Федор подвел резец к гильзе, закрепленной в шпиндельной головке, и нажал на рукоять подачи суппорта. Острая сталь врезалась в чугун, посыпалась мелкая стружка. Резец постепенно скрывался внутри детали, звон металла сменился гудением. По мере продвижения фартука звук становился глуше, пока, наконец, не исчез вовсе. Готово. Федор плавно закрутил рукоять обратно, дабы не оставить внутри гильзы следа от резца. Станок у него новый, не разбитый, но резец при работе отжимает. Он и каретка суппорта пружинят. Совсем чуть, но достаточно для оставления риски. Когда резец выскользнул наружу, Федор отключил вращение шпинделя, подождал, пока остановится головка, взял ключ и ослабил губки. Надев на левую ладонь рукавицу, вытащил горячую гильзу. Взял с тумбочки калибр, замерил внутренний диаметр. Тютелька в тютельку. Он положил готовую деталь в ящик к остальным. Все, больше заготовок нету, дневная норма выполнена. Сто гильз, которые пойдут в моторы. Механический завод Мальцева получил выгодный заказ, от которого и Федору обломится. Три копейки за гильзу, ни одной в брак, значит, вычета не будет. Вся трешка его[1].

Щеткой на деревянной ручке Федор смел с суппорта и станин станка стружку и чугунную пыль. Привести рабочее место в порядок — закон для мастерового. За этим занятием его и застал подошедший мастер.

— Закончил? — спросил сварливо.

— Так точно, Сидор Фомич, — сообщил Федор, не отвлекаясь от уборки.

— Небось, браку нагнал, — проворчал мастер.

— Проверяй! — пожал плечами Федор. — Калибры — вон!

Мастер взял калибры с тумбочки и занялся проверкой. Гильзы выбирал не подряд, а произвольно. Для начала проконтролировал внутренний размер, затем занялся внешним. Федор посматривал на него, пряча улыбку. Недоволен мастер, что такую выгодную работу делает не его племянник, а пришлый мастеровой. Ну, так кто виноват? У племянника руки не из того места растут, нагнал брака. Когда подсчитали, оказалось, что не ему деньги платить, а он заводу должен. Племянник плюнул и отказался от такого счастья. Работу передали Федору.

— Вроде, верно, — буркнул мастер, кладя в ящик последнюю гильзу.

— Ну, так закрывай наряд, Фомич!

Федор достал из тумбочки листок и протянул мастеру.

— Я не все проверил, — проворчал Фомич, — вдруг брак найдут.

— Из получки вычтут, — хмыкнул Федор, — аль не знаешь? Только не найдут, у меня брака не бывает. Закрывай!

Мастер недовольно черкнул на листке карандашом и ушел. Федор сунул листок в карман рабочего пиджака и закончил уборку. Тут как раз и пропел гудок — смена кончилась. Замерли вращавшиеся под потолком цеха огромные валы, через которые по ременной передаче приводились в движение механизмы станков. Федор забежал в умывальную, наскоро ополоснул руки и поспешил к заводоуправлению. Нужно сдать наряд, пока народ не набежал и учетчик на месте. Завтра тоже можно, но приятно знать, что трешка твоя.

От заводоуправления он направился к механическому цеху, но не своему, а стоявшему слева от проходной. По железной лестнице поднялся на второй этаж. Здесь, над цехом, располагалась казарма для холостых мастеровых. Пять маленьких комнаток по три койки в каждой, плюс стол и табурет — более не помещалось. Бедно, но у других заводчиков куда хуже. Люди спят на нарах вповалку, причем, мужчины и женщины вместе. Женщины на заводе Мальцева не работали — нечего им тут делать, но хозяин для мастеровых сделал приличную казарму. На койках толстые матрасы, ватная подушка, даже белье имеется — две простыни и наволочка. Раз в неделю белье меняют. И всего-то за рубль в месяц.

Зайдя в свою комнату, Федор стащил рабочую одежду и повесил ее на гвоздик у входа. У каждого обитателя комнаты он свой. Чистая одежда висит над койками. Сбросил с ног опорки, сделанные из старых сапог. Оставшись в подштанниках и рубахе, сунул ступни в кожаные тапки и прошлепал к своей койке. Наклонившись, выдвинул сундучок, достал из него мыло и бритву, бросил полотенце на плечо и вышел, не забыв запереть за собой дверь. У соседей по комнате ключи есть, а другим нечего нос совать. Еще сопрут чего. Коридором Федор двинулся к торцу здания. Здесь располагалась душевая и клозет. У Мальцева жили по-богатому. Завод строили недавно, потому все продумали. Зачем городить уборные во дворе, а потом звать к ним золотарей? Им платить нужно. А так стоки поступают в городскую канализацию. Никаких хлопот и расходов.

В душевой Федор стащил с себя белье, кинул его на лавку и встал под «гусак» с жестяным рассеивателем. Открутил краны на полную — воды много. На заводе паровая машина — и не одна. Стоя под горячими струями, он довольно ухал. Невысокий, коренастый, с длинными, сильными руками, в этот миг он походил на орангутанга, который отчего-то слез с дерева и решил помыться. Впечатление усиливали густая поросль на груди мастерового и короткие, слегка кривоватые ноги, покрытые такой же шерсткой. Обезьяна, да и только.

Накупавшись, Федор закрыл краны. Вытер тело полотенцем, взял мыло с бритвой и подошел к умывальнику у окна. Над ним висел осколок зеркала, закрепленный на стене с помощью треугольных металлических обрезков, вбитых в швы кладки. Федор сделал это сам, подобрав осколок возле лавки стекольщика. Тому не нужен, здесь же пригодился. Из осколка на Федора глянул парень с простоватым лицом. Заросшие щетиной щеки и подбородок, тонкий, хрящеватый нос, глубоко посаженные серые глаза. Коротко остриженные волосы открывали выпуклый лоб, который увеличивали глубокие, убегавшие к темени залысины. Не красавец, но и не урод.

— Ты, Кошкин, чисто обезьяна, — сказал ему командир роты после полугода службы. — Так же ловок и хитер, но соображение имеешь. Грамотен опять-таки. Поедешь в школу унтеров.

Их благородие в тот вечер крепко заложил за воротник, потому был добрым. На другой день команду из нижних чинов отвели на вокзал, где посадили в поезд, следовавший в Подольск. Там располагалась школа…

Растерев мыло по щекам, Федор соскоблил отросшую щетину бритвой. Бороды мастеровым носить нельзя. Наклонишься над станком, попадет в шестерню, или под приводной ремень — и сдерет вместе с кожей. Да и в армии привык — там заросшим не походишь. Углядит унтер или офицер и поставит под ружье. Нет уж! Невелик труд — побриться.

Натянув белье и сунув ноги в тапки, Федор отправился обратно. Дверь в комнату оказалась незапертой. Распахнув ее, Федор вошел внутрь и замер при виде неожиданного зрелища. Возле ближней койки, упершись локтями в матрас, стояла баба с задранным на спину подолом. К ее голому заду пристроился один из соседей Федора, громко шлепая животом по ее белым ягодицам. Рядом, со спущенными штанами стоял второй сосед, сжимая в руке набухшую елду.

— Быстрей, Петька! — умолял товарища. — Быстрей! Мочи нет терпеть.

— Погодишь! — отвечал занятый блудом Петька. — Только в смак вошел. Условились ведь, что я первый.

Он крепче ухватил бабу за белевшие бедра и, зарычав, потянул их на себя. Федор плюнул и, обойдя страждущего сожителя[2], подошел к своей койке. Повесил влажное полотенце на спинку, спрятал мыло и бритву в сундучок. Затем, не спеша накинул на себя косоворотку, натянул брюки и выходные сапоги, намотав на ступни свежие онучи. Надел пиджак и кепку. Тем временем Петька, наконец, уступил товарищу объект вожделения и сейчас валялся на свободной койке, лениво наблюдая за пристроившимся к бабе товарищем.

— Значит так, — сказал Федор, подойдя к нему. — Я в трактир. Чтобы, как вернусь, ее не было, — он указал на бабу. — Понял?

— Будет сделано, — ухмыльнулся Петька. — Сам не хочешь, Федя?

— Тьфу на вас! — сплюнул Федор и вышел.

— Чтой-то он? — спросила баба, повернув голову и не обращая внимания на сопевшего позади мастерового. — Словно не мушчина.

— Унтер хренов, — зло ответил Петька. — Приучился в армии командовать, так и здесь всех строит. Скажешь поперек — приголубит кулаком, а они у него тяжелые. Блядей ужас как не любит.

— Никакая я не блядь! — возмутилась гостья. — Я по желтому билету[3].

— Ты еще скажи «порядочная», — хохотнул Петька.

Тем временем его товарищ, простонав, отступил от бабы, и стал натягивать штаны. Проститутка подтерлась валявшимся на койке полотенцем, бросила его обратно и, опустив подол, подошла к Петьке.

— Полтину гони! — заявила, протянув руку.

— Полтина много, — ухмыльнулся тот. — По двугривенному[4] с каждого — и достаточно.

— Условились на полтину, — нахмурилась проститутка. — Городового приведу. Я вам не какая-то подзаборная, билет имею.

— Ладно, — вздохнул Петька и протянул ей серебряную монету.

Проститутка схватила ее и спрятала в складках платья.

— Может, еще по разику? — спросила, растянув губы в улыбке. — В этот раз по двугривенному.

— А не жирно будет? — окрысился Петька. — Это ж почти рубль выйдет. За него мастеровой смену пашет, полных девять часов. А тебе лишь подол задрать.

— Пусть будет по гривеннику, — кивнула проститутка. — Если чарку поднесете.

Она вновь улыбнулась, показав мелкие, порченные зубы.

— Это можно, — согласился Петька и повернулся к товарищу. — Васька, тащи бутылку!..

В казарму можно было войти с переулка, этим путем Федор и воспользовался. Спустился по лестнице — обыкновенной, не стальной и толкнул дверь. Выйдя наружу, обогнул цех и двинулся по улице. Миновал заводоуправление, кирпичный забор и выбрел к доходным домам. Сложенные из кирпича, густо припорошенные угольной пылью, они выглядели неказисто, но Федору казались красивыми. Частые высокие окна отражали лучи солнца, оттого дома будто сверкали. Окна в отличие от стен здесь мыли. Стоял теплый майский вечер. Пригревало солнце, воздух пах сгоревшим углем и машинным маслом, но Федор не замечал этих запахов — привык. Зато с удовольствием смотрел на спешащих по своим делам людей и проезжавшие телеги. Распугивая их клаксоном, по булыжной мостовой прокатил автомобиль с открытым верхом. Внутри сидели двое пузанов в пиджаках при галстуках и жилетках, с котелками на головах. «Купцы, со складов Перфильева едут», — определил Федор. Купцы выглядели довольными, наверное, заключили удачную сделку. Москва жила бурной жизнью, и Пресня, где обитал мастеровой, от нее не отставала.

Автомобиль скрылся за углом, оставив после себя бензиновую гарь. Федор перешел улицу и толкнул дверь под вывеской «Трактиръ». Войдя внутрь, встал и осмотрелся. Посетителей по случаю буднего дня было немного. В дальнем углу за большим столом сидела компания и отмечала какое-то событие. По одежке видно — мастеровые. То ли кто-то выставил угощение по приятному поводу, то ли всех рублем на фабрике отметили. Последнее вряд ли — скупы заводчики. Штраф с мастерового содрать — это пожалуйста, а чтоб лишний рубль выдать… В центре помещения оккупировали несколько столов ломовые (по высоким картузам видно) извозчики[5]. Они жадно поглощали кашу — ложки так и мелькали. Более никого. Федор прошел к свободному столику и не успел сесть на лавку, как рядом нарисовался половой.

— Добрый вечер, Федор Иванович, — поприветствовал он гостя. — Что изволите заказать?

— Похлебать есть чего? — спросил Федор.

— Щи со щековиной и ушица из щуки, — сообщил половой. — Все свежее, горячее.

— Щи тащи, — велел Федор. — Для ухи день не постный. Затем каши принесешь. И смотри, чтоб масло не прогорклое.

— Как можно? — деланно обиделся половой. — У нас такого не бывает. Водочки? Беленькой?

— Чарку, — кивнул Федор.

Половой умчался и вернулся с подносом. Поставил перед посетителем исходящую паром глиняную миску со щами, положил ложку, рядом — ломоть хлеба. Последней выставил граненую стеклянную чарку с прозрачной жидкостью. Пожелал приятного аппетита и умчался. Федор медленно поднял чарку, оценил жидкость на свет и опрокинул в рот. Крякнул и занюхал хлебом. Взяв ложку, приступил к щам. Половой не обманул: те оказались вкусными. Мяса тож не пожалели. Опорожнив посуду, Федор стал искать взглядом полового, но тот подбежал сам, держа в руках миску с исходящей парком кашей.

— Еще беленькой? — поинтересовался, ставя угощение перед гостем.

— А давай! — согласился Федор. — Хороша она у вас.

— Плохую не берем-с! — важно сказал половой. — Это не у Губанова.

Федор хмыкнул. Близ завода Мальцева было два трактира, и оба боролись за клиентов, поливая помоями конкурента. Хотя на взгляд Федора разницы между ними не имелось. Он посещал оба. Везде кормили вкусно, водку подавали добрую. Ну, а как иначе? Посетители — народ мастеровой, на расправу скорый. Что не так, начистят рожу, да еще миску с горячим на голову наденут. А страшней того худая слава. Раз помоями накормишь, посетителей не жди. Клиентов перехватят вмиг. Конкуренции добавляли бабы, предлагающие холостым мастеровым за копейки столоваться на дому. Некоторые подносили чугунки с варевом к проходным, подгадывая к гудку на обед. Федор сам покупал у них еду — выгодно и удобно. Стоит дешево, нет нужды бежать к трактиру, а столовой на заводе не имеется. Заводить невыгодно: холостых мастеровых мало, а женатые берут обеды с собой.

Половой принес водку. Федор осушил чарку, крякнул и набросился на кашу. Распаренная, щедро политая маслом греча таяла во рту. Миска скоро опустела. Отодвинув ее в сторону, Федор достал из кармана пачку папирос «Дукат», вытащил одну и, примяв мундштук с двух сторон, сунул в рот. Подскочивший половой поднес огонька. Кивнув ему, Федор затянулся ароматным дымом. Хорош табак! Папиросы не дешевые — 5 копеек за 10 штук, но он может себе позволить. Не чернорабочий ведь, мастеровой! Более 50 рублев в месяц получает! С одной получки с ног до головы оденется, еще на еду останется, да не на хлеб и воду, а на кашу с маслом, и чарку водочки. А ведь сам в люди вышел. Не было у него родни, готовой приютить сироту и помочь ей освоиться в столице. Отца-матери не знал, рос в приюте. Фабричная школа, где учили читать и писать, заодно — профессии. Так и стал токарем. Пришлось походить в учениках, нахвататься подзатыльников и «лещей», но смышленый малец быстро постигал науку, и через пару лет не уступал в мастерстве учителю. Глаз у Федора — алмаз, «сотку»[6] на лету ловит. За это его ценят и уважают. Только мастер придирается, да и тот больше ворчит. Где он такого токаря найдет? На дороге не валяются.

Благодушное настроение Федора прервал подошедший половой.

— Еще чарку?

— Нет, — крутнул головой Федор и достал из кармана кошелек. — Сколько там с меня?

— Тридцать восемь копеек, — сообщил половой.

— Держи! — Федор протянул ему полтину. — Семишник[7] оставь на чай.

— Благодарствую, — половой вернул ему гривенник и забрал грязную посуду.

Федор встал и вышел из трактира. Пересек улицу и направился к заводу. Подойдя, остановился и почесал в затылке — идти в казарму не хотелось. Соседи по комнате наверняка еще бабу мнут. Затевать скандал с ними — настроение портить. Говорил им Федор не иметь дела с проститутками — не послушали. Нет на них фельдфебеля Кандыбы. Тот как-то увязался с будущими унтерами, получившими увольнение в город, и привел их к церкви. На ее ступенях просили подаяние несколько нищих.

— Глядите! — фельдфебель указал на неопрятную старуху, сидевшую с краю.

Та подняла голову и уставилась на окруживших ее солдат. Федора передернуло. На них смотрела уродина. Провалившийся нос, багровые шишки на лбу и щеке, желтые белки глаз.

— Вот что делает любострастная хвороба, — пояснил фельдфебель, ткнув в нищенку пальцем. — Проституткой была, вот и заразилась. С вами то же будет, если к ним пойдете.

— Их же дохтура смотрят! — подал голос один из будущих унтеров.

— Смотрят, — согласился Кандыба, — только как? На одного дохтура двести баб приходится, а порой и более[8]. Где тут углядеть? Правда, Марья?

Нищенка в ответ мерзко засипела и протянула грязную ладонь. Фельдфебель бросил ей семишник и перекрестился. Солдаты — следом.

— Говорить не может, — сказал Кандыба, отводя их в сторону. — Хворь глотку съела. Поняли меня, ребятки?

Все дружно закивали. С той поры Федор обходил проституток стороной, хотя потешить естество хотелось. Даже очень. Только как? Напроситься к какой-нибудь вдове? Она примет, но и денег вытянет немеряно — ей детей кормить нужно. Да и старые они, вдовы. Взять в жены девку? Мастеровые с дочерями на выданье зазывали Федора к себе, видя в нем завидного зятя. Получает хорошо, деньги не спускает в кабаках, к людям уважительный — что еще нужно? Но жениться Федор не спешил. Кто знает, какая попадется? Добро, смирная и работящая, а коли злая и ленивая? Будешь после мучиться. Девки до замужества все ладные да хорошие. А вот после…

Федор вздохнул и решительно двинулся переулком. Под подошвами сапог хрустел шлак — им обильно посыпали проезд между складом и заводом. Днем здесь не протолкнуться от ломовых телег. Одни везут грузы к Перфильеву, прочие — обратно. На склад есть заезд с улицы, но ломовых туда не пускают — только автомобили. Лошади, бывает, их пугаются, могут понести, вот Перфильев и распорядился сделать ворота в переулок. Проезд к ним вымостили шлаком, чтобы в дождь не вязли колеса. Благо шлака завались, паровые машины выдают его горы. Бесплатно забирай — только вывези.

Переулок вывел Федора к реке. Он свернул вправо, подошел к забору и присел на большой камень. Тот остался со времен, как бутовали фундаменты под кирпичные столбы. Видимо, мастера поленились тащить тяжеленный валун к яме, обошлись мелкими. Камень был плоским и удобным — ну совсем как табурет, разве что низкий. Федор заприметил его давно, и приходил сюда посмотреть на Москва-реку. Зрелище плавно текущей воды завораживало. Но сейчас реку видно плохо — на город опустилась ночь. Зато не грохочут над головой приводные валы, не гудят станки, не звенит под резцом металл. Завод и склады словно вымерли — все спят. В такой час слышно, как плещется о берег вода. Этот звук приятный.

В этот раз насладиться тишиной не довелось — в переулке послышалось тарахтение мотора. Свет фар высветил заросший травой и кустами берег. Вскочив, Федор скользнул к забору и притаился. Это кого принесло? Поздним вечером здесь не ездят, тем более, на автомобилях. К Перфильеву, что ль, прибыли в неурочный час? Воры? Если так, то попадаться на глаза нельзя — могут и прирезать.

Оказалось, нет. Большой автомобиль, походивший на сарай с колесами, миновал складские ворота, подкатил к берегу, где и остановился, продолжая светить фарами и тарахтеть мотором. Открылась дверца и наружу вышел молодой мужчина — Федор угадал это по фигуре и безбородому лицу. Его глаза привыкли к темноте, да и свет от фар помогал. С противоположной стороны автомобиля показался господин постарше, с тонкой щеточкой усов под носом. Федор разглядел их на светлом пятне лица.

— Зачем мы сюда приехали, князь? — спросил первый. — Нет же никого.

— Вот и хорошо, — оскалил зубы второй. — Никто не помешает обсудить дело.

— Ты о чем?

— О Ловце душ, князь.

— Я же говорил тебе! — раздраженно сказал первый. — Он не продается.

— Десять тысяч, князь, десять тысяч. Вот! — второй вытянул руку с пачкой денег. Если мало, дам еще столько же. Цена хорошего дома в Москве.

— У меня есть дом! — фыркнул первый. — Деньги — тоже. На жизнь хватит.

— Только не с Гагариной! — хохотнул второй. — Ей и ста тысяч мало.

— Ты о чем? — удивился первый.

— Ты меня прекрасно понял, князь. Эта дамочка не одного уже высосала досуха.

— Не смей так говорить о княгине! — взвизгнул первый.

— Почему нет? — хмыкнул второй. — Все про то знают…

Федор слушал эту перепалку, холодея телом. Князья… Повезло ж нарваться на колдунов! Стоит им его заметить — и конец. Могут дотла спалить, и не поморщатся, у них это запросто. И никто не попрекнет: кто такой Федор и кто они? Что же делать?

Тем временем перепалка становилась горячее. В ход уже пошли оскорбления. Внезапно первый князь, стоявший к Федору спиной, ударил второго по руке с деньгами. Пачка вылетела, ударилась о фару и рассыпалась бумажными листками.

— Ах, так?! — заревел второй и вскинул руку. В следующий миг из спины первого вылез заостренный кусок льда толщиной с руку. Князь захрипел и повалился ничком. — Дурак! — зло сплюнул второй. — Лучше бы взял деньги…

Он подошел и склонился над убитым. Вытащив из-под трупа руку, стал стаскивать с пальца перстень. Тот был массивным, с крупным круглым камнем. Завладев им, колдун поднес добычу к фаре и стал ее рассматривать. В желтом свете камень переливался и блестел.

— Есть душа, — пробормотал громко. — Не соврал щенок.

В этот миг Федор отчетливо осознал, что ему конец. Если невольное присутствие при споре могли простить, то свидетелей убийства в живых не оставляют. «А вот хрен вам!» — промелькнуло в голове. Федор наклонился и поднял с земли камень. Увесистый, фунта с два. На берегу их хватало — остались после строительства. Он отвел руку за голову и прицелился. Колдун как раз кончил любоваться перстнем и распрямился. Федор метнул камень. Метил в затылок в надежде оглушить, и… промахнулся. Что-то услыхав, колдун повернул голову. Булыжник врезался ему в висок. Раздался хруст костей, и убийца рухнул рядом со своей жертвой.

Некоторое время Федор стоял, ощущая, как трепыхается в груди сердце. Наконец собрался с духом и подошел к телам. Пораженный им колдун лежал так, что сомнений не оставалось — мертв. «Что ж я натворил? — всплыла в голове мысль. — Теперь меня повесят. Иль, того хуже, отдадут на потеху колдунам. А уж те постараются…» Взгляд его рассеянно скользил по телам убитых и внезапно остановился на лежащем на земле перстне. Падая, колдун выронил его. Машинально Федор наклонился и поднял украшение. Камень в нем внезапно засиял. Повинуясь безотчетному чувству, Федор надел перстень на палец. Тот больно кольнул. Федор захотел сорвать перстень, как внезапно кто-то сказал: «Не спеши! Подожди немного». Федор замер и закрутил головой. Никого рядом не было. Он стоял на берегу в полном одиночестве, не считая мертвых тел, конечно. Голос прозвучал снова, прямо у него в голове:

— Теперь можешь снять.

Федор стащил перстень с пальца.

— Зашвырни его в реку.

Федор размахнулся и отправил тяжелое украшение по указанному адресу. В отдалении чуть слышно булькнуло.

— Хорошо, — сказал голос. — А теперь осмотримся.

Федор завертел головой, оглядывая картину убийства.

— Деньги, — произнес голос. — Там лежат. Возьми чуток. Все не забирай.

Федор так и поступил. Подобрал с земли несколько бумажек и, сложив, сунул в карман пиджака. Мимоходом рассмотрел, что это сотенные. Он таких ранее в руках не держал.

— А теперь — ходу! — предложил голос. — Но не возвращайся прежним путем. Обойди.

Федор машинально кивнул и двинулся берегом вдоль забора. Миновав его, выбрался в темный кривой переулок.

— Погоди! — остановил его голос. — Не неси деньги с собой. Спрячь их здесь.

Федор огляделся. Глаза его хорошо освоились с темнотой. Рассмотрев лежавший у забора камень, он приподнял его и засунул в щель добычу. Опустив камень на место, переулком выбрался на улицу, вновь миновал заводоуправление с темными по ночному времени окнами и свернул в знакомый переулок. Подойдя к зданию цеха, потянул на себя знакомую дверь. Поднялся по лестнице на второй этаж. В коридоре стоял полумрак — темноту едва рассеивала единственная электрическая лампочка, тускло горевшая под потолком. Федор прошел в душевую и, не включая свет, ополоснул лицо под умывальником. После чего промыл рот от скопившейся там горечи и отправился к себе.

В комнате стоял тяжелый запах перегара. Два соседа спали, храпя в унисон. Федор на цыпочках прошел к своей койке, быстро разделся и на ощупь развесил вещи на вбитых в стену гвоздиках. После чего юркнул под одеяло, слегка поворочался и провалился в сон. Тот был странен. Перед Федром возник человек. Он был каким-то призрачным и словно висел в воздухе. Федор, однако разглядел, что человек немолод и на ангела не похож. Хотя на черта — тоже.

— Кто ты? — спросил Федор.

— Это мой голос ты слышал, — сообщил призрак. — Я тот, кто поселился у тебя в голове.

— Как ты там оказался?

— Перстень. Я был в камне.

— Ты бес? — встревожился Федор.

— Нет, — покачал головой призрак. — Человек. Только я, похоже, умер. Осталась лишь душа. Вот она и прилетела.

— Чем докажешь, что не бес?

— Отче наш… — забормотал призрак. Завершив молитву, перекрестился. — Доволен? — спросил.

— Да, — сказал Федор. — Как тебя зовут?

— Не помню, — вздохнул призрак. — Эта часть воспоминаний не сохранилась. Меня тащило темным коридором, а по пути отлетали ошметки. Все личное пропало. Потом камень в перстне… Словно в гроб попал. Там хреново было, рад, что выбрался. Тебя как зовут?

— Федор Кошкин. Я мастеровой, на заводе токарем работаю.

— Год на дворе какой?

— Тысяча девятьсот одиннадцатый от Рождения Христова.

— Замечательно! — произнес призрак, но по его тону Федор понял, что замечательного в этом как раз ничего нет. — Значит, Российская Империя?

— Да, — подтвердил Федор.

— На престоле Николай Второй?

— Его императорское величество Георгий Александрович.

— Еще лучше! — всплеснул призрачными ладонями собеседник. — Я еще у реки сообразил: что-то не так. У нас не убивают людей сосульками.

— Это «ледяное копье», — сообщил Федор. — Колдуны еще и не то могут. Например, сжечь огнем.

— Весело тут, — заключил призрак. — И много у вас этих… колдунов?

— Не очень, — успокоил Федор. — Они все графья с князьями, а таких мало. Осы.

— Почему осы?

— Осененные — так их величать велено. Колдунами запрещено.

— Кто и чем их осенил?

— Господь даром. Так учат в школе, но простой люд считает колдунами.

— Глас народа, — хмыкнул призрак. — Как они вышли на тебя?

— Случайно, — пояснил Федор. — Я сидел на берегу, как подъехал автомобиль. Они вышли и зачали ругаться. Меня не видели. Один другого убил, ну, а я этого.

— Почему?

— Чтобы не убил меня.

— Это правильно, — согласился призрак. — Молодец! Что будем делать, Федя?

— Что ты предлагаешь?

— Ты, часом, не еврей?

— Не могу знать. В приют подбросили младенцем, там и вырос. Православный я.

— Православный — это хорошо, — заключил призрак. — А то Торы я не знаю, а еврею без нее никак. Мастеровой — еще лучше. Можно сказать — родственная душа. Там я тоже токарем начинал. Работал на станках, причем без ЧПУ[9] которые.

— Что такое ЧПУ? — удивился Федор.

— Забей! — махнул рукой призрак. — Здесь этого нет и не скоро появится. Я из будущего, век спустя жил.

— Ну, и как у вас? — поинтересовался Федор.

— Та же хрень, только без царя, — сообщил призрак. — Хотя, как считать. Президент не царь, но власти у него будь здоров. И бояре имеются, только не по роду — назначают их. Колдунов нет — я о настоящих, а не тех, кто выдает себя за таковых. Но князья наши и без льда с тобой справятся, если захотят. Не убьют, так в тюрьме сгноят. Вот что, Федя. Поселившись у тебя в голове, я будто заново родился. Там был стар и болен и едва таскал ноги. Здесь здоровый и молодой. Вижу мир твоими глазами, чувствую то же, что и ты. Предлагаю заключить союз. За возможность пользоваться молодым телом, наделю всем, что знаю. Слава Богу, знания сохранились. Навыки наработаем. Выведу тебя в люди.

— Мне и так неплохо, — отказался Федор. — Я мастеровой, каких поискать. Начальство меня ценит. Пятьдесят рублев в месяц заколачиваю, а когда и боле.

— Но живешь в общаге с пьяными соседями, — подхватил призрак. — Ходишь в сапогах и косоворотке. Неужели не хочешь купить дом и автомобиль? Завести прислугу и красивую жену? Чтобы дети не горбатились с малых лет, а получили образование? Стали инженерами иль врачами? Чтоб тебя звали «господин Кошкин», а еще лучше — «ваше благородие»?

— Говорил: не бес, а соблазняешь, — буркнул Федор.

— Трудный случай, — вздохнул призрак и добавил непонятно: — когнитивный диссонанс у реципиента. Ну, какой я бес, Федя? Ведь не грабить или воровать предлагаю. Мы будем работать и учиться — много и упорно. Одарим мир чем-то новым, что еще не придумали. Заработаем денег и славу. Что в том плохого?

— А тебе это зачем? — с подозрением спросил Федор.

— Скучно жить мастеровым. Стоять у станка, после смены пить водку или пиво. Завести семью, скитаться по углам и через двадцать лет сдохнуть от чахотки. Если выпал шанс на другую жизнь… Ну, так как, сотрудничаем?

— Ладно, — согласился Федор. — Только ты советчик, главным буду я!

— По рукам! — призрак протянул ему ладонь.

Федор хлопнул по ней, с удивлением ощутив, что она не призрачная, а настоящая.

— Только ты это… — попросил призрак. — Понимаю, православный, но на исповеди промолчи. Про меня и князей.

— Будто сам не знаю, — хмыкнул Федор. У него был печальный опыт общения с долгогривыми. Мальцом в приюте рассказал священнику, что подрался с воспитанниками, порвав на одном из них рубаху. В тот же день его показательно высекли. От кого воспитатель проведал о проступке, догадаться было не сложно. С тех пор Федор прилежно каялся в грехах, но умалчивал о том, о чем начальству знать не следовало. Так было и на воинской службе. Кто поступал по-другому, стоял под ружьем или сидел под арестом.

— Договорились, — кивнул призрак. — А теперь спи. Завтра трудный день.

— Погоди! — попросил Федор. — Как мне звать тебя, ежели имени не помнишь?

— Зови меня… — призрак задумался и тряхнул головой. — Друг. Это будет правильно.

— Хорошо, Друг, — сказал Федор и провалился в темноту.

Константинова разбудил осторожный стук в дверь. Приподняв голову с подушки, он бросил взгляд на напольные часы. За окном уже светало, и, несмотря на портьеры, циферблат угадывался. Без четверти семь. Это кто ж так рано? Стук раздался снова, а затем послышался голос лакея:

— Ваше превосходительство?

— Что тебе, Семен? — буркнул генерал. — У нас пожар?

— Бог миловал, — отозвался лакей. — Полицмейстер Андрианов[10] прибыл. Говорит: срочное дело. Я сказал, что градоначальник почивает, только он просит разбудить.

— Через пять минут буду, — сказал генерал и спустил ноги с кровати. — Проведи его в гостиную.

Надевать мундир он не стал — долго. Если Андрианов просит разбудить — дело впрямь срочное. Не тот человек, чтобы беспокоить по пустякам. Константинов ополоснул лицо в тазу для умывания, налив в него воды из кувшина, и вытерся полотенцем. Подойдя к зеркалу, пригладил щеткой волосы на голове и бороду. Накинул халат, сунул ноги в тапки и вышел из спальни.

Полицмейстер ждал его в гостиной. Увидав начальство, вытянулся в струнку.

— Здравия желаю, ваше превосходительство! Извините великодушно за беспокойство.

— Без лишних церемоний, Александр Александрович! — махнул рукой генерал. — Что случилось?

— Убиты князья Юсупов и Горчаков.

— Ах, ты!.. — выдохнул Константинов. — Молодые или старые?

— Молодые.

— Твою мать! — выругался генерал. — Кто же их?

— Пока нет ответа, ваше превосходительство. Разрешите по порядку?

— Говори, — согласился Константинов. — Бери стул, Александр Александрович. Да и я присяду — от таких вестей ноги не держат.

— С той недели я распорядился с наступлением темноты высылать конные патрули, — начал Андрианов после того, как они сели. — От купцов пошли жалобы на грабителей. Ночью разбивали склады, вывозили товар. Сторожей воры глушили и вязали. Одну шайку мы схватили, но патрули оставили — вдруг не всех взяли? Полицейские ехали мимо складов Перфильева, как услыхали звук мотора. Насторожились. Время позднее, склад закрыт, никого нет, кроме сторожей. Патруль решил, что приехали грабители, и отправился на звук.

Андрианов вздохнул и продолжил:

— Не было там воров. На берегу стоял автомобиль с работающим мотором. Перед ним лежали убитые князья. Все вокруг было засыпано деньгами, причем, сотенными купюрами. Полицейские собрали их почти девять тысяч. Может, было больше, но часть разнесло ветром. Деньги находили по всему берегу.

— Бог с ними! — махнул рукой Константинов. — Как убили князей?

— Горчакова — ледяным копьем. Это родовое умение Юсуповых. Самого Феликса — камнем, угодили прямо в висок.

— Там был кинетик?

— Может быть. Пока неизвестно. Старший патруля, унтер Гордеев, немедля известил меня, не забыв выставить у автомобиля охранение. Я попросил помощи у Кошко. Аркадий Францевич дал людей. Несмотря на поздний час, они выяснили подоплеку преступления. Накануне вечером в ресторане «Яръ» веселились молодые Осененные. Окромя Юсупова с Горчаковым, князья Лобанов-Ростовский, Вяземский, графы Воронцов и Коновницын. Как водится у молодежи, начали хвастать друг перед другом. Горчаков показал родовой перстень по имени «Ловец», сказав, что на днях ему удалось заполучить в камень чью-то неприкаянную душу. Этим все заинтересовались, а Юсупов предложил Горчакову перстень продать. Тот отказался. Юсупов не перечил, но спустя время позвал Горчакова покататься на автомобиле. Он у него новый, фирмы «Бенц», недавно из Германии привезли. Горчаков согласился, и они уехали, причем, за шофера был сам Юсупов. С чего их занесло на Пресню, да еще в глухой переулок — Бог весть. Возле этого авто их и нашли. А вот перстня не оказалось. Мы там каждую травинку осмотрели. Для начала ночью при свете фонарей, а потом, когда рассвело. Пропал «Ловец».

— Гм! — вымолвил Константинов. — Полагаете, за Юсуповым и Горчаковым проследил кто-то из компании?

— Маловероятно, ваше превосходительство. Все они продолжили веселиться в «Яре», никто за уехавшими не последовал. Это люди Кошко выяснили точно. Половые, швейцар — все в один голос об этом говорят. Кроме того, среди оставшихся нет ни одного кинетика.

— Слава Богу! — перекрестился генерал. — Иметь дело с родовыми Осененными — врагу не пожелаешь. Но ведь кто-то же убил князей?

— С Горчаковым ясно — Юсупов. Видимо, не сошлись в цене на перстень или Горчаков отказался продавать. Но вот кто убил Юсупова? Случайный человек из простецов? Тогда почему забрал перстень и оставил деньги? Да и трудно простецу Осененного убить, если можно вообще. Там был кто-то родовой? Тогда как там оказался? Горчаков с Юсуповым уехали вдвоем — это установлено точно. Разве подобрали кого по пути.

— Выясни, Александр Александрович! — велел Константинов. — Передай Кошко, пусть больше своих людей к этому делу привлечет. Проверяйте всех: Осененных и простых. Понимаешь сам: такого не простят. Отцы убитых непременно пожалуются Государю, а тот спросит строго. Вылетим в отставку, да еще без мундира и пенсиона.

— Ваше превосходительство… — замялся Андрианов.

— Говори! — кивнул генерал.

— Есть такая версия, что Юсупов с Горчаковым убили друг друга обоюдно. Один ударил льдом, а второй — камнем.

— Разве Горчаков — кинетик?

— В боевой росписи таковым значится, хотя это не главное его умение. Я первым делом проверил.

Константинов посмотрел на полицмейстера, тот выдержал его взгляд. «Ох, умен, Александр Александрович, — подумал генерал. — Молодец! Если не найдем настоящего убийцу, можно подать дело так. Молодые князья повздорили из-за перстня и убили один одного. Какие претензии к полиции? Пусть отцы отношения выясняют».

