли это публиковать. Он сомневался, как лучше поступить, и отправился к Финну, — продолжал излагать свои выводы Фокс, — чтобы узнать его мнение. Мистер Финн в это время рыбачил, и полковник пошел его искать. Потом разразился скандал, и как поступил полковник?

— Полагаю, — ответил Аллейн, — он обозвал его старым и бессовестным браконьером, но сообщил, что пришел совсем по другому поводу. И рассказал о седьмой главе. А поскольку на теле полковника рукописи не оказалось, мы делаем вывод, что он передал ее мистеру Финну. Это подтверждается тем, что на столе мистера Финна я видел конверт со стопкой напечатанных страниц, который был надписан рукой полковника и адресован Октавиусу. И какой же напрашивается вывод, дружище Фокс?

— Относительно седьмой главы?

— Относительно седьмой главы.

— Я предпочитаю услышать ваше мнение, — с улыбкой уклонился тот от ответа.

Аллейн изложил свою версию.

— Что ж, сэр, — отреагировал Фокс, — это очень даже может быть. И для любого из Лакландеров является достаточно веским мотивом, чтобы избавиться от полковника.

— Однако если допустить, что мы правы в своих смелых догадках, Фокс, то леди Лакландер слышала, как полковник передал рукопись седьмой главы мистеру Финну. И тогда, если уж Лакландеры и были готовы пролить чью-то кровь, то логически их жертвой скорее пал бы мистер Финн.

— Леди Лакландер могла не расслышать всего, что говорилось.

— Тогда почему в таком случае она столь уклончиво говорит об этом и о чем они с полковником беседовали потом?

— Проклятие! — разочарованно воскликнул Фокс. — А может, мемуары, седьмая глава, и виновник кражи секретных документов в Зломце вообще никак не связаны с преступлением!

— Мне представляется, что связаны, но не являются главным.

— Ну, мистер Аллейн, если придерживаться вашей логики, то это — единственное разумное объяснение.

— Вот именно! Скажу тебе больше, Фокс: мотиву зачастую нельзя придавать первостепенное значение. А вот и Чайнинг. Впереди заправка и — внимание, Фокс, постарайся держать себя в руках! — там наша ненаглядная Кеттл заливает бензин в свою свежеокрашенную машину. Не сомневаюсь, что свой автомобиль она называет каким-нибудь ласковым прозвищем. Если вы обещаете вести себя прилично, мы остановимся и тоже заправимся. Доброе утро, сестра Кеттл.

— С добрым утречком, сэр, — отозвалась сестра Кеттл, поворачиваясь к ним сияющим лицом. Она похлопала машину по багажнику, как лошадь по крупу. — У нас небольшой утренний «перекус». Это наша первая встреча за последние две недели. У нее была небольшая операция по подтяжке лица. А как ваши дела?

— Потихоньку, — ответил Аллейн, вылезая из машины. — Хотя инспектор Фокс начинает терять терпение.

Фокс сделал вид, что не слышал.

— У вас чудесный автомобиль, мисс Кеттл, — сказал он.

— Моя Араминта? Она славная девочка, — ответила сестра Кеттл, продолжая сиять. — Я вывезла ее в свет навестить больного с люмбаго.

— Капитана Сайса? — предположил Аллейн.

— Его самого.

— Но он уже полностью выздоровел.

— Как знать, — отозвалась сестра Кеттл немного смущенно. — Еще вчера вечером он ужасно мучился.

— Когда вы ушли от него около восьми вечера, он, насколько я понимаю, был еще прикован к постели?

— Да, и ужасно страдал.

— А вот мистер Финн утверждает, что в четверть девятого капитан Сайс вовсю упражнялся из своего шестидесятифунтового лука.

Сестра Кеттл густо покраснела до самых кончиков волос. Аллейн услышал, как его коллега пытался промямлить что-то в защиту медсестры.

— Вот видите! — воскликнула сестра Кеттл. — С люмбаго всегда так! То оно есть, то его нет! — И для убедительности она щелкнула пальцами.

— А вы уверены, мисс Кеттл, что капитан вас не разыгрывал? Прошу прощения, что приходится сомневаться, — поинтересовался Фокс сдавленным голосом.

— Вполне возможно! — ответила та, наградив его взглядом, который можно было назвать лукавым. — Но вовсе не по тем причинам, которые вам, сыщикам, сразу приходят в голову.

Она с энтузиазмом забралась в машину и нажала на клаксон.

— Гони, Джон, и не жалей лошадей! — весело крикнула она и исчезла, окончательно смутившись.

— Если вы срочно не обзаведетесь каким-нибудь хроническим и плохо поддающимся лечению недугом, дружище Фокс, боюсь, что ваши шансы равны нулю, — заметил Аллейн.

— Замечательная женщина! — вздохнул Фокс и добавил довольно двусмысленно: — Какая жалость!

Заправившись, они приехали в полицейский участок.

Здесь их уже ожидал сержант Олифант с полученными из Скотленд-Ярда депешами.

— Отличная работа, — похвалил Аллейн. — Очень оперативно!

Он прочитал первое сообщение.

— «Информация о чешуе форели проверена в Музее естественной истории, Институте по охране форели в британских водоемах и у доктора С. Соломона — ведущего специалиста по этой тематике. Все подтверждают, что у двух разных форелей одинаковых по рисунку чешуек быть не может. Картаретт является признанным авторитетом в этой области».

— Замечательно! — отреагировал Фокс. — С этим все ясно.

Аллейн взял второй листок с сообщением.

— «Извещение о завещании покойного сэра Гарольда Лакландера», — прочитал он. Пробежав его глазами, он сообщил: — Все предельно просто. За исключением обычных выплат слугам, все переходит к вдове и сыну без права отчуждения.

— Как и говорила мисс Кеттл.

— Совершенно верно. Теперь следующая. «Сведения об отставном капитане Королевского флота Джеффри Сайсе. Сингапур, период с 1 марта 195… года по 9 апреля 195… года. Корабль… находился на стоянке в порту Сингапура.

Нахождение на берегу. Деятельность вне службы. Вначале умеренные привычки и спокойное времяпрепровождение. Наносил обычные визиты, но основное время проводил в одиночестве, занимаясь живописью. Позже сошелся с некоей мисс Китти де Вер, с которой познакомился на платном дансинге. При необходимости можем выслать справку о мисс де Вер. Установлено, что Сайс снимал квартиру для де Вер, которую позже познакомил с полковником Картареттом, и та сочеталась браком с последним. Источники…».

Затем следовали имена офицеров, полученные из Морского справочника, и пояснение, что в настоящий момент корабль находится в порту, что позволило получить информацию под грифом «Срочно и конфиденциально».

Аллейн положил листки на стол Олифанта.

— Бедняга Картаретт! — сказал он изменившимся голосом. — И если угодно, бедняга Сайс!

— Да и Китти достойна не меньшей жалости! — заметил Фокс.

Перед возвращением в Суивнингс Аллейн и Фокс навестили доктора Кэртиса в больничном морге Чайнинга. Он размещался в крошечной пристройке к скромной больнице, и в том, что тело навсегда покинувшего этот мир полковника находилось в такой непосредственной близости от продолжавшего жить своей жизнью городка, можно было даже найти некую утешающую символичность. Доктор Кэртис, любивший все делать основательно, проводил вскрытие очень тщательно и еще не закончил его. Однако он уже смог подтвердить, что голова была пробита, судя по всему, вторым ударом, но ни один из них не мог объяснить происхождение многочисленных повреждений вокруг колотой раны. По мнению Кэртиса, они были вызваны каким-то надавливанием. Следы повреждения черепа от удара были налицо. Доктор Кэртис не стал исключать возможность нанесения удара стрелой капитана Сайса или острием зонта леди Лакландер, но склонялся к мнению, что из предъявленных ему возможных орудий убийства трость-сиденье подходило на эту роль больше всего. Поиски следов крови могли дать окончательный ответ на этот вопрос. На тряпке для вытирания кистей, бесспорно, имелись пятна крови, но определить ее принадлежность могли только дальнейшие исследования. Тряпка сильно пахла рыбой. Аллейн передал доктору Кэртису все остальные привезенные «сокровища».

— Как только вы освободитесь, я попрошу вас заняться прежде всего следами рыбы. Найдите мне чешуйки от разных рыб на одной одежде, и все остальное решится само собой.

— Вы, видимо, путаете меня с ударником джаз-банда, — добродушно заметил Кэртис, — который перескакивает с одного барабана на другой. Имейте в виду, что сейчас моей главной задачей является вскрытие, а поисками ваших проклятых чешуек может вполне заняться Вилли Роскилл. — Сэр Уильям Роскилл являлся выдающимся химиком, работавшим на Министерство внутренних дел.

— Я немедленно позвоню ему, — загорелся Аллейн.

— Не надо, я уже позвонил, и он выехал. Как только мы что-нибудь найдем, сразу сообщим в участок. А что за гонка, Рори? Вы же всегда осаживали не в меру торопливых коллег и напоминали про festina lente[41]. Откуда сейчас такая спешка? Убийство произошло только вчера вечером!

— Это паршивое дело, — ответил Аллейн. — Знаете, я, пожалуй, заберу стрелу со следами крови. В чем бы мне ее унести? Я не хочу, чтобы он…

Окинув взглядом принесенные вещи, детектив выбрал сумку для гольфа Джорджа Лакландера.

— Вот это подойдет, — сказал он и, обмотав наконечник стрелы Сайса тряпкой, сунул ее в сумку. — Паршивое дело, — повторил он и добавил: — Мне от него не по себе.

— И чем оно хуже других?

Но Аллейн не ответил и принялся разглядывать личные вещи подозреваемых, разложенные аккуратными кучками на полке возле секционного стола. Они казались неотъемлемой частью процедуры вскрытия. Первыми лежали две форели: четыре фунта холодного великолепия проигравшей битву Старушки и рядом на тарелке — кости и обглоданные остатки улова полковника. Затем личные вещи выловивших их Картаретта и мистера Финна: одежда, обувь, снасти и шляпа. Новая яркая твидовая юбка и кардиган с джемпером Китти. Брюки гольф, носки и обувь сэра Джорджа. Теннисные костюмы Марка и Роуз. Необъятные одеяния леди Лакландер, ее принадлежности для рисования и пара старинных, но великолепно сшитых ботинок. Аллейн взял один из них.

— Примерно четвертый размер, — сказал он. — Ручная работа лучшего лондонского сапожника тех времен, когда леди Лакландер еще играла в гольф. Здесь вышито ее имя. Их почистили, но подметки еще влажные и… — Он замолчал, внимательно разглядывая каблук.

На нем имелись миниатюрные шипы. Аллейн посмотрел на Фокса, и тот, не говоря ни слова, принес тарелку с остатками выловленной полковником форели. Они положили на нее кусочек кожи с вмятиной, аккуратно его расправили и сравнили.

— След наверняка совпадет, — сообщил Аллейн. — Вы, конечно, проверьте его как следует, но сомнений у меня нет. И это мне совершенно не нравится!

Сделав такой неожиданный вывод, он вышел из морга.

— Да что с ним такое? — поинтересовался доктор Кэртис у Фокса.

— Спросите у него сами, доктор, — ответил тот. — Преступление из разряда тех, к которым он так и не смог привыкнуть.

— Вот как? — удивился доктор, как будто его собственная работа была из разряда приятного времяпрепровождения, и задумчиво пробормотал: — Меня всегда удивляло, зачем он пошел в полицию.

— Я никогда его об этом не спрашивал, — с обычной прямотой отозвался Фокс, — но только очень этому рад. Ладно, не буду вас больше задерживать и оставлю с трупом.

— Увидимся, — рассеянно кивнул доктор Кэртис, и Фокс нагнал своего шефа.

Они вместе вернулись в полицейский участок, где Аллейн дал указания Олифанту.

— Вы остаетесь здесь, сержант. Думаю, что сэр Уильям Роскилл сразу отправится в морг, но если удастся что‐нибудь выяснить, то либо он, либо доктор Кэртис позвонят вам сюда. Вот список людей, с которыми я собираюсь встретиться, — у одного из них вы меня найдете. И подготовьте заранее ордер — мы можем произвести арест еще сегодня.

Удивленно цокнув языком, сержант Олифант спросил:

— Правда? И кто это, сэр?

Аллейн ткнул пальцем в фамилию, указанную в списке, и сержант замер с каменным выражением лица.

— Я еще не уверен, — сказал Аллейн, — но лучше предупредите судью, что ордер может понадобиться срочно. А сейчас, Олифант, дозвонитесь до издательства «Брайерли и Бентвуд» вот по этому номеру. Попросите мистера Тимоти Бентвуда и сообщите мое имя.