— Горчаков первым делом спросит: «А где перстень?» — произнес со вздохом. — Его-то не нашли.

— Можно подобрать похожий, — поспешил Андрианов. — Вещь известная. Есть описание и фотографии.

— Князь определит подмену, — покачал головой градоначальник.

— Если отдать целым, — согласился полицмейстер. — Но ведь перстень мог попасть под камень, а на тот кто-то наступить. Народу у машины потопталось много. Оправа смялась, камень выкрошился. В таком виде подмены не заметят.

«Все продумал», — одобрил генерал.

— Займись, Александр Александрович, — произнес вполголоса. — Но держи на крайний случай. Пока продолжайте сыск. Подымите всё и всех. Пусть князья видят, что стараемся. А сейчас иди. Мне нужно привести себя в порядок, нанести визиты Юсупову и Горчакову. Тяжкая это миссия — сообщать отцам о смерти сыновей.

Андрианов встал, поклонился и вышел. «Хорошо, что согласился, — думал, спускаясь по лестнице. — Ну, так сразу понял, чем кончиться может. Надоели эти Осы! Мы для них не люди. Всех бы их убили, и слезинки бы не проронил! Даже свечку в храме поставил».

Проснулся Федор рано, до гудка. Надев рабочую одежду, умылся в душевой и вышел из казармы в переулок. У проходной подошел к женщине, раздувавшей самовар. Рядом стояла корзина с выпечкой.

— С добрым утром, Пантелеевна! — поздоровался с торговкой. — Чай горячий?

— Да, милок! — улыбнулась женщина. — Только заварила. Тебе булку иль калач? Есть ржаной, сытный.

— Его давай, — согласился Федор. — И чайку покрепче.

Недавно испеченный калач был вкусным и духмяным. Федор откусывал от ржаного кольца и запивал горячим чаем. К торговке подходили другие мастеровые из холостых, брали выпечку и стаканы с чаем. Корзина Пантелеевны скоро опустела. Федор расплатился и направился к проходной. В этот миг и раздался гудок.

О странном сне Федор вспомнил, уже подходя к цеху. «Привидится же такое! — удивился. — Душа, поселившая в голове. Вот ведь чудо!» Следом он припомнил ночное происшествие и ощутил страх. А вдруг его найдут? Что тогда? Казнь? Умирать Федору не хотелось, и он мысленно воззвал:

— Друг, ты здесь?

— Да, — отозвалось в голове. — Я всегда тут. Что тебе?

— Я боюсь, — признался Федор. — Вдруг полиция прознает?

— Сомневаюсь, — успокоил Друг. — Ты, главное, не тушуйся. Держи фэйс ящиком, а хвост пистолетом. Хрен они что пришьют.

Половины слов Друга мастеровой не понял, но успокоился. Он не в одиночестве. Есть близкая душа, с которой можно поделиться сокровенным и получить от нее совет. У него такого прежде не было. Повезло, что догадался подобрать и надеть на палец перстень…

За ним пришли ближе к полудню. Федор обтачивал очередную заготовку, когда в проходе меж станками показался мастер в сопровождении полицейского. Его Федор знал — местный городовой. Провожаемые взглядами рабочих полицейский с мастером приблизились к Федору и остановились. Мастер дал знак выключить станок.

— Дело у полиции к тебе, — сказал, когда Федор подчинился.

— И какое? — спросил Федор, вытирая руки ветошью.

— В конторе объяснят, — буркнул полицейский. — Топай!

Федор бросил ветошь на станину и пошел к выходу. Городовой устремился следом. Во дворе он держался позади, отступив на пару шагов. «Словно под конвоем, — догадался Федор. — Сторожит, чтобы не сбежал».

— Спокойствие! — раздалось в голове. — Колдунов убили у завода, и они шерстят всех подряд. Вдруг кто видел? Спросят и тебя. Держись спокойно и уверенно. Ничего не видел, ничего не знаешь. Понял?

— Да, — ответил Федор, хотя на душе кошки скребли.

В конторе городовой отвел его в комнату, где за столом обнаружился другой полицейский в мундире с серебристыми погонами на плечах. На каждом — по две звездочки вдоль просвета. Офицер[11].

— Вот, привел, — сообщил городовой. — Кошкин Федор.

— Здравия желаю, ваше благородие! — рявкнул Федор, вытянувшись.

— Ишь, бойкий! — усмехнулся офицер. — Где служил?

— В сто восьмом Саратовском, ваше благородие. В прошлом годе в запас вышел.

— Чин?

— Унтер-офицер.

— Грамотный?

— Читаю и пишу. Арифметику знаю.

— Что ж в полицию не пошел? Нам такие нужны.

— Ростом не удался, ваше благородие, полвершка не хватило[12].

— В самом деле, — согласился полицейский, измерив Федора взглядом. — Подойди, садись, — он указал на стоящий напротив табурет.

Федор подчинился.

— А скажи мне, Кошкин, — начал полицейский, не спуская с него взгляда. — Где ты был вчера вечером? Сожители по казарме показали, что куда-то выходил.

— Точно так, ваше благородие, — кивнул Федор. — Был в трактире у Лопахина.

— Что пил, ел?

— Две чарки водки, щи со щековиной, — стал перечислять Федор. — Затем каша с маслом. Покурил и пошел к себе в казарму. Разделся и лег спать.

— В котором часу?

— Не могу знать, ваше благородие, — развел Федор руками. — Нет у меня часов. Без нужды они. По гудку встаю, по нему работать заканчиваю. Помню, что темно было, а сожители мои спали. Умаялись, — усмехнулся он. — Проститутку перед этим привели, вдвоем ее пользовали.

— Тьфу, гадость! — сморщился полицейский. — Семенов, — посмотрел на городового. — Проверь в трактире, правду ли сказал.

— Сделаем! — кивнул городовой.

— Как есть правда, — перекрестился Федор. — У Лопахина меня хорошо знают, часто захожу.

— Хорошо живешь! — хмыкнул офицер. — По трактирам в будний день.

— Я, ваше благородие, справный мастеровой, — с обидой в голосе произнес Федор. — Менее пятидесяти рублев в месяц не имею. Могу себе позволить.

— Покажи кошелек! — приказал полицейский.

Федор встал, достал из кармана и положил перед ним на стол пухлый кошель. Полицейский открыл и вытряхнул на стол кучку засаленных купюр.

— Однако! — сказал, копошась в них пальцем. — Сколько здесь?

— Двести пять рублей, — с гордостью доложил Федор. — Ну, и мелочь. Я вчерась, ваше благородие, заработал три рубля, а в трактире заплатил четыре гривенника, да и те с чаевыми половому. Больше двух рублей осталось. Так и скопил.

— Мелкие купюры, — пробормотал полицейский офицер и посмотрел на Федора. — Еще деньги есть?

— Никак нет.

— Выверни карманы.

Федор подчинился.

— Посмотри его, Телегин!

Городовой подошел и обхлопал Федора, не забыв пройтись ладонями по груди, пояснице и ногам.

— Ничего нет, ваше благородие, — доложил, выпрямившись.

— В вещах смотрел?

— Первым делом. Тоже ничего.

Федор мысленно поблагодарил Друга за совет не нести деньги в казарму.

— Всегда пожалуйста! — раздалось в голове. — Изобрази недоумение. Это что за обыск?

— Дозвольте спросить, ваше благородие? — поспешил Федор. — Это с чего у меня обыскивают? Рази виноват в чем? Так скажите!

— Успокойся, Кошкин! — махнул рукой офицер. — Не тебя одного смотрят. Близ завода людей убили, а при них деньги имелись. Вот и ищем.

— Купцы, что ли?

— Бери выше, — вздохнул офицер. — Князья.

— Как же можно их убить? — делано удивился Федор. — То же колдуны.

— За словами следи, унтер! — окрысился полицейский.

— Виноват, ваше благородие! — поспешил Федор. — Осененные. Но таким, как я, к ним не подойти. Их даже пуля не берет.

— Ты откуда знаешь? — насторожился полицейский.

— Так в полку видел. Приезжали колду… Осененные на учения. Знатно огнем били. Встали — и давай кидать. Мы дивились, что в окоп не прячутся, командир роты и скажи, что стрелять в них бесполезно — пуля не берет. Щит какой-то есть. Разве что из пушки…

— Забирай свои деньги и иди! — оборвал его полицейский.

Федор подошел к столу, сгреб деньги в кошелек и вышел.

— Что скажешь о нем? — спросил полицейский городового.

— Ничего худого, — пожал тот плечами. — Мастеровой справный, поведения смирного, ни в чем предосудительном не замечен. Пьет в меру, безобразий не совершает.

— Присмотри за ним.

— Это почему?

— Дерзкий больно. Обыск ему не нравился. Невелика птица, чтобы привередничать.

— Приглядим, — пообещал городовой…

В этот день Федор работал до гудка, но норму выполнить успел. Фомич закрыл наряд, мастеровой отправился в казарму. Там первым делом проверил сундучок. Все на месте, хоть и перевернуто. Федор сложил все в привычном порядке. Встал и посмотрел на сожителей. Те валялись на койках и старательно смотрели в потолок.

— Что молчите, предатели? — спросил Федор. — Выдали меня полиции?

— Не сердись, Федя! — сел на койке Петька. — Так насели, ироды! Что делали в вечор, кто куда ходил? В комнате все перевернули. Что искали? — он пожал плечами. — Запрещенные листки, что ли?

— Деньги, — пояснил Федор. — Тут недалече князей побили.

— Ну, а мы при чем? — засопел Петька. — Вот же фараоны! Где князья, а где мы? Отбрехался?

— Да, — кивнул Федор.

— Надо это спрыснуть! — предложил Петька. — Васька сбегает. Только это… Одолжи полтину. У нас гривенник на двоих.

— Меньше баб водите! — буркнул Федор.

— Так получка завтра, — успокоил Петька. — Я отдам. Выпьем мировую, Федя?

— Не отказывай, — прозвучал голос в голове. — Пообщаюсь с пролетариатом.

— Хорошо, — кивнул Федор. — Но полтины будет мало. На, держи! — он достал из кошелька и протянул Петьке бумажный рубль. — Угощаю. Водку брать казенную, бутылки[13] хватит. На остаток — хлеб и колбаса.

— Спаси тебя Бог, Федя! — воскликнул Петька, схватил рубль и вскочил с койки. — Вместе с Васькой сбегаем. Подымайся, лежебока! — он толкнул товарища. — Федя угощает.

Пока они ходили, Федор принял душ и переоделся. Воротившиеся сожители принесли «красноголовку», хлеб и круг колбасы. Закуску разложили на оберточной бумаге. Федор сходил в душевую и помыл захватанные пальцами стаканы. Неприятно, да и проститутка пила, а она, может быть, заразная. Разлили, выпили, закусили. Завязалась беседа. Сожители стали вспоминать деревню — они были родом из Подмосковья, фабричное обучение, говорили о работе и начальстве. Федор откровенно скучал — слышал не раз. Угомонить бы болтунов, но вмешался Друг.

— Информация из первых уст — это очень важно, — сообщил Федору. — Ценный источник. Узнаёшь больше, чем из газет. Их мы тоже посмотрим, но потом. А пока слушай.

Федор не знал слова «информация», но по смыслу догадался. Потому сидел и кивал. Наконец все стали зевать и решили на боковую. Федор забежал в клозет, а затем сполоснул руки и рот под умывальником.

— Зубы не чистишь? — спросил Друг.

— Не приучен, — сказал Федор. — А нужно?

— Непременно, — укорил Друг. — Не то быстро потеряешь. А болят зубы так, что врагу не пожелаешь. У меня личные воспоминания почти не сохранилось, но вот это помню. У вас бормашины примитивные, обезболивающих нет, только морфий, а его лучше в пень. Пломбировочный материал — цемент. Остается драть. Удовольствие еще то. Будем чистить, научу как.

— Ладно, — согласился Федор.

— Знаешь, где ближайшая библиотека? — спросил Друг, когда Федор лежал под одеялом.

— Нет.

— Узнай. Только всех подряд не спрашивай — удивятся. Выходной у тебя в воскресенье?

— Да.

— Вот и навестим…

Библиотекарь изумленно смотрел на стоявшего перед ним мастерового. Одет в костюм и косоворотку, брюки заправлены в сапоги. На голове — кепка. Зайдя в помещение, посетитель ее снял и пригладил волосы ладонью. Стрижен, брит, выглядит опрятно, только что ему нужно? Это коммерческая библиотека. Сюда ходит чистая публика — преподаватели гимназий и курсов, студенты и учащиеся. Мастеровым — дорога в народную библиотеку, где бесплатно.

— Здравствуйте! — поприветствовал его посетитель, подходя к деревянному барьеру, ограждавшего служителя от публики.

— И вам не хворать, — улыбнулся библиотекарь. — Чем могу быть полезен, молодой человек?

— Нужны книги по истории России, — ответил мастеровой.

— Какие именно? — с иронией спросил библиотекарь. — Сочинения Карамзина, Ключевского, Соловьева? Или Костомарова с Иловайским?

— Всех давайте, — сказал посетитель.

— Десятки томов, — покачал головой библиотекарь. — Вы собираетесь прочесть их разом?

— Нет, конечно, — согласился посетитель. — Буду искать точку бифуркации.

— Что, простите?

— Поворотный пункт в истории.

— Их много, — улыбнулся библиотекарь. — Вот что, молодой человек. Рекомендую начать с учебника для гимназий. Как найдете интересное вам место, сообщите мне, я подберу нужного автора и том. И еще. У нас нужно платить. В народной денег не берут.

— Там выбор никакой, — ответил мастеровой. — Был уже. Сколько стоит?

— Двугривенный в читальный зал. Захотите унести книги, потребуется залог.

— Начнем с зала, — сообщил посетитель. Достал из кошелька и выложил на стойку два гривенника.

— Паспорт предъявите, — потребовал библиотекарь.

Посетитель достал из кармана книжку и положил на барьер. Библиотекарь взял журнал и списал в него имя, отчество, фамилию и адрес — завод Мальцева на Пресне. Вернул документ владельцу и отвел в читальный зал, где указал место за столом. Принес учебник. Мастеровой взял его и углубился в чтение. Библиотекарь вернулся к себе. Каково же было его удивление, когда спустя час посетитель подошел к нему.

— Кажется, нашел, — сообщил задумчиво. — Что у вас есть по периоду от Смутного времени до Петра Первого?

— Много.

— Нужны книги разных историков. В том числе иностранных.

— Иностранные большей частью на языке оригинала. Не всех перевели. Есть французские, немецкие, английские.

— Давайте всех.

Подивившись, библиотекарь спорить не стал, и вскоре перед мастеровым выросла стопка книг. Обслуживая других читателей, библиотекарь время от времени заходил в зал, где бросал взгляды на необычного посетителя. Тот ЧИТАЛ — именно так, прописными буквами. Книги листал профессионально, то есть заглядывал в содержание, находил нужную главу, после чего впивался глазами в текст. Пробегал его быстро и брал следующую книгу. Причем, как заметил библиотекарь, неважно на каком языке. Проходя мимо, он увидел, что мастеровой штудирует сочинение английского историка. Ладно бы француза или немца — эти языки библиотекарь худо-бедно знал, но англичанина? Кто их читает в России? И это мастеровой?! Или рядится под такового? Революционер, живший за границей? Но зачем тому история России? Они больше сочинения иностранных философов спрашивают — разных там Прудонов с Марксами. Не похож посетитель на ряженого. Тех выдают руки и манеры. Держатся, как господа, руки у них гладкие, с ухоженными ногтями. У этого хоть и острижены коротко, но черная каемка под ногтями имеется. Да и кожа темная от въевшегося машинного масла. Странная фигура, очень странная.

В середине дня мастеровой вышел пообедать, попросив книги со стола не убирать, потому как обязательно вернется. Что и сделал, явившись через час. Вновь читал, затем пересел к столу с подшивками газет. Просидел над ними до закрытия, встав, когда об этом напомнили.

— Нашли, что хотели? — поинтересовался библиотекарь.

— Можно сказать так, — кивнул мастеровой. — Хотя досконально не выяснил. Любит люд ученый разводить турусы на колесах. Ладно. У вас есть книги по обработке металлов?

— Нет, — покачал головой библиотекарь. — Это в технической библиотеке. Лучшая — при Московском инженерном училище, но туда посторонних не пускают. Вам, простите, зачем?

— Так я токарь, — пожал плечами посетитель. — Хочу совершенствоваться в профессии.

— Ясно, — кивнул библиотекарь. — Если так, то рекомендую книги купить. Вы ведь будете пользоваться ими постоянно.

— Точно, — согласился посетитель.

— Позвольте поинтересоваться, — не удержался библиотекарь. — Вы, вроде, мастеровой, но читаете на иностранных языках. Это не все выпускники университетов могут.

— В приюте выучился, — ответил посетитель. — Опекала меня там инокиня Агафия. Добрая душа, Царствие ей Небесное, — он перекрестился. — Вот и обучила. Много знала, — посетитель вздохнул. — Да и склонность к языкам у меня имеется.

— Что же дальше учиться не пошли? С такими-то способностями?

— Кому нужен сирота? — вновь вздохнул мастеровой. — Кто за него станет хлопотать? Покровительница умерла, а меня отдали в фабричную школу. Так и стал мастеровым. Спасибо вам и до свидания.

Библиотекарь проводил его долгим взглядом. «Ой, не ладно с твоим происхождением, — подумал. — Просто так обучать сироту языкам не станут. Не чужим ты инокине приходился. А способность к языкам у простеца? Не смешите. А вот у Осененных это запросто. Точно чей-то бастард. Для того и книги по истории брал — искал про деяния предков. Гербовник[14] не спросил, значит, род свой знает. Интересно, из каких будет?» Ответа на этот вопрос библиотекарь не нашел и выбросил мысль из головы. Разные люди к нему захаживают.

А странный мастеровой в библиотеке более не появился…

— Для чего мы смотрели книги? — спросил Федор на обратном пути.

— Разобраться хотел, — пояснил Друг. — Этот мир похож на мой. Ну, как я это представляю — жил-то веком позже. Похож, да не тот. У нас не было Осененных, и они не играли такую роль в обществе. Князья с графьями имелись, как и прочие аристократы, но без этих ваших штук — льдом кидаться. Захотел узнать, как и почему.

— Удалось?

— Вроде. Осененные появились еще в Смутное время. Есть запись о бояриче Момчило, который бил ляхов огнем, а поплечник[15] Хвост — ледовым дробом. После колдунов как бы не было, но скорей всего таились. Церковь подобное хулиганство не приветствовала. Дескать, бесовщина, козни дьявола. А вот Петр I колдунов приветил. У него было свое отношение к религии, он и колокола с церквей снимал, чтобы перелить на пушки. Так возник полк Осененных Благодатью, — Друг хмыкнул. — Мундиры Петр им даровал черно-желтые, от того и стали звать колдунов Осами. Правильно сделал, между прочим. Если уж огнем швыряться, то в врага. При нем все по уму было, а потом пошло не так. Человек — животное ленивое, ему воевать влом. Идти в поход, терпеть стужу и лишения — нафига такое счастье? Да еще ядром по кумполу можно получить. В Петербурге на балах рассекать приятнее. Царь Ос в кулаке держал, а как умер, все и поползло. Осененные стали возводить на трон монархов. Это интереснее, да и плюшек больше. Превратились в паразитов.

— Так они все офицеры! — удивился Федор. — При армии числятся.

— Сколько ты служил?

— Три года.

— Часто видел?

— Один раз. Приезжали на учения.

— Вот тебе и ответ. Ваши Осененные в иностранных ресторанах золотом сорят. Покупают там дома, шлюх, драгоценности для них, разъезжают по курортам. Наша знать тоже так себя вела, в результате потеряла все, зачастую вместе с жизнью. Революция их смела. Как бы здесь не повторилось.

— Не похоже, — возразил Федор. — Социлисты у нас есть, только мало. Их полиция ловит — и в Сибирь. На завод к нам как-то приходил один, к забастовке призывал. А с чего нам бастовать? Платят хорошо, получку не задерживают. Штрафами не мучают, а, ну, выпишут, так за дело. Так что взяли социлиста и свели в участок.

— Ты участвовал?

— Без меня справились.

— Вот и не лезь!

Федор обиженно замолчал. Друг тоже притих. Показался трамвай, идущий к Пресненской заставе, Федор забрался в вагон и доехал им до нужной остановки, заплатив кондуктору пятак. Вышел и потопал к заводу.

— Не сердись, — внезапно раздалось в голове. — Я бываю резок. Характер такой.

— И у меня не сахар, — вздохнул Федор.

— Не хочу, чтобы ты лез в политику, — объяснил Друг. — Пустая трата времени. Нам с тобой много сделать предстоит. А для этого учиться и учиться.

— Ладно, — согласился Федор, — учиться буду. Мне понравилось читать на иностранных языках. Раньше ведь не знал, а тут гляжу и понимаю.

— Значит, знания передаются, — заключил Друг. — Это хорошо — будет легче. А то времени в обрез.

— Почему?

— Война будет.

— С кем?

— С Германией.

— Пусть попробует! — хмыкнул Федор. — Мы их враз!

— Шапками закидаем, — вздохнул Друг. — В моем мире тоже так считали. Мобилизовали унтеров, и — всех в строй. Было их так много, что на отделение приходилось по нескольку вместо одного[16]. В первых же боях положили цвет армии, а потом выяснилось, что солдат учить некому. Унтер — он важнее офицера, без него все сыплется. Тебя сразу призовут — запас первой очереди, и убьют тут же. Нам такой хоккей не нужен. Следует уцелеть и стране пользу принести. Понял?

— Да, — сказал Федор. — Смешно было слышать, как ты библиотекарю сказал, что в приюте языкам обучили. Не было того. В приюте было голодно и холодно. За малейшую провинность секли.

Он вздохнул.

— Не тушуйся, Федя! — ободрил Друг. — Мы им всем еще покажем. А сейчас неплохо б выпить чарочку и закусить.

Федор согласился и зашел в знакомый трактир — как раз показался на пути. Заказал селянку на мясном бульоне и котлету с кашей. Половой принес графинчик водки и наполнил из нее стопку. Федор влил жгучую жидкость в рот, крякнул и принялся за еду. Горячая, ароматная селянка проваливалась в желудок, наполняя рот мясным, острым вкусом. Опустошив миску, Федор налил еще стопку, выпил и принялся за котлету. Держа ее за косточку, обгладывал сочное мясо. За этим занятием и застал его городовой — тот самый, что приходил на завод. Зайдя в трактир, городовой окинул зал взглядом и решительно направился к Федору.

— Добрый вечер! — поздоровался с ним мастеровой и отложил котлету. — Присаживайся, Семеныч! Водки выпьешь?

— А давай! — махнул рукой городовой и устроился напротив.

Федор наполнил стопку из графинчика. Городовой взял ее двумя пальцами, посмотрел на свет и опрокинул в рот. Крякнув, разгладил усы.

— Закусить желаете? — спросил мастеровой. — Сейчас полового кликну.

— Сыт, — покачал головой Семенович. — Лучше скажи, где шлялся целый день? Заходил в казарму, а твои и говорят: как ушел утром, так и не появлялся.

— По Москве гулял, — пожал плечами Федор. — В цирк зашел на клоунов посмотреть. Лошадки там ученые. В трактире посидел. Что не так, Семенович?

— Пристав[17] наказал за тобой смотреть, — вздохнул городовой. — Не нравишься ты его помощнику. Говорит: дерзкий. А мне, понимаешь, делать нечего, как за тобой ходить. Сам-то знаю, что человек справный, ни в чем дурном не замечен, но начальству не прикажешь. Съехал бы ты, что ли?

— Эт куда? — удивился Федор.

— На другой участок. Я бы так и доложил: объект более не проживает. Пусть у других голова болит.

— Соглашайся! — раздался в голове Федора голос Друга. — Это выход. Здесь оставаться нельзя, но съезжать было подозрительно. Тут же сами предлагают. На заводе так и скажешь: полиция велела.

— Съеду, — сказал Федор городовому. — Сам думал взять расчет — мало платят. Добрый токарь на заводе сто рублев может получать, коли мастерством владеет.

— Вот и ладно, — обрадовался Семеныч. — Прощай, Федор! Благодарствую за угощение.

Он встал и пошел к выходу. Федор проводил его взглядом, после чего доел остывшую котлету и кашу. Расплатился и вышел из трактира.

— И куда поедем? — спросил Друга за порогом.

— В Тулу, — сообщил тот.

— Почему туда? — удивился Федор.

— Там Императорский оружейный завод, — объяснил Друг. — У меня есть, что им предложить. Мастеровых оттуда призывать не будут — в войну понадобится оружие.

— А возьмут? — засомневался Федор.

— Если правильно себя подать, — успокоил Друг. — Слушайся меня, и мы заставим это мир вздрогнуть!

Паровоз, пыхтя дымом из трубы, подкатил к Московско-Курскому вокзалу. Встал, лязгнув сцепками. Открылись двери вагонов, и на перрон стали выходить пассажиры. Из синих и желтых[18] — купцы, офицеры, чиновники и помещики. Шли дамы в шелковых платьях и шляпках. Из зеленых вагонов валил простой люд — мастеровые, крестьяне, женщины в платочках. На перроне стало суетно. Засновали носильщики с бляхами на груди, громко предлагая свои услуги, вопили разносчики, рекламируя немудреный товар: булки, пряники, леденцы. В толкотне и гаме никто не обратил внимания на мужчину, вышедшего из зеленого вагона. На нем был легкий бумажный[19] костюм без жилетки, косоворотка и кепка. На ногах — ботинки коричневой кожи. В руках он нес такого же цвета саквояж и чемодан. Пройдя перроном, Федор, а это был он, выбрался на привокзальную площадь и подошел к извозчику, грустившему на облучке. Причина грусти читалась без труда: денежных пассажиров расхватали конкуренты.

— Свободен, шеф? — спросил мужчина, ставя чемодан на землю. — Или ждешь кого?

Что такое «шеф» извозчик не знал, но вопрос понял. Опытным взглядом окинул вопрошавшего. Одет как мастеровой, но во все новое, саквояж и чемодан дорогие. Деньги явно есть.

— Двугривенный в любой конец, — буркнул хмуро.

— Дам три, если отвезешь к дому, где сдают квартиры, — пообещал потенциальный седок. — Только, чтобы дом хороший: водопровод, электричество, ванна и теплый клозет. И неподалеку от оружейного завода. Есть такой?

— Разве что на Миллионной, — почесал в затылке извозчик. — Доходный дом советницы Хвостовой[20]. Но там дорого.

— Ничего, — сказал мастеровой и забросил чемодан в коляску. Следом впрыгнул сам. — Трогай, шеф!

Дорогой они обгоняли пассажиров, решивших сэкономить на извозчике. Навьюченные сумками и узлами, они брели к городу[21], заняв всю дорогу. Извозчику приходилось покрикивать, чтобы расступились. Наконец, дорога освободилась, и коляска въехала в город. Седок молчал, хотя было видно, что в Туле он впервые. Такие обычно пристают с вопросами. Отвечать извозчик не любил — был из неразговорчивых. Если бы он слышал диалог, который шел в голове седока, то сильно удивился бы.

— Зачем гривенник переплатил! — возмущался Федор. — Он бы и за два отвез, а то и менее. Следовало торговаться. Все так делают.

— Успокойся, Федя! — отвечал Друг. — Привыкай жить по-новому. Мы с тобой не босяки с Привоза. Уважаемые люди, и должны вести себя соответствующе.

— А еще чемоданы эти, ботинки, костюм из чесучи, — продолжал ворчать Федор. — Ладно полотняный, в нем по летнему времени не жарко. Чесуча-то зачем? Шерстяной дешевле стоит. И какой! Из бостона.

— В шерстяном запаришься, — возражал Друг. — Чесуча легкая, пропускает воздух. Ваша нынешняя мода — телу смерть. Выходной костюм обязательно с жилеткой независимо от погоды. А коли жара? Да еще белье дебильное — кальсоны и рубаха. Взмокнешь. Маек и трусов нет.

— Это что? — удивился Федор.

— Легкое белье. Сорочка без рукавов и подштанники выше колена.

— Кожа от штанин зудеть будет, — не одобрил Федор.

— Если ткань шерстяная, — возразил Друг, — ну, а ноги потные. В чесуче не запаришься.

— Дом захотел дорогой, — не отстал Федор. — Нахрена нам квартира? Ночевать можно и в гостинице. У нас места нет. Неизвестно примут ли и какое жалованье положат. Может, зря ехали.

— Предоставь это мне, — успокоил Друг. — На завод сразу не попремся. Оглядимся, знания подтянем. Для того и квартира. Ну, а деньги… Сколько из-под камня достал?

— Шесть сотенных.

— Твое жалованье за год.

— Больше ста уже потратили, — буркнул Федор.

— Ну, и хрен с ними! Не жалей. Лучше посмотри вокруг. Нравится? Нам тут жить…

Пока длилась эта перепалка коляска миновала мост через Упу и стала подниматься по Миллионной. Возле длинного кирпичного здания извозчик остановился.

— Доходный дом Хвостовой, — объявил, указав кнутом. — С вас три гривенника.

— Свободные квартиры здесь имеются? — поинтересовался седок.

— Сами спросите, — буркнул извозчик и протянул ладонь. — Деньги!

Седок спорить не стал, отсчитал ему монетки, взял чемодан с саквояжем и спрыгнул на мостовую. Извозчик проводил его взглядом.

«Ну, ну! — подумал злорадно. — Заждались вас здесь».

— Но, пошла! — прикрикнул на кобылку, шлепнув ту вожжой. Следовало уезжать как можно поскорее. У Хвостовой седоку дадут от ворот поворот, а скандала извозчик не хотел. Он свое дело сделал. Ну, а что не предупредил, так не спрашивали.

Аглая пребывала в дурном настроении. С одной стороны, радость — наконец освободил квартиру поручик, надоевший безобразиями. То пьянку шумную затеет, то непотребных девок приведет. А те скачут и орут, словно лошади в стойле. Жильцы жаловались и грозились полицией. Пришлось пообещать поручику сообщить о его художествах командиру полка. Офицер съехал, но не заплатил, задолжав за два месяца. Обещал вернуть, только перспективы виделись туманными. Денежки — тю-тю. Аглая этого не любила, потому и переживала.

Было время, когда такие заботы ее не волновали. В восемнадцать лет Аглаю выдали замуж за коллежского советника Хвостова. Жених был много старше, вдов, имел взрослых сыновей, зато служил по финансовому ведомству, где занимался акцизами. В Туле слыл завидной партией. А семья Аглаи была небогатой. Отец — учитель гимназии с невеликим жалованьем, двое сыновей и дочь, которая, считай, бесприданница. Кто ж такую замуж возьмет? И тут появился Хвостов. Красотой он, правда, не блистал и в принцы не годился. Не герой романа. Аглая поплакала и смирилась — лучше так, чем в девках оставаться. Скоро поняла, что горевала зря. Николай Гаврилович жену обожал. Не жалел денег на наряды и украшения. В женских собраниях Аглае отводили почетное место — госпожа коллежская советница[22]. В Москве или Петербурге таких, может, пруд пруди, а вот в Туле обыскаться. Дамы, годившиеся ей в матери, кланялись первыми. Глазками сверкали, но никуда не денешься — этикет.

Так прошло десять лет. Детей у пары не случилось, но Хвостов не переживал — у него имелись сыновья. Мачеху они не выносили, что Аглаю не тревожило — пасынки жили далеко. Один — в Вильно, а другой в Пензе. Муж дал им образование и пристроил на службу, после чего объявил:

— На мои деньги не рассчитывайте. Я начинал коллежским регистратором[23] и всего добился сам. Вот и вы старайтесь. Что делать, знаете. Я же поживу для себя — заслужил.

Любви к мачехе у детей такое заявление не добавило. Аглае было наплевать. Муж ее любил и заботился. Приобрел доходный дом на ее имя. Так поступали многие чиновники. Купишь сам, спросят: деньги-то откуда? Жалованье хоть приличное, но на дом не хватит. Ну, а так жена приданое вложила. Не беда, что у Аглаи его не было совсем: кто об этом знает?

Дом был новым и большим. Его начал строить купец, но не завершил — разорился. Банк выставил дом на торги, тут Хвостов и подсуетился. Чтобы довести дом до ума, взял кредит — опять-таки на ее имя.

— Не волнуйся, душенька! — успокоил жену. — При моих доходах мы ссуду быстро вернем. Выплатим — и заживем припеваючи. Мне скоро пенсион выйдет, срок подходит. Держать в должности не будут — много на нее желающих. Доходы упадут, а тут дом будет кормить.

Так бы и случилось, не срази советника удар. Молодой вдове после похорон пришлось окунуться в прозу жизни. Для начала разобраться с пасынками — те претендовали на наследство. Кое-что им перепало, но по мелочи. Раззевали рот на дом, но не получилось — на ее имя оформлен. Она купила, ей и принадлежит. Но зато возвращать кредит пришлось тоже ей. А там выплаты — вспомнить больно. Как вдове чиновника ей оформили пенсион, но его и близко не хватало. Банк предлагал дом купить, но Аглая отказалась. Он же заселен, жильцы деньги платят. Кто же продает дойную корову?

— Лучше постоянный доход, чем деньги сразу, — учил ее муж. — Пусть даже их много. Они все равно кончатся, а тут все при тебе.

Выплаты банку забирали доход почти целиком, но Аглая не печалилась. Рассчитается, и все будет ее. Пришлось, правда, сократить расходы. Она переехала в собственный дом, где заняла квартиру из двух комнат. Скромно, но не нужно платить. С делами управлялась без управляющего: хлопотно, но опять-таки экономия. В собраниях почти не бывала — на наряды не хватало денег. Можно и во вдовьем, но срок траура кончается. Придешь в ношенном — поползет молва: советница обнищала. Не беда: пару лет можно потерпеть. Придет час, и она вновь станет блистать в обществе. А тут этот поручик… Тридцать рублей задолжал, скотина! Половина ее пенсиона. Ей ссуду выплачивать из него?

Стук в дверь оторвал ее от терзаний.

— Войдите! — отозвалась Аглая. Это кого принесло?

Дверь отворилась, в комнату заглянул швейцар. Аглае приходилось его держать — дом-то приличный. Тоже вот расход. Пусть всего пять рублей в месяц[24], но и это деньги. Аглая скривилась.

— Прощения просим, — поклонился швейцар, — там квартиру снять хочут. Мужчина, молодой.

— Кто таков? — спросила Аглая, оживившись. — Он представился?

— Говорит: мастеровой.

— Мы не сдаем квартиры рабочим! — рассердилась Аглая.

— Так и сказал, — поспешил швейцар. — Говорю: тут чистая публика обитает. Ну, а он в ответ: так и я не грязный. Да и деньги у меня есть.

— Цену называл?

— Да, госпожа советница. Ответил, что согласен. Попросил вас позвать.

Аглая задумалась. Можно, конечно, наглеца выставить, но деньги уплывут. Лето, желающих снять жилье в городе нет совсем. Состоятельные господа переселяются на дачи, чтобы жить на природе. Вывозят семейства и даже мебель. С квартир съезжают или оставляют за собой, но за сниженную плату. Чтобы не терять жильцов, приходится терпеть.

— Как он выглядит? — спросила.

— Как обычный мастеровой. Полотняный костюм и косоворотка. Но ботинки на ногах дорогие, как и чемодан с саквояжем.

— Я поговорю с ним, — сказала Аглая и встала из-за стола. Надо разобраться. В конце концов недолго отказать.

По лестнице она спустилась на первый этаж. Швейцар топал позади. Незнакомца Аглая увидела издали. У входных дверей топтался молодой человек в светлом полотняном костюме. Рядом стояли чемодан и саквояж. Швейцар не соврал — недешевые.

— Вы хотели меня видеть? — спросила Аглая, подойдя ближе.

Кандидат в жильцы повернулся к ней и улыбнулся.

— Bonjour, Madame. Êtes-vous la maîtresse de cette merveilleuse maison?[25]

От неожиданности Аглая растерялась. Французский она знала — все-таки гимназия за плечами, но, чтобы на нем говорил мастеровой?

— Уи, — выдавила, придя в себя.

— Je ne m'attendais pas à ce que vous soyez si jeune et belle. Ce sera plus agréable de vivre ici[26], — продолжил мастеровой. Или не мастеровой вовсе? — Меня зовут Федором, фамилия Кошкин, — добавил по-русски. — Как обращаться к вам?

— Коллежская советница, — отчеканила Аглая.

— Хочу снять квартиру, госпожа советница.

— Готовы платить пятнадцать рублей в месяц? С наступлением холодов дополнительно еще пять за отопление.

— Почему бы нет? — пожал плечами Кошкин. — Мастеровой высшей квалификации, как я, получает как армейский капитан. Могу себе позволить.

Аглая задумалась. С одной стороны хорошо — нашелся жилец. С другой — он мастеровой. У нее дом для чистой публики. Инженер, купец, врач, директор гимназии… Как отнесутся к соседству?

— Не тревожьтесь, госпожа советница, — поспешил мастеровой, видно, догадавшись о ее терзаниях. — Человек я смирный, в быту скромен. Водку пьянствовать не буду, безобразия нарушать тоже, — он улыбнулся. — Если обману, прогоните — и все дела.

— Хорошо! — тряхнула головой Аглая. — Идемте, покажу квартиру.

Она сняла нужный ключ с доски над столом швейцара и пошла вперед. Кошкин, подхватив с пола вещи, двинулся следом. Квартира располагалась в дальнем конце первого этажа. Аглая отперла дверь и вошла внутрь. Там посторонилась, пропуская нового жильца. Тот прошел вперед и, поставив вещи, огляделся.

— Сорок квадратных аршин[27], — стала перечислять Аглая. — Два окна. Освещение электрическое, — она указала на свисавшую с потолка лампочку на шнуре. — Отопление паровое, зимой тепло. Кровать железная, никелированная, с панцирной сеткой[28]. Мягкая перина и подушки. Есть умывальник, шкаф, буфет с посудой, стол и два стула. Все необходимое для жизни.

Кошкин подошел к кровати, отогнул покрывало с одеялом и пощупал белье.

— Меняют раз в месяц, — просветила Аглая. — Хотите чаще — заплатите прачке. Она же постирает ваше белье. Горничная убирает раз в неделю. Дополнительно — за отдельную плату. Почистить и погладить вещи тоже к ней. Понадобится послать в лавку иль трактир, скажете швейцару. Он кликнет мальчика. Горничную тоже позовет.

Кошкин подошел к окну, отодвинул штору и попробовал его открыть. Получилось легко.

— Уходя, закрывайте за собой, — предупредила Аглая. — Вдруг влезет кто и обворует. Так-то место здесь спокойное, но бывает.

— Хорошо, — кивнул мастеровой. — Клозет и ванная?

— Идемте, — позвала Аглая.

Нужные места располагались неподалеку, Кошкин их внимательно исследовал. Хмыкнул, увидав вделанный в пол эмалированный, чугунный унитаз со сливным бачком на высокой трубе. Чтоб пустить воду требовалось дернуть за свисавшую на цепочке фаянсовую грушу. В ванной он открыл кран и попробовал рукой воду.

— Холодная.

— Нагревается колонкой на дровах, — Аглая указала на узкий, железный ящик рядом с ванной. От него к глухой стене вела жестяная труба. — Только вот испортилась, дымит. Ну, так лето на дворе, можно потерпеть. Баня есть неподалеку.

— А если починю? — спросил мастеровой.

— А сможете? — засомневалась Аглая.

— В этом доме я смогу все, — усмехнулся Кошкин. — От водопровода и электричества до телефона. Им, кстати, пользоваться можно?

— За отдельную плату[29], — уточнила Аглая. — Захотите позвонить, оставьте гривенник швейцару. Позвонят вам — платить не нужно, но швейцару, который к аппарату позовет, следует дать на чай.

— Понял, — кивнул Кошкин. — Ну, так что с колонкой?

— Как почините — хоть каждый день мойтесь, — сказала Аглая. — Дрова в подвале. И еще. Самовар у нас не греют, но можно вскипятить чайник на спиртовой горелке — он в буфете есть. Спирт купите в аптеке.

— Договорились, — кивнул Кошкин. — Меня все устраивает.

— Тогда пожалуйте плату — за два месяца вперед.

Кошкин удивленно поднял брови, но полез в карман. Достал пухлый бумажник, извлек из него две купюры — багрово-серую и синюю[30] и протянул ей.

— Благодарю, — Аглая взяла деньги и спрятала их в карман платья. — И еще паспорт для прописки[31].

Он отдал ей документ.

— Ключ от двери в замке, — сообщила Аглая. — Уходя, оставляйте швейцару. Так не потеряется, да и горничной нужен, чтоб прибраться. До свидания.

Она повернулась и пошла к себе. По пути велела швейцару позвать к ней горничную. Та не заставила себя ждать и явилась почти следом.

— Вот что, Фрося, — сообщила ей Аглая. — У нас новый жилец. В шестом нумере, где ранее поручик квартировал. Пригляди за ним.

— Для чего? — удивилась горничная.

— Непонятный он какой-то. Говорит, что мастеровой, и, похоже, что не врет — при заводе в Москве жил. Так в паспорте значится. Кстати, отнеси его в участок для прописки, — Аглая протянула Фросе серую книжицу. Та взяла и спрятала в карман фартука. — Но со мной мастеровой по-французски заговорил. Причем, бойко так, и произношение у него правильное — как в гимназии учился. Комплимент сделал, будто дворянин какой. Странно это. Дровяную колонку в ванной первого этажа починить взялся. Я-то разрешила, ну, а вдруг сломает? Скажешь мне, как выйдет. Все, иди!

Горничная поклонилась и убежала. Аглая достала из кармана полученные от жильца купюры и внимательно рассмотрела. Печать четкая, водяные знаки наличествуют. На фальшивые не похожи. Только на душе все равно тревожно. Кто этот странный мастеровой? Ей только с полицией неприятностей не хватает. Она спрятала деньги в шкатулку и вздохнула. Но с другой стороны — прибыток, тридцать рублей ее. Не придется пенсион затрагивать, чтобы банку заплатить.

… Фрося заявилась к вечеру.

— Значица так, — начала, устроившись на предложенном хозяйкой стуле. — Паспорт я снесла, городовой завтра сам отдаст.

— Этот не упустит, — усмехнулась Аглая. — Что жилец?

— Ходил к дому Ермолаева-Зверева на Киевской, — доложила горничная. — Вызнал у швейцара, где тут лавки, Клим и подсказал. Вернулся на извозчике. Чего-то накупил, мальчик свертки нес. Сам книги тащил.

— Книги? — удивилась Хвостова.

— Вот такую стопку! — показала Фрося. — Сложил все у себя, переоделся в темное и велел швейцару подать лестницу в ванную. Дескать, поручение хозяйки исполняет — колонку починить. Клим принес. Жилец на нее взобрался и кусок трубы снял — кривой такой. Он его «коленом» обозвал. Попросил у меня старую газету, завернул в нее и во двор вынес. Там вычистил из колена сажу. Нам сказал, что нельзя воду сосной с елкой греть — от них сажи много.

— А чем можно? — заинтересовалась Аглая.

— Осина и ольха, — сообщила Фрося. — Дуб годится. Так сказал. Говорит: они сажи не дают, более того, ее сжигают. В подвале перебрал дрова — подходящие отложил. Спросил меня, сколько нужно для колонки, я сказала. Он отнес их в ванну, где сложил в колонку и пристроил трубу обратно. Подпалил дрова — и колонка загудела. Никакого дыма!

— Починил, значит, — обрадовалась Аглая.

— Точно так, — подтвердила Фрося. — Он велел Климу унести лестницу, ну, а мне прибрать — сажи там насыпалось. Я сделала и ушла. Спустя время решила поглядеть — как с водой? Захожу, а он в ванне плещется, дверь за собой не запер. Увидал меня и заулыбался. «Хорошо, что ты зашла, красавишна, — говорит. — Мне бы спинку потереть». И мочалку тянет.

— Охальник! — покачала головой Аглая.

— Да еще какой! — подтвердила Фрося. — Я ему в ответ: «Не жена я вам, чтобы спины натирать, а порядочная девушка!»

— Ну, а он?

— Засмеялся. «Ладно, — говорит. — Загляни ко мне через часок. Работа для тебя будет».

— Ну, а ты?

— Конечно заглянула — от работы я не бегаю. Мне копейка не помешает. Захожу, а он чай пьет. Дорогой такой — из жестяной банки. На тарелке кусок пирога лежит. Сам в халате со шнурами — не дешевом. Рублев десять стоит, поди. Увидал меня, заулыбался и на койку кажет: «Вон работа для тебя, красавишна, шить умеешь?» Я, прямь, обиделась: чтобы я да не умела? Но смолчала. Подхожу к койке, а на ней белье мужское, новое совсем. «Что сделать?» — спрашиваю. Он в ответ: «Из рубах выпори рукава, проймы заруби. У подштанников отрежь штанины, чтобы мне до середины бедра. Края тоже заруби». «Это ж панталоны дамские получатся, — говорю. — Кто ж такое носит?» Он как засмеется! «Уморила! — говорит. — Ну, какое дамское? Там ширинка спереди! Кружева с воланчиками где? Это чтоб не жарко было». Я плечами пожала и взяла — хозяин-барин. «А еще в шкафу костюм новый и сорочка белая, — говорит. — Их погладь». Заглянула в шкаф — висят. Аккуратно так, на тремпелях. Носовые платки сложены, рядом чистые носки. У поручика-то все валялось — грязное и чистое вперемешку. Я все забрала и ушла. Быстро сделала — там работы ничего. Принесла обратно, он осмотрел и похвалил. Полтину дал, — похвасталась горничная. — Не жадный.

Она достала из кармана фартука монету и продемонстрировала ее хозяйке.

— Что еще заметила? — спросила Аглая.

— Ну… — Фрося захихикала. — Когда в ванне он сидел… У него спина и грудь волосатые. Чисто обезьян!

— Нашла на что смотреть! — сморщилась Аглая.

— Я же не подглядывала, — оправдалась Фрося. — Что ж он дверь не запирает? Люди говорят, — сказала, снизив голос, — что такие волосатые дюже страстные в постели. Женок любят так, что те кричат от удовольствия.

— Тьфу, бесстыжая! — плюнула Хвостова. — Прочь поди!

Горничная встала и ушла. По спине было видно, что она смеется. «Вот же дура! — подумала Аглая. — Страсть ей подавай! А сама читает по слогам». Злость, однако, улетучилась. Аглая разделась, прочитала вечернее правило и легла в постель. Час не поздний, но вставать ей рано. Это прежде она спала до полудня. Сейчас на ней дом с прислугой, и за всем нужен глаз да глаз. Быть хозяйкой хлопотно.

Сон, что пришел к ней, оказался непотребным. Перед Аглаей предстал обнаженный Кошкин, если не считать дамских панталон до колен. Грудь жильца густо покрывал курчавый волос.

— Touchez, Madame, — сказал он ей, указав на свою грудь. — Je vous assure que c'est très agréable. Vous ne le regretterez pas[32].

— Как вы смеете! — возмутилась Аглая. — Я коллежская советница!

— Ce n'est pas un obstacle à l'amour[33], — подмигнул он ей. — Je vais vous montrer quelque chose.

Он наклонился и стал стаскивать с себя панталоны.

— Прекратите! — крикнула Аглая. — Я в полицию пожалуюсь!

— Ну и дура! — нагрубил он и растворился в воздухе.

Аглая пробудилась и некоторое время лежала, ощущая, как бьется в груди сердце. Приснится же такое! А все Фрося с ее бесстыжими разговорами. Выгнать ее что ли? Подумав, Аглая решила, что не стоит. Горничная у нее старательная, жильцы довольны. А что речи бесстыжие ведет, так что взять с глупой девки? В рабочей слободе росла. Аглая смежила веки. Таясь даже от себя, она хотела досмотреть сон. Чтобы грубиян все же показал, что у него в панталонах…

— Хорошо как! — сказал Федор, накрываясь одеялом. — Ванная, перина, комната на одного. Никогда в такой роскоши не жил.

— Ну, а ты зудел, — хмыкнул друг. — То ли еще будет!

— Ты зачем по-французски говорил? — спросил Федор. — У хозяйки аж глаза на лоб полезли.

— Удивить хотел. Не сдала б она квартиру мастеровому. Ну, а так… Раз французский знает — человек культурный.

— Денег взяла с нас вперед…

— Но зато квартира наша. Или недоволен?

— Что ты! — завертел головой Федор. — Еще б Фросю под бочок, так и вовсе сказка.

— Придержи коней! — взволновался Друг. — Фрося замуж хочет, аж пищит — то по ней видно. Не успеешь пернуть, как захомутают.

— Ну, и что? — возразил Федор. — Девка работящая и красивая. Сиськи видел? Во! Задница какая!

— Тоже мне ценитель красоты! — хмыкнул Друг. — Сиськи, задница… Не затем мы сюда ехали. Этих сисек по России горы. Если чешется в штанах, то найди вдову. Вот хозяйку, например.

— Что ты! — изумился Федор. — Я ей не ровня. Она ж дворянка!

— Ну, и что? Хрен ровни не ищет. Повидал я этих фиф — к нам на сервис приезжали. Тачка — миллионы стоит, брюликов на ней — центнер. А сама стреляет глазками в парней. Они ж замуж по расчету выходили. Мужья много старше или все в делах. На жену или времени нет, или хрен вялый. Ну, а той хочется. Была у нас комната с диваном, вот туда их и водили. Драли только так. Слесаря-то молодые, члены словно кость. Ну, и дамочки довольны — сервис на высоте! У себя в кругу особо не вильнешь — мигом муж узнает. Здесь же причина уважительная — авто забарахлило.

Друг захохотал.

— Ты их… тоже? — спросил Федор.

— Нет. К тому времени немолод был, и терпеть их не могу, кошек драных.

— Что такое сервис?

— Мастерская по ремонту автомобилей. У нас женщины их водят — машины-то другие. Две педальки, коробка-автомат, руль можно пальчиками крутить — такой легкий.

— Ты в машинах понимаешь?

— Не совсем. Я там в мастерской работал. Подточить, подшлифовать, иногда деталь сделать. Попадались пепелацы, к которым запчасти не найти или ждать долго. Вот и точил. По образованию я военный инженер. Отслужил срок, на пенсию вышел молодым. Довелось повоевать, ранен был. Это засчитали. Посидел чуток на пенсии — скучно. Руки у меня были. Я в военное училище со срочной поступал, до нее работал на заводе. Попросился в сервис — взяли, ну, а там пошло. Постепенно на оружие перешел.

— Это как?

— Охотой увлекался. Ну, а ружья там — полуфабрикат. Крепкая основа, но подгонка никакая. Я свой карабин до ума довел, показал друзьям. Попросили сделать им. Мне не жалко. Так пошла молва, понесли другие. Этим уж за деньги. Клиентов набежало много. Из сервиса ушел, стал работать на себя. Все легально: мастерская, разрешения, полиция проверяла постоянно. Ну, так я не нарушал. Прежде чем в работу взять, документы спрашивал. Данные записывал. Никакого левака — репутацию берег. Что мне только не несли! Ружья, пистолеты, револьверы… Были и с кремневыми замками, эти восстанавливал. Есть там любители старины, огнестрел коллекционируют. Не беда, что состояние не боевое, но замок чтоб исправный был. Показать гостям, курком щелкнуть. Платили хорошо. Экспертом стал, даже за границу ездил.

— Языки для этого учил?

— У меня к ним способность. Где б не жил — перенимал. В Кишиневе на молдавском говорил, в Ташкенте — на узбекском. Английский и немецкий знал со школы, французский выучил на пенсии. Чем больше языков знаешь, тем легче новый изучать. Звали в переводчики, но не захотел. Руками работать интереснее.

— А в каких ты был чинах?

— Не помню, — вздохнул Друг. — Вроде, в небольших — капитан или майор.

— Ого!

— Это здесь «ого». Подпоручик — уже величина: дворянин, ваше благородие. У нас их за людей не считали. Бегает какой-то лейтенантик, ну, так их море.

— А зачем книги по металлам покупал? Ты же инженер?

— Зато ты — нет. Просто так передать знания не могу — только при совместном изучении. Это первая причина. Есть вторая. Станки, материалы, технологии — все другое. Там я точно знал, для чего какую сталь взять, обработать чем, закалить и отпустить. Здесь же нуб полный.

— Это кто?

— Новичок, ничего не знающий.

— Не скажи! — возразил Федор. — Колонку мигом починил.

— Ну, так что там сложного? Коль дымит — проблема с дымоходом. А она откуда? Если прежде не было, значит, сажа. Вычистить — и все дела.

— Про дрова знаешь…

— Дача у меня с печкой была, много лет ее топил. Раз почистив дымоход, плюнул на такое счастье. Люди подсказали: не топи елкой и сосной, чередуй с ольхой или осиной. Десять лет затем не чистил — не было нужды.

— Как ты много знаешь! — пригорюнился Федор. — Не чета мне.

— Ну, так жизнь прожил. Слышал поговорку: «Если б молодость знала, если б старость могла»? Есть возможность ее изменить. Слушайся меня, и мы прорвемся. D'accord?[34]

— Уи, — ответил Федор и уснул.

Утро началось с неожиданного визита. Федор встал, умылся, попил чаю с булками, почистил зубы и сел за книги. И тут в дверь постучали.

— Войдите! — сказал Федор, удивившись.

Дверь распахнулась, и в комнату шагнул полицейский. Был он росл, широкоплеч и носил пышные усы.

— Доброго здоровьичка! — сказал гость, подходя к столу. — Городовой среднего оклада[35] Коновалов. Прибыл познакомиться с новым обитателем моего участка. Вы позволите? — он указал на стул.

— Присаживайтесь, — кивнул Федор. — Как вас звать, господин городовой?

— Никанор Кузьмич.

— А меня Федор Иванович.

— Это нам известно, — городовой достал из кармана и положил на стол паспорт Кошкина. — Решил отнести, заодно и познакомиться. Положено, знаете ли, проживающих на участке знать. Служба такая.

— Понимаю, — вновь кивнул Федор.

Полицейский как-то укоризненно глянул на него — будто ждал чего другого.

— Для какой цели прибыли в Тулу? — спросил, переходя на официальный тон.

— Поступить на оружейный завод.

— В качестве кого?

— Токарь я.

— Мастеровые в таких домах не живут, — покачал головой Коновалов. — И как только госпожа Хвостова вам квартиру сдала?

— Вам известно, Никанор Кузьмич, сколько получает токарь высшей квалификации?

— Ну… — задумался полицейский. — На моем участке мастеровых не проживает, точно не скажу. Рублев пятьдесят, наверное.

— А сто двадцать не хотите[36]?

— Да не может быть! — изумился Коновалов. — Это ж больше, чем у околоточного надзирателя.

— Может, Никанор Кузьмич, — хмыкнул Федор. — А теперь вопрос. Почему я с таким жалованьем не могу жить в доме госпожи советницы?

— Жалованья у вас пока нет, — поднял палец кверху Коновалов.

— Будет, — заверил Федор.

Полицейский не нашелся, что сказать, и скользнул взглядом по столу. Зацепился им за стопку книг.

— Что читаете?

— Можете взглянуть.

Полицейский подтащил стопку к себе и стал брать книги одну за другой.

— «Обработка металлов резанием», — забормотал, читая названия. — «Стали и их свойства», «Станки и инструменты для обработки металла» … Для чего вам это, господин Кошкин? Если вы и так добрый мастеровой?

— Чтобы получить сто двадцать рублей. Вот приду я на завод, где меня не знают. Непременно захотят испытать. Спросит меня мастер: «Какую инструментальную сталь[37] нужно взять для резца по стали? А для чугуна? Какие обороты шпинделя нужно установить для этих материалов?» Не отвечу, скажут, что хреновый из меня токарь. Только и могу, что болты точить за тридцать рублей в месяц.

— Мудрено, — вздохнул полицейских. — Мне такого не запомнить. Из Москвы зачем уехали? Там заводов больше.

— Как и мастеровых. Все заводы обошел — денежные места заняты. Добрые люди подскажи: «Поезжай в Тулу. Там, на оружейном, знающих мастеровых ценят».

— Это так, — согласился Коновалов. — Мы хоть не столица, но к людям с пониманием. Но порядок у нас свой. Вот, примеру, заглянул к вам городовой. Паспорт сам принес, уважение оказал. Полагается отблагодарить.

— Сколько? — спросил Федор, догадавшись.

— За такое — рублик.

Федор встал, прошел к шкафу, достал из кармана пиджака портмоне и извлек из него светло-коричневую банкноту. Подойдя к столу, протянул ее городовому.

— Благодарствую, — сказал тот, пряча рубль в карман. — Если вдруг что по моей части, обращайтесь без стеснения. — И еще. По великим праздникам прихожу поздравлять жильцов. Тут уж меньше трешницы нельзя, потому как обида.

— А какие праздники у вас великие? — уточнил Федор.

— Как у всех, — пожал плечами полицейский. — Рождество, Пасха, Троица, Рождество Пресвятой Богородицы. Троица, кстати, скоро.

— Заходите, Никанор Кузьмич, — сказал Федор. — Не обижу.

— Доброго вам места, господин Кошкин! — кивнул полицейский и вышел.

— Вот же мент! — прозвучал в голове Федора голос Друга. — Даже здесь крышуют.

— А у вас не было? — спросил Федор, догадавшись о смысле непонятных слов.

— Если бы! — вздохнул Друг. — Только брали больше. Ладно, Федя, за учебу!

У заводоуправления стояли люди. Подойдя ближе, Черемисин окинул их наметанным взглядом. Поношенные пиджаки, а то и вовсе косоворотки, мятые штаны, заправленные в порыжевшие сапоги. Некоторые даже в опорках. Понятно.

— Работу ищите? — спросил, подойдя ближе.

— Да, — загомонили в толпе. — Возьмите, господин хороший! Явите милость.

Черемисин сморщился.

— Чернорабочие не нужны, — объявил громко. — Поденщики — тоже. Мастеровых недавно в отпуска отправили. Берем умеющих работать на нескольких станках. Таковые имеются?

Ответом стало молчание.

— Расходитесь! — махнул рукой Черемисин. — Не толпитесь у конторы.

— Завтра приходить? — спросил кто-то.

— Завтра будет то же. Расходитесь.

Толпа недовольно заворчала и стала расползаться. Скоро пространство перед конторой опустело. Остался лишь один. Черемисин присмотрелся. Молодой мужчина, невысокий, коренастый. Одет в коричневый костюм из чесучи, и такую же жилетку. Ее пересекала серебряная цепочка часов. Белая сорочка с отложным воротником, галстук-регат[38]. На голове — летняя фуражка с мягким околышем, на ногах — ботинки. Странная фигура. Чей-то служащий? Не похож. Приказчик? Вряд ли. Мастеровой? Они так не одеваются. Вместо жилеток носят широкие пояса, ботинкам предпочитают сапоги.

— Вы ко мне? — спросил Черемисин.

— Насчет места, — уточнил незнакомец. — Я мастеровой-многостаночник. Мастер на все руки.

— Следуй за мной! — бросил Черемисин и пошел к конторе.

В кабинете он предложил мастеровому сесть, сам устроился напротив за столом.

— Как зовут?

— Кошкин, Федор.

— Ко мне обращаться: господин инспектор. Специальность?

— Токарь, фрезеровщик, шлифовщик и так далее. Работаю на любых станках. Слесарное дело знаю. На все руки мастер, как изволили сказать.

Черемисин глянул на гостя с подозрением. Ишь, как пыжится! Явно врет — слишком молодой для таких заявлений.

— Где работал раньше?

— На заводе Мальцева в Москве.

— Почему взял расчет?

— Скучно стало. Одно и тоже каждый день. Я разнообразие люблю.

— Почему к нам? Мастеровые много, где нужны.

— Нравится оружие. На военной службе при оружейной мастерской работал. Многое чинил: ружья, пулеметы, револьверы. Хорошо знаю их устройство. Господа офицеры приносили пистолеты и охотничье оружие. Что угодно в порядок приведу, — улыбнулся мастеровой.

«Неужели? — подумал Черемисин. — Рогов давно просит найти ему оружейника. Только где же взять? На дороге не валяются. Хорошего токаря сыскать — проблема[39], а тут сразу всё. Да и молод больно. Что ж, проверим». Он достал из ящика стола небольшой металлический цилиндрик.

— Что это за деталь? — он протянул его Кошкину. — От чего?

Тот встал, подошел ближе и взял цилиндрик. Рассмотрев, повертел в пальцах и положил на столешницу.

— Болт Гринера, запирает стволы охотничьего ружья. Сделан небрежно. Присутствует конусность, где-то в пару соток. Вот тут, — он указал на косо срезанный край цилиндрика.

— Чем это грозит?

— Может в отверстие не зайти.

— Погодите!

Черемисин встал, подошел к шкафу и достал из него часть разобранного ружья — приклад с замком. Вернувшись к столу, взял болт и попытался вставить его в отверстие сбоку. Не получилось — болт вошел только на две трети.

— Подлецы косорукие! — выругался Черемисин.

— Это не беда, господин инспектор, — отозвался Кошкин. — Поправить — плевое дело. Отверстие чутка развернуть или болт подшлифовать.

— Паспорт есть? — спросил Черемисин, кладя ружье на стол.

Кошкин протянул ему серую книжицу. Инспектор быстро пролистал ее, остановившись на записи о прописке. Мастеровой поселился в доме Хвостовой. Ничего себе! Там и Черемисину дорого. Он вернул паспорт и достал из ящика блокнот.

— Выпишу тебе записку, — сказал, опустившись на стул. — В инструментальной мастерской отдашь штабс-капитану Рогову. Он решит, годишься ли. Если нет, приходи обратно, место подберем.

— А насчет жалованья?

— Тоже у него, — сморщился инспектор. Ишь, ушлый! Ничего не сделал, а про жалованье спрашивает.

Черемисин не хотел признаться, что неприязнь его продиктована завистью. Кошкин жил в доме, о котором инспектор много слышал. Паровое отопление, теплый клозет, ванна с горячей водой. Самому бы перебраться, только денег жалко. Когда у тебя на руках семья… Эх!

…Инструментальную мастерскую Федор отыскал скоро. Войдя внутрь, встал, разглядывая длинное, просторное помещение. Возле стен станки — разные. Токарные, шарошечные[40], долбежные, сверлильные. В отдалении — верстаки с тисками. За ними трудились рабочие: точили, строгали, сверлили. Шорхали напильниками. На вошедшего в мастерскую посетителя не обратили внимания. Заняты люди.

В центре мастерской стояли трое мужчин. Двое в мундирах: один высокий и стройный, второй низенький и пузатый. Третий явно мастеровой — по одежде видно. Немолодой — из-под кепки выбивается седина. Он держал что-то в руках, остальные рассматривали и, похоже, спорили. Федор подошел ближе.

— Не годится сталь, — говорил мастеровой. — Резцы ломаются один за другим.

— Может, руки кривые? — хмыкнул высокий офицер.

— Зря вы так, Михаил Игнатьевич! — покачал головой низенький. — Матвеев у меня лучший токарь. Если что говорит, так и есть. Нужно идти к начальнику производства, пусть меняют сталь для заготовок. Иначе сорвем выполнение заказа.

— Не быстрое дело, Николай Егорович, — возразил высокий. — Мы его в любом случае сорвем. Интенданты на дыбы встанут. Пока будем ругаться — время уйдет. Да и нас по головке не погладят. Дескать, просмотрели.

— А другой выход есть? — буркнул низенький.

Все трое замолчали. Федор воспользовался паузой и кашлянул, привлекая к себя внимание.

— Извините, ваши благородия, кто из вас будет Рогов?

Все трое недовольно посмотрели на него.

— Я буду, — сказал высокий. — Вам чего?

— Инспектор просил передать, — Федор протянул ему записку.

Рогов взял и быстро пробежал ее глазами.

— Черемисин пишет, что нашел нам квалифицированного оружейника, — сообщил остальным. — Это правда? — посмотрел на Федора.

— Так точно, ваше благородие! — доложил Кошкин.

— Может, он что подскажет, — хмыкнул низенький. — Дай ему, Матвеев.

Мастеровой протянул Федору короткую заготовку и резец. Кошкин взял их, рассмотрел, затем поднес заготовку к глазу и глянул в отверстие, направив его в сторону окна.

— Револьверный ствол? — уточнил. — Для нагана? Нарезы не выходят?

— Да, — подтвердил мастеровой.

— Сталь заготовки вязкая, — заключил Федор. — Зуб резца застревает и ломается. Не получится.

— Без тебя бы не разобрались, — буркнул мастеровой.

— Тут дорн нужен, — как ни в чем ни бывало продолжил Федор. — С ним получится.

— Что такое «дорн»? — удивился Рогов.

— Прошивка, протяжка, пуансон, — пояснил Кошкин. — Раз сталь вязкая, применять без зубьев. Нарезы дорн выдавит. Там глубина меньше сотой дюйма.

— Пятнадцать сотых миллиметра[41], — уточнил Рогов. — А где взять этот ваш… дорн?

— Сделать, — пожал плечами Федор.

— Сможешь?

— Да.

— Что нужно?

— Пруток оружейной стали, резцы, фрезы, измерительный инструмент. И еще рабочая одежда. Не в костюме же работать, — улыбнулся Федор.

— Ермолай Устинович! — подозвал Рогов немолодого мужчину в рабочем халате. — Вот тут мастеровой… Как зовут?

— Кошкин, Федор.

— Кошкин будет делать дорн. Обеспечь необходимым. Он скажет…

Спустя пять минут Федор работал за токарным станком. Привычно крутил маховички, наблюдая, как резец снимает с прутка стружку. Рогов с Ермолаем Устиновичем, наблюдали за ним, отойдя в сторону. Другой офицер с Матевеевым ушли. Вот Федор остановил станок, достал заготовку из патрона и замерил штангенциркулем. Удовлетворенно кивнул и перешел к шарошечному станку.

— Что скажешь, Устинович? — спросил Рогов мастера.

— На токарном станке работать умеет, — ответил тот. — Размер на глаз ловит. Деталь замерил не в патроне, а когда достал. Не знаю, что с этим дорном выйдет, но мастеровой толковый. Нужно брать.

— Поглядим, — буркнул Рогов.

Федор завершил работу на шарошечном станке и подошел к ним.

— Нужно закалить, — сказал, протягивая дорн. — Только так, чтоб не повело. Припуск я оставил, но коли много…

— Сделаем! — сказал мастер и, забрав дорн, ушел.

В его отсутствие Рогов расспросил Федора, устроив небольшой экзамен. Мастеровой отвечал уверенно, и штабс-капитан решил, что мастер не ошибся. Выйдет что у них с дорном или нет, но в мастерскую Кошкина взять стоит. Вернулся Ермолаевич, неся в руках еще теплый дорн. Федор обтер его ветошью, закрепил в патроне токарного станка и, попросив правочный брусок, довел до нужного размера.

— Готово! — сказал, протянув дорн Рогову.

— Идем! — сказал тот, забирая инструмент.

Они втроем перешли в другой цех, где нашли Матвеева. Не успели подойти, как рядом появился низенький офицер.

— Ну-ка, ну-ка, — сказал, забирая дорн у Рогова. — Быстро сделали, — заметил, разглядывая инструмент. — Думаете, поможет?

— Испытайте, ваше благородие! — предложил Федор.

— Давай, Матвеев! — приказал офицер.

Токарь взял у него дорн, закрепил его в суппорте, затем — заготовку в патроне. Подскочивший Федор взял масленку и обильно полил из нее инструмент.

— Обязательно нужно, — объяснил. — Всякий раз.

Матвеев подвел инструмент к заготовке. Тонкий конец дорна скользнул в канал ствола, и мастеровой включил подачу. Легкий скрип — и дорн прошел отверстие. Матвеев отключил шпиндель и достал заготовку вместе с дорном. Вытащил инструмент и обтер ствол ветошью. Глянул внутрь, повернув в сторону окна. Проверил отверстие калибром.

— Тютелька в тютельку, — обронил удивленно.

— Дай! — попросил низенький офицер.

Разглядев ствол, протянул его Рогову. Следом посмотрел Ермолаевич и лишь потом — Федор.

— Идеально, — заключил низенький. — Канал просто блестит. Сделай еще десять стволов, — велел Матвееву. — Или пока не сломается.

Мастеровой приступил к работе. Офицер достал из кармана часы и следил за ним, время от времени бросая взгляд на циферблат. Наконец, Матвеев завершил работу.

— Как с размерами у последнего? — спросил низенький.

— Как и с первым, — ответил мастеровой.

— Продолжай! — велел офицер и посмотрел на Рогова. — Поздравляю, Михаил Игнатьевич! Решили проблему. Да еще как! Три минуты на ствол — это в десять раз скорее прежнего. Берете этого молодца? — он указал на Федора.

— Да, — кивнул штабс-капитан.

— Хорошо. Мне потребуется сотня дорнов. Далее поглядим.

По возвращению в мастерскую, Рогов завел Федора в кабинет.

— Приходи завтра в семь утра, — объявил, предложив сесть. — Будешь делать дорны. Инспектору я скажу, что беру. Выпишет пропуск. Жалованье — девяносто рублей.

— Не пойдет, ваше благородие! — покрутил головой Федор. — Маловато будет.

— Сколько хочешь? — удивился Рогов.

— Сто двадцать.

— Ничего себе! — возмутился штабс-капитан. — У нас столько мастера получают, так они сколько на заводе проработали! Ты же молодой.

— Но проблему с нарезами решил я, — возразил Федор. — Иль не так? Не договоримся — уеду в Сестрорецк. Там добрые оружейники нужны.

— Без ножа режешь, Кошкин! — вздохнул Рогов. — Не в моей воле столько дать. Лишь начальник завода может. Ну, а он откажет — наперед знаю.

— А давайте так, ваше благородие, — предложил Федор. — Соглашаюсь на девяносто. Только вы, спустя пару месяцев, похлопочете, чтоб добавили. Ежели докажу полезность, разумеется.

— Моего слова достаточно? — сощурился штабс-капитан.

— Вы же офицер, — кивнул Федор. — А они слово держат.

— Хитрован! — погрозил ему пальцем Рогов. — Ладно, по рукам. Жду тебя завтра…

— Ты чего спорил? — спросил Федор Друга, когда они вышли за проходную — Девяносто — это очень хорошо. Я рассчитывал на семьдесят.

— Да с моей квалификацией и сто двадцать мало, — буркнул Друг. — Я поболее этих инженеров знаю. Простейшую проблему не могли решить, о протяжках не слыхали. Ладно, поглядим. Разберемся с дорнами, конструированием займемся. Для начала револьверов.

— Почему их?

— У нас наган на вооружении полвека стоял, три войны[42] прошел. С ним вохра[43] и в восьмидесятые ходила. Хотя револьвер — так себе. Да, надежный, легкий, и в руке удобно лежит. Зато спуск тугой, а перезарядить — горе и беда. Плохо в России с короткостволом. Школы нет, если что и сделают, то без слез не взглянешь. Пулеметы с автоматами лучшие в мире, а вот с пистолетами проблема. За границей они сейчас в тренде. Но возьмем тот же люгер, браунинг или кольт. Нет у них преимуществ перед револьверами. Магазин — семь-восемь патронов, у нагана — семь. Но зато он постоянно готов к бою — не нужно загонять патрон в ствол. Не забудешь снять с предохранителя, потому что его нет. Если вдруг осечка, нажимаешь на спуск повторно — и готово. В пистолете нужно выбросить бракованный патрон…

Слыша это, Федор улыбался. К ворчанию Друга он привык. Ну, так что взять со старика? Зато помощь от него — ого-го-го какая! Федор и мечтать не мог, что не пройдет и месяца, как заживет барином. Отдельная квартира с прислугой, отменное жалованье… Повезло, что тогда у реки догадался надеть на палец перстень.

— Спасибо, Друг! — сказал мысленно. — Рад, что ты у меня есть.

— Да всегда пожалуйста! — откликнулось в голове. — В трактир зайдем? Есть хочется.

— Непременно, — пообещал Федор. — Можно и чарочку пропустить. Как-никак место получили.

— Да какое это место! — хмыкнул Друг. — А насчет чарочки согласен. Можно даже две. А вот более — ни-ни. Завтра рано вставать.

— D'accord (согласен)! — кивнул Федор.

— Здравствуйте, ваше сиятельство!

Юсупов кивнул и оценивающе посмотрел на гостя. Среднего роста, крепкого сложения, на вид лет тридцати с хвостиком. Лицо обычное, невыразительное, на такого глянешь и забудешь. Небольшой, тонкий шрам на щеке — явно от клинка. Пуля оставляет более страшные следы. Одет скромно, но со вкусом — костюм-тройка, белая сорочка со стоячим воротником, которую почти полностью прикрывает широкий галстук. На ногах черные ботинки, но не лаковые, а обычные, хотя начищены до блеска. Поперек жилета — цепочка часов. На вид — почетный гражданин[44] среднего достатка, коих в Москве тысячи.

— Проходите, — сказал князь, указав на кресло.

Гость не заставил себя упрашивать и присел.

— Мне рекомендовали вас как специалиста в деликатных делах, — начал князь. — Лучшего из лучших. Это так?

— Да, — не стал скромничать гость.

— Понимаете, зачем вас пригласили?

— Полагаю, что в связи с постигшим вас горем.

Князь кивнул — ответ ему понравился. Гость не стал расшаркиваться в фальшивых соболезнованиях. Значит, человек дела.

— Правильно полагаете. Результаты расследования вам известны?

— Точно так, ваше сиятельство, — подтвердил гость.