Он подождал, пока сержант Олифант дозвонится, и отметил про себя, что тот действовал спокойно и деловито.

— Если Бентвуд согласится помочь, — сказал Аллейн, — то мы закроем вопрос с седьмой главой.

Фокс поднял толстый и похожий на обрубок палец, и они оба прислушались к тому, что говорил Олифант.

— Вот как? Неужели? Не кладите трубку, сэр, я сейчас узнаю.

— Ну что там? — нетерпеливо спросил Аллейн.

Олифант прикрыл трубку рукой:

— Мистер Бентвуд, сэр, находится сейчас в больнице. Вы будете разговаривать с секретарем?

— Проклятие, разрази его гром! — взорвался Аллейн. — Нет, не буду. Спасибо, Олифант. Пошли, Фокс. Наш номер не прошел. Так что пора действовать. Олифант, если получится, мы перекусим в «Мальчишке и осле», но сначала заедем еще в одно место. — Он ткнул пальцем в список, и сержант уточнил:

— В Аплендс? К капитану Сайсу?

— Да, — подтвердил детектив. — Приготовьте все, и если я подам сигнал, приезжайте с надлежащим эскортом. Будем производить арест. Пошли, Фокс.

По дороге назад Аллейн хранил молчание. При подъезде к Джейкобс-Коттедж они заметили в воротах мистера Финна с котенком на плече.

— Что ж, раз уж мы здесь, то откладывать беседу не имеет смысла. Давайте остановимся.

Фокс затормозил у ворот, и Аллейн вышел из машины и направился к мистеру Финну, который разглядывал его с удивлением.

— Господи боже, дорогой инспектор, — сказал он, снимая с плеча котенка и лаская его. — Подобно периодической дроби, вы возникаете с завидным постоянством, как цифра после запятой.

— Такая уж у нас работа, — мягко отозвался Аллейн. — Мы появляемся, когда нас не ждут.

Мистер Финн моргнул и хохотнул.

— Следует ли из этого, что я вызываю у вас особый интерес? Или вы разрабатываете новые залежи догадок и домыслов? Например, относительно Нанспардона? Может, вы рисуете в своем воображении, как леди Гаргантюа, Тучная хозяйка поместья, крадется на цыпочках по лугу с ромашками? Или Джордж, преисполненный важности от недавно полученного титула, пробирается в брюках гольф сквозь ивовую рощу? А может, нанесенные раны выдают руку медика? И мы подозреваем юного эскулапа со скальпелем и клизмой? Вы полагаете меня субъектом с сомнительными наклонностями, но разве нет других претендентов на дурную славу? Может, стоит приглядеться к другим? Например, к почтенному и склонному к возлияниям любителю стрельбы из лука? Или красивой и загадочной вдове сомнительного происхождения? Однако прошу меня простить за эту пустую болтовню. Чем могу быть полезен?

Аллейн заглянул в беспокойные глаза на мертвеннобледном лице:

— Мистер Финн, могу я попросить у вас ваш экземпляр седьмой главы?

Котенок пискнул, открыв рот и показав розовый язычок. Мистер Финн разжал пальцы, поцеловал его и опустил на землю.

— Прости меня, малыш, — сказал он. — Беги к своей мамочке. — Он открыл калитку. — Пойдемте, — пригласил он, и они проследовали за ним через сад, где стояли грубо сколоченные старые скамейки.

— Разумеется, вы можете отказаться, — предупредил Аллейн. — Тогда мне придется прибегнуть к другим методам.

— Если вы считаете, — ответил мистер Финн, облизывая пересохшие губы, — что эта седьмая глава, которую вы видели у меня на столе, но не читали, в какой-то мере уличает меня, то глубоко ошибаетесь. Она скорее является моим алиби, если можно так выразиться.

— Так я и думал, — отозвался Аллейн. — Но все-таки я бы хотел с ней ознакомиться.

Наступила долгая тишина.

— Без согласия леди Лакландер — ни за что! Даже если об этом будут умолять все сыщики мира!

— Что ж, я вас прекрасно понимаю. Но ради поддержания беседы не могли бы вы подтвердить, что в седьмой главе автор исповедуется в совершенной ошибке? Не признает ли, например, сэр Гарольд Лакландер, что сам был виновен в той злополучной утечке информации в Зломце?

— Господи, откуда такая безудержная фантазия? — с трудом выговорил мистер Финн.

— Фантазия тут ни при чем, — добродушно заверил Аллейн. — По-моему, я уже говорил утром, что знаком с тем делом в Зломце. Вы упомянули, что новый вариант седьмой главы является вашим алиби. Если это действительно так, то разве вы не сделаете все возможное, чтобы мемуары были напечатаны, коль скоро они восстанавливают доброе имя вашей семьи?

Мистер Финн промолчал.

— Должен вас предупредить, — продолжил Аллейн, — что я намереваюсь запросить у издателей правленый вариант седьмой главы.

— Они не в курсе…

— Ошибаетесь! Полковник Картаретт этого не знал, но издателей обо всем поставил в известность сам автор.

— В самом деле? — переспросил мистер Финн, дрожа всем телом. — Если они исповедуют профессиональную этику, то наверняка откажутся раскрыть содержание мемуаров.

— Как и вы?

— Как и я. Я не стану разглашать никакой информации по этому вопросу, какое бы давление вы на меня ни оказывали, мистер Аллейн.

Мистер Финн отвернулся, но в это время послышался скрип калитки, и Аллейн тихо произнес:

— Рад вас снова приветствовать, леди Лакландер.

Мистер Финн обернулся, издав невразумительный возглас.

Она стояла, щурясь на солнце и явно нервничая.

— Родерик, я пришла, чтобы сделать признание.

Леди Лакландер медленно приблизилась.

— Если эта штуковина выдержит мой вес, я лучше присяду, Октавиус, — сказала она.

Детективы посторонились, а мистер Финн забормотал:

— Нет-нет-нет! Больше ни слова! Я запрещаю!

Леди Лакландер грузно опустилась на старенькую скамейку.

— Бога ради! — умоляюще взывал к ней мистер Финн. — Пожалуйста, ничего не говорите!

— Глупости, Окки, — ответила она, слегка задыхаясь. — Помолчи сам, глупенький. — Она внимательно на него посмотрела и неожиданно рассмеялась. — Боже милостивый, да ты, никак, считаешь, что это сделала я?

— Нет-нет-нет! Как вы могли подумать!

Она с трудом повернулась и обратилась к Аллейну:

— Вообще-то я пришла, Родерик, от имени мужа. И признание, которое я собираюсь сделать, это — его признание.

— Наконец-то! — воскликнул Аллейн. — Седьмая глава.

— Она самая. Я понятия не имею, что вам удалось выяснить самому или о чем вам уже рассказали.

— От меня он не узнал ничего! — вскричал мистер Финн. — Ничего!

— Хм! Ты проявил редкостное великодушие, Октавиус.

Мистер Финн начал было возражать, но, всплеснув руками, промолчал.

— Но рассказать могли и другие, — продолжила она, пристально глядя на Аллейна.

Тот промолчал, подумав: «Джордж рассказал Китти о седьмой главе, и леди Лакландер об этом узнала. Она думает, что мне все рассказала Китти».

— Вы можете решить, — снова заговорила леди Лакландер, — что я это делаю просто из необходимости.

Аллейн поклонился.

— Но это не так. Для начала, мы как семья находимся в долгу перед тобой, Октавиус.

— Перестаньте! — снова закричал мистер Финн. — Прежде чем вы скажете еще хоть слово…

— Мистер Финн, — вмешался Аллейн и в одном предложении нарушил сразу три правила поведения полицейских, — если вы не прекратите разговоры, я заставлю вас это сделать! Помолчите, мистер Финн!

— Да, Окки, — поддержала детектива леди Лакландер, — я совершенно с этим согласна! Или помолчи, или просто уйди. — Она подняла пухленький пальчик и держала его на весу, будто одного из котят мистера Финна. — Будь добр, поверь, что я все тщательно взвесила, и теперь просто помолчи.

Пока мистер Финн колебался, глядя на Аллейна и потирая губы, леди Лакландер решительно взмахнула рукой и произнесла:

— Родерик, мой муж был предателем.

Со стороны они представляли собой довольно пеструю картину. Устроившись на неудобных скамейках, Фокс делал записи, стараясь не привлекать к себе внимания, мистер Финн сидел, обхватив голову руками, а леди Лакландер говорила не останавливаясь. Время от времени появлялись кошки и, демонстрируя полное безразличие к людским проблемам, грациозно удалялись.

— Об этом и написано в седьмой главе. — Выдержав короткую паузу, леди Лакландер продолжила: — Мне трудно об этом говорить и не хочется выглядеть глупо. Вы позволите, я соберусь с мыслями?

— Разумеется, — кивнул Аллейн.

Леди Лакландер устремила невидящий взгляд перед собой и наконец сложила пухленькие ручки на коленях, и ее губы перестали дрожать.

— Теперь все в порядке, — сказала она твердым голосом, — и я могу продолжать. Во время тех событий в Зломце мой муж вел тайные переговоры с прусскими фашистами. С высшим руководством из ближайшего окружения Гитлера. Судя по всему, они считали его своим козырным тузом: британский дипломат с громким именем и незапятнанной репутацией на родине, — она поперхнулась, но тут же продолжила, — чей авторитет никогда не подвергался сомнению. Он был предательски увлечен нацистскими идеями и верил в них. — Аллейн видел, как ее глаза наполнились слезами. — В службе контрразведки об этом даже не подозревали, Родерик, верно?

— Да.

— А утром мне показалось, что вы знали.

— Эта мысль мне просто пришла в голову. Не более того.

— Значит, она ничего не сказала.

— Она?

— Жена Мориса. Китти.

— Нет.

— От подобных людей никогда не знаешь, чего ожидать.

— Как, впрочем, и от других, — заметил Аллейн.

Она густо и некрасиво покраснела.

— Я не могу понять одного, — неожиданно вмешался мистер Финн. — Почему? Почему Лакландер так поступил?

— Теория превосходства высшей расы? — предположил Аллейн. — Аристократический англо-германский альянс как единственная альтернатива войне и коммунизму и надежда на выживание своего класса? В те времена этой идеей увлекались многие. И я не сомневаюсь, что ему посулили немало благ.

— Вы его не щадите, — тихо промолвила леди Лакландер.

— А должен? Полагаю, что в седьмой главе он тоже себя не щадит.

— Он горько раскаивался и не находил себе покоя.

— Да, — кивнул мистер Финн. — Не сомневаюсь.

— Да, Окки, ты даже представить себе не можешь! — воскликнула она. — И больше всего за ту беду, которую накликал на твоего мальчика.

— «Беду»? — переспросил Аллейн, не давая мистеру Финну ответить. — Извините, мистер Финн. Мы должны выслушать все до конца.

— Зачем ты пытаешься остановить меня, Окки? Ты же все читал! И разве тебе не хочется кричать об этом на всех перекрестках?

— Сэр Гарольд реабилитирует Людовика Финна? — поинтересовался Аллейн.

— Полностью! Разве что корит за небрежность.

— Понятно.

Леди Лакландер закрыла лицо руками. Это было настолько необычно для ее манеры держаться, что шокировало не меньше истерики.

— Мне кажется, я понимаю. Тогда в Зломце сэр Гарольд, делая вид, что следует инструкциям британского правительства в отношении железнодорожных концессий, на самом деле собирался позволить немцам добиться своего? — Убедившись, что его догадка верна, Аллейн продолжил: — И в самый ответственный момент переговоров, когда сэр Гарольд больше всего на свете хотел остаться вне подозрений, его личный секретарь отправляется на вечеринку и выдает немецкому агенту содержание секретной депеши, которую расшифровывал по поручению сэра Гарольда. Правительство уведомляет сэра Гарольда об утечке информации, и тот вынужден разыграть в посольстве сцену дикого скандала. Ему ничего не остается, как устроить разнос молодому Финну, обвинить его во всех тяжких, запугать такими чудовищными разоблачениями и бесчестьем, что юноша выходит и пускает себе пулю в лоб. Так все было?

Аллейн пристально посмотрел на собеседников.