— Полиция пришла к выводу, что мой сын и юный Горчаков убили друг друга взаимно. Только я этому не верю! — князь в сердцах хватил кулаком по столу. — Кинетиком Горчаков был весьма слабым — это раз. Невозможно бросить камень с Ледяным копьем в груди — это два. Феликса убил кто-то другой. Убедить в том государя мне не удалось. Сын признан виновным в нападении, мне предстоит выплатить виру Горчакову[45]. Черт бы с ней, но я потерял наследника. Единственного и любимого сына…

Князь смолк, и на некоторое время в кабинете установилась тишина.

— У меня нет возможности действовать официально, — наконец продолжил Юсупов. — Потому пригласил вас. Я хочу, чтобы убийцу моего сына нашли. Возьметесь?

— Да, — ответил гость.

— Справитесь?

— Вам не зря меня рекомендовали.

— Что вам нужно?

— Время и деньги.

— Во времени не ограничиваю — пусть даже год. Главное — найдите! Ежемесячно присылайте мне отчет о проделанной работе. Деньги — вот! — князь достал из ящика стола пачку купюр и бросил перед собой. — Здесь пять тысяч рублей. Это на расходы и аванс. Справитесь с заданием, получите столько же.

Гость встал, подошел к столу, взял пачку и сунул ее в карман.

— Что делать, как найду виновного? — спросил.

— Не вздумайте убить! — нахмурился князь. — Вернее, попытаться. С Осененным вы не справитесь.

— Это мог быть простец, — сказал гость.

— Простецу невозможно убить Осененного, — покачал головой Юсупов.

— Если тот ожидает нападения, — возразил гость. — Но удар могли нанести внезапно.

— Вы неплохо разбираетесь в наших делах, — удивился князь.

— Вы не первый Осененный из моих заказчиков, — сказал гость.

— Может быть простец, — согласился князь. — Хотя в это я не верю. Тот забрал бы деньги — их же много было. Но пропал лишь перстень Горчакова.

— Так его нашли! — удивился гость. — Я читал в газетах.

— Чепуха! — покачал головой Юсупов. — Это не Ловец душ. Горчаков его признал, ну, так хотел досадить мне. И корыстный интерес имелся. У него большая семья, но род небогатый. За полученную виру он устроит будущее детей. Перстень мне показывали — на нем нет следов духа. Я умею это чувствовать. Феликс тоже умел, потому и хотел купить. Зачем простецу Ловец душ?

— Я могу спросить? — поинтересовался гость.

— Говорите! — разрешил князь.

— Для чего Феликс хотел купить перстень? Просто для коллекции?

— Это долгий разговор, господин…

— Хоффман, — подсказал гость.

— Вы присядьте, — предложил князь.

Гость вернулся к креслу.

— Это старая легенда, — начал Юсупов. — И она гласит, что к нам периодически залетают неприкаянные души из других миров. Как и почему это происходит неизвестно — на все воля Творца, но еще в древних летописях есть тому свидетельства. Упоминаются люди, которым удалось эти души приручить и уговорить жить вместе. А теперь представьте, господин Хоффман, что внутри вас два сознания — ваше собственное и еще одно. Вы спите, а оно бодрствует, вы заняты, а оно бдит. Никакой враг не сможет подкрасться незаметно. Это лишь одно из преимуществ. Летописцы пишут, что подселенные души часто наделяли хозяев неизвестными никому знаниями, что позволяло тем делать великие открытия, повергать соперников или другим путем добиваться могущества. Есть исследования, которые утверждают, что некоторые из великих людей стали таковыми вследствие подселения.

— Не читал, — покрутил головой Хоффман.

— Вы и не могли, — хмыкнул Юсупов. — Этих книг не продают, нет их и в библиотеках. Доступны только Осененным, да и то не всем. Я решил вам рассказать, потому что это может навести на след убийцы. Если кто-то, где-то неожиданно станет выделяться среди прочих — повод присмотреться.

— Как происходит подселение души? — спросил Хоффман.

— Пишут, что она сама выбирает хозяина. Или признает, или нет. Горчакова не признала. Вот подлец! — выругался князь. — Он ведь мог разрешить Феликсу надеть перстень. Не признала бы душа сына, так и спора не случилось. А коли бы выбрала, заплатили. Я скупиться бы не стал. Только что теперь…

Князь угрюмо замолчал.

— Я могу спросить? — нарушил тишину Хоффман.

— Да, — кивнул Юсупов.

— Душа могла выбрать простеца?

— Не исключено, — сказал князь, подумав. — Все-таки стоите на своем?

— Отработаю и эту версию, — пояснил Хоффман. — Раз она возможна. Вот представьте ситуацию: в глухой пресненский переулок сворачивает автомобиль. Из него выходят молодые Осененные, затевают спор. Свидетелем сцены становится простец…

— Как он оказался там? Да еще в такое время? — покачал головой Юсупов.

— Например, искал, чего украсть, — не смутился Хоффман. — Там же склад Перфильева. Увидав автомобиль, вор затаился в темноте. Ну, а далее… После смерти Горчакова мог решиться на убийство. Все же деньги… Сделал черное дело, подобрал перстень и надел его на палец. Вполне естественное желание. Душа его возьми и признай. Научила, как действовать далее, например, не брать денег, чтобы избежать наказания. Она ведь в этом заинтересована?

— Да, — согласился князь. — Со смертью хозяина умирает и душа. Вы умеете думать, господин Хоффман.

— Для того меня и зовут, — ответил гость. — А теперь хочу спросить. Если убийца Осененный, я сообщаю вам о нем. Что делать с простецом?

— Доставьте его мне! — князь сжал кулак. — Заплачу вдвое. Справитесь?

— Не извольте сомневаться, — заверил Хофман.

— С чего начнете?

— С отчетов полицейских.

— Они же не нашли убийцу!

— Потому что не умеют делать выводы. Старательные — это да, но не слишком умные. Потому и служат за смешное жалованье. Могут говорить с убийцей и не понять, что это тот, кого ищут. Я же, прочитав отчеты, замечу такового.

— Вам позволят их прочесть?

— Разумеется, — губы гостя тронула улыбка. — Я же говорил, что жалованье у полицейских смешное.

— Действуйте, господин Хоффман! — сказал князь. — Жду от вас вестей.

С дорнами Федор разобрался быстро, для чего привлек к делу других мастеровых — с позволения Рогова, конечно. Самому точить инструменты постоянно было скучно — «влом», как сказал Друг. Да и Рогов захотел, чтобы мастеровые знали, как изготовить дорн. Федор объяснил рабочим, что это такое, заточил нужные резцы, и дело пошло. Свою сотню инструментов низенький офицер — его фамилия была Куликов — получил скоро. А затем попросил Федора посмотреть свежим взглядом на производственный процесс в цехе — с разрешения Рогова, естественно. Федор посмотрел. После чего долго слушал ругань Друга.

— Это ж мрак! — возмущался подселенец. — Фасонные детали до ума доводят напильниками. Сплошной ручной труд! Удивительно еще, что наганы стреляют.

— Мы можем им помочь? — спросил Федор.

— Займемся, — буркнул Друг.

И они занялись. Для начала внедрили обработку заготовок фасонных деталей по копиру. Пришлось усовершенствовать фрезерный (пардон, шарошечный) станок. Труда это не составило: Федор, он же Друг, набросал на бумаге чертеж приспособления, его быстро изготовили в мастерской. Испытали, получили результат, сделали еще десяток. Выработка резко возросла, более того, теперь к станкам можно было ставить низкоквалифицированных рабочих. Разобравшись с этим, Федор изменил (Друг сказал «модернизировал») финишную обработку. Шлифовальная шкурка здесь имелась, но ее почему-то не догадались использовать для доводки деталей. Федор сделал шлифовальные круги. Сразу не пошло, пришлось показать, а потом стоять за спиной рабочих. Со временем получилось, напильники сложили в ящики. Усовершенствовали и другие процессы. Выпуск револьверов вырос почти вдвое. Более того, сократился брак, а качество оружия улучшилось. Это отметили испытатели и военная приемка.

Куликов улыбался, как кот, нашедший забытую на столе колбасу. К Федору он обращался по имени-отчеству, не гнушался пожать руку. Наладились отношения с Роговым. Тот был построже, но Федора хвалил. Ну, так было за что. Руководство завода оценило работу мастерской, и поощрило начальника. Перепало и мастеровым по составленному Роговым списку. Премию получил и Куликов, что имело неожиданные для Федора последствия. Но об этом позже.

Поначалу в мастерской на Федора смотрели косо. Появился, понимаешь ли, пришлый, и пытается стариков учить. А они ему в отцы годятся. С этим Федор разобрался легко. В первое же воскресенье пригласил мастеровых в трактир. Стол накрыл богатый — с выпивкой и закуской. Обратившись к приглашенным, заявил, что безмерно рад работать с такими мастерами. Что давно мечтал попасть на оружейный завод, потому что здесь есть у кого поучиться. Речь ему составил Друг. Мастеровые выслушали благожелательно, выпили, сытно поели и пришли к выводу, что Федор хоть и молодой, но к старшим уважительный — угостил на славу. Не стесняется спросить совета, а, получив его, благодарит. Знает много, но не заносится. Свой человек, рабочий. Двое мастеровых, выпив, сообщили Федору, что имеют на выданье дочерей. Девки добрые, работящие. Они будут рады видеть его в гостях. Федор поблагодарил и пообещал подумать.

Припахала его и хозяйка. Неосторожно сказанные слова, что в доме он сможет починить все, не забыла. Для начала попросила разобраться с подтекающими кранами. Друг сказал, что ему это интересно, Федор купил в лавке инструмент и занялся. Справился быстро. Следом попросили менять электрические лампочки. Оказалось, этим занимается монтер, которого нужно звать и, естественно, платить. Друг очень удивился, но, поразмыслив, заявил:

— И у нас такое было. Вырастили поколение ЕГЭ. У меня в школе труд преподавали, каждый парень мог держать в руках молоток. А уж лампочку сменить… Нынешние, если что не так, лезут в интернет. Ролик «Как вскипятить воду» набирает миллионы просмотров. Дебилы… Здесь хоть понятно: электричество для них, как для папуасов телевизор.

Федор ничего не понял, но лампочки менял. Нравилось. Обретя Друга, мастеровой ощутил тягу к знаниям. Освещение в доме было смешанным. Под потолками висели лампочки, дававшие тусклый, желтый свет. «Ватт 40–60», — оценил Друг. На столах стояли лампы керосиновые. Светили хорошо, но коптили и воняли. Жильцы, впрочем, не жаловались — привыкли. Некоторые использовали свечи. Все это Федор разглядел, приходя в квартиры. Замена лампочек проходила так. Швейцар нес лестницу-стремянку, Федор следом — лампочку, выданную хозяйкой. При этом та вздыхала: лампочки стоили дорого — потому как импортные, а служили недолго. В России лампочек не производили. В квартире швейцар ставил лестницу, Федор забирался наверх, где и производил процесс. Если жильцы были дома, они приходили смотреть. Наблюдали, широко открыв глаза. Друг при этом смеялся.

— Что тут хитрого? — веселился. — Обычный винтовой цоколь: одну выкрутил, другую завернул. Проще некуда.

Закрутив лампочку, Федор протирал колбу чистой тряпицей. «Так прослужит дольше», — говорил Друг. Пару раз ему пытались дать на чай. Федор отказывался и просил отблагодарить швейцара: он ведь лестницу тащил. Раз следить за заменой явилось целое семейство: чиновник в вицмундире, его дородная супруга и две дочки — пухленькие и смешливые. По завершению работы чиновник дал гривенник швейцару, другой протянул монтеру.

— Извините, ваше благородие, — отказался Федор. — Но я это делаю не за деньги.

— А чего ради? — удивился глава семейства.

— Хозяйке помогаю. Она женщина вдовая, одинокая, как откажешь? Да и жалованье у меня приличное.

— И какое же? — поинтересовался чиновник.

— Как у армейского капитана.

— Слышала, дорогая? — обратился чиновник к жене. — Вот за кого дочек нужно выдавать! А то ищем…

Супруга в ответ фыркнула, чиновник захохотал, дочки посмотрели на Федора с интересом.

С отладкой производства Федор провозился до конца лета. Завершив, вздохнул с облегчением — надоело. Пора конструированием заняться. Он как раз набрасывал на листке эскиз, когда прибежал посыльный и передал приказ зайти к Рогову. Федор отложил рисунок и отправился. В кабинете, помимо начальника мастерской, оказался и Куликов. Во взглядах офицеров, устремленных на него, Федор разглядел какое-то странное веселье.

— Садись, Федор Иванович! — предложил Куликов. — Разговор есть.

Кошкин подчинился.

— Для начала добрая весть, — начал Рогов. — Начальник завода утвердил тебе жалованье. Сто двадцать рублей.

— Благодарю, ваше благородие! — сказал Федор.

— Это не все, — подхватил Куликов. — Подписан приказ о награде отличившимся. Тебе — триста рублей.

Федор не успел ответить, как офицер продолжил:

— Нам с Михаилом по тысяче, а еще представление на досрочное производство в чин. Всем этим мы обязаны тебе. Прими искреннюю благодарность. Приглашаем отметить награду в воскресенье, в ресторане.

— А так можно? — спросил Федор.

— Почему нет? — удивился Куликов.

— Вы дворяне, я мастеровой.

— Что я говорил? — повернулся Куликов к Рогову. — Скромен, как истинный талант. Можно, Федор. А насчет дворянства… Я сын мастерового. Окончил реальное училище, поступил в Михайловское артиллерийское, где познакомился с Мишей. Он тоже не потомственный дворянин, из офицерских детей[46]. Вместе получили назначение на Тульский завод.

— Так вы друзья? — догадался Федор.

— С училища, — подтвердил Куликов. — Но на людях не показываем, потому как субординация. Что скажешь?

— Соглашайся! — посоветовал Друг. — В ближний круг зовут. Это дорогого стоит.

— Непременно приду, ваше благородие! — сказал Кошкин.

— Вот славно, — заключил Куликов. — Мы будем с женами, так что можешь взять невесту. Есть такая?

— Не завел еще, — развел руками Федор.

— Если будешь так работать, скоро заведешь, — улыбнулся Куликов. — Маменьки прохода не дадут. Нас вот с Мишей быстро охмурили.

— Коля! — насупился Рогов.

— Шутка, Миша! — поспешил Куликов. — Не подумай, Федор: жены у нас замечательные. Жаждут познакомиться: мы им уши прожужжали про тебя.

— Болтун! — хмыкнул Рогов, впрочем, незлобиво.

В назначенный час принаряженный Федор топтался у ресторана. Чувствовал себя не в своей тарелке. Шею давил накрахмаленный воротничок сорочки, потела голова под котелком, купленным для такого случая. Офицеров с женами все не было. «Передумали, что ли? — тосковал Федор. — Что же делать? Уйти? Вдруг явятся, а меня нет?» Наконец к ресторану подкатила коляска. Опущенный верх позволял разглядеть в ней Рогова с Куликовым, а еще двух дам. Коляска остановилась, офицеры спрыгнули на тротуар и помогли выйти женам.

— Вот и наш герой, — улыбнулся Федору Куликов. — Добрый вечер. Извини, что опоздали. Пока собрались… Женишься — узнаешь, как бывает.

— Николя! — укорила офицера низенькая, пухленькая дама.

— Молчу, молчу, дорогая! — улыбнулся Куликов. — Алевтина Григорьевна, Полина Александровна, позвольте вам представить Федора Ивановича Кошкина. Золотые руки, светлая голова, гордость Тульского оружейного завода.

Федор снял с головы котелок и поклонился.

— Здравствуйте, ваши благородия.

— Обращайтесь к нам по именам и отчествам, — предложила Полина Александровна — та самая пухленькая дама, удивительно походившая на мужа. Жена Рогова, высокая и худощавая, сморщилась, но кивнула.

— С этой будут проблемы, — оценил Друг.

— Дамы, прошу! — Куликов указал на ресторан. — Нас стерлядка заждалась. И молодая телятина.

Он плотоядно пошевелил усами. Швейцар открыл им дверь, и компания вошла в ресторан. Там офицеры и Федор сдали головные уборы гардеробщику, дамы остались в шляпках. Подскочивший официант отвел их к столику. Тот располагался у сцены, где бренчал на пианино молодой человек с длинными волосами и во фраке. Стол укрывала белая, накрахмаленная скатерть. Поверх стояли фужеры и лежали серебряные приборы.

— Я не умею ими пользоваться! — запаниковал Федор. Мысленно, конечно.

— Не ссы! — отозвался Друг. — Я умею.

Офицеры помогли женам сесть, заняли места рядом. Федор примостился с краю.

— Шампанское неси! — велел Куликов официанту. — И стерлядку под соусом бешамель.

— Сей минут! — сказал официант и умчался. Обратно появился с серебряным ведерком в руках. Из него торчало горлышко бутылки. Официант поставил ведерко на стол, сорвал с горлышка фольгу и с легким хлопком извлек пробку. Завернув бутылку в салфетку, разлил шампанское по бокалам. После чего снова убежал.

— Дамы, господа! — Куликов поднял свой бокал. — За здоровье присутствующих!

— И награды! — добавил Рогов.

— Будет здоровье, будут и награды, — хмыкнул Куликов и в два глотка осушил бокал.

— Николя! — укорила его супруга.

— Ерунда! — ответил Куликов. — Легкая шипучка.

Федор пригубил из своего бокала.

— Кислятина! — пожаловался Другу.

— Она вся такая, — отозвалось в голове. — Виду не показывай. На нас смотрят. Сейчас мы их удивим.

— Вдова Клико? — спросил Федор, ставя бокал.

— Точно! — кивнул Куликов. — Разбираетесь, Федор Иванович? Не ожидал.

— Доводилось пробовать, — скромно сказал Федор. Дамы наградили его удивленными взглядами.

Подскочил официант с подносом. Расставил перед гостями тарелки с запеченной стерлядью, в центр стола водрузил блюда с тонко нарезанным пшеничным хлебом. Федор наколол вилкой ломоть и положил на тарелку перед собой. Затем взял правой рукой странный нож, походивший на лопатку. Прижал вилкой стерлядку к блюду и легким движением срезал филе с хребта. Отделив кусочек, обмакнул его в соус и отправил в рот. Положив приборы, отломил от хлеба кусочек и бросил следом. Прожевал — вкусно. Внезапно в нем проснулся аппетит, и Федор набросился на угощение. Ел быстро, но аккуратно, сопровождая каждый кусок глотком из бокала. Не успел опомниться, как стерлядка кончилась. Этим тут же воспользовалась Куликова.

— Где вы научились так пользоваться столовыми приборами, Федор Иванович? — спросила. — Признаться, удивили.

— Я… это… — смущенно забормотал Федор. — В книжке видел.

— Menteur[47]! — фыркнула жена Рогова.

— Аля! — укорил ее муж.

— Excusez-moi, Madame. Si vous voulez que vous ne soyez pas compris, choisissez une autre langue, comme le Latin. Je connais le français, ainsi que l'allemand et l'anglais[48], — сказал Федор.

За столиком воцарилась тишина. Офицеры и их жены изумленно смотрели на Федора. Первым не выдержал Куликов. Откинувшись на спинку стула, он захохотал. Хрюкнув, к нему присоединился Рогов, следом прыснула Полина. Алевтина покраснела, но спустя несколько мгновений присоединилась к остальным. Невозмутимым остался лишь Федор. Наконец смех стих. Первым заговорил Куликов.

— Умеешь ты удивлять, Федор. Где выучился языкам?

— В приюте. Была у меня там покровительница, свободно говорила на всех трех. А у меня к языкам способность.

— Не только к ним, — хмыкнул Рогов.

— Вы вправду знаете английский? — затараторила Полина. — Скажите что-нибудь! Никогда не слышала[49].

Федор на мгновение задумался.

— Good friend, for Jesus’ sake forbear, to dig the dust enclosed here, — начал нараспев. — Blessed be the man that spares these stones, and cursed be he that moves my bones.

— Это стихи? — спросила Куликова.

— Точно так, Полина Александровна, — подтвердил Федор. — Эпитафия на могиле Шекспира. В переводе будет так: «Друг, ради Господа, не рой останков, взятых сей землей; не тронувший блажен в веках, и проклят — тронувший мой прах».

— Вы читали Шекспира в подлиннике?

— Пробовал, Полина Александровна, — не понравилось. Я больше техническую литературу потребляю. Мастеровой ведь.

— Да уж! — язвительно произнесла Рогова.

Муж посмотрел на нее укоризненно. Неловкую сцену сгладил появившийся с подносом официант. Поставил перед гостями блюда с телятиной и графинчик с коньяком, собрал грязную посуду и унес. Куликов немедленно завладел графинчиком и разлил коньяк в бокалы мужчин. Женщинам добавил шампанского. Застолье продолжилось. Звучали тосты: за дам, за золотые руки и светлую голову Кошкина, алаверды — за умных и понимающих начальников. Федор пил, ел нежную телятину в кисло-сладком соусе, улыбался шуткам и говорил дамам комплименты. Спросив у них разрешения, офицеры расстегнули воротники мундиров, Федор ослабил узел галстука и расстегнул верхнюю пуговицу сорочки. Ему было радостно и тепло. Он сидел в компании милых и приятных людей, даже жена Рогова не казалась более мымрой. Красивая женщина. Ну, а кобызится, так дворянка, да еще из столбовых, как шепнула Федору Полина, когда Алевтина ненадолго удалилась «припудрить носик».

— Счас спою! — внезапно прозвучало в голове Кошкина.

— Что ты! — испугался Федор. — Неприлично.

— Не ссы, Федя! — отозвался Друг. — Я ж не за столом. Вон как раз пианист ушел.

— Ты умеешь играть? — удивился Федор.

— Учили в детстве, — ответил друг. — Родители хотели, чтобы сын развивался всесторонне. В результате вырос балбес. Учиться не хотел, экзамены в институт провалил, отец разозлился и пристроил меня на завод. Потом армия, где вправили мозги. После года службы поступил в военное училище — для срочников имелись льготы. Но играть не разучился, любил заплести дамочкам мозги, — Друг хихикнул. — Они падкие на такое. Так что споем.

— Я не умею! — запаниковал Федор.

— В армии пел? — спросил Друг.

— Да, — согласился Федор. — В строю.

— Вот и здесь сможешь! — отрезал Друг. — Дамы и господа! — обратился он к присутствовавшим за столом. — Не возражаете, если я вас немного развлеку. Пианист ушел, скучно.

— Просим! — захлопала в ладоши Полина.

— Просим! — поддержали ее остальные, в том числе Алевтина.

Федор встал, перешел к пианино и опустился на табурет перед ним. Пробежался пальцами по клавишам.

— Немного расстроено, — оценил Друг. — Но сгодится. Что им исполнить? Наверное, из репертуара Малинина, он у нас главный российский гусар. Поехали!

Пел Федор не в полный голос, негромко аккомпанируя себе, но шум в ресторане стал понемногу стихать. Скоро неизвестного исполнителя слушали все.

Закончив, Федор встал и поклонился. Ответом были аплодисменты. Кто-то даже крикнул: «Браво!»

— Еще! — вскочила с места жена Куликова. — Пожалуйста!

Федор улыбнулся.

— Для очаровательной и несравненной Полины Александровны, супруги штабс-капитана Куликова, исполняется романс «Берега». Музыка и слова народные[51].

Он сел и положил пальцы на клавиши.

Дойдя до припева, он ударил по клавишам.

В этот раз аплодисменты были бурными, прибавилось и криков «Браво!» Федор поклонился и вернулся за стол.

— Изрядно, изрядно! — сказал ему Куликов. — Не знай я хорошо свою супругу, непременно взревновал бы. С такой страстью пели!

— Будет тебе, Отелло! — шлепнула его по руке веером Полина. — Не смущай Федора Ивановича, он для нас старался. От вас песен не дождешься.

— Нас несколько иному обучали, — не смутился Куликов.

— Для меня не спели! — укорила Федора жена Рогова.

— Хотел, но не решился, Алевтина Григорьевна, — развел руками Кошкин. — Вы дама строгая. Взяли бы и запустили в меня бокалом.

Офицеры и их жены захохотали.

— Она может, — выдавил сквозь смех Рогов.

— Не возводи напраслины! — обиделась супруга. — Не слушайте его, Федор Иванович! Мой муж — легкомысленный человек, не знаю, за что его начальником сделали. Придумает тоже. Я даже в прислугу посудой не кидаю. Ну, почти. Федор Иванович, ловлю вас на слове. При случае споете.

— Непременно! — пообещал Федор.

— Господа! — включился Куликов. — С разрешения наших дам предлагаю посетить курительную комнату. Возражения есть? Нет. Удаляемся.

После ухода мужчин, Алевтина подсела к Полине.

— Теперь поняла? — спросила вполголоса.

— Что? — удивилась подруга.

— Почему Кошкина лжецом назвала? Надо же, придумал сказочку! — хмыкнула Рогова. — Манерам по книжкам обучался, в приюте — языкам и игре на фортепиано. Это где ж такое есть?

— Гм! — кивнула подруга. — Соглашусь.

— Как приборы брал, видела?

— Не обратила внимания.

— А вот я заметила. Руку только протянул — и нож в руке. К вилке — тоже.

— Да не может быть! — ахнула подруга. — Осененный? Но тогда почему мастеровой?

— Не Осененный, а с даром, — поправила Алевтина. — Осененными государь назначает. Что до родовых, то всякое бывает. Насмотрелась. Я сама из них, но способностей не имею. Таковые роду не нужны, их бы лишь куда пристроить. Меня сунули в Смольный[52]. Хорошо, что на балу познакомилась с Михаилом, а не то могли выдать за старика, — она вздохнула. — У родовых свары в семье — обычное дело, неугодного могут извести на раз. Полагаю, что Федор бастард. Был признан и любим отцом, оттого великолепное образование и манеры. А затем отец умер, мальчику грозила смерть. Уморили бы родственники. Кто-то из друзей отца догадался спрятать юношу среди мастеровых. Кто додумается там искать? Заменили имя и фамилию, наказали не высовываться. Он и рад стараться, только кровь не скроешь. Потому способность к языкам и к железкам этим. Миша говорил, что беседует с Кошкиным на равных. А ведь он Михайловское с отличием закончил.

— Николя тоже это говорил, — подтвердила Полина. — Удивлялся очень. Интересно, из каких Кошкин будет?

— Кто-то из Демидовых, — сказала Алевтина. — У них всех страсть к железу. И кинетики опять-таки.

— Федор не похож на аристократа, — засомневалась Куликова. — Простоватое лицо, ростом не удался. Если б не манеры…

— Много ты видела Осененных? — снисходительно улыбнулась Рогова. — Уродов среди них полно. Некоторые даже тем гордятся, как Габсбурги нижней челюстью[53]. Дескать, не такие, как другие. Федор на их фоне очень даже милый. Ну, а что на мастерового смахивает, так таится. Враги, видимо, живы.

— Что мы будем делать? — спросила Полина.

— Помогать ему, — ответила подруга. — Дружить с Кошкиным полезно. Благодаря ему Миша с Николаем получат новые чины. И награды дали. Пока деньги, но возможны ордена, если Кошкина не сманят. Миша говорил, что такого на любом заводе примут с распростертыми объятиями. Он как курочка из сказки, что несет золотые яички. Грех такую отдавать. Мы поступим так…

Она наклонилась к уху подруги и зашептала. Полина, слушая, кивала головой. Когда мужчины вернулись из курительной, жены встретили их решительными взглядами.

— А скажи-ка, дорогой, — начала Рогова, едва муж сел рядом, — если Федор Иванович сдаст экзамены за реальное училище, его сделают техником?

— Ну… — задумался штабс-капитан.

— Очень даже можно, — кивнул Куликов. — С учетом знаний и умений.

— Техник на заводе — офицерская должность, — подхватила Куликова. — Чин дадут?

— В мирное время — вряд ли, — возразил Рогов. — Нужно военное училище закончить.

— А зачем ему? — не отстала Полина. — Воинскую повинность отбыл, имеет чин унтер-офицера. Для строевой службы, может, не сгодится, но ему же не солдатами командовать.

— Умеешь, дорогуша, озадачить, — хмыкнул Куликов. — Все возможно, только без протекции не обойтись. Есть она у Федора?

— Попроси начальника завода — вместе с Михаилом.

— О чем ты говоришь? — вздохнул муж. — Александр Владимирович — генерал-лейтенант. Кто мы для него? Штабс-капитаны, коих пруд пруди. У него полковники в подчинении, губернатор первым кланяется.

— А если Федор отличится? Придумает нечто эдакое, — Полина выписала рукой в воздухе непонятную фигуру.

— Если эдакое, то непременно, — улыбнулся Куликов.

— Гадкий! — жена шлепнула его веером по руке. — Видите, с кем живу? — обратилась к Федору. — Все в шутку переводит. А ведь дело говорим.

— Благодарю за заботу, — поклонился Федор. — Но давайте не спешить. Для начала экзамены за училище, а потом по обстоятельствам.

— Так вы согласны? — обрадовалась Куликова.

— Сам думал, — подтвердил Федор. — Но придется учителей нанять. Иностранные языки знаю хорошо, а вот с русским беда — пишу с ошибками. Остальное…

— Математика, физика, география, история, рисование, черчение, — стал перечислять Куликов. — Думаю, что Федору это по плечу. Видел, как он размеры шестерен рассчитывал, сопряжения чертил. Только заниматься нужно. На экзаменах в реальном спуску не дают.

— А они согласятся их принять?

— Отчего же нет? — удивился Куликов. — Училище ведь коммерческое. Подадите прошение директору, внесете в кассу сумму — немалую, к слову. Вам составят график, будете ходить и сдавать экзамены. Можно не по разу, но за каждый дополнительный придется заплатить. Многие так годами ходят, — офицер усмехнулся. — А училищу с того прибыток. Без свидетельства об окончании никуда не примут — ни в чиновники, ни в университет.

— Учебники дадут?

— В библиотеку запишись, — посоветовал Куликов. — А насчет учителей… В газетах объявлений много. Этим зарабатывают как студенты, так и выпускники училища.

— А преподаватели реального?

— Им запрещено. Дабы исключить злоупотребления.

— У нас запросто, — хмыкнул в голове Друг. — Многие на этом поднялись.

— У меня будет просьба, Михаил Игнатьевич, — повернулся Федор к Рогову.

— Отпуск дать? Сократить рабочий день?

— Этого не нужно. Хочу револьвер сделать — собственной конструкции.

— Чем наган не угодил? — удивился Куликов.

— Многим. Недостатков у него хватает, основные — тугой спуск и мешкотная перезарядка. Шомполом по одной выбить гильзы из барабана, затем так же снарядить. Вы этим занимаетесь, а напротив стоят вражеские солдаты и с интересом наблюдают. Есть еще соображение, Николай Егорович. Заказ от казны вы, считайте, завершили. Что дальше? Отправлять мастеровых в отпуска? Жалко. Производство ведь отлажено, может выпускать тысячи револьверов. Но заказа нет.

— В оружейные лавки лишние пойдут, — пожал плечами Куликов.

— А они возьмут столько? Я ведь специально узнавал. Наган стоит, как бельгийский пистолет, даже больше. А на те мода. Вот и лежат в лавках наши револьверы — редко кто берет.

— Тогда лучше сделать пистолет, — предложил офицер.

— Это надо производство перестраивать: закупать станки, прессы, переучивать мастеровых. Казна даст денег?

— Сомневаюсь, — вздохнул Куликов.

— А теперь представьте: в лавке появился револьвер, ни в чем не уступающий пистолету. С легким спуском и зарядкой, прикладистый и надежный. Если правильно дать рекламу, станут покупать. А у нас цех с опытными мастеровыми и отлаженный процесс. Будет прибыль у завода.

— Ну, а как не станут брать? — хмыкнул Рогов.

— Сделать сотню-другую револьверов для начала. Посмотреть на спрос. Деньги небольшие. Завод убытка не заметит.

— Рискнем, Михаил? — спросил Куликов Рогова.

— Можно, — кивнул тот головой. — Сколько времени просишь? — посмотрел на Федора.

— Месяц.

— Новый револьвер за месяц? — поразился Рогов.

— А чего там хитрого? — пожал Федор плечами. — Ствол, рамка, барабан и курок с пружиной. Пистолет сложнее.

— Ладно, — согласился Рогов. — Месяц дам.

— А я обеспечу заготовками, — поддержал Куликов. — Федор прав: размахнулись широко. Револьверов можем выпускать тысячи. Жалко будет прекращать. И мастеровых увольнять не хочется — как понадобятся, не найдешь…

— Господа! — обиженно прервала их Куликова. — Вы совсем забыли про дам. О делах своих на заводе поговорите.

— Молчу, дорогая! — повинился Куликов. — Сейчас кликну официанта. Пусть несет вино и балык. А то я что-то проголодался.

Он захохотал. Конец вечера прошел весело. Штабс-капитаны вспоминали обучение в Михайловском училище, как познакомились с будущими женами. Было видно, что говорено о сем не раз, но офицерам это доставляло удовольствие. К разговору подключились дамы, вспомнили о детях. У Куликова подрастали девочки-погодки, у Рогова — сын. Офицеры в шутку спорили, кого из дочерей Куликова он со временем выберет, жены смеялись и вставляли свои замечания. Милая, семейная атмосфера. На прощанье Федора пригласили, не чинясь, заходить в гости, тем все и завершилось. Офицеры с женами отбыли на коляске, Федор отправился к себе пешком — после ресторанной духоты захотелось освежиться. Он шел, вспоминая вечер, и улыбался. Друг молчал. Наконец, Федор спохватился и позвал его:

— Ты где? — спросил тревожно.

— Здесь, — сдавленно отозвался Друг.

— Почему молчишь?

— Да хреново мне, — раздалось в голове. — Отчего-то накатило. Ресторан, друзья с женами, шампанское и коньяк. Погоны, ордена… Все молодые, полные надежд. И я точно так же пел, заплатив лабухам четвертной — за меньшее к инструменту не пустили. Для нее пел.

— Жены?

— Не помню, Федя. Была там со мной женщина, а вот кто она — потерялось. Помню лишь, что любил ее очень. Так, что сердце защемило, когда вспомнил. И такая вдруг тоска! Что-то с этой женщиной случилось — умерла или ушла к другому. Хорошо, если второе.

— Почему? — удивился Федор. — Она ведь бросила тебя. Я бы не простил.

— Эх, Федя, Федя, — вздохнул Друг. — Не любил ты по-настоящему. Невозможно ненавидеть человека, от которого без ума. Будешь мучиться и страдать, но желать ей зла — ни за что. Помнишь, как у Пушкина? «Как дай вам Бог любимой быть другим?» Были у меня потом женщины — и немало, но вот эта… Но вот кто она, стерлось. Прямь беда… Ладно, Федя! — голос Друга окреп. — Не будем раскисать — нас ждут великие дела. Готов к свершениям?

— Всегда готов! — отрапортовал Федор.

Для начала Федор сделал себе чертежную доску. Револьвер хоть и прост на вид, но состоит из большого числа деталей. Каждую нужно начертить и проставить размеры — без этого в производство не запустишь. Сколотив деревянную рамку для доски, Федор накрыл ее арборитом — так здесь звали фанеру[54]. Шлифанул шкуркой и получил ровную гладкую поверхность. Из уголков сделал основание, из тонких трубок — систему рычагов, к которым прикрепил поворотный лимб с градусной сеткой и линейками под прямым углом. Проще говоря, изготовил известный всем кульман, но не стационарный, а настольный. Провозился несколько дней, благо материалы выделяли беспрепятственно — Рогов постарался.

Он же первым оценил придумку — подошел к верстаку мастерового, посмотрел, как Федор работает, хмыкнул и попросил опробовать. Кошкин посторонился. Рогов подвигал линейками, покрутил лимб и спросил:

— Угол наклона доски регулируется?

— Разумеется, — сказал Федор и показал как.

— Как просто и удобно! — восхитился офицер. — Мне такой сделаешь?

— Вот! — Федор достал из ящика верстака и протянул Рогову несколько листков. — Чертежи с размерами. Вещь простая, любой мастеровой изготовит. Если нужен больший размер, измените их. Чертежнику лучше работать за стационарной доской на штативе. Я его тоже набросал. Мне настольного хватит.

Рогов взял чертежи и унес. Через несколько дней в его кабинете появился кульман на штативе. Следом — у Куликова, а затем к Федору пришел офицер в чине подполковника.

— Эту доску, — указал на кульман, — ты придумал?

— Точно так, ваше высокоблагородие, — подтвердил Федор.

— Нужно брать патент, — сообщил офицер, — мы такой нигде не нашли[55], а чертежники оценили. Говорят: работать в удовольствие. Сам займешься?

— Некогда мне, — отказался Федор, — да и навыка не имею.

— Тогда так, — предложил подполковник. — Патент оформляем на завод. Будем выпускать эти доски. Спрос на них ожидается большой. Заводу прибыток, и тебя не обидят — награда выйдет. Тем более мы усовершенствовали твою придумку.

Он расправил лист бумаги, до того свернутый в трубку, и показал Федору рисунок. Кошкин увидел кульман на высоком чугунном основании, тяжелом даже на вид.

— Это ж сколько эта хрень весит! — присвистнул в голове Друг. — Но зато устойчивая. Русский подход: наши станки — самые тяжелые станки в мире.

— Как тебе? — спросил офицер.

— Красота! — оценил Федор.

— То-то! — улыбнулся подполковник и ушел довольный.

Федор занялся револьвером. Времени не хватало: он слегка поспешил, попросив всего месяц. С разрешения Рогова Федор стал оставаться после смены. Перекусывал прихваченным с собой пирогом или колбасой с хлебом и продолжал трудиться. Домой возвращался затемно. Процесс хоть и медленно, но шел. Цех Куликова поставлял заготовки, Федор их обрабатывал, превращая в детали. Вскоре собрал пробный образец.

— Как наган выглядит, — оценил мысленно. — Но другой. Покрасивше вышел.

— Это мы с тобой, Федя, скрестили ужа и ежа, — объяснил Друг. — Вроде бы похоже наган, а по сути — Смит и Вессон из моего мира.

— Почему он? — спросил Федор.

— Потому что у них лучшие револьверы в мире. Великолепная школа, продумана каждая деталь. Но воспроизвести модели моего времени не сумеем — точность обработки не сравнима. Нужного оборудования нет, доводить вручную — золотыми станут, а нам нужно дешево и сердито. Потому за основу взят наган: ствол, рамка, рукоять. Остальное от американцев. Не убудет с них. Тем более, что такой еще не придумали.

С разрешения и при содействии Куликова Федор отстрелял револьвер в тире — выпустил в мишени с сотню патронов. После чего разобрал оружие, оценил состояние деталей, и кое-что переделал. Отстрелял снова и удовлетворенно заключил: годится. Заказал заготовки по размерам, а сам занялся уменьшенной копией своей «кошки» — так Друг окрестил револьвер. Сделал быстро, благо основное отработал. Отстрелял коротыш. В этот раз большой переделки не понадобилось — пригодился прежний опыт. Сделал и еще кое-что. К концу отпущенного месяца, Федор заглянул в кабинет Рогова и без долгих предисловий выложил на стол два револьвера.

— Готово, ваше благородие!

— Наедине можно без чинов, — сказал Рогов и взял револьвер побольше.

— На наган похож, — заключил, вертя его в руках. — Но изящнее. Курок совершенно другой. Спица шире и короче, с выемкой под палец и насечкой. Взводится легко, — удивился, надавив на спицу. — Но одновременно четко.

— Спуск и автовзвод опробуйте, — предложил Федор.

— Заряжен? — поинтересовался офицер.

— Учебными патронами, — успокоил Федор. — Вместо пороха — песок.

Рогов направил револьвер в стену и несколько раз нажал на спусковой крючок.

— Мягко, — произнес удивленно. — Ага, понял. Барабан не надвигается на ствол.

— У нагана это проблема, — пояснил Федор. — Из-за этого спуск тугой.

— Но зато лучше обтюрация[56] патрона.

— А зачем она? — хмыкнул Федор. — Большинство револьверов в мире сдвига барабана не имеют. У нагана между ним и стволом существенный зазор, спрашивается: для чего? Чтоб песок в ствол попал, если уронить? Достаточно сделать зазор с волосок, чтобы только барабан не цеплял. Небольшой прорыв газов будет, но стрелок его не заметит. И на мощи выстрела не скажется.

— Как его заряжать? — спросил Рогов. — Барабан сзади прикрыт дверками.

— Кнопку на ручке сдвиньте вперед, — подсказал Федор.

Рогов сделал. Барабан оружия откинулся влево.

— У Нагана есть похожий образец[57], — сказал офицер. — Только барабан откидывается вправо.

— Но зато у него нет такой фишки.

Федор взял револьвер и нажал на ось барабана. Патроны высыпались на стол. Затем вытащил из кармана странный предмет, походивший на маленькую, круглую печать. Только там, где у печати диск с оттиском, здесь торчали патроны. Федор вставил их в гнезда барабана, нажал пальцем кнопку на рукоятке «печати» и убрал ее. Патроны остались в гнездах. Федор защелкнул барабан и вернул оружие Рогову.

— Опытный стрелок перезарядит за пару секунд, — объяснил. — Не хуже пистолета, если даже не скорее.

— Впечатляет, — согласился офицер. — Как эта штука называется? — спросил, указав на «печать».

— Скорозарядник.

— Неплохо придумал, — кивнул Рогов.

Он повертел револьвер в руках, несколько раз прицелился в стену и пощелкал курком.

— В руке лежит хорошо, палец сразу попадает на спуск. Ствол короче наганного.

— На дюйм[58], — подтвердил Федор. — Но на кучность это не влияет. На двенадцати саженях[59] не уступит нагану — проверено. Даже метче бьет за счет мягкого спуска. Более и не нужно.

— Казна с такими характеристиками не возьмет, — заметил Рогов.

— Не для них делано, — пожал Федор плечами.

Рогов отложил большой револьвер и взял маленький.

— Бульдог[60], — улыбнулся. — А удобно лег, — удивился мгновением спустя. — Эти вырезы под пальцы… Необычно. Это ведь не щечки, а деталь из дерева?

— Точно, — подтвердил Федор. — На ручку надевается, как чулок на ногу, и закрепляется винтами.

— Сам сделал?

— Разумеется. Сходил в цех, где выделывают ложи и приклады, подобрал обрезки. Их там много оставалось, в печках жгли, ну, а тут для дела. С выступами из руки не выскользнет. Рукоять короткая, под три пальца. Револьвер предназначен для женщин и как второй для мужчин. Оружие последнего шанса. Пять патронов от нагана, потому, несмотря на короткий ствол, выстрел получается мощный, в отличие от иностранных бульдогов. У тех калибр 22[61]. Этот с десяти саженей пробивает дюймовую доску и застревает во второй. Прошьет пальто и тулуп, поразит противника. Пуля двадцать второго в шинели застрянет[62].

— Курка нет, — сказал Рогов.

— Закрыт кожухом, — пояснил Федор. — Для того, чтобы не цеплять спицей за карман. Ее здесь просто нет. Удобно выхватывать и немедленно стрелять. Кстати, в этом тоже не цепляется, как и мушка, — он указал на большой револьвер. — Формы-то округлые.

— Сними щечки с рукоятей, — попросил Рогов. — Хочу глянуть на внутреннее устройство.

Федор подчинился. Офицер поочередно взял револьверы и рассмотрел.

— Проще нагана, — заключил. — Боевая пружина одноперая, толкателя барабана нет. Сделаем легко.

— Так и задумывалось, — подтвердил Федор.

— Надо опробовать! — загорелся Рогов. — Сколько есть готовых образцов?

— Пять.

— Бери все. Пригласим Николая и пойдем в тир, — предложил Рогов.

Так и поступили. С полчаса офицеры увлеченно стреляли, Федор не отставал. Рядом палили заводские испытатели — им было интересно. Наконец, все закончили и рассмотрели мишени.

— Изрядно, изрядно, — подвел итоги Куликов. — Лучше нагана — на двенадцати саженях, конечно. Револьверы легкие, удобные, сами просятся в руку. Я б такой купил.

— И я тоже, — поддержал Рогов.

Федор только улыбнулся.

— Что скажете? — спросил Рогов испытателей.

— Хорошие револьверы, — сказал старший из стрелков. — На большой дистанции с наганом не сравнятся, ну, так тот для армии выделывают. Для обычных людей подойдут. Даже этот малыш, — он указал на «бульдог». — Рукоять у него короткая, но в ладони лежит как влитая. Скорозарядники так и вовсе чудо. Не хуже пистолета получается.

— Значит так, — объявил Куликов. — Возьмите револьверы и отстреляйте по две сотни патронов из каждого. Разрешение на расход боеприпаса подпишу. Посчитайте задержки и осечки: сколько у каждой модели и от чего. При поломке обращайтесь к нему, — он указал на Федора. — По завершению испытаний предоставите отчет.

— Сделаем, ваше благородие! — заверил старший из стрелков.

С поручением он справился быстро: уже назавтра принес револьверы Куликову.

— Ни одной поломки, — сообщил, выкладывая оружие на стол. — Несколько осечек по вине патронов. Мы их разобрали — наковаленки[63] оторваны. Вот отчет.

— Ваше мнение? — спросил Куликов.

— Годные машинки, — сказал испытатель. — Можно делать.

Куликов передал его слова Рогову и Федору. Затем мастеровой разобрал револьверы. Вместе рассмотрели каждую деталь.

— Износ не наблюдается, — подвел итог Рогов. — Ни наплывов, ни потертостей. Нарезы будто новые, пружины не сломались. Надо идти к начальнику завода.

— Но не с этими, — кивнул Федор на детали. — Товар нужно показать лицом. Есть соображения…

Спустя пару дней все трое явились в приемную генерала. Федор по такому случаю облачился в костюм с галстуком. Адъютант доложил о них начальнику завода и пригласил зайти в кабинет.

— С чем пожаловали, господа? — спросил генерал, когда стороны обменялись приветствиями.

— Вот, — Рогов выложил на стол перед ним две красивые деревянные шкатулки. На их крышках красовалась надпись «Тульский оружейный завод» и герб Тульского общества оружейников, выжженные в светлом дереве. — Гляньте, ваше превосходительство. Сами сделали.

Генерал открыл крышку большей шкатулки. Там в гнездах, крытых красным бархатом, лежали никелированный револьвер, скорозарядник с патронами и еще семь их отдельно.

— Ну-ка, ну-ка, — генерал достал револьвер и повертел его в руках. — А красиво сделано. В руку лег легко, ухватистый. Как он заряжается?

Подскочивший Федор показал. Генерал зарядил и разрядил револьвер, повертел в пальцах скорозарядник. Затем открыл меньшую шкатулку. Взял бульдог, удивленно рассмотрел ручку с выступами под пальцы, обхватил ее и пощелкал курком.

— Удобно! — хмыкнул и положил револьвер обратно. — Испытали?

— Вот отчет, — Куликов протянул ему лист бумаги. Генерал нацепил пенсне, взял его и пробежал глазами.

— Ни одной поломки? — удивился.

— Точно так! — доложил Рогов.

— Прям, не верится. Отчего же так?

— Грамотный подбор сталей, — доложил Федор, — правильная закалка и подгонка деталей.

Генерал вопросительно уставился на него.

— Мастеровой Кошкин, — поспешил Куликов. — Он придумал и сделал револьверы. Сам, один.

— Молодец! — похвалил генерал. — Постой! Слышал эту фамилию. Доски для черчения твои?

— Так точно, ваше превосходительство! — вытянулся Федор.

— Ишь какой бравый! — улыбнулся генерал. — Отбывал воинскую повинность?

— Унтер-офицер запаса.

— Похвально, — генерал посмотрел на офицеров. — Ваши соображения, господа? Понимаю, что не с подарками пришли.

— Предлагаем выделывать револьверы в моем цеху, — сообщил Куликов. — Станки, мастеровые — все имеется. Поставлять будем в оружейные лавки.

— Расчет стоимости провели?

— Вот! — Куликов протянул ему второй листок.

Генерал взял и пробежал глазами.

— Дешевле нагана? — обронил удивленно. — Да еще настолько?

— Это у простой модели с воронением, — пояснил Куликов. — Вот такой дороже встанет, — он указал на шкатулку. — Подарочное исполнение.

Генерал снял пенсне и задумчиво прошелся по кабинету.

— Что ж, попробуем, — сказал, встав напротив офицеров. — Изготовьте для начала по пятьсот штук каждого. Далее поглядим. И еще. Револьверы нужно как-то называть. Есть соображения?

— Револьвер Тульский — малый и большой, — ответил Рогов. Этот вопрос они с Федором обсудили.

— Не годится! — покрутил головой генерал. — Слишком длинно. Нужно проще. Скажем, револьвер Кошкина, нумер два и нумер один. Как вам?

— Хорошо звучит! — поспешил Куликов.

— И изобретатель не обижен, — хмыкнул генерал. — Его досками чертежники не нахвалятся, заказы на них пошли. Патент на револьверы будем брать на завод — здесь их делали, но и Кошкина не обидим. Чего хочешь за изобретение? — спросил у Федора.

— Гривенник за каждый проданный револьвер, — ответил мастеровой.

— Скромно, — оценил генерал. — Гривенника будет мало, а вот два — в самый раз. Еще тысяча рублей за доски. Вас же, господа, — он посмотрел на офицеров, — представлю к орденам Святого Владимира четвертой степени. За ревность к службе и успехи в ее исполнении.

— Благодарим, ваше превосходительство! — в один голос ответили офицеры.

— И еще, — добавил генерал. — Сделайте мне еще пару… нет, три таких комплекта, — он указал на шкатулки. — Губернатору подарю, он оружие любит, военному министру отвезу, ну, еще кому. Не все ж ружья подносить. Пусть знает, что на Тульском не только лишь наганы, но и свои револьверы делают.

— Поздравляю, господа! — сказал Куликов, когда они вышли из приемной. — Получилось. Под хорошее настроение попали.

— Мог не разрешить выпуск? — удивился Федор.

— Это нет, — махнул рукой Куликов. — Александр Владимирович о заводе печется. Понимает, что прибыток нужен. Револьверы для того в самый раз. Винтовки более не заказывают, здесь можно развернуться. Но не будь он в настроении, остался ты бы с гривенником, мы — без представлений к орденам. А сегодня — расщедрился. Теперь важно оправдать аванс. Михаил, с тебя лекала для деталей.

— Сегодня же прикажу заняться, — кивнул Рогов. — Федор, дашь слесарям образцы, объяснишь, что и как. Сам сделаешь эталоны для копиров.

— Непременно, — кивнул Кошкин.

— Хорошо б отметить это дело, — потер руки Куликов, — но спешить не будем. Как отладим производственный процесс, не ранее.

— Ресторан за мной, — сказал Федор. — Приглашаю.

— Ты у нас теперь богатый, — улыбнулся Куликов. — Невесту не нашел?

— Когда мне? — отмахнулся Федор. — Сначала револьверы от рассвета до заката, а теперь новая напасть — к экзаменам готовиться.

— Ну, гляди, — улыбнулся Куликов. — Станешь дворянином, от супруг наших не уйдешь. Невесту живо подберут. У них есть подруги, а у тех — дочки незамужние.

— Дворянки что ли? — уточнил Федор и, получив кивок, пожал плечами: — Я им не пара.

— Эх, Федор, Федор! — вздохнул Рогов. — Думаешь, раз дворянка, так богатая и чванливая? Бесприданниц среди них полно, а таких замуж не берут. Многие умны и образованы, но сидят в девках. Кто побойчее идет в учителя или помогает докторам в больницах. Зарабатывают свой кусок. Такая и за мастерового выйдет, за тебя — так точно. По сравнению с ними ты богач, да и человек хороший. Что в дворянстве, если голодаешь и одеть нечего?

— Довелось испытать? — не удержался Федор.

— На пенсию отца жили, — нехотя ответил Рогов. — А она не велика. Копейки считали. Хорошо, что мне, как сыну офицера, обучение в реальном училище за казенный кошт вышло. В России два дворянства, Федор. Одним жизнь все на блюдечке подносит: титул, положение, богатство. Это Осененные. Другим приходится трудиться. Офицеры, инженеры, чиновники, ученые — многие из них. Приходилось иметь дело с Осененными?

— Нет! — поспешил Федор. — На службе видел, да и то издалека.

— Повезло. Мразь редкостная.

— Михаил! — воскликнул Куликов.

— Не волнуйся! — отмахнулся Рогов. — Федор — человек свой, я его хорошо узнал. Как и ты, впрочем. Ну, а то, что Осененные — мразь, не преувеличение. Сколько выслушал от них, когда к Але сватался! Нищий, худородный, не на ту облизываюсь. И приданого не выделили, хотя маменька жены его оставила. Прикарманили, подлецы. В крохотной квартирке жили, пока в начальники не выбился.

— Ну, зато стимул был, — улыбнулся Куликов. — И теперь имеется. В генералы не откажешься?

— Тьфу! — сплюнул Рогов.

Куликов захохотал.

— Зря, — сказал, отсмеявшись. — Если Кошкин будет с нами, непременно выйдем. Так ведь, Федор?

— Непременно, ваше благородие! — подыграл Федор, сделав важный вид.

— Что-то новое придумал? — заинтересовался Куликов.

— Есть соображения, — напустил туману Федор. — Но подумать надо. Для начала разберусь с экзаменами.

— Это правильно, — согласился Куликов. — Поспешать не стоит. Попривыкнут, перестанут ценить. Скажут: «А за что вам ордена и чины? Недавно получали».

— Меркантильный ты какой! — покрутил головой Рогов.

— В генералы хочу, — улыбнулся Куликов. — На худой конец — в полковники. Я хоть и не знал нужды сызмальства — отец зарабатывал хорошо, но происхожу из мещан. Мои дети должны получить дворянство[64]. Это плохо?

— Нет, — кивнул Рогов. — Но сие от Федора зависит.

— Ну, а что Федор? — отмахнулся Куликов. — Он все понял, хоть и не подает виду. Не глупее нас с тобой. Будет нас держаться, станет офицером. Не в больших чинах, но дворянином, пусть даже личным. Так ведь?

— Да, — ответил Федор.

Разрешение на частный сыск Хоффман имел, но им не занимался. То есть не следил за неверными женами и мужьями, не искал пропавших детей, не помогал несправедливо обвиненным обелить свое имя. Все это не приносило доход — такой, о каком он грезил. Сын чиновника средней руки, Карл получил отличное образование. Гимназия, Московский университет… Последний, впрочем, Хоффман не закончил — бросил после смерти отца. Не потому, что не мог платить за обучение — деньги наскребли бы. Просто счел ненужным. Повторять судьбу отца он не хотел. Изо дня в день ходить на службу, кланяться начальству, через тридцать лет выбиться в коллежские советники[65]? Да еще за весьма скромное жалованье? Извините покорно.

В университете Карл свел знакомство со студентами из Осененных. Ровней они его не считали, но услугами пользовались. Платили хорошо. Расторопный Карл мог многое. Например, добыть для утех девочку или мальчика — это как кому нравилось. Причем, сделать так, чтоб никто об этом не узнал. Когда нужда в утехе пропадала, дети исчезали — о них более не слышали. Осененные в России были на особом положении, например, не подлежали общему суду. У них имелся свой, имперский. Но проступки Осененных он судил строго. Неудачная война с японцами привела к революции в стране. Чтобы сбить волнения, император издал манифест. В России появились многие свободы, в том числе — печати. Осененные попали в фокус внимания репортеров. Любовью в обществе они не пользовались. Стоило кому-то из князей залететь в скандал, как о том доносили императору, а он давал указание разобраться. Не терпел, чтоб порочили имя его ближников. Если суд подтверждал вину, наказание следовало тут же. Провинившегося могли исключить из гвардии и направить служить в армейский полк — в какую-нибудь Кушку. Да еще запретить въезд в европейские города империи. Пострадать мог и род штрафника — например, потерять положение при дворе. Потому отцы семейств не жалели денег, чтобы скрыть художества отпрысков. На услуги Хоффмана имелся спрос, и оплачивали их хорошо. Шантажом он не занимался, упаси, Боже! Самый краткий путь к могиле. Даже в случае удачи деньги ты получишь только раз. Ну, а дальше? Репутация потеряна, а она дорогого стоит.

Случались деликатные дела. Как-то ему намекнули: у рода появился нежелательный наследник. Выскочил, словно черт из табакерки. Был бы хоть приличный человек, ну а так — бастард. Жил себе в Париже, и никто о нем не знал, а со смертью князя объявился. И не просто так, а с завещанием, из которого следовало, что покойный оставил состояние ему. Род только клювом щелкнул. Бастард, вступив в наследство, укатил в Париж, оставив безутешных родственников в печали. И вот что делать?

— Он, вдобавок, содомит, — сообщил Карлу глава рода.

— Фу, мерзость! — сморщился Хоффман, который, впрочем, не удивился — заднеприводных среди Осененных хватало.

— Род позорит, — поддержал князь. — Накажи его Господь!

— Нужно вознести молитву, — предложил Карл. — По великой милости своей Господь может внять.

— Ничего бы не пожалел, — сообщил глава рода.

— Сколько, например? — поинтересовался Хоффман.

— Десять тысяч, — сказал князь. — Нет, пятнадцать. Только, чтобы все решили: наказал Господь.

— Помолюсь за вас, — пообещал Карл.

В тот же вечер ему на дом принесли пакет. Вскрыв его, Хоффман обнаружил 15 тысяч рублей в двух пачках и короткую записку: «На молитвы». Через день он выехал в Париж. Найти наследника не составило труда: тот был хорошо известен в определенных кругах. Карл пришел в ресторан, где собирались мужчины известной репутации, где скромно устроился за столиком в углу. Молодого, симпатичного гостя заметили. Здесь любили новичков, Карл об этом знал — наводил справки. К нему подходили с предложением угостить, Хоффман отказывался. Наконец, на него обратил внимание объект. Подойдя, присел на свободный стул.

— Впервые в Париже? — спросил по-русски.

— Как вы догадались? — делано удивился Карл.

— Костюм пошит в России, — улыбнулся бастард. — Здесь таких не носят. Держитесь сковано. Земляк виден издалека. Приехали развеяться?

— Да, — «признался» Карл. — Мне подсказали этот ресторан. Только вон те, — он кивнул в сторону французов, — мне не нравятся. Потасканные какие-то.

— Что есть, то есть, — улыбнулся бастард. — Мне компанию составите?

— С удовольствием, — согласился Карл. — Но не здесь. Не хочу, чтобы растрепали. Не дай Бог дойдет до России. Родители у меня строгие.

— Понимаю, — закивал бастард. — Приходите завтра, как стемнеет, на Рю-де-ля-Пэ. Там у меня квартирка. Запоминайте адрес…

Карл расплатился и ушел. В назначенный день и час он позвонил в дверь нужной квартиры. Открыл ему бастард, одетый в халат.

— Прислугу отослал, — сообщил гостю. — Консьержу дал денег и попросил сидеть в своей комнате. Он к этому привычен. Не беспокойтесь об огласке. Как, кстати, вас зовут?

— Сергей Иванович, — сообщил Карл. — Можно по имени и на «ты».

— Проходи, Сергей! — улыбнулся бастард.

В роскошно обставленной гостиной он указал на стол, уставленный бутылками и блюдами с закусками.

— Выпьем?

— Позже, — отказался Карл. — Для начала ванна. Будем мыть друг друга.

— А ты знаешь толк! — шутливо погрозил ему пальцем бастард. — В ресторане притворялся. Согласен. Раздевайся! Я приготовлю ванну.

Пока он этим занимался, Карл скинул одежду, оставшись нагишом. Бастард, заглянув в комнату, одобрительно хмыкнул и попытался обнять.

— После ванны, — сказал Хоффман и выскользнул из рук.

— Чистюля! — засмеялся бастард. — Ладно, идем.

В ванной он сбросил с себя халат и полез в воду.

— Присоединяйся! — позвал Карла.

— Для начала я помою тебя, — отказался Хоффман, подошел к ванне и погладил ногу бастарда. Тот блаженно улыбнулся. Это стало последним действием в его жизни. Карл сжал пальцы на щиколотке потенциального любовника и резко дернул на себя. Голова бастарда скрылась под водой и обратно не появилась. Карл немного подождал и вышел из ванной. В результате он не сомневался. О таком способе утопления он прочел в забавной книжонке. Дело было в Англии. Там жиголо женился на богатых дамах, после чего благополучно их топил вот таким способом. Следов на телах не оставалось, полиция констатировала несчастный случай, безутешный вдовец получал наследство. Так и жил бы припеваючи, но увлекся. Одна утонувшая жена — не проблема, две — удивительно, три вызывают подозрения. Попался въедливый сыщик, который доказал вину убийцы.[66]

О себе Карл не беспокоился. Жертва сделала все, чтоб о нем не узнали. Он оделся и покинул квартиру, не забыв захлопнуть замок. Тот был модный, французский. Назавтра Карл уехал из Парижа. По прибытию в Москву, его пригласил к себе глава рода.

— Бог внял нашим молитвам, — сообщил гостю. — Читали французские газеты?

— Не успел, ваше сиятельство, — повинился Карл. — Лишь вчера вернулся из деревни. У тетки гостил.

Глава рода пристально посмотрел на него.

— Нечестивец утонул в ванной, — сообщил. — Несчастный случай, как считает французская полиция. Никогда не слышал о таком.

— Я молился, — сказал Карл. — И Господь внял.

— Бывает, — кивнул аристократ. — Я доволен, господин Хоффман. Вы полезный человек. Только помните: молятся наедине. Посторонним знать не нужно.

— Разумеется, — подтвердил Хоффман.

— Прощайте, — сказал князь — Помните мои слова!

Обещание Карл сдержал, а вот глава рода с кем-то поделился. Карла стали приглашать в гости, где сообщали о проблемах. Хоффман их решал — тем или иным способом. В разборки между родами не встревал — чревато. Сегодня враждуют, завтра могут примириться в знак чего ликвидируют обидчика. Карл оброс связями — имел их в полиции и преступном мире. Деньги все любили одинаково. Обзавелся и подручными. Жизнь ему нравилась. Приятно ощущать себя нужным и полезным, получая за это солидный гонорар. Жил Хоффман на широкую ногу. Снимал роскошную квартиру в центре Москвы, имел собственный выезд и прислугу. Регулярно выезжал на отдых в Ниццу и прочие популярные места. Там, к слову, находил клиентов: репутация в определенных кругах приносила плоды.

Поручение Юсупова показалось простым. Велика сложность найти человека? Так виделось поначалу. Карл изучил отчеты полиции и пришел к выводу, что та старалась. Ни одной зацепки. Он нанял людей, поручив тем просмотреть газеты — от столичных до провинциальных. Князь дал хорошую наводку: человек, заимевший душу из другого мира, должен себя проявить. Ничего. Шли недели, месяцы, результата не было. Хоффман посылал отчеты, и, хотя князь молчал, чувствовал себя неуютно. Бог с ними, деньгами, если потребуют, вернет, но вот репутация пострадает. До сих пор осечек у Карла не случалось.

Утро он начинал с пролистывания газет — их ему несли пачками. Пробегал глазами заголовки, читал привлекшие внимание статьи. Хоть бы что!

…В то утро он листал газеты, как вдруг в глаза бросилось рекламное объявление. Большое, оно занимало четверть полосы. «Замечательный револьвер Кошкина! — гласил текст. — Легкий спуск, сильный бой, мгновенное заряжание. Таких вы еще не видели! Большой выбор в лавке Красильникова у Кузнецкого моста! Есть вороненые подешевле и никелированные в коробках из ореха». Текст иллюстрировали рисунки, изображавшие чудо-револьвер.

Хоффман заинтересовался. Прочитав объявление, отложил газету, пытаясь понять, что зацепило внимание. Револьвер? Их он не уважал, предпочитая «браунинг». Фамилия изобретателя? Она была русской, что само по себе удивительно. Револьверы с пистолетами в оружейных лавках несли имена иностранцев. Нет, не то. Где-то он ее встречал…

Хоффман полез в ящик стола и достал рабочие блокноты. Занимаясь делом, он вел записи — полезная привычка. Пролистал страницы — есть! Был такой мастеровой, работал на заводе Мальцева, близ которого убили Юсупова. Допрошен полицией, подозрения не вызвал, но помощник пристава наказал за ним следить — дерзко себя вел. Городовому было лень, и он велел Кошкину убраться с глаз. Что тот и сделал, взяв расчет. Обычная история, потому и не привлекла внимания. Но сейчас… Фамилия не редкая, ну а вдруг? Карл позвонил в колокольчик.

— Съездишь по этому адресу, — сказал лакею, набросав несколько слов на листке. — Найдешь там Пивоварова Игната, привезешь ко мне. Это — на извозчика, — он протянул полтину.

Спустя час Игнат переступил порог кабинета сыщика. Был он невысок, жилист и имел невзрачную внешность. Только Карл, да и сам Игнат знали про недюжинную силу, таившуюся в руках этого неприметного мещанина — в прошлом каторжника и убийцы. А еще он имел живой ум и хорошо соображал. Карл познакомился с ним несколько лет назад, оценил и привлек в помощники.

— Съездишь в Тулу, — сказал Карл Игнату. — На оружейном заводе появился изобретатель по фамилии Кошкин. Разузнай, кто таков, откуда взялся? Нет ли в его личности каких-то странностей? Это — на расходы, — он протянул помощнику несколько банкнот.

Игнат молча взял их и вышел. Вернулся через два дня. Новости, которые он принес, привели Хоффмана в возбуждение.

— Едем в Тулу! — сообщил помощнику. — Чем займемся, объясню дорогой. Если дело выгорит, получишь тысячу рублей.

— Спроворим! — осклабился Игнат, показав в оскале щербатый рот.

Первые «кошки» разошлись практически мгновенно. Покупатели оценили небольшой вес, мягкий спуск и простоту перезаряжания оружия при достаточно мощном бое. По сравнению с другими револьверами «кошка» выглядела изящно, удобно лежала в руке и стоила дешево. «Нумер два», то есть коротыш, отдавали за 15 рублей[67], что сделало револьвер популярным. Его мог купить даже студент. На завод посыпались заказы. Наганы брать перестали, но это никого не огорчило. «Кошки» были проще в выделке и приносили больший доход.

Пришлось, правда, попотеть — в том числе Федору. Новая продукция — это всегда хлопотно. Оснастка, обучение персонала, организация производства… Новые стали, технологии, маркетинг (на заводе говорили «сбыт»). С последним постарался Друг. По его предложению отпечатали плакаты, рекламирующие револьверы. Владельцы оружейных лавок получали их бесплатно. Покупателям предлагали «кошки» в разном исполнении и комплектации. Вороненые и никелированные, со скорозарядником или без него, в деревянной шкатулке или картонной коробке. Коробки тоже предложил Друг, здесь до них не додумались. Стоила она копейки, но покупателям нравилась. Красивая этикетка с изображением револьвера, патронов и скорозарядника. Следующим этапом становилась выделка кобур — для ношения на поясе и ноге. Чертежи их Федор набросал и направил по инстанции — пусть думают. Не хотите делать сами — отдавайте на сторону. Желающие выпускать найдутся. Вон как с коробками было! Картонажные фабрики выстроились в очередь. Лепить можно из отходов производства — ведь коробка маленькая, а заказывают их партиями. Нанял женщин и гони продукцию.

Домой Федор возвращался затемно. Принимал душ, выпивал чаю с булкой, чистил зубы и ложился спать. Как-то его чаепитие прервала Фрося, постучав в неурочный час.

— Не сердитесь, Федор Иванович, что поздно, — заявила с порога, — но мне нужно рассказать. Тут вами интересовались.

— Кто? — спросил Федор.

— Некий господин. Невысокий и невзрачный, но одет хорошо. Костюм с галстуком, ботинки, котелок… Все выспрашивал про вас. Откуда, мол, приехал, почему выбрал этот дом, нет ли в вашем поведении чего странного.

— Например?

— Отличаетесь ли от других мастеровых? Если да, то чем?

— Что сказала?

— Что вы вежливый и культурный, по-французски говорите. Добрый и нежадный. Чините все в доме — от электричества до водопровода. На заводе крепко уважают.

— Про завод откуда знаешь? — удивился Федор.

— Тула — город небольшой, — улыбнулась Фрося. — Ну, а вы человек приметный. Он мне рубль дал. Наказал молчать, но я решила не таить. Кто он мне? А вот вы свой.

— Умница! — похвалил Федор. Достал из кошелька рубль и вручил горничной. Та поблагодарила и ушла.

— Засветились мы с тобой, Федя, — сказал Друг, когда дверь за Фросей затворилась. — Искали и нашли.

— Кто? — спросил Федор.

— Вариант единственный: родственники князя, которого ухайдакал. Не поверили выводам полиции и наняли частного сыщика. Думаю, это он и был. Других соображений не имеется. Вернее, есть, но они смешные.

— Чем это грозит?

— Улик у них нет, иначе привлекли бы полицию. Отыскать что-то не смогут. А вот взять в оборот попытаются. Например, придут и поспрашивают душевно.

— Ничего им не скажу!

— Это смотря кто спрашивать будет, — вздохнул Друг. — Есть такие мастера… Паяльник в задницу или утюг на живот… Значит так, Федя! Держимся настороже. При попытке наехать — отбиваемся и бежим в полицию. Дескать, караул, грабят. Принимайте меры!

— Думаешь, помогут? — усомнился Федор.

— Вряд ли, но зато напугаем. Для чего сыщик просил Фросю молчать? Опасается огласки. Значит, действует неофициально. Вот на этом и прижмем. По-иному не получится. Можно скрыться, только бесполезно — все равно найдут, не сейчас, так через год. Сколько можно бегать? Да идут они лесом! Прорвемся. Кто предупрежден, тот вооружен.

Придя утром на завод, Федор раздобыл кусок кожи и смастерил две кобуры — одну, открытую, на пояс под пиджак, а вторую — на щиколотку под брючину. Револьверы у него были — из тех самых образцов, прошедших испытания. Валялись в верстаке никому не нужные. Модели не серийные, номеров не несут, да еще пользованные. Но исправны, жалко в переплавку отправлять. Федор навестил тир, где проверил бой «кошек». Все двенадцать пуль легли в «яблочко» — стрелять он наловчился. Заодно попросил у испытателей патроны, зарядил ими оба барабана. Предлагали больше — отказался.

— Воевать не собираюсь, — объяснил. — Это для подгонки образцов.

В тире его знали, потому не удивились. Господин изобретатель, как-никак. А патроны спишут — каждый день их жгут, пристреливая револьверы. Уходя домой, Федор сунул «кошки» в кобуры. Одну — на пояс, другую примостил на щиколотке. Прикрыл полой пиджака и брючиной. Вот теперь можно и домой.

До него Федор не дошел. На пустынной в этот поздний час улице его догнала пролетка.

— Господин Кошкин? — окликнули оттуда.

Федор встал и повернул голову. На него смотрел мужчина лет тридцати, одетый в костюм и котелок. В наступающих сумерках подробней не рассмотреть.

— Я, — ответил Федор. — Вам чего?

— Залезайте! — незнакомец сделал приглашающий жест.

— Сам дойду, — ответил Федор. Не успел, однако, повернуться, как в руке незнакомца появился пистолет.

— Не двигаться или пуля в живот! Игнат!

Кучер спрыгнул с облучка, подошел к Федору и обнял сзади. Так казалось со стороны. На деле Федор ощутил, как его сильно сдавили, не давая возможности шевельнуться. Спрыгнувший на дорогу незнакомец, достал что-то из кармана и схватил пленника за ладонь. Федор не успел глазом моргнуть, как обзавелся наручниками на запястьях. После чего его сноровисто обыскали.

— Ишь ты! — хмыкнул незнакомец, извлекая из кобуры на поясе пленника револьвер. — В пролетку его!

Кучер легко, как пушинку, зашвырнул Федора в коляску. Здоровый черт! Следом заскочил незнакомец. Сел напротив Федора и направил на него пистолет.

— Дернешься или закричишь — стреляю!

— Сиди тихо, — раздался в голове Федора голос Друга. — Не то вправду пальнет. Что-то нервный. Убивать они не станут — не затем наручники надели. Пристрелить могли сразу. Попытаемся узнать, что им нужно.

— А потом? — спросил Федор.

— У тебя есть револьвер на щиколотке. Там искать не догадаются. Не принято здесь носить.

Пока шел разговор, Игнат вернулся на облучок, и пролетка, влекомая лошадью, двинулась вперед. Прокатила по Миллионной, через Железный мост пересекла Упу и, оставив Заречье, выбралась из города, где взяла курс на север. Все это время похитители и их пленник молчали. Проехав пару верст по дороге, пролетка повернула к реке, где, поскакав на кочках, остановилась у прибрежных кустов. Игнат спрыгнул с облучка, выволок Федора наружу и усадил на траве, приказав не шевелиться. Сам убежал к кустам, откуда донесся треск веток. Пока он ходил, незнакомец не спускал с Федора глаз. Стоял напротив, поигрывая пистолетом. Револьвер пленника он еще в пролетке сунул в карман.

Вернувшийся Игнат бросил на землю охапку хвороста и сноровисто разжег костер. Вспыхнувшее пламя осветило похитителей. Игнат оказался обладателем невыразительного лица с мелкими чертами. «Это он расспрашивал Фросю», — догадался Федор. Незнакомец с пистолетом выглядел иначе. Дорогой костюм, белая рубашка с галстуком, лицо барское, холеное. Резкие черты и тень от пламени придавали ему хищный вид. «Волк! — оценил Друг. — Будь с ним настороже. Второй ловок, но тупее. Торпеда, то есть боевик. Силовая поддержка».

— Поговорим? — спросил «волк», сев на заботливо подстеленную Игнатом попонку.

— Что вам от меня нужно? — подпустив в голос дрожи, спросил Федор, вернее, Друг. Он взял на себя инициативу.