— Да, — подтвердила леди Лакландер. Она заговорила громче, будто повторяла вслух ненавистный урок. — Муж пишет, что довел Викки Финна до самоубийства и практически убил его собственными руками. Так ему велели поступить его нацистские хозяева. Только тогда он начал сознавать, как далеко зашел и до какого падения его могут довести немецкие сообщники. Я видела, как сильно он тогда переживал и мучился, но считала, что причиной был шок, вызванный смертью и — как я тогда думала — предательством Викки. Но предателями оказались мы, Окки, а твой Викки был всего лишь наивным мальчиком, проявившим трагическую беспечность. — Она посмотрела на мистера Финна и нахмурилась. — Вчера после ссоры с тобой Морис пришел ко мне и сказал, что оставил новый вариант рукописи седьмой главы у тебя дома. Почему ты промолчал об этом, Окки? Почему пытался остановить меня? Неужели…

— Нет, — тихо произнес мистер Финн, — отнюдь не в силу неких высоких соображений, уверяю вас. Я поступил так из уважения к последней воле моего мальчика. Перед смертью Викки написал нам с женой. Он умолял поверить, что был невиновен. И заклинал ни при каких обстоятельствах не делать ничего, что могло бы бросить тень на сэра Гарольда. Может, вы этого и не знали, дорогая леди Лакландер, но мой глупенький мальчик боготворил вашего мужа. Мы с женой решили выполнить его волю.

Мистер Финн поднялся. Он как-то сразу постарел и сник.

— Мне не нужны угрызения совести и раскаяние Лакландеров. Я не хочу, чтобы смерть моего сына и дальше омрачала их жизнь. Мне кажется, я потерял веру в человеческое искупление. А теперь, с вашего позволения, я хотел бы удалиться. А что касается седьмой главы, то я ее сжег за полчаса до вашего прихода, господин старший инспектор.

Он приподнял свою нелепую шапочку и, поклонившись леди Лакландер, ушел в дом в сопровождении кошек.

Леди Лакландер поднялась и направилась к воротам, но по дороге остановилась, будто что-то вспомнив, и, обернувшись, сообщила Аллейну:

— Я возвращаюсь в Нанспардон.

Затем она продолжила путь и отбыла в своем солидном старинном автомобиле.

— Некрасивая история. Наверное, юноша догадался, в чем дело, когда сэр Гарольд устраивал ему разнос. Ужасно неприятно.

— Да уж!

— А ведь мистер Финн был прав, когда сказал, что седьмая глава снимает с него подозрение в убийстве полковника Картаретта.

— Отнюдь, — возразил Аллейн.

— Нет?

— Скажем, не совсем. Полковник оставил рукопись с главой в Джейкобс-Коттедж. Финн, по его же собственным словам, не стал возвращаться домой после ссоры с полковником. Он направился в ивовую рощу и потерял там очки. А седьмую главу прочитал только сегодня утром. Думаю, с помощью увеличительного стекла.

— Наверняка это была копия, — сказал Фокс, когда они выехали на дорожку, ведущую к дому капитана Сайса. — Полковник ни за что бы не стал передавать оригинал.

— Верно. Думаю, что оригинал был заперт в нижнем левом ящике его письменного стола.

— Понятно! — удовлетворенно кивнул Фокс. — Такое может быть!

— Но тогда оригинал выкрал кто-то из его домочадцев или Лакландеров или другое заинтересованное лицо, и его, возможно, постигла та же участь, что и копию. С другой стороны, ящик мог оказаться пустым, а оригинал хранится в банковской ячейке полковника. Но все это не так важно, Фокс. Судя по всему, сэр Гарольд известил издателя о содержании альтернативной редакции седьмой главы. И мы всегда можем с ним связаться и выяснить. Не думаю, что нам придется использовать текст в качестве улики. Надеюсь, что так.

— А чем, по-вашему, вызвано столь неожиданное решение титулованной вдовы все рассказать?

— Я уже и так изложил много версий, — раздраженно ответил Аллейн. — Теперь твоя очередь, Фокс.

— Понятно, что она очень умна, — сказал тот. — Наверное, сообразила, что мы все равно докопаемся до истины.

— Тут все далеко не так просто, — туманно заметил Аллейн. — А сейчас нам предстоит довольно неприятная беседа, так что приготовься ко всему, Фокс! Ба-а! Ты только посмотри, кто здесь!

На пороге показалась сестра Кеттл, которую сопровождал капитан Сайс с салфеткой в руке. Они направились к машине, и капитан обратил ее внимание на приближавшийся полицейский автомобиль. Прихрамывая, он проводил сестру Кеттл и, открыв дверцу, подождал, пока она сядет, испытывая явное волнение. Сестра Кеттл завела двигатель, не глядя на него.

— Она предупредила, что симуляция с люмбаго раскрыта, — разозлился Аллейн.

— И наверняка сделала это из лучших побуждений, — сухо поддержал его Фокс.

— Вне всякого сомнения.

Когда их машины поравнялись, Аллейн приподнял шляпу, приветствуя сестру Кеттл, но та только прибавила газу и умчалась, как испуганная антилопа, покраснев до корней волос.

Сайс терпеливо дожидался, пока они подъедут.

Фокс остановился, и детективы вылезли из машины. Аллейн перекинул через плечо сумку для гольфа и обратился к капитану Сайсу:

— Мы можем поговорить где-нибудь в доме?

Не говоря ни слова, Сайс провел их в гостиную, где на маленьком столике возле стакана с виски стояла тарелка с недоеденным скромным завтраком.

Импровизированная постель по-прежнему находилась тут же. На кровати был аккуратно сложен домашний халат.

— Присядете? — предложил Сайс, но сам остался стоять. Аллейн и Фокс тоже садиться не стали. — Что на этот раз? — поинтересовался Сайс.

— Я пришел задать вам несколько вопросов, которые могут показаться непозволительными. Они касаются вашего последнего пребывания в Сингапуре. Того самого, о котором мы говорили утром. Помните, вы говорили, что сами познакомили миссис Картаретт с ее будущим мужем?

Сайс не ответил и, сунув руки в карманы, посмотрел в окно.

— Боюсь, что вынужден поинтересоваться, не состояли ли вы в то время в близких отношениях с мисс де Вер, как ее тогда звали?

— Это неслыханно!

— Согласен, но и убийство тоже не шутки!

— К чему, черт возьми, вы клоните?

— Ах! — воскликнул Аллейн, махнув рукой, что позволял себе чрезвычайно редко. — Какие глупости! Вы отлично понимаете, к чему я клоню. Зачем нам разыгрывать представление, будто пара неловких дуэлянтов? Я располагаю информацией из самых достоверных источников, что в Сингапуре вы жили с миссис Картаретт. Вы сами познакомили ее с полковником. Вернувшись сюда, вы узнаете, что они поженились, и, как вчера сами признались, это никак не входило в ваши планы. Ладно! Картаретта вчера убили на Нижнем лугу, и его череп пробит предметом, который вполне мог быть стрелой. Вы сказали, что вас скрутил приступ люмбаго, но сами стреляли из шестидесятифунтового лука, хотя должны были быть прикованы к постели. А теперь, если желаете, можете послать за адвокатом и не говорить ни слова, пока он не приедет, но только не делайте вид, будто не понимаете, к чему я клоню.

— Господи боже! — воскликнул Сайс с той же интонацией, с какой говорил о кошках, и добавил: — Мне нравился Картаретт!

— Он мог вам нравиться, а его жену вы любили?

— «Любил», — повторил Сайс, густо покраснев. — Что за слово!

— Хорошо, давайте зайдем с другой стороны. Она вас любила?

— Послушайте, вы что, считаете, что она меня подбила… или что я ее подбил, или что-то в этом роде? Тоже мне — нашли Томпсон и Байуотерса![42] — не на шутку разозлился капитан Сайс.

— Интересно, а почему вы вдруг о них вспомнили? Потому что он тоже был моряком, а она, бедняжка, — неверной женой?

— Еще пара таких замечаний, и я точно пошлю за адвокатом!

— С вами трудно! — констатировал Аллейн, сохраняя спокойствие. — А вы можете дать нам одежду, в которой были вчера вечером?

— Зачем она вам?

— Ну, хотя бы для того, чтобы посмотреть, нет ли на ней крови Картаретта.

— Что за чушь!

— Так можете?

— Она, черт побери, и сейчас на мне!

— А вы не могли бы переодеться?

Капитан Сайс устремил взгляд своих голубых, с красными прожилками, глаз куда-то за горизонт и ответил:

— Как скажете.

— Благодарю вас. Вижу, что на время приступа люмбаго вы превратили гостиную в спальню. Так, может, вы переоденетесь в халат и шлепанцы?

Сайс так и сделал. От него попахивало виски, руки немного дрожали, но переоделся он с ловкостью бывалого моряка. Собрав снятые вещи в кучу, он перетянул их веревкой, завязал узел и передал Фоксу, который написал расписку.

Сайс резким движением затянул пояс на халате.

— Люмбаго больше не беспокоит? — участливо поинтересовался Аллейн.

Сайс не ответил.

— Почему бы вам все не рассказать? — предложил Аллейн. — Вы же сами отлично понимаете, что я все равно докопаюсь. Какого черта вы разыграли вчера приступ люмбаго? Из-за дамы?

Было бы неверно сказать, что при этом вопросе капитан Сайс покраснел, поскольку за время беседы его лицо и так приобрело бурый цвет, но сейчас оно потемнело еще больше.

— Так в чем была причина? — не унимался Аллейн. Фокс водрузил тюк с одеждой на стол.

— Я знаю, каково это, — бессвязно начал Сайс, показав рукой на Хаммер-Фарм. — Одна как перст в целом мире. Бедная Китти! Наверное, ей хотелось на кого-то опереться. Что вполне естественно. Вы видели эту пьесу? Ее поставили год или два назад. Я не любитель мелодрам, но там уж больно все правдиво. А в конце героиня выбрасывается из окна и сводит счеты с жизнью. Жаль ее!

— Вы имеете в виду «Вторую миссис Тенкерей»[43]?

— Ее самую. И лучше бы к ней относились по-другому, а то кончится тем же самым. Одиночество. Оно мне знакомо!

Его взгляд остановился на буфете в углу.

— И как тут быть? — Он посмотрел на столик с бокалом. — Предлагать выпить вам все равно бесполезно, — пробормотал он.

— Что верно, то верно!

— Что ж, — произнес он и, пробурчав что-то похожее на «Будем!», опрокинул содержимое бокала в рот. — Вообще-то я собираюсь завязать с выпивкой, — пояснил он.

— «Это вполне безобидное и ручное создание, если правильно с ним обращаться», — процитировал Аллейн.

— И нет ничего предосудительного в том, чтобы дать ему волю, — неожиданно подхватил Сайс, — но только чем это чревато? Превращением в «мерзкого подонка и отъявленного лжеца».

— Справедливо. Но только мы обсуждаем не Яго и спиртное, а вас и люмбаго. Зачем…

— Ладно. Повторять нет нужды. Я просто думаю, как лучше ответить.

Он подошел к буфету в углу и вернулся с початой бутылкой виски.

— Мне нужно подумать. Вопрос чертовски щекотливый, — пояснил он, наливая себе солидную порцию.

— В таком случае, может, лучше обойтись без горячительного?

— Считаете?

— Это она так считает, — ответил Аллейн, демонстрируя свое непревзойденное умение огорошить собеседника.

— Вы о ком? — вскричал капитан Сайс в ужасе и сделал большой глоток.

— О мисс Кеттл.

— И что она?

— Она бы не одобрила, сэр.

— Она знает, что надо сделать, чтобы меня остановить, — пробормотал он. — А может, и нет. Но я ей не скажу, — добавил Сайс неожиданно низким голосом. — Я ей ни за что не скажу. Ни за что на свете!

— Боюсь, что вы действительно переборщили.

— Больше не стану начинать так рано. Впредь буду дожидаться, пока солнце не окажется над нок-реей. Я уже дал обещание.

— Мисс Кеттл?

— Кому же еще? — важно произнес Сайс. — А что?

— Отличная идея! — одобрил Аллейн и добавил как бы невзначай: — Так это, случайно, не из-за мисс Кеттл вы разыграли вчера вечером приступ люмбаго?

— А из-за кого же еще? — отреагировал Сайс, как будто у него заклинило передачу. — А что?

— А она знает?

Фокс пробурчал что-то нечленораздельное, а Сайс ответил:

— Мы слегка повздорили.

— Из-за люмбаго? — предположил Аллейн.

— Да нет же! Из-за этого. — Он показал на бокал. — Вот я и дал обещание. Начиная с завтрашнего дня. Нок-рея.

Аллейн в мгновение ока выхватил из сумки стрелу и сунул ее под нос Сайсу:

— А что скажете об этом?

— Стрела моя. Вы сами ее забрали.