— Как убил Юсупова? — жестко спросил «волк». — Почему? Отвечай!

— Я не убивал! — возразил Федор. — Меня уже спрашивали в полиции.

— Игнат! — коротко приказал «волк».

Боевик встал, подошел к Федору и за ворот вздернул на ноги. После чего без замаха двинул под дых. Федор задохнулся и выпучил глаза. Игнат отпустил воротник, Федор рухнул на бок, едва не свалившись в костер.

— Это для затравки, — сказал «волк». — Будешь врать дальше, получишь еще. Бить Игнат умеет. Будет мало — раскалим в костре кочергу, мы ее специально прихватили, — он осклабился, показав белые зубы. — Попытаем ей. Все равно скажешь. Будешь говорить?

— Да, — прохрипел Федор.

— Подыми его, Игнат, — приказал «волк». — Хочу видеть лицо. И подбрось хворосту в костер, прогорает быстро.

Боевик усадил Федора на траву и занялся костром. На короткое время он заслонил его от хозяина. Улучив момент, Федор подтянул брючину и достал револьвер из кобуры на щиколотке. Но стрелять не стал, сунув скованные руки меж колен. К костру его усадили боком, тень от ноги скрывала оружие.

— Итак? — спросил «волк» после того, как Игнат, справившись с приказанием, примостился рядом с ним на корточках. При этом он не сводил с пленника глаз. — Слушаю.

— Был я на берегу, — начал Федор. — Видел мертвых князей, но сам не убивал. Подобрал несколько сотенных и убежал. Испугался очень.

— Снова врешь! — сморщился «волк». Игнат вскочил.

— Погодите, ваше благородие! — поспешил Федор. — Посудите сами! Как можно простецу Осененного убить? У тех щиты.

— Ты откуда знаешь?

— На военной службе видел. Приезжали на учения в полку.

— Читал в полицейском протоколе, — усмехнулся «волк». — Только врешь ты, Кошкин. Можно простецу Осененного убить, если неожиданно напасть. Что ты сделал, бросив камень. Или же ударил им. А чтоб не врал далее, расскажу, почему не верю. Не знаю, для чего на Юсупова напал: может, испугался, может, из-за денег, но убил точно. Подобрав перстень, нацепил его на палец. Заключенная в камне душа подселилась к тебе, подсказав, что делать дальше. Ты уехал из Москвы, перебрался в Тулу, поступил на оружейный завод, где себя и выдал.

— Это чем? — поинтересовался Федор.

— Прежний Кошкин был обыкновенным мастеровым, — терпеливо объяснил «волк». — Хорошо работал, жил в казарме, посещал трактир — жил как все. Прибыв в Тулу, первым делом снял квартиру в доме, где живет богатая публика — с ванной и клозетом. Плата не смутила.

— Так всегда мечтал барином пожить, — объяснил Федор.

— Помолчи! — приказал «волк». — А не то вновь Игнат займется. Слушай далее. Новый Кошкин заговорил по-французски, да еще бойко. Это где ж мастеровых языкам учат? На заводе поразил всех знаниями. Усовершенствовал производство, изобрел револьвер. По нему, кстати, тебя и нашли, — усмехнулся «волк». — Опрометчиво было называть его своим именем.

— Это генерал велел, — буркнул Федор.

— Пусть так, — кивнул «волк». — Как бы ни было, но стал совершенно другим. А все подселенная душа. Она, кстати, кем была?

— Инженером-оружейником, — сказал Федор.

— Вот и разобрались, — хмыкнул «волк». — Так бы сразу.

— Вы дозволите спросить?

— Говори! — разрешил «волк».

— Что со мной будет?

— Это князь решит, — пожал «волк» плечами.

— Он знает обо мне?

— Пока нет, — «волк» встал. — Сюрприз будет. Игнат, тащи его в коляску! Едем на вокзал.

Боевик вскочил, в этот миг Федор выстрелил. Игнат рухнул как сноп. Пуля в грудь — это серьезно. «Волк» вскинул пистолет, но опоздал — Федор выстрелил раньше. Все-таки револьвер в таких делах быстрее. Получив пулю в живот, «волк» выронил пистолет и упал на бок. Федор встал, подошел к нему и ногой перевернул на спину. «Волк» застонал.

— Отвези меня в больницу, — попросил, прижав руки к животу. — Обещаю, что отстану. Никогда более не увидишь.

— Отвезу, — пообещал Федор. — Если скажешь правду. Кто еще знает обо мне?

— Только мы двое, — простонал раненый. — Никому не говорил. Я всегда так делаю.

— Делал, — уточнил Федор и поднял револьвер.

— Ты же обещал! — возмутился раненый.

— У тебя пуля в кишках, — объяснил Федор. — Все дерьмо из них вытекло в живот. Доктор не поможет, помирать будешь в мучениях. Я от них избавлю. Помолиться хочешь?

— Чтоб ты сдох! — плюнул раненый. — Все равно тебя найдут. А не я, так другие.

— Это как сказать, — хмыкнул Федор и нажал на спуск.

Раненый дернулся и обмяк. Отойдя от него, Федор проконтролировал Игната. Тот был мертв. Пуля, выпущенная из коротыша, угодила ему прямо в сердце. Федор сунул револьвер в кобуру и обыскал убитых. Первым делом вытащил из жилетного кармашка «волка» ключ от наручников. Сняв браслеты, зашвырнул их в реку. Вывернул карманы убитых. Оружие, бумажники, документы свалил у костра, где внимательно рассмотрел. Документы бросил в костер, где их пожрал огонь. Вытащил деньги из бумажников, свистнул, оценив их количество, и засунул в карман. В портмоне «волка» обнаружились визитки. Федор взял одну и поднес к костру. «Хоффман Карл Готлибович, — гласил отпечатанный на мелованной картонке текст. — Частный сыщик». Далее следовал адрес и телефон.

Федор сунул визитку в карман, остальные вместе с портмоне полетели в огонь. Подобрал связку ключей, обнаруженных у «волка». После чего стащил с себя одежду. Перед этим зашвырнул в реку оружие похитителей — пистолет «волка» и наган Игната. Поеживаясь от холода — октябрь как-никак, он оттащил трупы к берегу, а затем, зайдя в воду, поочередно спровадил их к стремнине. Тела скрылись под водой с тихим плеском.

— Полежат с недельку, раздуются и всплывут, — прокомментировал Друг. — Течением понесет к Оке. Может, там поймают, — он хохотнул. — Концы в воду.

— Душегубы мы с тобой! — буркнул Федор, подбежав к костру. Его кожа посинела, зубы выбивали чечетку. — Обязательно было убивать?

— А у нас имелся выбор? — возмутился Друг. — Или мы их, иль они нас. Этот князь нас бы сжег или что он там умеет? На хрена такое удовольствие! Ты их рожи заценил? Навидался я таких — наверняка у каждого по кладбищу за спиной…

Под его ворчание Федор обогрелся у костра, натянул одежду, после чего подбросил хворосту в огонь и внимательно осмотрел все вокруг. Следов от похитителей не осталось, если не считать примятой травы и полос от волочения тел. Ничего, выпрямится трава. Да и кто станет искать? Мало кто костер на берегу жег и к воде ходил? Подойдя к пролетке, Федор сел на облучок и погнал лошадку к Туле. Не доехав до центра, спрыгнул с облучка и, сказав кобылке: «Но!», бросил вожжи. Та повлекла пролетку дальше. Лошадь — умное животное, дом найдет. Нет сомнений, что похитители наняли экипаж здесь, пусть возвращается к хозяину. Тот обматерит арендаторов, но кипеж подымать не станет — лошадь с экипажем воротились.

По пути домой Федор заглянул в трактир, где выпил водки — от простуды, и чтобы снять стресс. Похлебал щей с говядиной и отправился к себе. Дверь ему открыл швейцар.

— Припозднились вы, Федор Иванович, — буркнул недовольно.

— С дружками в трактире засиделся, — объяснил Кошкин и дыхнул перегаром. — Не сердись, Клим. Вот тебе за беспокойство! — он сунул ему гривенник.

— Благодарствую! — расцвел швейцар. — Сладко почивать!

В комнате Федор стащил с себя одежду, умылся и почистил зубы. После чего завалился в кровать. Спал он крепко, снов не видел и встал рано. Оделся и отправился на завод. Там первым делом разобрал коротыша и свалил детали в ящик с металлическими отходами. Так велел Друг. В переплавку пойдут. В верстаке взял новый коротыш, снарядил, сунул в кобуру. Затем заглянул к Рогову.

— Мне бы отпуск взять, — попросил начальника. — Дня на три. Притомился что-то.

— Немудрено! Так трудиться! — хмыкнул офицер. — Меня совесть грызла, на тебя глядючи. По двенадцать часов в день работал. Можешь брать неделю, подпишу.

— Три дня хватит, — отказался Федор. — Отосплюсь, отъемся, навещу дружков в Москве.

— Поезжай! — кивнул Рогов.

Федор и поехал. Во второй половине дня поезд привез его на Курский вокзал в Москве. Вернее, Курско-Нижегородский, так он назывался. На вокзале Федор взял извозчика и отправился по адресу, указанном в визитке Хоффмана. В дом, однако, заходить не стал. Отпустив извозчика, заглянул в кондитерскую напротив, где занял столик у окна. Заказав горячий шоколад и безе, не спеша ел и пил, поглядывая в окно. Скоро определил нужный объект. Расплатившись, вышел из кондитерской и остановил бежавшего к дому мальчугана с кульком.

— В этом доме служишь? — спросил.

— Да, — ответил паренек. — Что вам, господин?

— Рубль заработать хочешь?

Мальчик закивал так, что, казалось, оторвется голова.

— Отнеси кулек и беги в кондитерскую, — предложил Федор. — Угощу пирожными и шоколадом. А еще рубль сверху.

— Сей момент, господин! — выпалил мальчуган и устремился к дому.

Через пару минут он сидел за столиком в кондитерской и поглощал пирожные. Федор наблюдал за ним с улыбкой.

— Тебя как звать? — спросил, когда малец подобрал с тарелки последние крошки.

— Петька, — шмыгнул носом тот.

— Значить так, Петруха. Собираюсь снять квартиру в этом доме, — он указал рукой в окно. — Хочу знать, что за люди там живут. Может, буйные какие. Пьют, шумят ночью. Я такого не люблю.

— Буйных нет, — замотал головой Петька. — Публика приличная. Адвокат, купец, чиновники. А еще гадалка. Даже частный сыщик есть. Но к нему, считай, не ходят.

— Расскажи! — велел Федор и достал из кошелька рубль.

Часа не прошло, как он знал, что хотел. Петька, получив награду, убежал довольный донельзя. Федор погулял по улице, а затем вошел в подъезд дома.

— Мадам Ленорман здесь живет? — спросил у швейцара, сунув тому гривенник.

— Нумер десять на втором этаже, — ответил тот. — У себя они.

Федор кивнул и поднялся по лестнице. Миновав дверь с номером «10», подошел к следующей. Повернул ручку звонка — раз, другой. Тишина. Мальчуган не соврал — в квартире никого. Хозяина нет, а лакей отсутствует — для чего ему здесь торчать? Достав связку ключей, Федор отпер дверь и зашел внутрь. Кабинет Хоффмана он нашел быстро — дверь в него оказалась единственной, закрытой на замок. Отворив ее ключом, Федор вошел внутрь и направился к письменному столу: Друг сказал: искать нужно здесь, два ключа в связке точно от замков ящиков. Так оно и оказалось. В ящиках обнаружились блокноты и толстая тетрадь. А еще деньги — в банкнотах и золотых монетах. Все это Федор свалил в захваченный с собой саквояж. После чего аккуратно запер за собой ящики и двери и покинул квартиру. Поймав извозчика, приказал везти в гостиницу. Там он снял номер и, затворив дверь, рассмотрел добычу. Пролистал блокноты. Обнаружив там свою фамилию, хмыкнул и закрыл. Завтра все сожжет. Изучил тетрадь. Содержание изумило. Хоффман вел подробное досье на Осененных. Кто на ком женат, дети, родственники и знакомые. А еще любовники и любовницы, отношения в семье и меж родами. Склонности и пороки. Последних было столько, что брала оторопь.

Федор сложил бумаги в саквояж и вызвал коридорного. Попросил принести газеты — все, какие обнаружатся. Пролистав, сходил на ужин и завалился спать. Назавтра он покинул гостиницу. Взяв извозчика, попросил отвезти его к почте, где задержался ненадолго. Служащий запечатал тетрадь в пакет, написал на нем продиктованный Федором адрес, принял плату с чаевыми, и расстался с клиентом. От почты коляска покатила к монастырю. Там Федор велел извозчику ждать, вошел за ограду и обратился к подметавшей двор послушнице. Поздоровавшись, попросил отвести к настоятельнице. Послушница, оценив вид гостя, бросила метлу и отвела, куда просили. Настоятельница оказалась занята. Федор слонялся в коридоре, пока, наконец, из кельи не вышла немолодая монахиня. Выглядела она расстроенной. Выскочившая следом послушница пригласила Федора войти. Что он и сделал, шагнув за порог небольшой комнаты, увешанной иконами. Там, за письменным столом у окна сидела пожилая, худенькая женщина в черном облачении.

— Спаси вас Бог, матушка! — сказал, перекрестившись, Федор. — У вас при монастыре есть приют для подброшенных младенцев. Хочу пожертвовать на него.

— Благое дело, — отозвалась настоятельница.

— Тогда примите.

Федор подошел к столу и вывалил на него извлеченные из саквояжа деньги — все, что взял с Хоффмана и Игната, на берегу и в квартире. Банкноты и монеты.

— Господи! — воскликнула настоятельница. — Сколько здесь?

— Сами посчитаете, — сказал Федор. — Много. До свиданья, матушка!

— Погодите! — настоятельница выскочила из-за стола. — Как хоть звать вас?

— Федор. Этого достаточно.

— Сядьте, Федор! — монахиня указала на стул.

Он вздохнул и подчинился.

— Вы купец? — спросила настоятельница.

— Нет, — покрутил головой Федор. — Мастеровой. Понимаю ваш вопрос. Эти деньги не мои. Были у плохих людей, занимавшихся черными делами. Вышло так, что умерли, а деньги оказались у меня. Пользоваться ими — грех, потому решил отдать приюту.

— Это правильно, — согласилась настоятельница. — Почему нам?

— Меня подбросили сюда младенцем. Находился до шести лет, потом передали в казенный приют. Здесь было хорошо, сестры нас любили.

— Понимаю, — кивнула монахиня. — Удивительное дело, Федор. Перед вами у меня была сестра Елизавета, которая заведует приютом. Жаловалась: деньги кончились, сирот не на что кормить. Думали, у кого просить, а Господь прислал вас… Добрые дела не забываются. Мы помолимся за вас.

— Спаси вас Бог, матушка! — поклонился Федор. Встал и вышел.

— Ты же говорил, что в приюте били, — сказал Друг, когда спустился во двор. — И кормили плохо.

— Так то в казенном, — пояснил Федор. — Здесь было хорошо. Сестры нас смотрели, но французскому не учили, — улыбнулся он.

— Правильно сделал, — согласился Друг. — Эти деньги… Ладно бы трофеи, но от этих гнид… Сами заработаем!

— Обязательно! — подтвердил Федор.

Редактор «Московского листка»[68] задумчиво вертел в руках принесенный посыльным пакет. Похоже, что внутри толстая тетрадь. Очередной поэт решил осчастливить газету виршами? Похоже на то. Надоели эти графоманы! Нет бы сенсацию сообщить. Дождешься от них! После смерти основателя газеты, Пастухова[69], дела у «Московского листка» шли неважно. Покойный умел привлекать к сотрудничеству лучших журналистов и писателей Москвы. У нового редактора это выходило плохо — не хватало авторитета. Тираж газеты неуклонно падал. Если так пойдет, разбегутся последние репортеры.

Редактор глянул на адрес отправителя. Некто Анатолий Борисович Чубайс. Проживает в Москве в Охотном ряду. Точно графоман! С эдакой-то фамилией… Редактору захотелось выбросить пакет, не читая, но долг взял вверх, и он взрезал оберточную бумагу ножом. Спустя минуту сидел, не отрывая взгляда от страниц, лихорадочно их пролистывая. Так продолжалось с час. В кабинет заглядывали сотрудники, редактор отсылал их раздраженным взмахом руки. Наконец, он отложил тетрадь и позвонил в колокольчик.

— Козодоева ко мне! — приказал заглянувшему посыльному. — Живо!

Репортер явился мигом. Он жевал — видимо, оторвали от еды.

— Сядь, Григорий! — приказал редактор. — Посмотри!

Он придвинул репортеру тетрадь. Тот отвернул обложку, начал читать. Через минуту судорожно сглотнул и буквально впился в текст. Перелистывал страницы, пробегал глазами покрывавшие их строчки, хмыкал и продолжал чтение.

— Что скажешь? — спросил редактор, когда репортер закончил.

— Это бомба! — воскликнул Григорий. — Стопудовая.

— Не вранье?

— Непохоже, — покрутил головой репортер. — Здесь такие факты… Кое-что я и сам знаю, но чтоб так подробно… Человек, написавший это, собирал сведения не один год. Видно по чернилам — кое-где оттенок другой. Так бывает: кончился один флакон, покупаешь новый. Цвет один, но оттенок отличается. Почерк мелкий, но разборчивый, ошибки не встречаются. Образованный. Тетрадь разбита на разделы, каждый род — на своих страницах, между ними — пустые. Это досье, так французы подобные тетради называют. Кто принес?

— Переслали почтой, — сообщил редактор. — Некто Чубайс. Полагаю, вымышленное лицо.

— Наверное, — согласился репортер. — Узнай Осененные об отправителе — и тому не жить. Что делать будем, Алексей Владимирович?

— Подымать тираж газеты, — хмыкнул редактор. — Рассказать, как?

— Понял, — кивнул Григорий. — И с кого начнем?

— С Юсупова.

— Почему с него?

— Самый знаменитый и богатый род, — сказал редактор. — Его сын убил князя Горчакова, это еще помнят. Хорошо ляжет поверху.

— Там, вроде, обоюдное убийство, — заметил репортер.

— Суд признал Юсупова виновным, — покачал головой редактор. — И еще. Неизвестный нам Чубайс попросил начать с них. Вот записка, — он придвинул репортеру маленький листок.

— Ну, и почерк! — покачал тот головой. — Будто курица лапой. И безграмотно.

— Из чего вывод: тетрадь прислал не владелец. Полагаю, кто-то из прислуги. Наверное, решил насолить хозяину. Выкрал и отправил нам.

— Я могу взять? — Козодоев указал на тетрадь.

— Нет! — отказал редактор. — Положу в сейф, а то сам знаешь. Будешь приходить и списывать при мне нужное. Начинай! — он придвинул репортеру лист бумаги.

Тот вздохнул, взял ручку и обмакнул перо в чернильницу…

— Чем обрадуете, Порфирий Николаевич? — спросил Юсупов.

Полицейский пристав развел руками.

— Извините, ваше сиятельство, но ничем. Хоффман сгинул, словно растворился. Никаких следов.

— Разве так бывает? — не поверил князь.

— Отчего же нет, — заверил пристав. — Если кто решил скрыться и заранее обдумал это.

— Хорошо проверили?

— Лучше не бывает. Опросили знакомых, прислугу и соседей. Никто Хоффмана не видел. Лакей сказал: собрался и уехал, не сказав куда. Провели в квартире обыск. Вскрыли ящики в столах — ни одной бумажки. Денег тоже нет. Так бывает, когда съезжают навсегда. Случись с Хоффманом беда, бумаги сохранились бы.

— Или кто-то их забрал.

— Не могло такое быть. Городовые не спускают с дома глаз — днем и ночью. Им за это платят. Ни одной кражи за много лет. Прислуга утверждает, что не видела подозрительных личностей. Хоффманом никто не интересовался. Если кто ходил, так к гадалке Ленорман, чья квартира рядом. Но и та заверила, что подозрительных не видела. Обычные клиенты: женщины и мужчины. Все приличная публика, другие к ней не ходят.

— Ваше заключение?

— Убежал, подлец!

— Вдруг убит?

— Трупа нет, — развел руками пристав. — А раз так, нет и дела. Хоффман не какой-то оборванец, обитавший на Хитровке. Частный сыщик, вхожий в лучшие дома, человек известный. Такого незаметно не убьешь. Не из тех он, кого режут. Скорей наоборот.

Полицейский скривился.

— Что ж, — сказал князь. — Это за труды.

Он протянул приставу конверт. Тот взял и засунул в карман.

— Благодарю покорно. В суд на «Московский листок» подавать будете? Можем задержать этого Козодоева. Посадить в карцер и поспрашивать: где взял сведения?

— Не стоит, Порфирий Николаевич, — отказался князь. — Не выйдет ничего. Репортеры у «Листка» — люди тертые, тюрем не боятся. За удачу ваше рвение сочтут — это ж сколько сочинить можно! Адвокаты набегут… Из кожи будут лезть, чтобы их в газете прописали. Так же и с судом. Иск о диффамации привлечет внимание. Репортеры оккупируют зал суда, все запишут, разнесут по городам и весям. Мне этого не нужно.

— Как скажете, ваше сиятельство, — кивнул пристав. — Если вдруг понадоблюсь, готов услужить.

Он поклонился и вышел. Юсупов проводил его взглядом и вернулся за стол. Сел, подперев подбородок ладонью. Дело скверное. Он помыслить не мог, что, пригласив Хоффмана, получит неприятности. Это еще слабо сказано. Мало того, что сыщик исчез, так еще «Московский листок» разразился статьей, в которой переворошил грязное белье в сундуках Юсуповых. Все вспомнили, подлецы! Как устраняли конкурентов, пробивались к трону, добывали богатства. Не смолчали о покойном Феликсе, написав о его любви к мальчикам. Гниды! Осведомленность репортера поражала: он знал, казалось, все. Кто же просветил? Хоффман? Этот мог, но зачем? Князь его не обижал, заплатил вперед. Не водилось за сыщиком такого. Ему это не с руки — клиенты разбегутся, да еще спросить могут.

Вывод напрашивался один: вмешалась влиятельная сила. Хоффман нашел истинного убийцу, но ошибся и попал в ловушку. Из него вытянули сведения, в том числе об Осененных. Сыщик был хорошо осведомлен… Где же он теперь? Мертв наверняка. Был бы жив, подал весточку. Враг воспользовался этим и нанес упреждающий удар. Кто же он? Выясним. Просто. Нанятый Юсуповым сыщик подкупил служащих «Московского листка» и от них многое узнал. Например, что тетрадь со сведениями хранится в сейфе первого редактора. Выкрасть невозможно — редакцию охраняют. Да и незачем теперь. Тетрадь не покидает кабинета, репортер списывает из нее нужные сведения. Сыщик разузнал, что «Листок» планирует продолжить публикации. Начали с Юсуповых, им последуют другие. Потому князь и не пожелал судиться. Новый скандал закроет предыдущий.

«Враг ошибся, — пришел к выводу Юсупов. — Пожелав нанести удар, он выпустил джина из бутылки. Публикации в „Листке“ обозлят многих. Переславшего тетрадь начнут искать и найдут. Он сам сузил круг подозреваемых. Те роды, кого „Листок“ обойдет вниманием, и попадут в список. Далее легко. Подождем…»

— Князь Вяземский, Николай Сергеевич! — объявил министр двора. — Огневик!

Молодой человек в клюквенного цвета пальто и цилиндре отделился от кучки таких же юнцов, подошел к царю и окружавшей его свите. Встав напротив, снял цилиндр и поклонился.

— К испытанию готов, Ваше Императорское Величество!

— Приступайте, князь! — велел Георгий.

Вяземский надел цилиндр и повернулся к полю. Впереди, на расстоянии двух, трех сотен и более шагов располагались разнообразного вида мишени: группы деревянных щитов, изображавших идущих в атаку солдат, такие же деревянные пулеметы и пушки. Князь выбрал дальнюю батарею, стоявшую где-то в пятистах шагах. Размахнулся, будто собирался швырнуть камень и выбросил руку вперед. С нее сорвался огненный шар, и пылающей кометой понесся к цели. Угодил точно — мишени разлетелись в стороны и запылали.

— Браво, князь! — зааплодировал император. Свита дружно поддержала. — Ну, Сергей Сергеевич, — повернулся царь к немолодому человеку в мундире адмирала. — Проведем обстрел? Не боитесь за сына?

— Нет, Ваше Императорское Величество, — поклонился адмирал. — Как вам будет угодно.

— Залп отделения выдержит?

— Вне сомнения.

— Приступайте! — приказал Георгий.

Выскочивший из толпы адъютант попросил молодого Вяземского пройти вперед. Тот подчинился и встал, повернувшись лицом к царю и его свите. Обогнув ее, сбоку вышел десяток солдат с офицером во главе. Встав против князя, они по команде зарядили винтовки и прицелились.

— Сколько раз это вижу, но все равно мурашки по коже, — тихо пробурчал министр двора. — Словно на казни присутствуешь.

— Пли! — скомандовал офицер.

Грохнул залп. Вяземского окутал полупрозрачный кокон. На нем загорелись и погасли вспышки от попадания пуль. Кокон исчез, князь развел в стороны руки и улыбнулся. Царь поманил его жестом. Вяземский подошел, снял с головы цилиндр и поклонился.

— Молодец! — похвалил Георгий и повернулся к адмиралу. — Замечательного сына вырастили, Сергей Сергеевич. Благодарю. А раз так, забираю его у вас. Не возражаете?

— Буду счастлив, Ваше Императорское Величество! — поклонился старший Вяземский.

— Дядя! — посмотрел Георгий на высокого, худого генерала. — Зачисляйте князя в гвардию.

— В каком чине? — спросил генерал.

— Штабс-капитаном.

— Не многовато будет? — засомневался великий князь. — Ему, поди, и двадцати нет.

— Двадцать три, — поспешил уточнить адмирал.

— Видите? — улыбнулся Георгий. — Жениться можно. Готовый огневик — учить не надо. Командовать ему пока рано — пусть обвыкнет в полку, но боец хоть куда. Что до чина, так отслужит. Так ведь, князь?

— Не сомневайтесь, Ваше Императорское Величество! — заверил молодой Вяземский.

— Решено. Кто следующий?

— Граф Васильчиков, — доложил министр двора. — Лёд!

Представление повторилось. В этот раз четверо солдат, пыхтя, вытащили и поставили перед свитой большой чан с водой. Молодой Васильчиков встал перед ним и взмахнул руками. Из чана вылетел рой сосулек. Подчиняясь пассам Осененного, он закружился в воздухе и помчался к группе мишеней, изображавшей идущих в атаку солдат. Ударил сильно и резко. Большинство мишеней повалилось, от некоторых полетели щепки.

— Изрядно, — одобрил царь. — Как с обстрелом?

— Граф просил из пистолета либо револьвера, — доложил министр двора. — Пулю из винтовки держит только на трехстах шагах.

— Кто одолжит мне оружие? — повернулся царь к свите.

— Разрешите мне?

Вперед вышел пожилой генерал с небольшой бородкой и пышными усами. Он протянул царю красивую деревянную шкатулку красного дерева.

— Что тут у вас, Владимир Александрович? — спросил Георгий и открыл шкатулку. Хмыкнул и достал из нее никелированный револьвер с щечками из красного дерева на рукоятке. — Заряжен?

— Нет, Ваше Императорское Величество, — ответил генерал. — Разрешите, покажу. Сдвиньте кнопку слева вперед.

Царь последовал совету. Барабан откинулся влево. Генерал взял из шкатулки скорозарядник, вложил торчащие из него патроны в гнезда, и нажал кнопку на рукояти устройства. Убрал руку, патроны остались в барабане.

— А теперь защелкните его обратно, — предложил.

Георгий так и сделал, затем крутнул барабан.

— Гм! — сказал. — Умно придумано. Где сделали? В Бельгии, Германии, Австрии?

— На Тульском оружейном заводе, — сказал генерал.

— Неужели? — удивился царь.

— Более того, — кивнул генерал. — Изобрел мастеровой, говорят, что за месяц.

— Не перевелись, значит, в России Левши, — улыбнулся царь. — Мы сейчас проверим. Готовы, граф? — спросил, повернувшись к Васильчикову.

— Да, Ваше Императорское Величество, — ответил тот.

Георгий вытянул руку с револьвером и выпустил в графа одна за одной семь пуль. Места попадания отметились вспышками на защитном коконе. Васильчиков не пострадал.

— А изрядно бьет, — оценил царь, завершив стрелять и рассматривая револьвер. — Спуск мягкий, отдача легкая, в руке лежит удобно.

— Буду счастлив подарить его Вашему Императорскому Величеству, — сказал генерал. — Есть еще один, с барабаном на пять патронов. Тоже Тульского завода.

Он сделал знак адъютанту, тот подскочил и протянул царю такую же шкатулку, но поменьше. Георгий открыл ее и достал миниатюрный револьвер. Покрутил его в руках, прицелился в ближайшую мишень и вернул обратно.

— Угодили, Владимир Александрович, — улыбнулся генералу. — Вижу, что не зря занимаете пост военного министра — вооружили хозяина земли русской. Теперь мне некого бояться.

Свита угодливо засмеялась.

— О вооружении хотел бы поговорить с Вашим Императорским Величеством подробнее, — сказал министр.

— Хорошо, — кивнул царь. — Как закончим испытания. Дядя, — повернулся к высокому генералу. — Графа — в гвардию в чине подпоручика. Слабоват — воду брал из чана, обстрел держит из револьвера. Следующего — на позицию!..

Спустя час смотр молодых Осененных завершился. Никто не сплоховал, все получили назначение в гвардию. Царь в хорошем настроении подозвал военного министра.

— Что у вас за разговор, Владимир Александрович?

— Германия спешно вооружается, Ваше Императорское Величество. Австрия — тоже. В их войска потоком идут пушки, винтовки и пулеметы. Мы отстаем.

— Зато у нас вон какие молодцы! — Георгий указал на молодых Осененных, стоявших возле его дяди. Генерал им что-то объяснял.

— Осененные — сила, — кивнул военный министр. — Но их мало, очень мало, Ваше Императорское Величество. Без хорошо вооруженной и обученной армии в войне не победить.

— Я б поспорил, — улыбнулся царь. — Только, зная вас, не стану. Все равно останетесь при своем мнении. Что у нас с вооружением? Винтовок не хватает?

— С ними хорошо, — возразил министр. — Армия обеспечена, пополняем арсенал. Через пару лет накопим для мобилизованных. В достатке и орудий, правда, большей частью трехдюймовых. Пулеметов мало.

— Ну, так сделайте! — пожал царь плечами. — Или ассигнований не хватает? Напишите мне записку, обсужу с Коковцовым[70].

— Деньги есть, — поспешил военный министр. Иметь дело с Коковцовым он не хотел — тот армию не любит. — Главное — потратить их с умом. Пулемет «максим» дорог и тяжел. В обороне показал себя блестяще, но для наступления пригоден слабо. Предстоящая война ожидается маневренной. В бой пойдут массы кавалерии, а ее вооружение — шашки и винтовки. С ними укрепленные позиции не прорвешь. Придется ждать пехоту с артиллерией — потеряем время и инициативу. За границей появились автоматические ружья — те же пулеметы, только легкие. Плотностью огня «максимам» уступают, но зато дешевы и проще в выделке. Если вооружить ими кавалерию, многократно усилим ее мощь. Прорывать позиции врага станет легче. Хорошо бы еще дать возимые пушки.

— Ваши предложения?

— Объявить конкурс на автоматическое ружье и возимую вьюком пушку. Допустить к нему иностранных и русских изобретателей. Провести испытание представленных образцов, лучшие принять на вооружение. Как было с трехлинейной винтовкой.

— Хорошо, — кивнул царь. — Подавайте мне доклад, будет по сему.

— Благодарю, ваше императорское величество! — поклонился министр.

Георгий повернулся и пошел к ждавшему его автомобилю. Министр проводил его взглядом. Удалось. Против царя Коковцов не пойдет — деньги выделит. Помогли подарки туляков — государь оружие любит. Надо будет позвонить Куну[71] и поблагодарить. Рассказать о предстоящем конкурсе, пусть подсуетятся — может и придумают чего. Хотя вряд ли — это вам не револьвер. Но участие русских оружейников общественность воспримет хорошо. Ну, а далее комиссия решит. Сухомлинов[72] войдет в историю как отец нового оружия русской армии.

Улыбнувшись этой мысли, генерал направился к своему автомобилю.

Необычные способности у себя Федор обнаружил случайно. Работал над эскизом револьвера, протянул руку, чтобы взять карандаш и… задумался. А когда вспомнил, увидел карандаш висящим в воздухе над листком бумаги. Тот словно говорил: «Ты чего, хозяин? Нужен, так возьми».

— Ни хрена себе! — воскликнул Друг. — Это что такое? Раньше было?

— В первый раз вижу, — изумился Федор.

— Полагаю, дело в перстне, — сказал Друг. — Ничего другого не придумаешь. Эта ваша магия-шмагия… О таком я в книжках читал, правда, фантастических. А у вас вот — получи и распишись. Испытаем?

— Да! — кивнул Федор.

Эксперимент проходил дома. Запершись в квартире, Федор поднимал в воздух и перемещал предметы. Получалось не сказать, чтоб просто, но что-то выходило. Мог поднять с пола уроненную вилку или нож, положить их на стол, затворить распахнутую форточку или дверь. А вот открыть не удавалось — лишь толкнуть.

— Бесполезное умение, — заключил Друг. — Уроненную со стола ложку и рукой поднять можно. Дверь закрыть аналогично. Разве винтик за верстак свалится… Не бери до головы — есть так есть. В Осененные не возьмут, а нам не надо. Других дел хватает.

Они нашлись скоро. Не успел Федор разобраться с производством револьверов, как его пригласили на совещание, да еще к начальнику завода. Зайдя в зал заседаний, Федор стушевался: сплошные офицеры! И в каких чинах! Капитаны, подполковники, полковники. Из гражданских только Федор. Заробев, он пристроился в уголке. Ждать пришлось недолго. Отворилась боковая дверь, в зал вошел начальник завода. Его сопровождал адъютант, тащивший завернутый в полотно продолговатый предмет.

— Господа офицеры! — рявкнул один из полковников.

Все вскочили, в том числе и Федор.

— Здравствуйте, господа! — сказал генерал. — Вольно. Предлагаю без чинов. Предстоит серьезный разговор, не до церемоний.

Офицеры сели. Генерал прошел к столу, что стоял напротив зала, где и разместился, сев лицом к подчиненным. Адъютант положил перед ним сверток и размотал укрывавшую ношу полотно. Убрал его, произвел небольшую манипуляцию с предметом и отошел в сторону. По залу словно пролетел ветерок. Перед генералом, опираясь на приклад и сошки, стояло необычное ружье. Заключенный в кожух ствол, массивная ствольная коробка с рукоятью сбоку, магазин сверху.

— Автоматическое ружье Мадсена, — сообщил начальник завода. — Проще говоря, пулемет. Сделан в Дании. Несколько сот их закуплено в Русско-японскую войну. Показал себя неплохо. Есть и недостатки. Патроны приходится покупать за границей — наши не годятся. Приспособить трудно — мешает фланец гильзы. Он же шляпка, рант или закраина. Скорострельностью «максиму» уступает — четыреста пятьдесят выстрелов в минуту. Для чего показываю? Военное министерство собирается объявить конкурс на такое ружье, пригласили нас участвовать. Мы или сделаем свое, или будем выпускать чужое, например, вот это, — генерал указал на пулемет. — Жду от вас соображений, господа.

В зале зашумели. Офицеры оживленно переговаривались, спорили, помогая себе жестами, но высказывать мнение не спешили. Генерал терпеливо ждал. Наконец, устав, хлопнул ладонью по столу.

— У кого есть что сказать?

Ответом стало молчание. Федора будто кто-то в бок толкнул. Он встал.

— Разрешите, ваше превосходительство!

— А-а, наш изобретатель, — улыбнулся генерал. — Специально приказал позвать. Ну, скажи, унтер! А то полковники не спешат.

— Дозвольте глянуть на ружье вблизи?

— Изволь! — разрешил генерал.

Подойдя к столу, Федор взял пулемет и отсоединил магазин. Затем отвел на себя рукоятку заряжания и отпустил. Направив ствол в окно, надавил на спуск. Курок щелкнул.

— Разрешите посмотреть на внутреннее устройство? — обратился к генералу.

— А обратно соберешь? — спросил тот. — А то нам его возвращать.

— Не сомневайтесь, ваше превосходительство!

— Приступай! — кивнул генерал.

Федор достал из кармана мультитул и отщелкнул отвертку. Инструмент он сделал сам и носил в кармане постоянно. Мало ли чего? Генерал удивленно посмотрел, но промолчал. Федор снял крышку короба пулемета, отвинтил замыкатель затыльника и извлек его наружу. Далее работал четко спокойно. Не прошло и трех минут, как неполная разборка пулемета завершилась. Федор рассмотрел извлеченные детали и повернулся к генералу.