— Нет. Это другая стрела. Ее нашли на Нижнем лугу у подножия холма. Если приглядитесь, то сами увидите разницу.

Аллейн сорвал лоскут с наконечника.

— Смотрите!

Сайс изумленно уставился на стрелу.

— Это кровь! — констатировал он.

— Похоже на то. А чья это кровь? Чья?

Сайс машинально провел рукой по редеющим волосам и ответил:

— Кошки.

По его словам, этой стрелой он нечаянно лишил жизни мать Томазины Твитчетт пару-тройку недель назад. Он сам обнаружил ее тело и, расстроившись, зашвырнул стрелу в ближайшие кусты. А потом отнес убитую кошку мистеру Финну, который отказался принять извинения, и они «повздорили», как он снова выразился.

Аллейн поинтересовался, не считал ли капитан опасным выпускать стрелы наугад в соседские угодья. Ответ был путаным и сбивчивым. Аллейн скорее догадался, чем понял из бессвязных объяснений Сайса, что между точностью стрельбы капитана и невоздержанностью в спиртном имелась прямая зависимость. После этого капитан замкнулся, и выжать из него что-нибудь еще не представлялось возможным.

— Судя по всему, — заметил Аллейн, когда они отъехали от дома Сайса, — напившись, капитан начинает воображать себя Купидоном и мечет стрелы направо и налево, совершенно не задумываясь о том, кого они могут поразить. Опасная штука, но соседи, думаю, уже свыклись с этим и научились проявлять осторожность.

— Боюсь, — мрачно заметил Фокс, — мисс Кеттл питает напрасные иллюзии насчет своей способности изменить капитана к лучшему.

— Мой дорогой Фокс, вы даже не представляете, на какое самопожертвование способна женщина.

— С другой стороны, — уныло продолжил Фокс, — в определенном смысле такова ее профессия. И от этого никуда не деться.

— А вот мне кажется, что она скорее из тех, кому просто необходимо кого-то постоянно опекать.

— Похоже на то. А вот я, если не считать редких приступов раздражительности, в полном порядке и в опеке не нуждаюсь. И каковы наши действия дальше, мистер Аллейн? — поинтересовался Фокс, закрывая столь щекотливую для него тему.

— Мы ничего не можем толком предпринять, пока не получим известий от Кэртиса. Но с Джорджем Лакландером все равно поговорить стоит, чтобы закрыть тему Людовика Финна. Сейчас половина второго. Думаю, что мы можем пообедать. Посмотрим, чем нас могут угостить в «Мальчишке и осле».

Они жевали холодное мясо, картофель и свеклу с той деловитой сосредоточенностью, которая отличает людей, чья трапеза зависит не от времени, а от представившейся возможности. Они еще ели, когда позвонил доктор Кэртис и доложил предварительные результаты. Теперь он не сомневался, что полковника ударили в висок, когда тот сидел на корточках над своим уловом. Последующие раны были нанесены острым предметом, когда полковник лежал на боку без сознания или уже мертвый. Второй удар практически уничтожил следы первого. Кэртис затруднялся точно определить, чем полковника ударили сначала, но потом его точно стукнули в висок трость-сиденьем. Сэр Уильям Роскилл обнаружил следы крови под опорным диском. Сейчас он определял группу крови.

— Понятно, — сказал Аллейн. — А тростью-сиденьем воспользовались…

— Да, мой дорогой, по прямому назначению.

— Как и следовало ожидать, верно? Специально разложили и сели. Какое зверство!

— Да уж! — бесстрастно согласился доктор Кэртис.

— Просто чудовищно! А чешуйками Вилли занимается?

— Дайте ему время, но он уже начал. Пока доложить нечего.

— Мы отправляемся в Нанспардон. Позвоните, если что удастся найти. Или вы, или Вилли.

— Хорошо.

Закончив разговор, Аллейн увидел, что его дожидается сержант Бейли, причем, судя по холодно-отвлеченному выражению лица, тот имел сообщить нечто важное. Он вернулся после тщательного осмотра кабинета полковника Картаретта. На нижнем левом ящике письменного стола имелись четкие отпечатки пальцев сэра Джорджа Лакландера.

— Я сравнил их с теми, что были на бокале, из которого он пил грог, — сообщил Бейли, глядя себе под ноги. — Ящик протерли, но на нижней поверхности остался четкий след. Видимо, по невнимательности. Это точно его пальчики.

— Отличная работа! — похвалил Аллейн.

На лице Фокса застыло то непроницаемое выражение, которое он всегда напускал на себя, когда расследование близилось к завершению. Он внимательно выслушивал свидетелей, подозреваемых, коллег или своего шефа, а потом его взор застывал на каком-нибудь отвлеченном предмете вдали. Эффект от подобного поведения был таким же, как и неожиданный переход с одной темы на другую при беседе. Создавалось впечатление, что Фокс погружался в некие приятные раздумья. Однако для коллег это был верный признак того, что Фокс что-то замыслил.

— Оторви свой взор от вечности, дружище Фокс, и вернись к нашим бренным делам, — произнес Аллейн. — Мы едем в Нанспардон.

Их отвез туда водитель Скотленд-Ярда, который освободился от поисков на Нижнем лугу.

Пока они ехали вдоль длинного забора, огораживавшего владения поместья, Фокс принялся размышлять вслух:

— Как думаете, они предадут это гласности? Им придется, так ведь? И что тогда?

— Да ничего! Им потрясающе везет! Только за последние два поколения они несколько раз выходили победителями международных лотерей. Я еще был на дипломатической службе, когда Джордж Лакландер сорвал главный куш на калькуттском тотализаторе. Кроме того, скаковые лошади из их конюшен постоянно выигрывают на скачках, а их коллекция драгоценностей одна из лучших в Англии. Так что если вдруг что-то пойдет не так, они всегда могут вытащить счастливый билет. Лакландеры — одна из немногих оставшихся в стране знатных семей, чье состояние покоится на чистом везении.

— В самом деле? — В голосе Фокса звучало сомнение. — А мисс Кеттл утверждает, что они чуть не тысячу лет были в почете в графстве и за все время ни единого скандала! Но допускаю, что она может быть пристрастной.

— Еще бы! Тысяча лет это уж слишком даже для якобы безупречных Лакландеров, — сухо заметил Аллейн.

— Мисс Кеттл утверждает, что ни в их прошлом, ни настоящем не было даже намека на нечто недостойное.

— А когда же ты успел столь обстоятельно побеседовать с сестрой Кеттл?

— Вчера вечером, мистер Аллейн. Когда вы были в кабинете, мисс Кеттл рассказывала, что полковник был настоящим джентльменом старой школы и все такое. И еще она упомянула, что они с пожилой леди как раз обсуждали этот вопрос после обеда. — Фокс замолчал и, почесав подбородок, задумался.

— Какой вопрос?

— Ну, о предначертании аристократии и тому подобном. Вчера это показалось неважным, потому что тогда никакой связи с Лакландерами еще установлено не было.

— И что дальше?

— Мисс Кеттл упомянула мимоходом, что ее светлость говорила, что… как бы получше выразиться… что noblesse oblige[44], и явно была чем-то расстроена.

— И чем именно?

— Об этом она не говорила.

— И ты думаешь, что она переживала из-за неизбежного скандала, который разрушит безупречную репутацию Лакландеров после опубликования седьмой главы?

— Думаю, что да, — ответил Фокс.

— Похоже на то, — согласился Аллейн, когда они свернули к Нанспардону.

— Потрясающая дама!

— Ты говоришь о ее характере, позиции в обществе или «тучности», выражаясь языком мистера Финна?

— Фунтов двести сорок, — задумчиво произнес Фокс. — Держу пари, что сынок располнеет в ее возрасте не меньше. Видно, что он к этому предрасположен.

— И к тому же на редкость неприятен в общении!

— А вот миссис Картаретт вряд ли так считает.

— Мой дорогой, как ты наверняка заметил и сам, он единственный, не считая супруга, мужчина в округе, который не просто ее замечал, но и всячески это демонстрировал.

— Значит, вы не думаете, что она в него влюблена?

— Кто знает? Я бы сказал, что свои плюсы у него точно есть.

— Что ж, — заметил Фокс и задумчиво посмотрел вдаль. Понять, думает ли он о нежных чувствах, о характере Джорджа Лакландера или о сомнительной благодарности Китти Картаретт, было невозможно. — Как знать, — вздохнул он, — может, он как раз прикидывает, когда прилично сделать ей предложение.

— Сомневаюсь и надеюсь, она на это не особенно и рассчитывает.

— Так вы уже все для себя решили, — помолчав, произнес Фокс.

— В общем, да. Я вижу только одно объяснение случившегося, в которое укладываются все факты, но, пока мы не получим подтверждения экспертов из Чайнинга, у нас нет улик. Вот мы и приехали.

Миновав последний поворот, они подъехали к теперь уже хорошо знакомому фасаду особняка Нанспардон.

Их встретил дворецкий, который своим поведением недвусмысленно продемонстрировал, что принимает Аллейна за друга семьи, а Фокса не замечает вовсе. Он сообщил, что сэр Джордж еще не закончил трапезы и, если Аллейн соблаговолит последовать за ним, он известит сэра Джорджа о визите. Аллейн в сопровождении невозмутимого Фокса прошел за ним в кабинет, где им еще не приходилось бывать. Аллейн с любопытством осмотрелся: здесь сохранились следы прежнего владельца, и внимание детектива привлек дружеский шарж на его бывшего шефа, сделанный четверть века назад, когда старший инспектор еще подавал большие надежды на дипломатической службе. Рисунок напомнил ему сэра Гарольда Лакландера таким, каким тот остался у него в памяти с его профессиональным обаянием, аристократизмом, острым умом и болезненным неприятием любой критики. На письменном столе стояла большая фотография Джорджа, на которой те же родовые черты были странным образом искажены не то глупостью, не то безразличием. Глупостью? А был ли Джордж на самом деле так глуп?

Как всегда, ответ зависел от того, что понимать под этим словом.

Размышления Аллейна были прерваны появлением самого Джорджа, судя по всему, плотно отобедавшего и недовольного нежданным вторжением. Держался он очень агрессивно.

— Должен сказать, Аллейн, что человек имеет право на то, чтобы его оставили в покое, по крайней мере в обеденные часы.

— Прошу прощения, — извинился Аллейн, — но я полагал, что вы уже закончили. Или вы курите между сменами блюд?

Лакландер со злостью швырнул сигарету в камин.

— Я не был голоден! — заявил он.

— Тогда я рад, что не испортил вам обеда.

— К чему вы клоните, Аллейн? Мне очень не нравится ваш тон! Что вам нужно?

— Мне нужна правда. Мне нужна правда о том, чем вы занимались вчера вечером. Правда о том, что вы делали в Хаммер-Фарм. Правда о содержании седьмой главы мемуаров вашего отца, хотя, полагаю, она мне уже известна. Убит человек. Я — полицейский, и мне нужны факты!

— Все, что вы сказали, не имеет никакого отношения к смерти Картаретта, — заявил Лакландер и провел языком по губам.

— Ваш отказ от объяснений меня в этом не убеждает.

— А кто сказал, что отказываюсь?

— Отлично! — со вздохом произнес Аллейн. — Перейду сразу к делу. Вечером вы взломали ящик письменного стола полковника Картаретта, чтобы найти экземпляр седьмой главы?

— Да как вы смеете оскорблять меня?!

— Вы отрицаете, что взломали ящик?

Лакландер судорожно вздохнул и беспомощно развел руками. После чего с вызовом ответил:

— Естественно, я не занимаюсь ничем подобным. Но в данном случае я выполнил просьбу членов семьи. Ключи не нашли, а нужно было много сделать — обзвонить родственников, оповестить знакомых и все такое. Вдова даже не знала, как зовут его адвокатов! И мы думали, что записная книжка находится в ящике.

— В запертом ящике? Записная книжка?

— Да.

— Она там оказалась?

Он смутился и ответил:

— Нет.

— И вы этим занимались до нашего приезда?

— Да.

— По просьбе миссис Картаретт?

— Да.

— А мисс Картаретт? Она принимала участие в поисках?

— Нет.

— А в ящике было что-нибудь?

— Нет! — с вызовом ответил Джордж. — Там ничего не было!

Он стушевался и как-то обмяк.

— А я утверждаю, что вы взломали ящик не по просьбе миссис Картаретт. Более того, вы сами на этом настояли, поскольку во что бы то ни стало пытались разыскать измененный вариант седьмой главы. И я утверждаю, что вы использовали сложившиеся с миссис Картаретт отношения, чтобы принудить ее к этому.

— Нет! И вы, черт возьми, не имеете права…

— Полагаю, что вам отлично известно, что ваш отец написал в измененном варианте седьмой главы, которая, по сути, является признанием. Там он, во‐первых, берет на себя ответственность за доведение молодого Людовика Финна до самоубийства и, во‐вторых, признается в предательском сговоре с немецким правительством против своего собственного. В случае публикации эта глава покрыла бы имя вашего отца бесчестьем, и чтобы этого не допустить, вы были готовы на самые крайние меры, на которые, собственно, и пошли. Вы невероятно тщеславны и крайне болезненно и даже фанатично оберегаете все, что связано с честью семьи. И что вы на это скажете?

У Джорджа задрожали руки. Он посмотрел на них и сунул в карманы, будто исправляя невольный промах в этикете. И вдруг разразился резким, скрипучим смехом, переходившим в какие-то клокочущие звуки при вдохах.

— Что за чушь! — прохрипел он, для убедительности складываясь пополам, будто никак не мог остановиться от приступов душившего его смеха. — Нет, правда, это уже слишком!

— А что вас так рассмешило? — с невозмутимым видом поинтересовался Аллейн.

Джордж покачал головой и вытер глаза.

— Извините, — задыхаясь, произнес он. — Понимаю, что веду себя странно, но никак не могу сдержаться. — Аллейн заметил, как сквозь полуприкрытые веки Джордж бросил на него настороженный взгляд. — Вы же не думаете, что я?.. — Не закончив вопроса, он махнул покрытой веснушками рукой.

— Что вы убили полковника Картаретта? Вы это хотели спросить?

— Что за мысль! То есть как я мог это сделать? Когда? И чем?

Аллейн смотрел на спектакль, разыгранный Джорджем, с чувством брезгливости.

— Я понимаю, что смеяться некрасиво, — не унимался тот, — но представить такое! Как? Когда? Чем?

И в голове Аллейна невольно пронеслись латинские выражения: «Quomodo? Quando? Quibus auxiliis?»

— Его убили, — ответил он, — двумя ударами, которые нанесли вчера примерно в пять минут девятого вечера. Убийца стоял в старом ялике. Что же касается «каким образом», то…

Он заставил себя взглянуть на Джорджа Лакландера, на лице которого по-прежнему застыла маска притворного веселья.

— …череп пробили трость-сиденьем вашей матушки, а сначала оглушили, — он заметил, как Джордж непроизвольно сжимает и разжимает свои веснушчатые пальцы, — клюшкой для гольфа.

В это время раздался телефонный звонок — это доктор Кэртис разыскивал Аллейна.

Он взял трубку, когда дверь в кабинет открылась и в дверях показались леди Лакландер и Марк. Они подошли к Джорджу, и все трое молча ждали, когда детектив освободится.

— Нас не подслушают? — спросил Кэртис.

— Нет, все в порядке, — беззаботно ответил Аллейн. — Боюсь только, что не смогу вам помочь, но вы можете потихоньку продолжать начатое.

— Вы, насколько я понимаю, сейчас у Лакландеров? — тихо поинтересовался Кэртис.

— Так и есть.

— Хорошо. Я звоню насчет чешуек. Ни на предметах, ни на одежде обнаружить чешуйки разных рыб не удалось.

— Нет?

— Нет. Только на тряпке. Той, что вытирают кисти.

— Оба типа?

— Да. И еще на сиденье в ялике.

— Вот как?

— Да. Мне продолжать?

— Обязательно!

Кэртис вернулся к работе, а Аллейн и Лакландеры смотрели друг на друга.

Закончив свои дела в Суивнингсе, сестра Кеттл решила сначала заехать в Хаммер-Фарм к дочке садовника, у которой был абсцесс, а уже потом вернуться в Чайнинг. Сестре Кеттл не хотелось тревожить хозяев, которых постигло такое несчастье, и она решила, что незаметно пройдет боковой дорожкой прямо к дому садовника. К тому же она рассчитывала, что удастся немного посплетничать с женой садовника и выяснить не только подробности похорон, но и чем занималась полиция, как переносили горе вдова и дочь и как местные жители относились к скорому браку между мисс Роуз и доктором Марком. Ей также хотелось узнать, ходили ли какие-нибудь разговоры о миссис Картаретт и сэре Джордже Лакландере, правда, из уважения к Лакландерам она сразу дала себе обещание немедленно пресечь любые сплетни на этот счет, если только их услышит.

Последняя встреча с капитаном Сайсом ее расстроила. Застав его в таком неприглядном виде средь бела дня, она испытала горькое и неожиданное разочарование. Наверное, именно этим объяснялась та непростительная резкость, с которой она позволила себе с ним разговаривать, однако, поразмышляв, она пришла к выводу, что причиной было ее искреннее беспокойство. Потому что она действительно очень за него переживала. Конечно, она отлично понимала, что капитан только притворился больным и сымитировал приступ люмбаго, а на самом деле ему просто хотелось, чтобы она к нему заезжала. Однако — чего греха таить! — этот обман ей не только не был неприятен, но, напротив, от него на душе становилось тепло. Однако у старшего инспектора Аллейна отношение к обману было совершенно другим, и это ее даже пугало. Что ж, подумала она, поворачивая к Хаммер-Фарм, в ее возрасте не пристало волноваться из-за таких пустяков. С присущим ей пиететом в отношении знати она отнесла Красавчика Аллейна, как его именовали в вечерних газетах, к тем «достойным» людям, к которым причисляла Лакландеров в отличие от таких, как она сама, Фокс, или Олифант, или даже Китти Картаретт. При мысли о ней сестра Кеттл, поджав пухлые губы, вспомнила, как неловко капитан Сайс пытался утаить довольно-таки экзотическую акварель с Китти Картаретт. Несмотря на все попытки сестры Кеттл выбросить это воспоминание из головы, оно возвращалось к ней с постоянством, достойным лучшего применения.

Она вылезла из машины и, прихватив сумку, стала обходить особняк, направляясь к домику садовника. Она глядела прямо перед собой и вздрогнула, когда неожиданно ее окликнули по имени.

— Эй, привет! Сестра Кеттл!

На террасе сидела Китти Картаретт, а перед ней стоял столик с накрытым чаем.

— Не желаете присоединиться? — позвала она.

Сестре Кеттл ужасно хотелось выпить чашечку, а главное, поквитаться с Китти Картаретт. Она приняла приглашение и подсела к столику.

— Наливайте сами и угощайтесь, — предложила Китти.

У нее был измученный вид, скрыть который не помогал даже толстый слой косметики. Сестра Кеттл коротко поинтересовалась, удалось ли Китти поспать.

— О да! — подтвердила та. — Наглоталась снотворного, но после него всегда не по себе, верно?

— Еще бы! С ним надо обращаться крайне осторожно, дорогая.

— Чего уж теперь! — раздраженно воскликнула Китти и прикурила новую сигарету от старой. Ее пальцы дрожали. Она обожглась и невольно чертыхнулась.

— Постарайтесь успокоиться! — В сестре Кеттл взял верх профессиональный долг. — Не нужно нервничать! — Решив, что Китти надо помочь выговориться, она поинтересовалась: — А как прошел ваш день?

— Как прошел? Даже не знаю, что и ответить. Утром пришлось зайти к Лакландерам. Видно, за свои грехи.

Этот ответ глубоко задел сестру Кеттл по двум причинам. Во-первых, Китти всегда отзывалась о них будто о простых лавочниках, а во‐вторых, она давала понять, что те были занудами.

— В Нанспардон? — Сестра Кеттл попыталась исправить положение. — Какой чудесный старинный дом! Настоящий музей! — воскликнула она и отпила из чашки.

— Дом действительно неплох, — нехотя согласилась Китти.

Неприкрытое неуважение к Лакландерам разозлило сестру Кеттл не на шутку. Она пожалела, что согласилась выпить чаю с Китти, и, положив на тарелку взятый сандвич с огурцом, поставила свою чашку на блюдце.

— Может, вам больше нравится усадьба капитана Сайса?

Китти взглянула на нее и после долгой паузы равнодушно переспросила:

— Сайса? Что вы хотите этим сказать?

— Я подумала, что компания капитана вам больше по вкусу, чем общество Лакландеров.

— Джеффа Сайса? — рассмеялась Китти. — Этого старого выпивохи? Побойтесь Бога!

Сестра Кеттл залилась краской.

— Если капитан и не такой, как был раньше, то еще вопрос, чья в этом вина.

— Полагаю, что его, чья же еще? — все так же равнодушно отозвалась Китти.

— А вот мой опыт подсказывает — cherchez la femme, — осторожно заметила сестра Кеттл.

— Что?

— Если приличный мужчина начинает пить в одиночку, то обычно это происходит оттого, что его бросила женщина.

Китти посмотрела на гостью с проснувшимся интересом и задумалась.

— Уж не хотите ли вы сказать, что этой женщиной была я?

— Я ничего не хочу сказать. Но вы, кажется, познакомились с ним еще на Востоке? — поинтересовалась сестра Кеттл с таким видом, будто просто поддерживала светскую беседу.

— Верно, — с оттенком презрения отозвалась Китти. — Мы действительно были знакомы. А это он вам сказал? Скажите — что он вам рассказывал? — Неожиданно в ее голосе послышались нотки тревоги.

— Ничего такого, чего следует стыдиться. Капитан — настоящий джентльмен!

— Как можно быть такой наивной?! — воскликнула Китти.

— О чем вы?

— Уж мне ли не знать этих джентльменов! Я их повидала на своем веку! И вот что я вам скажу — чем выше их положение в обществе, тем меньше в них порядочности, — с чувством заявила Китти. — Посмотрите хотя бы на Джорджа Лакландера.

— Скажите, он вас любил? — не выдержала сестра Кеттл.

— Кто? Лакландер?

— Нет! — с трудом сглотнув слюну, поправила сестра Кеттл, стараясь сохранять достоинство. — Я говорила о капитане.

— Вы рассуждаете как ребенок! Какая любовь?

— И все же?

— Послушайте, вы же ничего не знаете! И ничего не понимаете! Абсолютно ничего!

— Как это — ничего? Если вы считаете, что медицинское образование…

— Верно, с этой точки зрения вы правы. Но с моей точки зрения, уж поверьте, в этом вопросе вы совсем не разбираетесь.

— Я понятия не имею, о чем вы говорите, — растерялась сестра Кеттл.

— Еще бы!

— Капитан… — начала сестра Кеттл и замолчала, а Китти изумленно на нее посмотрела.

— Неужели? — ахнула Китти. — Только не говорите мне, что вы и Джефф Сайс… Это же надо!

Слова, фразы и даже пространные речи вдруг хлынули из уст сестры Кеттл как из рога изобилия. Ее задели в самых лучших чувствах, и ответная реакция оказалась весьма бурной. Она даже сама не понимала, что именно говорит. Каждое слово произносилось в защиту чего-то, что не поддавалось осознанию даже ею самой. Вполне возможно, что сестра Кеттл, уязвленная в своем чувстве к капитану Сайсу — что в более спокойной обстановке она бы сама расценила как «неподобающее» поведение, — почувствовала в презрении Китти угрозу своей незыблемой вере в непогрешимость высшего сословия. Сестра Кеттл ощутила в самом существовании Китти — этой накрашенной и многоопытной выскочки — болезненное посягательство на ту сословную иерархию, которая представлялась ей верхом совершенства.

— …поэтому вы не имеете никакого права вести себя подобным образом! — донеслись до сестры Кеттл ее собственные слова. — Мне совершенно неважно, что между вами было! И мне все равно, как он относился к вам в Сингапуре или где там еще! Это — его дело! Меня это не касается!

Китти выслушала эту тираду совершенно спокойно и с выражением скуки на лице. Казалось, она даже не слушает ее и просто ждет, когда сестра Кеттл наконец выговорится. Когда та, задыхаясь, замолчала, Китти повернулась к ней и рассеянно на нее посмотрела.

— Я не понимаю, чего вы так разволновались, — сказала она. — Он что — собирается на вас жениться?

Сестра Кеттл чувствовала себя ужасно.

— Мне жаль, что я столько наговорила всякого, — пробормотала она. — Я лучше пойду.

— Наверное, ему понравится, что за ним будут ухаживать. И нечего так смущаться! Подумаешь, даже если мы и были с ним дружны в Сингапуре, что с того? Не теряйтесь! Породнитесь с аристократом и, надеюсь, не разочаруетесь.

— Не говорите о них так! — вскричала сестра Кеттл. — Вы же ничего о них не знаете! Ничего! А они — настоящая соль земли!