— Выпускать такой будет трудно, — объявил громко. — Много фасонных деталей сложной формы. Хотя, может, ошибаюсь. Я всего лишь мастеровой. Пусть их благородия скажут, — он кивнул на зал.

— Господа! — обратился к присутствующим генерал. — Прошу.

Офицеры встали и подошли к столу. Окружив его, брали в руки детали, осматривали и передавали соседям. Так продолжалось минут пять. Федор, отойдя к окну, наблюдал за происходящим.

— Наши станки не годятся, — наконец вынес вердикт один из полковников. — Придется закупать за границей, строить новый цех, а то и завод. Обучать мастеровых[73]. Дело — это долгое и муторное. Намудрил этот Мадсен. Удивительно, что оно, — он указал на пулемет, — еще и стреляет.

— Может, так, — сказал генерал. — Предлагаете что?

— Разработать собственную конструкцию. Простую, надежную и удобную в производстве.

— Кто это сделает?

Офицеры замолчали, переглядываясь.

— Я, — в наступившей тишине сказал Федор. Все уставились на него. — Ничего хитрого. Через три месяца представлю первый образец.

— Гм! — хмыкнул генерал. — Три месяца на пулемет?

— Если мне помогут, — уточнил Федор. — Один не справлюсь. Предлагаю так. Для начала нужен художник и столяры. Я черчу эскиз оружия и его основных деталей, художник рисует их на больших листах бумаги. Столяры делают макет из дерева. Через неделю представлю на рассмотрение. Если пулемет понравится, начнем переводить в металл.

— Другие предложения будут? — спросил начальник завода.

Ответом стало молчание.

— Занимайся, Кошкин! — сказал генерал. — Господа! Оказать ему всяческое содействие. А теперь, — он посмотрел на Федора, — собери пулемет обратно. Погляжу, как это у тебя выйдет.

Федор подошел к столу и за пару минут собрал Мадсен. Детали в его руках мелькали, становясь на предназначенное им место. Завершив сборку, Федор клацнул рукояткой заряжания, направил ствол в окно и спустил курок.

— Готово, ваше превосходительство! — сказал, ставя пулемет на стол.

— Доводилось иметь с ним дело? — спросил генерал.

— Впервой в руках держу. В полку, где служил, не имелось.

— Что скажешь о пулемете?

— Конструкция довольно надежная, но есть слабое место, — Федор указал на приемное окно на ствольной коробке. — Магазин стоит сверху и сбоку, оттого подача патронов сложная. Фасонные детали, которые трудны в выделке.

— Как бы сделал ты?

— Круглый плоский диск сверху, — Федор положил ладонь на ствольную коробку. — Наш патрон для магазина не годится — это вы сказали верно. Закраина мешает. Будь иначе, то приемное окно снизу просится. Так проще и надежнее.

— Вижу: понимание имеешь, — сказал генерал. — Дай знать, как закончишь с макетом…

— Ты с ума сошел! — пробурчал Федор на пути из зала совещания. — Пулемет за три месяца! Опозоримся! Хвастуном сочтут.

— Не тушуйся, Федя! — хмыкнул Друг. — Не с нуля начнем. Забабахаем им Дегтярев пехотный. Василий Алексеевич придумал гениальную конструкцию. 68 деталей[74] в пулемете, не считая магазина, четыре пружины и десять винтов. Невероятно прост в производстве. Лекальных обмеров и переходов в два раза меньше, чем у револьвера, в три — чем у винтовки. Никаких фасонных частей! Недостатком был лишь диск — большой и тяжелый. Из-за этого часто деформировался, пружина ослабевала. Ну, так 49 патронов. Мы урежем осетра до 36, для такого времени большего не надо. Заодно ствол и возвратная пружина будут меньше нагреваться. Поставим рукоятку управления огнем, упростим предохранитель. Выйдет просто шик!

— Хорошо бы так, — вздохнул Федор…

Через неделю он представил на обсуждение рисунки и макет. Помощников ему выделили хороших: удалось выточить из дерева не только пулемет, но и ряд крупных деталей. Представляя проект, Федор демонстрировал их, объясняя принцип работы автоматики. Слушали его в полной тишине. По лицам офицеров было видно, что они ошеломлены. Это еще мягко сказано. Чего они ждали, неизвестно, но никто не рассчитывал на столь подробный и обстоятельный доклад. Кроме Рогова и Куликова. Те сидели и довольно улыбались. Дескать, вот кого вырастили. У вас есть такой мастеровой?

— Вопросы к господину Кошкину? — спросил начальник завода, после того как докладчик смолк.

Вопросы не заставили себя ждать. Их было много. Федор отвечал уверенно и обстоятельно. Наконец, смолкли даже самые недоверчивые.

— Думаю, что выскажу общее мнение, — подвел итоги обсуждения генерал. — Сделать пулемет не составит затруднений. Как покажет себя в деле, неизвестно, но доклад Кошкина и его ответы говорят о том, что конструкцию он продумал. Начинаем работу. Главным над ней назначаю капитана Рогова.

— Слушаюсь! — вскочил офицер.

— Ваш мастеровой, вам и отвечать, — сказал генерал. — Разрешаю привлекать к делу конструкторов и инженеров, заказывать необходимые материалы, использовать любые станки и инструменты. У вас три месяца. По истечению их хочу видеть готовый образец.

— Будет сделано! — заверил Рогов.

— Так уверены в подчиненном? — сощурился генерал.

— Уверен, — не смутился офицер. — Федор Иванович никогда не подводил.

— Все свободны! — объявил генерал. — Кошкину остаться.

— Значит так, Федор, — сказал он, когда офицеры разошлись. — Хвалят тебя много. Согласен — есть за что, но пулемет не револьвер. Справишься — не обижу. Говорят, собираешься сдавать экзамены за реальное училище?

— Точно так, ваше превосходительство! — вытянулся Федор.

— Не тянись! — махнул рукой начальник завода. — Тут приватный разговор. Поговорю с директором училища. Сильно спрашивать не будут, но предметы знать обязан. Понял?

— Да.

— Выдадут свидетельство — переведу в техники. Ты сейчас больше их знаешь. Про навыки не говорю — револьвер-то сделал. Победишь в конкурсе — станешь офицером. Обещаю это твердо.

— Благодарю! — поклонился Федор.

— Не подведи Тульский завод! Покажи этим иностранцам, что и мы умеем…

Торопиться в этот раз Федор не стал. Карт-бланш от начальника завода позволял не корпеть над пулеметом в одиночку. Согласовав план работ с Роговым, он запряг заводских конструкторов. Выдавал им эскизы с размерами, те чертили узлы и передавали их в производство. Только ствол он выточил сам — сложная деталь. Сделал по задумке Дегтярева, как сказал Друг, то есть с ребрами охлаждения. В войну их убрали, чтоб ускорить выпуск, ствол стал перегреваться, выводя из строя размещенную под ним возвратную пружину. Пришлось переносить ее вверх, лепить в затыльнике стакан… А затем пришла эра промежуточного патрона, и «дегтярь» сняли с вооружения. Но сейчас лучшего не надо — то, что доктор прописал. Так сказал Друг.

Домой Федор возвращался вовремя и, перекусив, садился за учебу. Естественные науки — физика, математика, алгебра, геометрия и тригонометрия затруднений не вызвали. Друг только хмыкнул, когда Федор пролистал учебники. Над историей и географией пришлось посидеть — они отличались от мира Друга, хотя не кардинально. Не вызвали затруднений французский и немецкий языки, хотя грамматику пришлось вспомнить. К удивлению Федора, знал Друг и Закон Божий.

— Священник у меня знакомый был, — объяснил. — Вместе воевали, а потом дружили. Он мне премудрость и толкнул. Чем омофор[75] от епитрахили отличается, и когда их надевают. Ну, и прочее. Память у меня хорошая, не забыл. Молитвы знаю, что еще надобно?

Засада была с русским языком — Федор знал его неважно, Друг и вовсе плавал. «Еры», «яти», «и» простое и десятеричное приводили его в бешенство.

— Навыдумывали просветители! — кипятился Друг. — Сталина на них нет. Тот бы обучил языкознанию.[76] В ГУЛАГ бы их лет на десять, да еще без права переписки. Нет, с перепиской! Все энциклопедии на нормальной орфографии каждому переписать!

Федор ничего не понял, но чувства Друга разделял. С русским языком складывалось плохо.

— Будем нанимать учителя! — сказал Друг. — Надо подыскать хорошего.

Учитель, вернее, учительница нашлась сама. Случилось это так. После смены Федор шел домой, как вдруг из переулка послышался женский крик:

— Помогите!..

Крик сразу оборвался, но Федор направление засек. Заскочив в переулок, стал свидетелем безобразной сцены. Двое мужиков грабили девицу. Один прижимал ее к кирпичной стене дома, держа у глаз нож, второй рылся в сумочке жертвы.

— Замерли, сявки! — рявкнул Федор и выхватил из кармана револьвер. После известных событий он с ним не расставался. — Отпустили барышню!

Тот, что держал девицу, повернул голову и ощерился.

— Шел бы отсюда, господинчик! — Отпустив жертву, он шагнул к Федору и выставил вперед руку с ножом. — Распишу как пасхальное яичко!

Федор вскинул револьвер и нажал на спуск. Гопник выронил нож и схватился за плечо. Вторым выстрелом Федор прострелил ему ногу. Гопник повалился в грязь. Его подельник, бросив сумочку, попытался убежать, но успел сделать не более трех шагов — пуля угодила ему в бедро. Грабитель вскрикнул и осел на землю. С револьвером в руке Федор подошел к девице. Та глянула на него ошалевшими глазами.

— Как вы, сударыня? Не пострадали? Не ранили вас эти мизерабли[77]?

— Нет, вроде, — ответила девица. — Только угрожали. Ой, сумочка!

Она наклонилась, подняла сумку и стала в ней рыться. Федор терпеливо ждал, кося взглядом в сторону гопников. Те лежали, притворяясь ветошью. Ну, так пуля в ногу вразумлению способствует. Девица завершила инвентаризацию и вздохнула облегченно:

— Все на месте, деньги в целости. Не успели забрать. Как раз жалованье получила.

— Что же вы с деньгами по глухим переулкам ходите? — упрекнул Федор.

— Путь хотела сократить, — виновато молвила девица. — Обычно здесь пустынно. Эти как из земли выскочили — глазом моргнуть не успела.

— Похоже навели, — заключил Федор и подошел к ближнему гопнику. Не сильно, но чувствительно пнул его носком ботинка. — Кто навел на барышню? Отвечай, сявка! Не то пуля в голову.

— Не стреляйте, господин! — заканючил гопник. — Хохряков велел. Красненькую дал. Говорил: «Остальное у нее возьмете, с жалованьем будет». Мы и проследили.

— Хохряков?!

Федор обернулся к девице. Лицо ее пылало гневом. Внезапно Федор разглядел, что она хорошенькая, даже очень. Чуть выше его ростом, стройная и изящная. Одета в приталенное пальто и шляпку. На ногах — ботинки со шнуровкой. Не богато, но прилично.

— Знаете его? — спросил Федор.

— Да, — ответила девица и сжала губы. Стало ясно, что подробностей не будет.

— Далеко живете? — поинтересовался Федор.

— Здесь неподалеку, — ответила она.

— Разрешите, провожу.

— А эти? — указала она на гопников. — Не хотите сдать их в полицию?

— Возиться неохота, — сказал Федор. — Или вы желаете?

— Нет, — замотала она головой и подошла ближе. — Идемте.

Они выбрались из переулка и пошли вдоль улицы по тротуару. Федор искоса поглядывал на шагавшую рядом незнакомку. Нет, определенно хороша. Высокий лоб, красивый носик, изящный подбородок…

— Извините, не представился, — нарушил он молчание. — Меня Федором зовут. Мастеровой оружейного завода. А вас как?

— Мастеровой? — она остановилась и удивленно посмотрела на него. — Я сказала бы инженер или техник. Одеты как они, слово «мизерабль» знаете.

— Je parle français et allemand. Je connais l'anglais[78], — улыбнулся Федор и добавил по-русски: — Мастеровые разные бывают. С иными генералу не зазорно говорить.

— Соколова Юлия Сергеевна, — представилась спутница. — Я учительница. Служу в женской гимназии.

— Кошкин Федор Иванович, — Федор снял котелок и поклонился. — Позвольте поинтересоваться: чему учите?

— Русскому языку.

— Замечательно! — обрадовался Федор. — Вас мне сам Бог послал.

Соколова изумленно уставилась на него.

— Собираюсь сдать экзамены за курс реального училища, — объяснил Федор. — Все предметы изучил, а вот с русским, прямь, беда. Не дается. Не возьметесь обучать меня приватно? Платить буду хорошо — рубль за академический час.

— Сколько? — поразилась Соколова. — Обычная цена за приватные уроки — пять рублей в месяц. Это десять занятий по два часа, а то и более.

— Мне скоро надо, — объяснил Федор. — И учитель хороший. Вы в гимназии преподаете, там плохих не держат. Соглашайтесь, Юлия Сергеевна! Ученик я старательный, слушать буду, словно мать.

Соколова засмеялась.

— Вы забавный, — покачала головой. — Хорошо, берусь. Будни у меня заняты, приходите в воскресенье к десяти часам. Вот мой дом, — указала на кирпичное здание где-то в ста шагах от них. — Квартира нумер пять на втором этаже.

— Позвольте довести вас до парадного, — попросил Федор.

— Извольте, — согласилась Соколова.

Подойдя к крыльцу, она остановилась.

— Спасибо, Федор Иванович! — сказала, повернувшись к спутнику. — Выручили из беды. Следовало поблагодарить вас сразу, но я как-то стушевалась. Извините.

— Ерунда! — махнул рукой Федор. — Вы позволите спросить?

— Да, — кивнула Соколова.

— Кто этот Хохряков? Почему преследует вас? Бандитов напустил.

Спутница насупилась.

— Ладно, — сказала мгновением погодя. — Все равно узнаете. Он купец первой гильдии, личность в Туле известная. Звал меня к себе содержанкой. Я, конечно, отказала, ну а он озлобился.

— На него, что, нет управы? — удивился Федор. — Пожалуйтесь в полицию.

— Она вся у него в кармане, — вздохнула Соколова. — Он тут многих подкупил. Был бы жив отец…

Она смолкла.

— Вы умеете стрелять? — спросил Федор.

— Да, — кивнула Соколова. — Папа обучил. Офицером был. Я у него единственная дочь. Год как умер, мама — еще раньше, — она вновь вздохнула.

— Погодите!

Федор поставил ногу на ступеньку, задрал брючину и снял со щиколотки кобуру с коротышом. Протянул ее девушке.

— Примите от меня. Револьвер хоть и маленький, но бьет сильно. Сделал сам. Можете носить в сумке, но лучше, как и я, — на щиколотке. Сумочку могут отобрать, там искать не догадаются.

— Подол придется задирать, — покачала головой Соколова. — Неприлично.

— Лучше показать ножку, чем остаться без денег, — возразил Федор. — Или потерять жизнь. Поверьте, знаю. Этот револьвер меня однажды спас.

— Сами как же? — спросила Соколова.

— Еще сделаю, — махнул рукой Федор. — Мне это запросто. И другой есть. Берите, Юлия Сергеевна. Мне этот револьвер копейки не стоил, вам же пригодится. Только осторожно с ним — заряжен. В воскресенье покажу, как обращаться.

— Хорошо, — кивнула Соколова. — До свидания, Федор Иванович.

Арестовать Федора попытались уже на другой день. Он возился с затворной рамой пулемета, подгоняя ее к ствольной коробке, когда в выделенную ему для работы комнатку заглянул встревоженный Рогов.

— Что случилось, Федор? — закричал с порога. — У проходной полицейская карета. Требуют тебя. Что ты натворил?

Федор отложил деталь и рассказал.

— Где твой револьвер? — спросил Рогов.

— Выбросил в короб для отходов, — ответил Федор. — Это образец без заводского номера. Я подумал…

— Думать раньше следовало! — взъярился Рогов. — Отбери его полиция, что решила бы? На заводе тайно делают оружие? Для кого, революционеров? Наломал ты дров! А теперь слушай. Жди здесь и никуда не уходи. За проходную — ни ногой! На территорию завода полицейским хода нет, но едва выйдешь — арестуют сразу.

Рогов убежал, Федор вернулся к прерванному занятию. Получалось плохо. Отшвырнув деталь, он сел на стул и пригорюнился. Неужели арестуют?

— Не печалься, — успокоил Друг. — Ты не простой мастеровой, а господин изобретатель. Ведешь государственный проект. Если б князю дорогу перешел, тогда — да, без вариантов. А купец…

— Он же всех купил, — вздохнул Федор. — Соколова говорила. Полиция у него в кармане.

— Но дворяне — нет. А для них купцы, что для нас клопы. Генерал не спустит. Для него наш пулемет — это чин или орден. Он его к себе уже примерил, а тут вылез Хохряков. Генерал его нагнет и закопает, да еще асфальт поверху закатает. Вот увидишь!

В том, что Друг прав, Федор убедился скоро. Пришел Рогов и отвел его к начальнику завода. Там под строгим взглядом генерала Федор повторил вчерашнюю историю.

— Кто это сможет подтвердить? — спросил Кун.

— Соколова Юлия Сергеевна, преподаватель гимназии, дочь офицера. Ее я у грабителей отбил.

— Это какого Соколова дочка? — задумался генерал. — Сергея Ильича? Помню я его. Прошлым годом простудился на морозе и умер от горячки. Славный был офицер. Дочь, значит, учительницей пошла. Следовало было тех грабителей в полицию сдать. Зря оставил.

— Вышло б только хуже, — не замедлил Федор. — Не случайно на Юлию Сергеевну напали — по наущению купца Хохрякова. Тот хотел ее себе на содержание, Соколова отказала, он озлобился и подослал своих людей. Мол, лишится денег, поголодает и придет. Слышал это от грабителей. А еще Юлия Сергеевна сказала, что Хохряков этот всю полицию в кармане держит. Что хочет, то творит.

— Что?! — побагровел генерал. — Этот вот купчишко?! Да я ему! — он грохнул кулаком по столу. — Иди, работай! — велел Федору. — Про полицию забудь. Как там с пулеметом?

— Все по плану, — сообщил Кошкин. — В срок укладываемся.

— Хорошо, — кивнул генерал и отослал его жестом руки. Дождавшись ухода мастерового, вызвал адъютанта и велел тому соединить его с полицмейстером. Не прошло и минуты, как в кабинете зазвенел телефон. Генерал снял трубку.

— Здравствуй, Борис Васильевич[79]! — сказал невидимому собеседнику. — Спасибо, что не заставил старика ждать. Я чего хотел спросить. Что творится у нас в Туле? Отчего по городу разгуливают грабители, нападают на дам, а полиция этого не видит? А найдется вдруг защитник, так его тащат в тюрьму. Что, не курсе? Ну, так слушай!.. — он пересказал услышанную от мастерового историю. — Этот Кошкин, чтоб ты знал, — добавил генерал, — прирожденный изобретатель. Револьверы новые придумал, да, те самые. Ныне пулемет изобретает, и работа у него идет. Государственное дело, а твои архаровцы его — в тюрьму. Тут изменой пахнет, умышлением супротив империи. Не хотелось бы писать об этом государю… Да, конечно, разберись, и особо с этим Хохряковым. Неприятно слышать от людей, что полиция у него в кармане. С каких пор в Туле верховодят купцы? К дочкам офицеров пристают, содержанками их иметь желают. Подчиненные мои ропщут, у них тоже дочки есть. Не приструнишь подлеца, разберутся сами, но тогда жди беды. Великим скандалом обернется, на всю Россию прогремим. Спасибо, жду.

Генерал положил трубку на аппарат и усмехнулся.

Хохряков переступил порог кабинета фон Вернера и поклонился.

— Здравия желаю, ваше высокоблагородие!

Ответом стало ледяное молчание. Полицмейстер смотрел на него гадливо, как на вошь. Купец поежился.

— А скажи мне, Хохряков, — начал полицмейстер, — с чего в Туле говорят, что полиция у тебя в кармане? Кто пустил сей слух? Уж не ты ли?

— Что вы, ваше высокоблагородие! — воскликнул Хохряков и облился потом. — Нет, не я. Как же можно?

— Утверждают же, что ты. Дескать похвалялся в ресторане, что полиция теперь твоя. Что ей скажешь, то и сделает. Многие слыхали.

— То поклеп! — поспешил купец. — Злые языки. Люд у нас завистливый, ваше высокоблагородие, любит оболгать. Мои капиталы разум застят.

— А ты, значит, аки херувим. Дочь офицера Соколова в содержанки звал не ты, а другой некто. Отказала, подручных подослал. Ограбьте сироту, поголодает — прибежит. Повезло, человек мимо шел, вступился за девицу. А твои с ножами на него кинулись. Пули их угомонили, ну, а ты что сделал, Хохряков? Написал жалобу в полицию, возведя напраслину на достойного гражданина. Дескать, ни за что в твоих людей стрелял. Так ведь?

— Ваше высокоблагородие…

— Ма-алчать! — рявкнул полицмейстер. — Похотливая скотина! Чего ты возомнил о себе, орясина?! Что в моем городе можешь вытворять, чего пожелаешь? Ну, так я окорочу. В каторгу пойдешь, Забайкальскую дорогу строить! Там живо вразумят.

— Ваше высокоблагородие! — купец рухнул на колени. — Не губите! Дети малые…

— Детишек своих вспомнил! — фыркнул полицмейстер. — А помнил ли про них, когда честную девицу к блуду принуждал? Лучше бы узнал прежде, на кого клепать намерился. То изобретатель, коего вся Россия знает. Государь его револьверы при себе держит. Ныне новое оружие создает, а ты его — в тюрьму. Это, Хохряков, государственной изменой пахнет, пособничеством врагам империи! Можешь виселицей кончить, коли следователь это выяснит. А уж он-то постарается.

— Ваше высокоблагородие, умоляю! — Хохряков бухнул лбом в пол. — Не губите! Ничего не пожалею! Соколовой, господину этому за обиду заплачу. На коленях буду умолять простить меня, окаянного. На приют пожертвую, в богадельни денег отнесу. Каждый год вспомоществование выделять им стану. Вот вам крест! — он размашисто перекрестился.

— Ишь, мурло купеческое! — покрутил головой фон Вернер. — О деньгах заговорил. Откупиться хочешь? Да меня генерал как мальчишку отчитал. Дескать, что у тебя в городе творится? Почему купцы волю взяли, непотребное творят?

— Ваше высокоблагородие! — Хохряков вновь впечатал лоб в пол. — Простите неразумного! Умом оскудел, покарал мя Господь за мысли срамные…

— Оно и видно, — буркнул полицмейстер. — Ладно, Хохряков, сердце у меня доброе, пожалею твоих деток. Как им жить, когда родителя повесят? Значит, так. Богадельням и приюту денег дашь. Не скупись, тряхни мошной. Соколовой и изобретателю за обиду тоже заплати.

— Сколько? — поспешил купец.

— Сколько скажут. Не криви рожу! Сотней не отделаешься, тут и тысячи не хватит. Люди благородные, достойные. Поскупишься, не простят — не обессудь. Дам делу ход.

— Понял, ваше высокоблагородие! — купец встал и поклонился. — Благодарствую за добро. Век помнить буду.

— Ступай! — махнул рукой фон Вернер. — Не забудь принести бумаги от обиженных тобой людей. Что претензий не имеют.

Хохряков еще раз поклонился и, пятясь, выскочил из кабинета. Если б смог заглянуть сюда мгновением спустя, то очень удивился. Полицмейстер хохотал.

Подойдя к дому, Федор увидел стоящий у парадного подъезда экипаж. Не извозчичью пролетку, а богато отделанную коляску, запряженную парой гнедых. Рядом с ней топтался городовой Коновалов. Разглядев Федора, устремился навстречу.

— Доброго здоровьичка, господин Кошкин!

— Здравствуйте, Никанор Кузьмич, — ответил Федор. — Вы ко мне?

— Точно так, — подтвердил городовой. — Тут с вами побеседовать желают.

— Кто?

— Купец Хохряков.

— Не желаю его видеть.

— Федор Иванович, — вздохнул городовой. — Попрошу: уважьте. Оне повиниться хочут и прощения просить. За обиду денег обещают.

— Ладно, — согласился Федор. — Пусть идет ко мне.

Он вошел в подъезд, кивнул Климу и направился к своей квартире. Отпер дверь. Едва успел снять пальто с котелком и повесить их в шкафу, как в снаружи постучали.

— Войдите! — разрешил Федор.

В комнату ступил высокий пузатый господин в шерстяном пальто и цилиндре. Глянул на Федора и, обведя комнату цепким взглядом, нехотя кивнул.

— Купец первой гильдии Хохряков Онуфрий Каллистратович, — сказал густым басом. — Добрый вечер.

— Наградил же бог имечком! — хмыкнул в голове Друг. — Ну, и рожа!

Физиономия купца и впрямь не вызывала симпатии. Круглое обрюзгшее лицо с толстыми брылями щек, маленькими глазками и носом-картошкой. Бороды Хохряков не носил — и зря. Может, смотрелся бы лучше.

— Чем обязан, господин Хохряков? — холодно спросил Федор.

Купец сморщился.

— Повиниться перед вами хочу, господин Кошкин, — сказал нехотя. — Я напраслину на вас возвел — бес попутал. Только вы не сумлевайтесь: ту бумагу из полиции я забрал. Изорвал и выбросил.

Он умолк.

— Все? — в голосе Федора звучал лед.

— Прощения просим, — выдавил купец.

— Вот как, значит? — хмыкнул Федор. — Человека оболгал, под каторгу подвести хотел, а тут повинился — и спокоен? Нет уж, Хохряков! Я это дело не оставлю. Государю, коли нужно, напишу.

— Будет он читать! — ухмыльнулся купец.

Федор повернулся к столу. Лежавший на нем нож взмыл в воздух и, подлетев к лицу Хохрякова, замер, нацелившись острием в глаз. Купец побледнел и сделал шаг назад. Нож последовал за ним и повис в прежней позиции.

— Стой на месте, хам! — рявкнул Федор. — Глазик выколю. А потом скажу: на меня напал. Мне поверят. Догадался, почему?

— В-в-ваше… благородие… сиятельство… — с ужасом косясь на нож, забормотал купец. — Простите дурака. Я ж не знал… Говорили: мастеровой… И квартирка у вас бедная.

— А подумать влом? — усмехнулся Федор. — Тебя кто ко мне прислал?

— Полицмейстер.

— А тому, кто это поручил?

— Генерал.

— Станет генерал за всякого вступаться. А?

— Отчего же вы мастеровой? — запинаясь, произнес купец, все еще косясь на нож. — Не в своем звании?

— Нужно. Государственное дело! — поднял Федор палец и едва сдержал смех. В голове исходил хохотом Друг.

— Уберите нож, ваше сиятельство! — дрожащим голосом попросил купец. — У меня нутро трясется.

— Ладно, — согласился Федор и махнул рукой. Нож взмыл к потолку, полетел к столу, где и рухнул вниз, вонзившись в столешницу. Задрожал, словно говоря: «Жаль, не в глаз».

— Выкладывай, что принес! — приказал Федор.

Осторожно косясь на него, купец прошел к столу, достал из кармана пачку денег и положил у ножа.

— Десять тысяч, ваше сиятельство, как один рубль. Вам и Соколовой за обиду. Вы уж сами поделите.

— Ей чего не отнес?

— В квартиру не впустила, — пожаловался купец. — Обещала застрелить. Револьвер в руках держала — маленький такой. Только страшно все равно.

— Ладно, отнесу, — сказал Федор. — А теперь прочь с глаз моих!

— Только вы… — замялся Хохряков. — Бумажки напишите. Дескать, нет претензиев. Полицмейстер так велел.

— Принесут тебе бумажки, — успокоил Федор. — Завтра.

Затворив за купцом дверь, он подошел к столу и пересчитал деньги. Хмыкнул — ровно десять тысяч, не соврал купец. Подумав, он надел пальто и котелок, сунул в карман деньги и вышел из квартиры. Экипажа у подъезда уже не было, как и городового. Федор зашагал вверх по Миллионной, повернул на перекрестке и спустя десять минут оказался у кирпичного дома. Вошел в подъезд, поднялся на второй этаж и позвонил в дверь с номером «5» на филенке.

— Кто там? — спросил женский голос изнутри.

— Это Федор, Юлия Сергеевна, — сказал Кошкин. — Извините, что без приглашения. Поговорить бы надо.

Прогремел засов, отворилась дверь и в проеме показалась Соколова.

— Проходите, — сказала, отступив в сторону. — Раздевайтесь. Хорошо, что вы пришли. Сама собиралась искать.

Федор снял пальто и котелок, примостил их на вешалке и следом за хозяйкой двинулся в гостиную, где оба разместились за большим круглым столом.

— Хохряков приходил, — пожаловалась Соколова. — В квартиру рвался. Пришлось револьвером пригрозить.

— Правильно, — одобрил Федор. — Только вы не бойтесь, Юлия Сергеевна, более не явится. Его полицмейстер до смерти напугал, приказал прощения у вас просить и вину загладить. Он за тем и приходил. Это вам от Хохрякова, — он достал из кармана и выложил на стол деньги. — Компенсация морального вреда. Десять тысяч.

— Сколько? — изумилась Соколова.

— Я пересчитал, — сказал Федор. — Рубль в рубль. Будет вам приданое.

— Не возьму! — тряхнула головой девушка. — Откупиться захотел подлец! Пусть в каторгу идет!

— Не получится, — покрутил головой Федор. — Наймет лучших адвокатов, те докажут, что купчина ни при чем. Никаких грабителей не подсылал. В содержанки звал, но то не преступление. Выскользнет как уж. Это, — указал на деньги, — лучшее наказание. У таких как Хохряков больное место — их мошна. Мы по ней ударили.

— Вы так думаете? — засомневалась Соколова.

— Знаю, Юлия Сергеевна. Поверьте.

— Хорошо, — кивнула девушка. — Это нам двоим?

— Вам одной, — улыбнулся Федор. — Мне приданое не нужно.

— Нет! — возразила девушка. — Вы тоже пострадали. Полицейский говорил: вас едва не арестовали по доносу Хохрякова.

— Ерунда! — махнул рукой Федор. — За меня вступились. Лично генерал.

— Все равно неправильно, — не согласилась Соколова.

— Юлия Сергеевна! — вздохнул Федор. — Я не бедный человек. Получаю жалованье как армейский капитан. А еще роялти, которые в разы больше.

— Что такое роялти?

— Авторские выплаты. С каждого проданного заводом револьвера мне причитается двугривенный. Их выделывают тысячами. Сейчас изобретаю пулемет. Когда примут на вооружение, что обязательно произойдет, получу награду от казны. Инженеру Мосину за винтовку дали тридцать тысяч рублей, но то давно было. Сейчас выйдет больше. Вы же сирота, у которой из доходов только жалованье.

— Да, — кивнула девушка.

— Потому берите деньги и везите в банк. Положите под процент. Можно и в сберкассу, только там доход меньше. Больше тысячи на книжку не берут[80]. Банк любую сумму примет. За год пять сотен дохода набежит, вот вам и прибавка к жалованью. Капитал при этом сохранится. Часть денег, коли нужно, потратьте на себя, все равно доход хорошим будет.

— Вот как? — удивилась Соколова. — Я не знала.

— Капитала не было, — кивнул Федор. — А теперь он есть.

— Страшно выходить с ним на улицу, — передернула плечами девушка.

— Где ваш револьвер? — спросил Федор.

Соколова встала, принесла сумочку и достала из нее коротыш. Протянула Федору.

— А теперь смотрите, — он взял револьвер. — Сдвигаем здесь кнопку — откидывается барабан. Пальцем жмем на ось — высыпаются патроны. Барабан на место, прокрутили — встал нормально, жмем на спуск.

Сухо щелкнул курок.

— Попробуйте! — Федор протянул коротыш девушке. Та взяла и прилежно повторила его манипуляции.

— Ничего трудного, как видите, — улыбнулся он. — А теперь зарядите.

С этим Соколова справилась довольно ловко. Положила револьвер на стол.

— У вас есть муфта[81]? — спросил Федор.

— Да, — ответила она.

— Перед тем, как выходить, положите деньги в сумку и пристройте под пальто. Руки — в муфту, в правой — револьвер. Если угрожают, доставайте и стреляйте. Можно через муфту, с револьвером это запросто — у него нет выступающего курка. Только не пораньтесь сами, — улыбнулся Федор. — Но еще лучше, попросите городового, он сопроводит к банку. Посулите ему рубль — согласится.

— Так и поступлю, — кивнула Соколова. — Как мне вас отблагодарить? Вы так много для меня сделали!

— Напишите за меня отказ от претензий, — улыбнулся Федор. — На имя Хохрякова. Таково его условие. За себя тоже придется написать. Полагаю, две бумажки стоят десяти тысяч. Я б и сам, но пишу ужасно.

— Хорошо, — сказала Соколова. — А еще я напою вас чаем. Денег за учебу брать не стану. И не возражайте — слушать не хочу!

— Повинуюсь! — поклонился Федор…

— Что, понравилась? — спросил Друг, когда он вышел из квартиры.

— Очень, — подтвердил Федор.

— Замечательная девушка! — согласился Друг. — Нам такая подойдет. Умница, красавица, сирота. Не придется просить у родителей руки и сердца.

— Ты о чем? — удивился Федор. — Я ей не пара.

— Это как сказать, — возразил Друг. — Ты, главное, не робей. Осаду проведем по правилам военного искусства — продемонстрируем товар лицом. Дескать, ух какие!

— Рядом с ней я — обезьяна, — вздохнул Федор. — Да и ростом ниже.

— Ерунда! — успокоил Друг и вдруг запел: — Ну почему ко мне ты равнодушна? И почему ты смотришь свысока? Я не прекрасен может быть наружно, зато душой красив наверняка![82] — после чего рассмеялся. — Эх, Федя, Федя! Красота мужчины в глазах умной женщины — последнее из качеств. Главные — любовь, ласка и забота, и еще возможность содержать семью. У нас все это есть. Слушайся меня, и мы создадим здоровую ячейку монархического общества. Семью, то есть.

— Тьфу! — сплюнул Федор.

Ответом ему стал смех…

Юля была папиной дочкой. Сыновей Сергею Ильичу Бог не дал, впрочем, как других детей — дочь оказалась единственной. Она росла в ласке и заботе. Окончила гимназию, Казанские женские курсы по словесно-исторической специальности. Хотела в Петербурге, но родители не отпустили. О столичных курсах говорили нехорошее. Дескать, женщины там волосы стригут, путаются с мужчинами и идут в революцию. Казань же от столицы далеко, нравы там патриархальные. В Тулу Юлия привезла диплом, оказавшись чуть ли не единственной женщиной в городе с высшим образованием. Не совсем университетским, но все же. Диплом позже очень пригодился.

Жизнь складывалась как нельзя лучше. Родители ее любили, мужчины отличали и вились вокруг красивой барышни. Все изменилось в одночасье. Сначала умерла мать — сдало сердце. Затем простудился и ушел из жизни отец. Кроме горя по любимым людям, на Юлию обрушилось безденежье. Похороны и выплаты долгов унесли скромные накопления семьи. Подполковник Соколов, дабы содержать дочь достойно, залезал в долги, после его смерти кредиторы предъявили векселя. Юлии пришлось опустошить материнский счет в банке, продать дом, драгоценности — свои и матери, даже мебель, а самой перебраться в скромную квартирку в доходном доме. Вырученных денег едва хватило, чтобы рассчитаться по долгам. Жить же стало не на что. Хорошо, что помогли сослуживцы отца. Они собрали денег сироте (пенсион отец выслужить не успел) и пристроили ее учителем в гимназию — женскую, конечно. Хотя и в ней большинство предметов преподавали мужчины. Платили Юлии хорошо: 85 рублей в месяц. Хватало на квартиру и еду, но с одеждой выходило хуже. Прежде Юлия не задумывалась о цене нарядов — их оплачивал отец, но теперь пришлось узнать, что почем. Из дешевой материи платье не сошьешь — на службе не поймут, и самой не хочется. Где взять денег на приличный наряд? Юля давала частные уроки девицам из купеческих семей, но платили скупо. Купцы — люди жадные. Приходилось экономить. Например, стирать самой, закупать провизию в дешевых лавках, штопать белье и чулки. Хорошо, что под платьем их не видно.

Разом рассосались женихи. Одно дело — взять в жены дочь полковника (Сергей Ильич ждал повышения), другое — бесприданницу. Пусть красивую, но нищую. Юлия оказалась словно в вакууме. Никто не носил ей более цветов, не звал гулять в парк или на спектакли гастролирующих театров. Гимназия, ученицы и пустая квартира — таким стал ее мир. А потом появился Хохряков — мерзкий, наглый, беспардонный. Он перехватывал ее на пути в гимназию, предлагая покататься в экипаже, заявлялся и домой. Дверь ему не открывали, и пьяный Хохряков разорялся в коридоре:

— Ты чего выламываешься, ученая? Не надоела нищета? У меня как сыр в масле кататься будешь. Все дам: денег, золота, нарядов. Капитала хватит.