— Правда? — Китти отодвинула поднос с чашками в сторону, будто тот мешал ей добраться до сестры Кеттл. — Послушайте! — продолжала она, вцепившись в столик и подавшись вперед. — Я пригласила вас выпить со мной чаю, потому что мне нужно было с кем-то поговорить, и я считала, что в вас есть что-то человеческое. Я не думала, что найду в вас такую ярую защитницу этих ископаемых! Господи боже! Меня от вас тошнит! Что у них есть такого, кроме денег и спеси, чего нет у вас?

— Много чего! — решительно заявила сестра Кеттл.

— Черта с два! Нет, послушайте! Да, я жила в Сингапуре с вашим обожателем! Он оказался ужасным занудой, но у меня в то время были свои проблемы, так что это устраивало нас обоих. Ладно! А потом он познакомил меня с Морисом и поступил так, как они все поступают. «Смотри, какой отличный парень!» — и уплыл на большом корабле. А когда вернулся и узнал, что теперь я стала миссис Картаретт и живу по соседству, то впал в транс. Конечно, ему было совершенно на меня наплевать, но мог он хотя бы чуть-чуть поддержать меня по старой дружбе и помочь ужиться с этими пережитками прошлого? Так нет! Он сторонится меня как зачумленной и начинает пить. Правда, он и раньше этого не чурался.

Сестра Кеттл встала, чтобы уйти, но Китти остановила ее повелительным жестом.

— Останьтесь и дослушайте! И вот я здесь, замужем — даже не знаю, как лучше выразиться, — за приличным, как принято говорить, человеком. Слишком для меня «приличным». У нас бы никогда ничего не вышло в Сингапуре, если бы он так не тосковал по Роуз и не чувствовал себя одиноким. Он себе места не находил без нее. Но с женщинами он был сущим ребенком и вел себя как обожающая мать, а не опытный мужчина. Даже смешно! Он не был моим долгожданным принцем, но делать было нечего, и к тому же у людей его круга был передо мной должок.

— О господи, как же так можно! — горестно воскликнула сестра Кеттл.

— И что же из этого вышло? Мы поженились, приехали сюда, и он начал писать какую-то ужасную книгу и ни на секунду не расставался с Роуз. И еще эти визиты местного бомонда. О да, к нам приходили, но при этом все говорили между собой на одном языке, а со мной — на другом. Старый Окки Финн — безумный и вечно грязный. Толстуха из Нанспардона, которая, едва увидев меня, тут же стала такой подчеркнуто вежливой, что зубы ныли. Роуз, которая так старалась быть любезной, что удивительно, как не заболела. Священник с женой и полдюжины женщин с лицами, похожими, как ослиные задницы, и одетые в какие-то шерстяные мешки и бесформенные шляпы. Господи, да что в них есть? Веселиться не умеют, шутить не умеют, ничего не делают и выглядят как обломки «Вечерней звезды»[45] после крушения. Да это не жизнь, а смерть заживо! Вытирали об меня ноги и еще считают себя благодетелями!

— Вы не понимаете, — начала сестра Кеттл, но договаривать не стала.

Китти сжала пальцы левой руки в кулачок и стала яростно втирать его в ладонь правой. Этот чисто мужской жест никак не вязался с ее наманикюренными ногтями.

— Перестаньте! — воскликнула сестра Кеттл. — Прекратите немедленно!

— Ни один из них — слышите, ни один! — не обращался со мной по-человечески!

— А как же тогда сэр Джордж?! — не выдержала сестра Кеттл, позабыв от возмущения о всяком такте.

— Джордж! Джорджу было нужно то же, что и всем остальным, а чуть запахло жареным — он сразу пошел на попятную! Джордж! Этот какой-то там по счету баронет — самый обычный трус! Он, видите ли, обязан считаться с общественным мнением! — передразнила его Китти. — Он сам так и сказал! Если бы вы знали о Джордже то, что известно мне… — Ее лицо вдруг исказилось, а взгляд стал пустым. — Все пошло не так. Я просто невезучая.

В голове сестры Кеттл все смешалось, и мысли путались, как заросли водорослей на дне океана. Она сама не понимала, что происходит. Казалось, что ужасные откровения сдерживает только тоненькая пленка, обволакивавшая ее сознание. Она хотела уйти от Китти Картаретт, чтобы та не разрушила до конца ее невинные идеалы, но, оказавшись в плену приличий, не находила повода удалиться. Китти продолжала свою обличительную речь, но сестра Кеттл больше ее не слушала и уловила только заключительную фразу.

— Они сами виноваты! Думайте что хотите, но во всем, что случилось, виноваты только они сами!

— Нет-нет! — воскликнула сестра Кеттл, взмахнув своими короткими ручками. — Как можно говорить такое! Вы меня пугаете! О чем вы?

— Что вы хотите этим сказать? — требовательно произнес Джордж Лакландер, когда Аллейн повесил трубку. — С кем вы разговаривали? И что имели в виду, когда сказали мне, — он обернулся и посмотрел на мать и сына, — про «орудие»?

— Джордж, я не знаю, о чем вы разговаривали с мистером Аллейном, — вмешалась леди Лакландер, — но уверена, что тебе лучше помолчать.

— Я посылаю за адвокатом!

Она оперлась на край стола и с трудом опустилась в кресло. Складки жира у нее под подбородком слегка задрожали.

— Итак, Рори, что все это значит? И что вы хотите сказать?

Чуть поколебавшись, Аллейн ответил:

— Я хочу сказать, что сейчас мне нужно поговорить с вашим сыном наедине.

— Нет!

— Может, так действительно будет лучше, бабушка? — растерянно обратился к ней Марк.

— Нет! — Наставив толстый палец на Аллейна, леди Лакландер требовательно спросила:

— Что вы уже сказали и собирались сказать Джорджу?

— Я сказал ему, что полковника Картаретта оглушили ударом клюшки для гольфа. А теперь еще сообщу вам всем, раз вы не намерены уходить, что смертельный удар был нанесен тростью-сиденьем, которое принадлежит вам, леди Лакландер. О вашу тряпку для вытирания кистей убийца вытер с рук чешуйки обеих форелей. Первый удар был нанесен из ялика. Преступник, чтобы его не было видно со стороны холма, сел в ялик и, перебирая веревку, как наверняка вы сами не раз делали, когда рисовали с воды, оказался на быстрине. Течением его вынесло в маленькую заводь и прибило к берегу, где находится ивовая роща. Убийца стоял в ялике и сбивал клюшкой для гольфа головки ромашек, росших вдоль берега. Убийца был так хорошо знаком полковнику, что тот не обратил на него внимания, может, сказал что-нибудь о своем улове и продолжил срезать траву для пойманной форели. Наверное, последним, что он увидел в жизни, было движение клюшки, которой его ударили в висок. Мы считаем, что убийца специально вернулся с тростью-сиденьем и, приставив острие опорного стержня к виску полковника, опустился на сиденье точно так же, как и вы, леди, сегодня утром на лужайке перед домом. Что вы сказали? Ничего? Чудовищная картина, верно? Мы считаем, что, поднимаясь и вытаскивая опорный стержень, убийца в буквальном смысле оступился. Споткнулся. Чтобы вытащить из виска трость, надо приложить немалое усилие. Преступник сделал шаг назад и наступил каблуком на пойманную форель. Рыба наверняка бы соскользнула, но зацепилась за острый камень, и каблук только придавил ее. Кусочек кожи оторвался, а на рыбе отпечатался след каблука. Ботинка для гольфа с шипами.

— Это все сплошные домыслы! — изменившимся голосом произнес сэр Лакландер.

— Нет, уверяю вас, что это никакие не домыслы, — возразил Аллейн и перевел взгляд на леди Лакландер: — Мне продолжать?

Леди Лакландер, неловко трогая броши, укравшие, как обычно, ее необъятную грудь, ответила:

— Да. Продолжайте.

Марк, не сводивший с отца глаз, пока Аллейн говорил, поддержал бабушку:

— Конечно, продолжайте. Как же иначе?

— Хорошо! Теперь убийца видит улику, по которой его можно опознать. На коже рыбы ясно отпечатался след каблука с шипами. Выбросить рыбу в реку или заросли ивы и скрыться — проблемы не решит. У полковника руки пахнут рыбой, а вокруг лежит срезанная трава. Убийца понимает, что кто-то мог видеть, как полковник вытаскивал форель. Конечно, все это не важно, если убийцу никто не станет подозревать. Но в насильственных преступлениях виновный часто паникует и излишне перестраховывается, что и приводит к его поимке. Думаю, что пока убийца стоял, лихорадочно соображая, как быть, он вдруг вспомнил о Старушке, которую видел на Нижнем мосту. А разве полковник постоянно и шумно не ссорился с Данберри-Финном — и в тот самый день тоже! — по поводу этой чудо-рыбы? Почему бы не заменить улов полковника плодом браконьерства мистера Финна, причем отвлекающим маневром будет служить не что-нибудь, а огромная и чудесная рыбина? Разве это не привлечет внимание к известному недругу, оставив врага тайного в тени? Тут снова пригодился ялик. Форель полковника была благополучно заменена Старушкой, и судьба в лице Томазины Твитчетт пришла убийце на помощь.

— Бога ради! — закричал Джордж Лакландер. — Перестаньте пороть… — Он едва не закончил предложение, но, сдержавшись, пробормотал что-то невнятное.

— О ком вы говорите, Рори? — спросила леди Лакландер. — Что это за особа?

— Это кошка мистера Финна. Помните, миссис Картаретт говорила нам, что встретила кошку с недоеденной рыбой? Мы нашли ее остатки. У нее вырван треугольный кусок кожи, который точно совпадает с лоскутом, найденным на месте преступления. Мало того, по вмешательству провидения или Немезиды, но кошка не стала доедать рыбу, и там сохранился четкий след от каблука с шипами и рубец от острия трости.

— Но может ли это… — начал Марк. — Я имею в виду, когда вы говорите о соответствии…

— Смею вас заверить, — ответил Аллейн, — что наши выводы основаны на научных данных, не подлежащих сомнению. Сейчас я просто излагаю события в той последовательности, в которой они происходили. Форель полковника была дарована кошке. Тряпкой для кистей леди Лакландер убийца вытер руки и острие опорного стержня. Если помните, доктор Лакландер, ваша бабушка сказала, что аккуратно собрала все вещи, а вы, напротив, заявили, что тряпка висела на кустах шиповника.

— Другими словами, — невозмутимо осведомился Марк, — вы считаете, что убийство произошло от без десяти восемь, когда бабушка отправилась домой, до четверти девятого, когда домой пошел я. — Подумав, он добавил: — Думаю, что это возможно. Убийца мог меня услышать или увидеть, швырнуть в панике тряпку в кусты и, спрятавшись, дождаться, пока я соберу вещи и уйду.

— Ужасное предположение! Даже подумать страшно! — воскликнула леди Лакландер, помолчав.

— Осмелюсь напомнить, что и само преступление чудовищно, — сухо заметил Аллейн.

— Вы говорили о научных доказательствах, — напомнил Марк.

Аллейн рассказал об индивидуальных особенностях чешуи каждой рыбы.

— Все это есть в книге полковника Картаретта, — добавил он, взглянув на Джорджа. — Вы, наверное, запамятовали.

— Вообще-то я… хм… не помню, чтобы читал эту книжицу Мориса.

— Мне она показалась не только занимательной, но и познавательной, — сказал Аллейн. — В отношении чешуек полковник был абсолютно прав. Он писал, что по чешуйкам форели знающий человек может прочитать всю ее жизнь. Чешуйки двух форелей будут одинаковыми, только если те проживут совершенно одинаковую жизнь. По счастью, наши образцы чешуек были непохожими. Первый относился к группе A, то есть чешуе девяти- или десятилетней рыбы, которая прожила всю жизнь в одном месте. Другая же относится к группе B, которая медленно росла на протяжении четырех лет, а потом сменила среду обитания, возможно, стала выходить в море, потом резко подросла и, судя по всему, появилась в Чайне совсем недавно. Вы понимаете, конечно, что это означает?

— Будь я проклят, если понимаю, — признался Джордж.

— Ну как же? Нам известно со слов свидетелей или их самих, что к рыбе прикасались мистер Финн, миссис Картаретт и сам полковник. Мистер Финн поймал Старушку, миссис Картаретт рассказывала, что пыталась отнять форель у Томазины Твитчетт. Полковник выловил свою форель и не прикасался к Старушке. Поскольку на тряпке для кистей обнаружены чешуйки обеих рыб, мы считаем, что убийца держал их в руках. Наличие микроскопических следов крови на острие опорного стержня говорит о том, что сначала его воткнули в землю, а потом вытерли тряпкой. Получается, что если на одежде любого из вас будут обнаружены чешуйки обеих рыб, то он и будет являться убийцей полковника. Так мы считали.

— Вы сказали «считали»? — моментально отреагировал Марк, и Фокс, разглядывавший шутливую викторианскую гравюру с охотничьей сценкой, перевел взгляд на шефа.

— Да, — подтвердил Аллейн. — Я только что разговаривал по телефону с одним из наших сотрудников, который занимается вскрытием. Это он предоставил экспертные заключения относительно чешуек. И он сообщил, что ни на одном образце одежды, которая была ему предоставлена для осмотра, чешуек разных рыб не обнаружено.

Лицо Джорджа Лакландера приобрело обычный багровый оттенок.

— Я же говорил с самого начала, что это дело рук какого-то бродяги! — заявил он. — Тогда какого черта вы… — он замялся, подыскивая приличное слово, — заставили нас все это выслушивать? — Увидев, что Аллейн поднял руку, он снова вскипел: — Ну? Что еще опять? Какого черта? Прошу прощения, мама.

— Не глупи, Джордж, — машинально произнесла леди Лакландер.

— Я скажу вам, что именно обнаружил патологоанатом. Он нашел чешуйки там, где мы и рассчитывали их найти: на руках и манжетах полковника, на куртке и бриджах мистера Финна и — как нас и предупреждала миссис Картаретт — на ее юбке. В первом случае это чешуйки группы B, а в двух других — группы A. Вы хотели что-то сказать? — спросил он у Марка, который сделал движение, но остановился.

— Ничего, — ответил тот. — Я… нет, продолжайте.

— Я почти закончил. Я уже говорил, что первый удар был нанесен клюшкой для гольфа. Скажу вам сразу, что никаких следов крови на клюшках не обнаружено. С другой стороны, они были тщательно вымыты.

— Естественно! — подтвердил Джордж. — Этим занимается мой слуга.

— А вот с обувью дела обстоят несколько иначе, — продолжил Аллейн. — Она тоже тщательно вымыта и вычищена, но в отношении ботинок для гольфа есть одна особенность. Эксперт не сомневается, что рубец на форели полковника оставлен шипом на каблуке правой туфли.

— Это грязная ложь! — взревел Джордж. — Кого вы обвиняете? Что это за ботинок?

— Он ручной работы, четвертого размера. Сшит, думаю, лет десять назад. Одним старым искусником из Бэрлингтонского пассажа, который брал безумные деньги за свою работу. Это ваши ботинки, леди Лакландер.

Ее лицо было слишком полным, чтобы выражать какие-то чувства, но она сильно побледнела. Устремив на Аллейна долгий задумчивый взгляд, она произнесла, не двигаясь:

— Джордж, пора рассказать правду.

— Я надеялся, что вы придете к такому выводу, — сказал Аллейн.

— О чем вы? — снова повторила сестра Кеттл и, видя выражение лица Китти, закричала: — Не надо! Молчите!

Но Китти это не остановило.

— В их мире каждый сам за себя. Впрочем, как и везде. Если Джордж Лакландер считает, что я позволю относиться к себе как к бессловесной обезьянке, то он сильно заблуждается. Тоже мне — фамильная честь! Как бы не так! Знаете, что он попросил меня сделать? Взломать ящик письменного стола мужа, потому что Мори собирался опубликовать кое-что о старом Лакландере и Джордж хотел это забрать. А когда там ничего не оказалось, он просит меня пойти и узнать, не было ли рукописи на теле! Нет! А когда я отказалась, знаете, что он сказал?

— Не знаю! И знать не хочу!

— А я все-таки скажу! Послушайте и судите сами! И это после всех ухаживаний! Учил меня движениям… — Она поперхнулась и, с недоумением взглянув на сестру Кеттл, добавила: — В гольфе! И что в результате? Сегодня утром, провожая меня до машины, он вдруг заявляет, что нам не следует больше встречаться! — И Китти разразилась потоком таких эпитетов в его адрес, которые сестра Кеттл всегда считала нецензурными. — Вот вам и Джордж Лакландер!

— Вы дурная женщина! — заявила сестра Кеттл. — И я не позволю о нем так говорить! Сэр Джордж, может, и наглупил от страсти, но мы все не без греха, а он вдовец, и я всегда говорила, что в жизни каждого мужчины наступает некий сложный период, но это так, к слову. Я хочу сказать, что он проявил слабость, а вы этим воспользовались! — Сестре Кеттл удалось наконец оседлать любимого конька. — Вы заманили в свои сети полковника, но этого вам показалось мало и решили еще расставить силки на бедного сэра Джорджа. Вы не думаете о тех, кому разбиваете сердца, и какое несчастье приносите другим! Я знаю вашу породу! Отлично знаю! От таких, как вы, все беды! И я не удивлюсь, если узнаю, что это вы виновны в трагедии. Не удивлюсь ни капельки!

— Что, черт возьми, вы хотите этим сказать? — прошептала Китти. Она откинулась на спинку кресла и, не сводя глаз с сестры Кеттл, продолжила: — Носитесь тут со своим сэром Джорджем! А знаете, что я о нем думаю? Я думаю, что это он убил вашего бедного полковника, мисс Кеттл.

Сестра Кеттл вскочила как ужаленная, опрокидывая на столик тяжелый стул из кованого железа. Чашки жалобно звякнули, а молочник не удержался и упал на колени Китти Картаретт.

— Да как вы смеете! — закричала сестра Кеттл. — Как вам не стыдно!

Услышав в своем голосе истерические нотки, она вдруг вспомнила, что обещала себе никогда не повышать голоса. И хотя ей было легче перекричать паровоз, чем успокоиться, она все же сумела взять себя в руки и заговорила ровным голосом. Слова вдруг сделались самыми простыми, и Китти выслушивала, нервно косясь в сторону.

— Я бы посоветовала вам выбирать выражения. Подобные заявления чреваты большими проблемами. Убил полковника! — Сестра Кеттл натянуто засмеялась, но голос предательски дрогнул. — Да как у вас язык повернулся! Это было бы просто смешно, не будь так ужасно! И чем, позвольте вас спросить? И как?

Китти тоже поднялась, и молоко с испорченной юбки закапало на пол. Она была вне себя от ярости.

— Как? — заикаясь повторила она. — Я скажу вам как и скажу чем. Клюшкой для гольфа и тростью своей матери! Вот чем! Будто это был мяч для гольфа. Лысый и блестящий. Легко попасть. Или яйцо. Легко…

Китти вдруг шумно втянула воздух. Ее взгляд остекленел, но направлен был не на сестру Кеттл, а куда-то ей за спину. Лицо исказила гримаса ужаса, а глаза были прикованы к дорожке в саду.

Сестра Кеттл обернулась.

Солнце клонилось к закату, и мужчины, показавшиеся из рощи, отбрасывали длинные тени, почти доходившие до дома. Китти и Аллейн встретились взглядом, и детектив вышел вперед. В правой руке он держал пару старомодных маленьких башмачков с шипами на каблуках.

— Миссис Картаретт, — произнес Аллейн, — я прошу вас ответить, не одалживал ли вам сэр Джордж Лакландер эту пару обуви своей матери для игры в гольф? Прежде чем вы ответите, я должен предупредить вас…

Сестра Кеттл не слышала, как он зачитывал права. Она смотрела на лицо Китти и видела на нем все признаки вины. Однако за мгновение до этого ее возмущение куда-то улетучилось и уступило место профессиональной и, увы, совершенно напрасной жалости.

— Джордж, — обратилась к сыну леди Лакландер, — нам необходимо расставить все точки над i. И не нужно ничего скрывать от Марка или, — она показала пухлой ручкой на одиноко устроившуюся в дальнем углу фигуру, — Октавиуса. Все равно рано или поздно все выйдет наружу. Так что лучше сначала внести ясность между собой. Хватит всяких недомолвок и умолчаний.

Джордж поднял глаза и пробормотал:

— Хорошо, мама.

— Я видела, конечно, — продолжила она, — что ты приударил за этой несчастной. Я опасалась, что у тебя достанет глупости рассказать ей о мемуарах отца и этой злосчастной седьмой главе. А теперь я должна знать, могла ли твоя интрижка подтолкнуть ее к совершению этого преступления?

— Боже милостивый! — воскликнул Джордж. — Я не знаю!

— Она надеялась выйти за тебя замуж, Джордж? Ты говорил ей что-нибудь типа: «Если бы ты только была свободна»?

— Да, — признался Джордж. — Говорил. — Он жалобно посмотрел на мать и добавил: — Но она же не была! Так что это было не важно.

Леди Лакландер, по обыкновению, хмыкнула, но не так выразительно, как обычно.

— А мемуары? Что ты ей о них говорил?

— Я только сказал насчет седьмой главы. Попросил, чтобы она нас поддержала, если Морис решит с ней посоветоваться. А когда из этого ничего не вышло, я сказал… что если он опубликует, то отношения между нашими семьями испортятся, и тогда… ну… в общем, мы не сможем…

— Все понятно. Продолжай.

— Она знала, что он забрал с собой копию седьмой главы, когда уходил. Сама сказала мне об этом. Потом, уже сегодня утром. Сказала, что не могла спросить у полиции, но точно знала, что он ее забирал.

Леди Лакландер пошевелилась, а мистер Финн кашлянул.

— Что, Окки? — спросила она.

Мистер Финн, которого пригласили по телефону, держался необычно смирно.

— Моя дорогая леди, я могу только повторить свои слова. Если бы вы доверились мне, как, кстати, поступил Картаретт, то ни у вас, ни у других членов вашей семьи не было бы никаких оснований для беспокойства по поводу седьмой главы.

— Ты повел себя очень благородно, Окки.

— Нет-нет, — возразил он, — при чем здесь это?

— Не спорь! И заставил нас стыдиться! Продолжай, Джордж.

— Я не знаю, что еще сказать. Разве что…

— Ответь мне честно, Джордж. Ты ее подозревал?

Джордж прикрыл глаза рукой и ответил:

— Не знаю, мама. Не сразу. И не вчера. Только сегодня утром. Знаешь, она пришла сама. Марк позвонил Роуз. Я спустился вниз и увидел ее в коридоре. Мне это показалось странным. Как будто она что-то делала тайком.

— Судя по объяснению Рори, она прятала в кладовке мои ботинки, которые ты ей дал без моего разрешения, — хмуро пояснила леди Лакландер.

— Я абсолютно ничего не понимаю, — неожиданно вмешался мистер Финн.

— Конечно, не понимаешь, Окки. — Леди Лакландер рассказала ему о ботинках для гольфа. — Она, конечно, понимала, что должна от них избавиться. Я надеваю их, когда хожу рисовать и у меня не болит палец, а моя бестолковая горничная упаковала их вместе с другими вещами. Продолжай, Джордж.

— Когда Аллейн ушел, а ты вернулась в дом, я разговаривал с ней. Она была какой-то другой. — Джорджу было явно не по себе. — Какой-то ожесточенной. И почти открыто намекала… Даже не знаю, как лучше выразиться.

— Постарайся говорить понятно. Намекала, что вскоре ждет от тебя предложения руки и сердца?

— Ну… ну…

— А потом?

— Видимо, я растерялся. Не помню, что именно ответил. А затем она — и это было ужасно! — начала намекать, даже не совсем намекать…

— Оставим «намекать» для ясности, — помогла ему леди Лакландер.

— …что если полицейские найдут седьмую главу, то решат, что я… что мы… что…

— Мы понимаем, Джордж. Что у нас есть мотив для убийства.

— Это было ужасно! Я сказал, что нам, наверное, лучше перестать встречаться. Я вдруг как-то понял, что не смогу. Вот и все, мама. Уверяю тебя, Октавиус.

— Да-да, — согласно кивнули те. — Все понятно, Джордж.

— А когда я это сказал, она вдруг… — Джордж неожиданно вскинул голову, — стала похожа на змею!

— А ты, мой бедный мальчик, — добавила мать, — на пресловутого кролика.

— Боюсь, что не только внешне, но и поведением тоже, — с неожиданной самоиронией отреагировал тот.

— Конечно, ты повел себя скверно, — констатировала мать. — У тебя в голове все смешалось и все ценности перепутались. Как и у бедного Мориса, только тот зашел еще дальше. Ты позволил этой безнравственной потаскушке вообразить, что, будь она вдовой, ты на ней женишься. С тобой ей было бы даже хуже, чем с бедным Морисом, но — надеюсь, Окки не осудит меня за эти слова — твой титул, состояние и Нанспардон были бы неплохой компенсацией. Хотя, с другой стороны, может, ты ей даже нравился, Джордж. Ты не лишен определенных достоинств, которые женщины находят привлекательными.

Леди Лакландер долго разглядывала своего раздираемого мучениями сына и продолжила:

— Все сводится к одной простой вещи, о которой я на днях говорила Кеттл: мы не можем позволить себе недостойное поведение, Джордж. Мы должны всегда соответствовать той высокой планке, которую для себя установили, и не можем поступаться принципами. Будем надеяться, что Марк и Роуз оправдают наши лучшие надежды. — Она повернулась к мистеру Финну: — Если что хорошего и вышло из всей этой жуткой истории, Окки, так это следующее. Ты перешел Чайн впервые за не знаю сколько лет и нанес визит в Нанспардон. Видит бог, у нас нет права ни на что рассчитывать, и мы ничем не можем возместить причиненное горе. И даже не будем пытаться. И решить, как быть дальше, можешь только ты, и никто другой!

Она протянула ему руку, и мистер Финн, чуть помедлив, подошел пожать ее.

— Понимаете, Олифант, — сказал Аллейн с присущей ему скромностью, — с самого начала расследования отправной точкой было то, что вы все рассказывали о полковнике. Все отмечали его чрезвычайную щепетильность. «Чересчур вежливый и чертовски учтивый, особенно с теми, кто ему не нравился или с кем разошелся во мнениях», как его охарактеризовал главный констебль. Поскольку у него возник конфликт с Лакландерами, невозможно представить, чтобы он остался сидеть на корточках и продолжал заниматься рыбой, если бы на ялике появился Джордж или его мать. Или тот же Финн, с которым он только что разругался. Потом, как вы с Гриппером справедливо подметили, первый удар был похож на тот, что наносит рабочий в каменоломне, когда хочет отколоть кусок породы на уровне колен, или на нижнюю подачу в теннисе. Было очевидно, что убийца знал особенности встречного течения реки и что приближения ялика не будет видно из-за ивовой рощи. Напомню, что мы нашли в лодке желтую заколку миссис Картаретт и окурки сигарет, в том числе и со следами губной помады.

— Наверное, остались после увеселительной прогулки, — предположил сержант Олифант.

— Думаю, да. Когда меня несло течением в заводь, я увидел головки сбитых ромашек и представил, как в ялике кто-то лениво помахивал клюшкой. Причем человек этот был так хорошо знаком полковнику, что, бросив на него взгляд или обменявшись парой слов, он продолжил резать траву для рыбы. Не исключаю, что по просьбе Джорджа Лакландера она попросила мужа не давать хода новому варианту седьмой главы, а тот отказался. Может, в угаре страсти Джордж сказал, что женился бы на ней, будь она свободна. Наверное, на нее вдруг нахлынула волна горького разочарования и раздражения, ее захлестнули эмоции, и вспышка ярости затмила разум и дала выход столь чудовищной жестокости. Перед ней оказалась лысая голова, похожая на огромный мяч для гольфа, бить по которому клюшкой так любовно учил ослепленный страстью Лакландер. Она лениво сбивает ромашки и вдруг, размахнувшись, наносит мужу удар в висок, и вот он уже лежит, распластавшись, с вмятиной на черепе. И она превращается в убийцу, который пытается не поддаться панике и хочет скрыть улики. Отпечаток клюшки для гольфа на виске был полностью стерт чудовищным трюком с тростью-сиденьем, которое она заметила у подножия холма. При этом она нечаянно наступает на форель полковника и оставляет на ней след от каблука. Схватив рыбу, она начинает думать, куда бы ее зашвырнуть, но тут замечает кошку мистера Финна. Можно представить, с каким нетерпением она ждала, польстится ли та на форель, и какое испытала облегчение, убедившись, что кошка ее не подвела. Вне всякого сомнения, она слышала обрывки ссоры мужа с мистером Финном, во всяком случае, их громкую ругань. И понимает, что Старушка может направить следствие по ложному пути. Она приносит рыбу и кладет ее возле тела, но нечаянно задевает ею о подол юбки. Потом возвращает трость-сиденье на место, видит аккуратно сложенную тряпку для кистей леди Лакландер и вытирает ею свои перепачканные рыбой руки. Уже собираясь воткнуть трость-сиденье обратно в землю, она с ужасом замечает на острие стержня следы крови и лихорадочно вытирает их той же тряпкой, которая и без того заляпана пятнами краски. Она бы наверняка сложила тряпку и убрала на место, но тут слышит или даже видит приближающегося доктора Лакландера. Поэтому она бросает тряпку и прячется. А когда выходит из укрытия, выясняется, что он забрал с собой все рисовальные принадлежности.

Аллейн помолчал и задумчиво потер переносицу.

— Интересно, — сказал он, — приходило ли ей в голову, что под подозрением может оказаться леди Лакландер. Хотел бы я знать, когда она вспомнила, что была в ее обуви?

Он перевел взгляд с Фокса на Олифанта, а затем на ловившего каждое слово Гриппера.

— Вернувшись домой, она сразу приняла душ и переоделась, а твидовую юбку приготовила для химчистки. Тщательно вымыв подошвы, она вычистила ботинки для гольфа. Наверняка каблук волновал ее больше всего. Думаю, она подозревала, что Джордж дал ей ботинки матери без спроса. Сегодня утром мы убедились, что у нее нет своей подходящей для гольфа обуви, а размер ноги у нее намного меньше, чем у падчерицы. Она приехала утром в Нанспардон, никого не предупредив, сама вошла в дом и положила ботинки в кладовку. Наверное, горничная леди Лакландер решила, что хозяйка надевала именно их и поэтому положила их с остальными вещами, хотя на самом деле та из-за подагры была в сапогах покойного сэра Гарольда.

— А когда вы попросили всех предоставить одежду, миссис Картаретт вдруг вспомнила, что ее юбка пропахла рыбой, — сказал Фокс.

— Да. Она положила ее в ящик с другими вещами, приготовленными для химчистки. А потом, сообразив, что юбка все равно окажется у нас в руках, она вспомнила, что дотрагивалась до нее Старушкой. С невероятной дерзостью и изворотливостью она открыто признается, что юбка пахнет рыбой, и бесстыдно сваливает все на Томазину Твитчетт, что отчасти недалеко от истины. Она солгала лишь в одном: по ее словам, она пыталась отнять рыбу у кошки, а на самом деле сама ее ей скормила. Прочитай она книгу убитого мужа, то знала бы, что кошка никогда не откажется от рыбы, так что вся эта история дурно пахла. И чешуйки оказались от другой рыбы!

— Ужасно, что такое случилось у нас, — неожиданно произнес Олифант. — И что теперь все выплывает наружу. И в каком положении оказался сэр Джордж?

— В самом что ни на есть идиотском! — с неожиданным пылом воскликнул Аллейн. — И по заслугам! Он поступил недостойно, на что его мать наверняка указала ему без обиняков. Мало того, он очень сильно осложнил жизнь своему сыну — кстати сказать, славному парню! — и Роуз Картаретт, которая оказалась на редкость чудесной девушкой. Я бы сказал, что сэр Джордж Лакландер проявил непозволительное малодушие и слабость. По силе характера его даже сравнивать нельзя с Китти Картаретт, урожденной де Вер, которая опаснее африканской гадюки, помоги ей Господи.

— А что, сэр, может, ее… — начал Олифант, но, перехватив взгляд начальника, осекся.

— Дело будет строиться на экспертизе совершенно нового типа. Если ее адвокат окажется толковым и удачливым, ее оправдают. Если нет — посадят пожизненно. — Аллейн перевел взгляд на Фокса: — Ну что, поехали?

Поблагодарив Олифанта и Гриппера за помощь, он вышел к машине.

— Шеф чем-то расстроен, мистер Фокс? — спросил Олифант.

— Не обращайте внимания, — ответил тот. — Он терпеть не может дел, где виновной в убийстве оказывается женщина. Это подрывает его веру в первопричину.

— В «первопричину»? — недоумевающе переспросил Олифант.

— Общество. Цивилизацию. И вообще! — пояснил Фокс. — Ладно, нехорошо заставлять начальника ждать. Счастливо оставаться!

— Милая, милая Роуз, — сказал Марк. — Я знаю, впереди нас ожидают нелегкие времена. Но вместе, любовь моя, мы все преодолеем, я хочу постоянно быть рядом и заботиться о тебе, а когда все закончится, никто не помешает нам любить друг друга еще сильнее. Правда? Ты согласна?

— Да, — ответила Роуз и прильнула к нему. — Так и будет!

— И все будет просто чудесно! Я обещаю! Вот увидишь!

— Пока мы вместе, нам ничего не страшно.

— Верно, — согласился Марк. — Самое главное — это быть вместе.

Странные штуки иногда проделывает с нами память. В голове Марка вдруг возникло лицо полковника с той грустной улыбкой, которая была на его лице в момент расставания при их последней встрече.

Молодые люди вместе уехали в Нанспардон.

Сестра Кеттл добралась на первой передаче до вершины холма и там остановилась. Повинуясь внезапному порыву или, возможно, желая убедиться, что все именно так, как ей представляется, она вылезла из автомобиля и бросила взгляд на лежавшую внизу деревню. Долина медленно погружалась в сумерки. Из высоких зеленых деревьев выглядывали крыши домов, а из труб кое-где вился дымок, рисуя на небе причудливые перья. Удивительно мирный пейзаж напомнил о старой мечте.

— Ну чем не картинка! — вздохнула она, с грустью подумав об иллюстрированной карте. Она вернулась к тихонько урчавшей машине и уже собиралась сесть в нее, как кто-то ее окликнул сдавленным голосом. Сестра Кеттл обернулась и увидела капитана Сайса, который, прихрамывая, спешил в ее сторону. Чем ближе он подходил, тем сильнее оба краснели. Растерявшись, она залезла в машину и выключила двигатель, а потом снова завела его.

— Соберись, Кеттл! — приказала она себе и, выглянув в окно, крикнула неестественно бодрым голосом: — Добрый вечер!

Капитан Сайс подошел к машине и остановился возле открытого окна со стороны водителя. Даже испытывая нешуточное смятение, сестра Кеттл не могла не заметить, что от него больше не попахивает спиртным.

Он неловко засмеялся, но, сообразив, что делает что‐то не то, попытался исправиться:

— Послушайте! Господи боже! Я только что узнал! Представляю, как вам пришлось перенервничать! С вами все в порядке? Не слишком расстроены? Подумать только!

Сестра Кеттл почувствовала огромное облегчение. Она боялась, что капитан Сайс отреагирует на арест Китти Картаретт совсем иначе.

— А как вы сами? — откликнулась она. — Наверное, для вас это настоящий шок?

Он только неопределенно махнул рукой, в которой держал что-то белое.

— Со мной все в порядке. Более-менее, — добавил он, нервно ослабляя воротник. — Если вы уделите мне минутку…

Теперь она разглядела, что в руках у него был рулон бумаги, который он неловко протянул ей.

— Это так, ерунда. Только ничего не говорите!

Она развернула и, вглядевшись в изображение в сгущавшихся сумерках, не смогла сдержать восторга.

— Боже мой! Какая прелесть! Какая прелесть! Моя иллюстрированная карта! Посмотрите! Вот леди Лакландер рисует на Нижнем лугу! И доктор, над головой которого пролетает аист, — ах, вы, проказник! А это я — только меня вы сильно приукрасили!

Она чуть высунулась из машины, чтобы не заслонять картину от сумеречного света, и капитан Сайс, издав какой-то невнятный звук, замер не шевелясь. Сестра Кеттл любовно разглядывала фигурки на рисунке: хозяин гостиницы, священник, другие представители деревенского бомонда. Возле Хаммер-Фарм был нарисован домик садовника с его дочкой, а в саду над цветами грациозно склонилась Роуз. Даже при этом свете было видно, что возле дома в одном месте краска наложена гуще.

«Как будто он что-то стер и потом закрасил», — вздрогнув, догадалась сестра Кеттл.

Похожее пятно имелось и на участке возле ивовой рощи, где любил рыбачить полковник.

— Я начал рисунок, — пояснил он, — уже давно. После вашего первого визита.

Она подняла глаза, и в воздухе повисла неловкая пауза.

— Дайте мне шесть месяцев, — произнес капитан Сайс, — чтобы не было сомнений. Я изменюсь. Согласны?

Сестра Кеттл не могла не согласиться.