Юлия пожаловалась на него приставу полицейского участка.

— Ничего не сделаешь, — сказал тот и отвел взор. — Закон купец не нарушает. Вот ежели лишнего позволит…

На следующий день Хохряков перехватил ее на пути домой.

— Что, ябеда? — заявил, нагло ухмыляясь. — Нажаловалась на меня в полицию? Дура ты, хоть и ученая. Полиция у меня — вот где!

Он похлопал себя по карману.

Не продай Юлия отцовский револьвер, точно застрелила б негодяя. И потом пускай судят! Но судьба, испытав девушку, наконец повернулась к ней лицом. Случай в переулке изменил все. Бог послал ей защитника. Хохряков не только отцепился, но и заплатил за обиду. Десять тысяч рублей! О таких деньгах она мечтать не смела. По совету Федора Юля отвезла их в банк, оставив пару тысяч себе. Не удержалась. Заказала теплое пальто с меховым воротником и такой же оторочкой обшлагов. Шубку из лисы, меховую шапочку, теплые ботинки, платья и чулки. Не забыла про белье. Показать его некому, конечно, но душу греет мысль, что на теле красота, а не штопанные обноски. Из комнатки перебралась в квартиру поприличнее. Там даже пианино имелось, чему Юлия обрадовалась. И все благодаря необычному мастеровому. Следовало отплатить ему добром, и Юля этим занялась.

На приватные уроки она более не ходила — нет нужды, занималась с Федором. Он приходил не только в воскресенье, но и в будние дни. Учился старательно: внимательно слушал Юлию, выполнял уроки, не обижался на замечания. В первый день принес ей гостинцев: пироги с булками, чай в жестяной коробке, сахар и конфеты.

— Для чего это? — удивилась Юлия.

— Мозгу нужно питание, — объяснил Федор. — Сладкое ему полезно. Не за ваш же счет, Юлия Сергеевна! Без того денег не берете.

— Хорошо, — согласилась Юлия.

Так пошло и далее. В промежутках меж уроками они пили чай, Федор налегал на пироги, Юля ела конфеты и пирожные — их Федор тоже приносил. Уносила грязную посуду, и занятия возобновлялись. Ученик делал успехи: писал хоть с ошибками, но разборчиво. И ошибок становилось меньше. Разнообразия для, Юлия занялась с ним историей, а потом — и иностранными языками. Федор знал их неплохо, но не идеально — грамматика хромала. В его речи встречались незнакомые Юлии слова, причем, нередко.

— Кто учил вас языкам? — спросила она Федора. — Лексика странная.

— Так в приюте было, — ответил он. — Много лет прошло.

— Вы росли в приюте? — удивилась Юлия.

— Там, — подтвердил Федор. — Подбросили младенцем.

— Странно, — развела она руками. — У вас знания как у выпускника реального училища. Я б сказала: даже больше.

— Работал над собой, — ответил Федор. — Век живи, век учись.

Юлия с подозрением посмотрела на ученика, но промолчала. Федор не переставал ее удивлять. Знал он явно больше, чем показывал, и тем самым отличался от знакомых ей мужчин. Те ученостью хвалились — и не только ею. Например, богатством. Федор только раз сказал ей о доходах, да и то, чтобы убедить взять деньги. И не прихвастнул — было видно, что живет в достатке. Одевался, как помещик: носил костюм-тройку шерстяной ткани, белую рубашку, галстук. С наступлением холодов надел пальто с меховым воротником и такой же шапкой. Имел серебряные часы и такой же портсигар. От него приятно пахло одеколоном. А манеры! Всегда помогал ей сесть, пил чай из чашки, а не блюдца, как купцы и мастеровые, умел обращаться со столовыми приборами. Как-то в перерыве меж занятиями, испросив разрешения, сел за пианино. Сыграл пару незнакомых композиций, закрыл крышку и вернулся за стол. И еще Юлия заметила: он двигает предметы, к ним не прикасаясь. Протянет руку — и нож в ладони. Или ложечка. Простой мастеровой? Не смешите! За Федором стояла тайна. Юлия размышляла над ней и разгадала. Он скрывает свое происхождение. Сам наверняка из родовых. Получил отменное образование и воспитание, но вынужден жить под чужим именем. Отсюда знание иностранных языков, манеры и успехи на заводе. Экзамены для него — формальность, необходимая для повышения статуса. Он сам об этом сказал. Дескать, получу свидетельство, стану техником — на военном заводе это офицерская должность. А там и чин не за горами. Федор станет дворянином. Удивляло лишь плохое знание русского языка. Но и этому объяснение нашлось — за границей рос. Говорит свободно по-французски и по-немецки, так даже после гимназии не могут. Жаль только ростом не удался и собой не сказать, чтоб хорош. Но у Осененных это сплошь и рядом — приходилось видеть.

Перемены в жизни Юлии сказались на ее облике. Она более не походила на подавленную жизнью барышню — просто расцвела. Много улыбалась и шутила. Коллеги по гимназии обсуждали ее новые наряды. Строгого покроя, разумеется, но из дорогой ткани и с отделкой кружевами. Это разрешалось. Женщины завидовали. Как-то раз в учительской это привело к скандалу. Преподаватель математики заметил, ухмыльнувшись:

— Хорошо быть женщиной и находиться на содержании богатого любовника. Где уж нам грешным!

Он нахально посмотрел на Юлию.

— Что за грязные намеки, Николай Артемьевич? — возмутилась Соколова.

— Это не намеки, — хмыкнул математик. — Платье, что на вас, стоит как мое жалованье. Трудом так не заработать.

Юля встала, подошла к обидчику и отвесила ему пощечину. Тот ойкнул и схватился за щеку.

— Юлия Сергеевна! — прогремел директор гимназии. Он, как все, был в учительской — отдыхал после урока. — Что вы позволяете себе?

— То и позволяю, Денис Васильевич! — Юлия уперла руки в бока. — Я потомственная дворянка, мой прадед под Смоленском воевал. Показал себя героем. Государь ему орден Святого Георгия перед строем вручил. Я это помню, потому не спущу обиды парвеню, чей отец навоз вилами бросал. Как он смеет! В чем смеет упрекать меня? В дорогом платье? Так оно за честные деньги сшито. Все тут знают, как меня преследовал Хохряков. Знали, но не заступились. Кое-кто даже радовался, — она бросила уничтожающий взгляд на математика. — Дескать, вот тебе, дворянке! Не подумали, что она сирота… — Юлия вздохнула. — Но нашелся человек. Простой мастеровой, но благородства в нем поболее, чем у дворян. Он не только отбил меня у грабителей, подосланных купцом, но и сделал так, чтобы тот за обиду заплатил. Десять тысяч рублей Хохряков принес. И еще просил, чтобы взяла!

Юлия обвела коллег победным взором. Они смотрели на нее, широко открыв глаза. Лица выражали изумление, смешанное с завистью.

— Вот откуда у меня деньги, господа. Сам же мой защитник и копейки не взял. Благородный человек, добрая душа. На заводе его ценят, — Юлия подошла к столу, взяла свою сумочку и достала из нее револьвер. Учителя охнули и вжались в спинки стульев. — Это он придумал. И еще один такой, но побольше. Эти револьверы в лавках продаются, Государь их носит, мне о том в полиции сказали.

— Юлия Сергеевна! — возмутился директор. — Вы посмели принести оружие в гимназию?

— Ну, а что делать сироте? — не смутилась Соколова. — Если некому вступиться? Но вы правы — больше нет нужды. У меня есть защитник.

Она бросила коротыш в сумку.

— Вы так хвалите его, что, возможно, замуж выйдете? — съязвил математик.

— Может быть и выйду, — согласилась Юлия. — Если позовет. Он мужчина, не слизняк, как некоторые. Не беда, что мастеровой. Года не пройдет, как станет офицером. Он сейчас к экзаменам готовится, и сдаст их без сомнения.

— Это все отрадно слышать, — встрял директор. — Но сегодняшний ваш поступок, Юлия Сергеевна… На глазах у всех…

— Можете меня уволить! — тряхнула головой Юлия. — Только я это дело не спущу. К председателю дворянского собрания обращусь. Или к губернатору.

— Не нужно обращаться! — поспешил директор. — Вас никто не увольняет. Учитель вы хороший, дети любят вас. Но предупреждаю: никакого оружия в гимназии! Это храм науки!

— Обещаю! — поклонилась Юлия. — Извините. Больше никогда.

— Вам же, Николай Артемьевич, объявляю выговор, — директор посмотрел на математика. — Вы учитель, а не базарная торговка. Это те разносят сплетни. Извинитесь перед Юлией Сергеевной!

Математик запунцовел лицом, но послушно встал и пробормотал извинения.

— Инцидент исчерпан, господа! — директор хлопнул по столу ладонью. — Слышите звонок? Нас ждут в классах…

Идя в тот день домой, Юлия вспоминала происшествие в учительской и не могла понять, что заставило ее говорить о Федоре. Выйти за него замуж? Даже не смешно. Да не звал он, даже не ухаживал. Неизвестно почему, но это огорчало…

Экзамены Федор сдал еще до Рождества. Испросил на заводе недельный отпуск и приступил. Генерал не обманул — преподаватели не придирались. Но и Федор не ударил в грязь лицом. Снисходительное отношение к нему экзаменаторов сменялось удивлением, а потом — и интересом. С математиком Федор даже поспорил, показав тому, как можно рассчитывать кривизну деталей новым способом.

— Изрядно, молодой человек! — покрутил тот головой, изучив покрытый формулами лист. — У вас знаний, как у выпускника университета. Не ожидал от мастерового. Отлично с плюсом!

«Отлично» Федор получил за физику и ряд других предметов. За иностранные языки — «хорошо», подвела лексика. За сочинение схватил «удовлетворительно» — помешали «еры» с «ятями». Самым легким выдался экзамен по черчению. Преподаватель, немолодой мужчина с седыми волосами, спросил: не он ли придумал чертежные доски? Федор подтвердил.

— Тогда и спрашивать нечего, — сказал преподаватель и вписал «отлично» в экзаменационный лист.

Его, как и другие, Федор отнес в канцелярию, где назавтра ему выдали свидетельство. Буднично, без речей и музыки. Ну, и ладно. Выйдя из училища, Федор взял извозчика и велел везти к цветочной лавке. Там приобрел букет роз, вернулся к экипажу и назвал адрес Соколовой. Дверь ему открыла Юлия.

— Это мне? — удивилась, увидав розы. — Боже мой, какая красота! Это по какому случаю?

— Получил свидетельство, — улыбнулся Федор. — Решил отблагодарить учительницу, прекрасную женщину и большой души человека. Большое вам спасибо, Юлия Сергеевна!

— Льстец! — погрозила ему пальцем Соколова. — Но приятно. Я поставлю цветы в вазу, а затем поговорим.

В гостиной она попросила показать свидетельство, что Федор и сделал.

— По русскому «удовлетворительно», — вздохнула Юлия, изучив отметки. — А ведь я старалась.

— Без вас был бы «кол», — успокоил Федор. — Отметки не беда, главное — свидетельство. Отнесу завтра на завод, назначат техником. Закажу себе мундир[83], стану важным человеком.

Он надул щеки, Соколова рассмеялась.

— Вы забавный, Федор Иванович. Жаль будет с вами расставаться.

— Не спешите! — сказал он. — Я зачем пришел? Цветы — это для зачина. Приглашаю в ресторан отметить замечательное событие. Мы славно потрудились и заслужили праздник.

— Почему бы нет? — согласилась Юлия. — Где, когда?..

Ресторан Федор выбрал тот же, где сидел с офицерами и их женами. В Туле он считался лучшим. Заказывать столик не пришлось — по случаю поста посетителей было немного. Мясных блюд не подавали, только рыбу, но зато ее было завались — на любой вкус. Федор заказал ее в большом ассортименте, а еще, по рекомендации официанта, бутылку крымского рислинга. От шампанского Соколова отказалась, заявив, что пить его в пост неуместно.

Стол находился рядом с эстрадой, вернее, пианино, место за которым пустовало. То ли по случаю поста, то ли исполнитель заболел. Этот столик Федор выбрал не случайно — предстоял сложный разговор. Подготовку к нему он провел по всем правилам искусства, обозначенных Другом. То есть щедро подливал Юлии вина, предлагал отведать блюда, а еще шутил и рассказывал анекдоты — приличные, естественно. Соколова смеялась и вытирала платочком заслезившиеся от веселья глаза. Решив, что момент наступил, Федор встал, подошел к пианино и откинул крышку инструмента. Сел на вращающийся табурет.

Пел он негромко, только для нее, но, как и в прошлый раз, в зале наступила тишина. Посетители во все глаза смотрели на необычного исполнителя. И Федор не обманул их ожидания.

Окончание песни публика встретила аплодисментами. Федор встал, поклонился и вернулся за стол.

— Какой чудный романс! — сказала ему Юлия. — Не знала, что вы замечательно поете. Слова красивые, но такие грустные!

— Подстать настроению, — ответил Федор.

— А чего вы грустите?

— Давеча вы сказали, что не хотите расставаться. Я с вами — тоже. Но учеба завершилась, встречаться далее нет законных оснований. Если только…

— Что? — спросила Юлия.

— Согласитесь стать моей невестой.

— Невестой? — удивилась она. — Я не понимаю: вы мне предложение делаете?

— Наполовину, — уточнил Федор.

— Как это наполовину? — изумилась Юлия.

— Предлагаю стать пока невестой. Объясню. Замуж за меня вы ведь не пойдете?

— Да, — кивнула Юлия, подумав. — Не готова. Вы хороший человек, Федор Иванович — добрый, умный и заботливый. Но я вас совершенно не знаю.

— Добавьте — не имею нужного статуса в обществе. Хоть и техник, но без чина. Следовательно, мещанин. Вы же потомственная дворянка. Вот стану офицером…

— Не так уж важно, — отмахнулась Юлия, — хотя вы правы. В нашем обществе сословие имеет значение. Но волнует другое. Вы таите в себе много тайн. Это пугает.

Пришел черед удивляться Федору.

— О каких тайнах речь?

— Ваша образованность, мастеровым не свойственная. Необычные способности. Вот вы протягиваете руку к ножу — и тот сам летит вам в ладонь.

— Вы об этом?

Федор глянул на приборы. Нож с вилкой взмыли над столом и повисли в воздухе.

— Да! — сказала Юлия. — Такое могут только родовые.

— Возможно я из них, — хмыкнул Федор и вернул приборы на стол. — Скорей даже наверняка. Я сказал вам про приют, это правда. Меня подбросили туда младенцем. Кто родители, не знаю, но вполне могли быть из Осененных. Говорят, у них отличная память и способности к языкам. Здесь они присутствуют, — он коснулся пальцем головы. — В приюте меня опекала инокиня Агафия. Выделяла среди прочих, учила иностранным языкам. Лишь меня, к слову. Была ласковой и заботливой. Позже понял, что это не случайно, видимо, был ей родней, но тогда принимал, как должное. Агафия зародила во мне страсть к учебе. Где бы ни был позже, везде учился. Ходил в библиотеки, читал много книг. Но систематического образования не получил, если не считать фабричной школы, оттого мои знания, как мозаика, составлены из кусочков. Где-то — много, где-то — ничего. Вы и сами видели. С русским у меня беда.

— Соглашусь, — кивнула Юлия. — Но пока не слышу главного.

— То есть?

— Любите ли вы меня?

— Разве есть сомнения? — удивился Федор. — Посудите сами. Едва отбив вас у грабителей, я прошу вас стать моей наставницей. Предлагаю щедро заплатить. Спрашивается, зачем? Мало в Туле учителей? Для меня это было поводом продолжить знакомство. Вы понравились мне сразу. И не только красотой, хотя она безупречна. Не люблю пустых женщин, у которых, кроме внешности, ничего. Вы другая. В том, что это так, убедился скоро. Вы умны и образованы, наделены сильным характером. Многие боятся таких женщин, а вот я — наоборот.

— Самое необычное объяснение в любви, из тех, что я слышала, — рассмеялась Юлия. — Но мне нравится. Вы правы, Федор, статус жениха и невесты дозволяет нам продолжить знакомство. Проводить время вместе, посещать публичные места[85]. Ну, а там посмотрим.

— Значит, вы согласны?

— Да! — кивнула Юлия.

— Ну, раз так, примите!

Федор достал из кармана и протянул ей коробочку, крытую синим бархатом. Юлия взяла и открыла. Внутри обнаружилось колечко из белого металла, на вершине которого переливался гранями прозрачный камушек.

— Белое золото и бриллиант, — пояснил Федор. — Ювелир сказал, что бриллиант хорошо смотрится на белом. Камешек, конечно, небольшой, но и я не миллионер.

— Пустое! — замотала головой Юлия. — Красивый перстенек. Очень необычный. — Она достала кольцо и надела на безымянный палец левой руки. — Надо же? — удивилась. — Подошел. Будто здесь и был.

— У меня глаз — алмаз, — улыбнулся Федор. — Сотую дюйма угадаю. Что тут пальчик! Разрешите?

Он встал, взял ее ладонь — ту самую, с кольцом, и поцеловал.

— Что вы, Федор? — застеснялась Юлия. — Люди смотрят!

— Ну, и что? — сказал он. — Вы теперь моя невеста. Или нет?

— Да! — кивнула Юлия.

— Вот хорошо. А теперь просьба. Скоро Рождество, а за ним — и Святки. Друзья пригласили меня в гости. Я хочу, чтобы мы пришли вместе.

— Кто ваши друзья?

— Капитаны Куликов и Рогов. Праздник состоится в доме Куликова. Будут жены офицеров и их дети.

— Неудобно как-то, — усомнилась Юлия. — Я с ними незнакома.

— Я представлю, — успокоил Федор. — Очень вас прошу.

— Почему?

— Если я приду один, жены офицеров наведут невест. Они числят меня перспективным женихом. Представляете? Это будет ужас!

— Представляю! — засмеялась Юлия.

— По рукам?

Юля протянула ему ладонь. Он взял ее и поцеловал.

— Мы придем не просто так, — сказал заговорщицким шепотом. — Слушайте меня…

В первый вечер после Рождества возле особняка на Петровской улице остановилась извозчичья коляска. Из нее выскочил господин в дорогом пальто и меховой шапке. Подав руку, он помог сойти барышне в шубке из лисы.

— Приехали, Юлия Сергеевна! — сказал, указав на дом. — Это здесь.

— Неплохой дом у капитана, — оценила Соколова.

— Приданое жены, — пояснил Федор. — Отец ее купцом был. Вы готовы?

— Да, — кивнула девушка.

— Тогда двинулись! Любезный, — повернулся он к извозчику, — неси вещи.

Если в дверь подъезда дома вошли господин с барышней, то на второй этаж поднялись Дед Мороз и Снегурочка. Преображение состоялось в прихожей. Там гости скинули верхнюю одежду горничной, и достали из чемодана маскарадное облачение. Горничная только ойкнула, когда Федор нацепил на себя кумачовый тулуп с отделкой из ваты, нахлобучил на голову колпак, а затем прицепил пышную ватную бороду. Федор погрозил ей пальцем и прижал его к губам. Горничная торопливо закивала.

— Где их высокоблагородия? — спросил Федор.

— В гостиной дожидаются, — сообщила женщина.

— Дети там?

— Да.

— Замечательно, — сказал Федор. — Видишь ту коробку? Занесешь вслед за нами. На вот! — он сунул горничной полтинник…

— Где ж они? — спросила Алевтина, отходя от окна. — Вроде подъезжали.

— Невеста красоту наводит, — хихикнула Полина.

— Да уж! — хмыкнула подруга. — Представляю. Мещанка, наверное. Тоже мне невеста!

— Увидим, — успокоила Полина.

Их мужья, сидевшие в креслах, переглянулись и заулыбались.

— Мама, мама! — закричали вдруг дочки, указав на дверь.

Обе женщины, не сговариваясь, обернулись и остолбенели. За порог гостиной шагнул Дед Мороз, самый настоящий. В тулупе, колпаке и с белой бородой. В руке он держал красный мешок. Следом за Морозом в гостиную впорхнула барышня в голубом тулупчике и такой же шапочке. Она встала рядом и улыбнулась. «Красавица!» — мгновенно оценили женщины. То же подумали и мужья. Они встали с кресел и подошли ближе.

— Здравствуйте, люди добрые! — объявил Мороз. — С Рождеством Христовым! Ехали мы со Снегурочкой мимо и решили заглянуть на огонек. Примите гостей?

— Заходите, дедушка! — отозвался Куликов. — Рады видеть.

— А уж мы как рады! — не замедлил Дед Мороз. — Хорошо тут у вас. Елка украшена, деточки нарядные. Наверное, ждали дедушку?

— Да! Да! Да! — закричали дети.

— Правильно, — кивнул Мороз. — Дедушка без подарков не приходит. Вы хорошо себя вели? Слушались родителей?

— Слушались, — подтвердил, с трудом сдерживая улыбку, Куликов.

— Что ж, приступим, — сказал Мороз и поманил к себе младшую девочку. Та подошла ближе. — Как звать тебя, красавишна?

— Таня, — прошептала девчушка.

— Держи, Таня!

Мороз вытащил из мешка картонную коробку, но сначала протянул ее Снегурочке. Та сняла крышку и вручила девочке.

— Ой! — воскликнула Таня, доставая куклу в розовом платьице. Любуясь, подняла ее перед собой. Кукла вдруг открыла глаза и пропищала: — Ма-ма.

— Мамочка! — Таня метнулась к Полине. — Она живая! Говорит! Глазки открываются!

— И вправду, — подтвердила мать, несколько раз положив на руку и подняв куклу. — Это где ж такие?..

Куликов пригрозил ей пальцем. Полина замолчала и вернула куклу дочери. Та прижала ее к груди. Тем временем дедушка Мороз и Снегурочка вручили подарок старшей дочери Наташе. Ей досталась кукла в голубом платье. У нее тоже открывались глазки, кукла говорила «Мама». Обе девочки убежали к дивану, где принялись сравнивать и рассматривать подарки. А Мороз поманил к себе сына Рогова. Мальчик подошел и встал перед ним.

— Как зовут?

— Игорь! — отчеканил мальчик.

— Молодец! — похвалил Мороз и протянул ему коробочку. — Держи, воин!

— Ух, ты! — воскликнул мальчик, доставая из коробки блестящий револьвер. — Он стреляет?

— Еще как! — успокоил Мороз. — Для начала оттяни назад курок. Да, так. Теперь берешь вот из этой коробочки пистончик из бумаги и кладешь сюда. Теперь жми на спусковой крючок.

В гостиной бахнуло. Белесое облачко поползло вверх от револьвера. Запахло серой.

— Ну, все! — Алевтина прижала пальцы к вискам. — Теперь не продохнем от дыма, а от грома разболится голова.

— Это мы решим, — хмыкнул Рогов, подошел к сыну и забрал коробочку с пистонами. Сунул ту в карман.

— Папа! Папа! — заканючил мальчик.

— Постреляешь, — успокоил офицер. — Но не в комнатах.

— А теперь — родителям! — объявил Дед Мороз. — Глафира, заносите!

В гостиную вошла горничная. В руках она держала большую коробку из картона. Водрузив ее на стол, сняла крышку.

— Торт! — воскликнула Полина. — И большой какой!

— С розочками, — уточнила Алевтина. — Наверное, вкусные.

Дети, услыхав, ринулись к столу.

— Так! — обломала их Полина. — Не сейчас. Для начала ужин. Вам накроют стол. А пока дедушка Мороз расскажет сказку.

— Сказку! Сказку! — закричали дети, подбежав к Морозу.

— Мы спешим, — попытался соскочить тот. — Нас другие дети ждут.

— Подождут! — сказала Алевтина. — Будьте так любезны!

Федор обреченно глянул на офицеров. Те смотрели на него, улыбаясь.

— Вам же хуже! — буркнул Федор и направился к дивану. Сел, расправив полы кумачового тулупа. Дети тут же устроились по бокам. Взрослые разместились на стульях. На одном из них Рогов помог устроиться Снегурочке.

— Значит, так, — начал Федор. — Жила-была в деревне девочка и звали ее Красная Шапочка.

— Почему? — спросила Наташа.

— Мама сшила ей такую, — Он стащил с головы колпак и показал детям. — Чтоб издалека видно было. Пойдут они, значит, в лес по грибы-ягоды, мать подымет голову и заметит красную шапочку — значит, дочь не потерялась. Вот однажды говорит мать Красной Шапочке: «Отнеси, дочка, пирогов бабушке. Она старенькая, ей печь трудно». Взяла Красная Шапочка корзинку с пирогами и пошла по лесной тропинке. Так ближе было. Идет, а навстречу — Серый волк.

— Ой! — воскликнула Наташа и прижала к груди куклу. Игорь снисходительно усмехнулся.

— «Здравствуй, Красная Шапочка, — говорит волк, — продолжил Федор. — Ты куда идешь?» «К бабушке», — отвечает девочка. «Что несешь?» «Пирожки». «Дай попробовать?» «Ага, счас!», — говорит девочка и достает из корзинки наган.

— Откуда он у девочки? — спросил Рогов.

— Подарили, — не замедлил Федор. — Трудно жить в деревне без нагана.

Полина прыснула и прикрыла рот ладонью. Посмотрела на мужчин. Те с трудом сдерживали улыбки.

— Наставила Красная Шапочка револьвер на волка и говорит: «Хенде хох!» По-немецки это означает: «Руки вверх!»

Теперь прыснули мужчины.

— Почему по-немецки? — спросил мальчик.

— Так волк из Германии прибежал, — пояснил Федор. — Красная Шапочка это сразу поняла. Русский волк, он толстый, гладкий. Где зайчишку в лесу словит, а где — и поросенка. Тем и сыт. А в Германии — шалишь. Каждый заяц на учете, под номером записан. Съешь его — на расправу сволокут. Что волку остается? Шишку подобрать в лесу или мерзлую картошку в поле. Отощал совсем, шерсть клочьями лезет. Тем себя и выдал. Понял волк — плохо дело, и поднял руки.

— У волка лапки, — поправила Наташа.

— Значит, лапки, — согласился Федор. — Поднял их и говорит: «Нихт шиссен! Не стреляй в меня, Красная Шапочка! Я хороший». «Так я и поверила тебе! — отвечает девочка. — Говори быстро! Наме, динстград, абтайлунгснуммер!» Что означает: имя, чин, номер войсковой части. Заплакал серый волк. «Нет у меня чина, — говорит девочке, — в войсковой части не служу. Даже имя мне не дали. Называют просто Серым. По-немецки это Грау». «Для чего явился, Грау? — спрашивает Красная Шапочка. — Почему меня встретил?» «Я не сам, — оправдывается волк. — Приказали. Изловили меня охотники и велели: „Или выведай большой секрет Красной Шапочки, или мы тебя — на живодерню“. Вот я и согласился».

Федор сделал паузу.

— Какой секрет? — не утерпела Алевтина.

— Где Красная Шапочка прячет конфеты.

Полина хрюкнула и, зажав рот рукой, выбежала из гостиной. Следом устремилась Алевтина. Офицеры усидели, но держались из последних сил.

— Хитренький какой! — возмутилась Таня. — Так ему и сказали!

— Что, в Германии нет конфет? — спросил Игорь.

— Есть, — кивнул Федор. — Только детям не дают. Все кайзер пожирает, император ихний. Отрастил живот ниже колен, изо рта шоколад лезет, только все равно кричит: «Никому не дам! Все сам съем!»

— Жадина! — сказала Таня. Дети закивали. Куликов с Роговым поднялись и, зажимая рты, пробрались к выходу. Там, встав в дверях, стали слушать. Из-за их спин выглядывали жены. В гостиной осталась только Юлия. Она сидела и беззвучно смеялась.

— «Не получите вы русских конфет! — говорит Красная Шапочка, — продолжал Федор. — Здесь вам не тут!»

Офицеры согнулись и скрылись в коридоре. Следом — жены. Оттуда в гостиную долетел хохот.

— Ну, а дальше? — спросил Игорь.

— Сказала Красная Шапочка волку: «Ком! Шнель!», что означает «Шевели лапками!» и пригрозила револьвером. Отвела его к пограничникам. Посадили Грау в клетку, а затем и вовсе в зоосад сдали. Волк только рад был — хоть кормить будут. Красной Шапочке за проявленную бдительность выдали награду. Корзину печенья и бочку варенья.

— Ух, ты! — воскликнула Наташа. — Целую бочку!

— Причем, полную, — уточнил Федор. — Позвала Красная Шапочка детей в гости. Каждый принес с собой ложку. Встали они вокруг бочки, стали черпать из нее варенье и намазывать его на печенье. Так и съели все.

— А животы у них после этого не слиплись? — спросила, входя в комнату, Полина.

— Нет, — ответил Федор. — Детей много было, каждому немножко досталось. Но все радовались.

— Нашим тоже вкусно будет, — объявила Полина. — Таня, Ната, Игорь! Стол накрыт, идите кушать.

— Хочу еще сказку! — закапризничала Таня.

— Дедушка устал! — обрезала Полина. — Он ведь старенький. Я тебе на ночь почитаю.

— Про Красную Шапочку? — спросила Таня.

— Про нее тоже, — успокоила мать.

Дети встали, матери увели их из гостиной. Следом горничная унесла торт. Федор снял с себя наряд Мороза, помог разоблачиться Юлии. Тем временем воротились Роговы с хозяевами.

— Господа! — церемонно произнес Федор. — Разрешите вам представить Юлию Сергеевну. Потомственную дворянку, дочь покойного подполковника Соколова. А еще учительницу гимназии, — он сделал паузу, — и мою невесту.

— Ты умеешь удивлять, Федор! — хмыкнул Куликов. — Уважаемая Юлия Сергеевна! На правах хозяина представляю вам собравшихся. Капитан Рогов Михаил Игнатьевич. Его супруга Алевтина Григорьевна. Моя дражайшая половина Полина Александровна. Ну, и я, Николай Егорович Куликов. Прошу любить и жаловать.

Он склонил голову.

— Рада познакомиться, — сказала Соколова. — Федор много мне о вас рассказывал, называл друзьями. Буду рада, если примите в их число.

— Непременно, Юлия Сергеевна! — заверил Куликов. — А сейчас — к столу!..

Часом позже, когда мужчины вышли покурить, женщины подсели к Юлии.

— Я заметила у вас колечко, — сказала Алевтина. — Это Федор подарил?

— Да, — кивнула Юля.

— Можно посмотреть?

Юля протянула руку.

— Бриллиант на белом золоте, — оценила Алевтина. — Рублей пятьсот стоит.

— Сколько? — удивилась Юлия.

— Он не говорил? — усмехнулась Алевтина. — Повезло вам, милая. Завидного жениха подцепили.

— Никого я не цепляла! — обиделась Юлия. — Он сам позвал. Я не бесприданница, чтоб вы знали, капитал имею.

— Не сердитесь, милая! — Полина погладила ее по руке. — Алевтина иногда резка, но душа у нее добрая.

— Извините, — сказала Алевтина. — Я расстроилась чуток. Собиралась свести Федора со знакомой. Замечательная барышня! Умна, образована, сердцем добрая. Как и я, ушла из рода, не захотев пребывать в мерзости. На кусок хлеба зарабатывает службой в библиотеке. Очень подошла бы Федору по моему мнению. Только он выбрал вас, и понять его можно. Вы красивы, благородного происхождения, есть приданое. У моей знакомой не имеется.

— У меня тоже не было, — призналась Юлия. — Это Федор поспособствовал.

— Как? — изумились женщины.

Юлия рассказала.

— Надо же! — покачала головой Полина. — Золотой человек! Все отдал.

— А зачем ему? — вздохнула Алевтина. — Он сейчас больше Миши получает. Года не пройдет, как догонит генерала. На заводе на него чуть не молятся. Столько нужного придумал! Производство оживилось, мастеровых из отпусков вернули. Чернорабочих стали набирать. Его револьверы хорошо расходятся, завод на них доход имеет.

— Он мне подарил один, — Юля подняла подол и показала кобуру на щиколотке над ботинком. Из нее торчала рукоятка револьвера. Дамы изумленно уставились на гостью. — Федор посоветовал носить. Говорит: необходимо. Лучше ножку показать, чем лишиться денег. Не всегда, мол, буду рядом. Научил, как обращаться.

— Узнаю Федора! — прыснула Полина. — Кто о чем, а он об оружии. Даже с барышней. Нет, чтоб комплимент сказать или песню спеть.

— А он пел, — возразила Юлия и протянула нараспев: — Плесните колдовства в хрустальный мрак бокала. В расплавленных свечах мерцают зеркала… Красивый романс.

— Мы такой не слышали, — вздохнула Алевтина. — Нам не пел. Ничего, вернется — попрошу. Он мне должен.

— Будет тебе, Аля! — покачала головой Полина. — Есть ему кому песни петь. Кстати, Юлия Сергеевна, где он взял такие куклы? В первый раз вижу.

— Сделал сам. Приобрел в лавке, разобрал на части, заменил глаза и поставил звуковое устройство. Он мне говорил про механизм, только я не поняла, — Юлия улыбнулась. — Помню лишь: «инерционный».

— Самородок! — покачала головой Полина.

— Из Осененных, — возразила подруга. — Но, в отличие от тех, человек порядочный. Повезло вам, Юлия Сергеевна, очень повезло…

Договорить им не пришлось — мужчины воротились. Снова пили, ели, произносили тосты и шутили. Юлии было необыкновенно хорошо. Она словно вернулась в беззаботную юность. Когда мать и отец были живы, а дом полон гостей. Они также сидели за столом, пили чай, музицировали и играли в фанты. Шутили и смеялись. Словно отвечая ее воспоминаниям, хозяева затеяли игру. В гостиную прибежали дети. Следы крема на их лицах говорили, что до торта они все же добрались. Матери вытерли испачканные мордашки платочками и предложили отпрыскам тянуть жребий. Тане досталось прочитать стишок, Наташе — станцевать, Игорю — спеть. Что он и сделал под аккомпанемент матери. Пианино в гостиной имелось. Пел мальчик усердно, но при этом немилосердно фальшивил. Взрослые закрывали рты руками, чтобы скрыть смех. Когда мальчик смолк, все зааплодировали.

— Молодец! — сказал Федор и спросил Алевтину: — Игорь заслужил награду?

— Разумеется! — улыбнулась мать.

— Вручаю! — объявил Федор и повел рукой. Из вазы на столе поднялась конфета и, проплыв по воздуху, повисла перед мальчиком. Он схватил ее и довольно улыбнулся.

— А нам? — закричали девочки.

— Получите! — улыбнулся Федор.

Две конфеты, покинув вазу, подлетели к сестрам, где и были изловлены.

— Дяденька, ты волшебник? — спросила Наташа, подойдя к Федору. В руке она сжимала конфету.

— Пока только учусь, — улыбнулся он.

— Покажи еще!

— Смотри!

Конфеты, вылетев из вазы, словно рой пчел пронеслись по гостиной и повисли в воздухе разноцветным облачком. Дети попытались их ловить, но они взмывали выше, не даваясь в руки. Наконец, устав дразнить малышню, воротились к столу, где и ссыпались в вазу.

— Только с разрешения родителей, — объявил Федор недовольным детям. — Так ведь? — обернулся он к хозяевам и гостям.

Ответом ему стали вытаращенные глаза.

— Что это было, Федор? — спросил пришедший в себя Куликов.

— Фокус, Николай Егорович! — улыбнулся Кошкин. — Бесполезное умение в общем-то. Разве что порадовать детей.

— Ничего себе! — покачал головой Рогов. — В первый раз вижу.

— Федор мне показывал, — поспешила Юлия. — Только там столовые приборы летали.

Она хихикнула.

— Я ведь говорила!.. — сказала Алевтина и осеклась, натолкнувшись на взгляд мужа. — Дети! Вам пора спать.

— Мы хотим играть! — закапризничали девочки, но Полина, встав, взяла их за ручки и увела из гостиной. Следом Алевтина утащила Игоря.

— Извините, господа! — повинился Федор. — Лишнего себе позволил. Захотел порадовать детей. Славные они у вас.

— Пустяки! — улыбнулся Куликов. — Просто мы удивлены. Но зато теперь все встало на места. Например, понятны твои знания. Я в историю про самообразование никогда не верил. Нет таких мастеровых. Я не стану задавать вопросов, хотя очень хочется. Лишь одно скажу: хорошо, что ты с нами. Как там с пулеметом?

— После Нового Года повезем на полигон, — ответил Федор. — Испытаем автоматику стрельбой. Ну, а там — по обстоятельствам.

— ГАУ[86] объявило конкурс, — продолжил Куликов, — на пулемет и легкое орудие, возимое во вьюке. Извещение на завод пришло. Награда победителю — сто тысяч рублей. Если он русский. Иностранцу — по договоренности. У тебя есть фора, так что постарайся.

— Сами участвовать не желаете? — спросил Федор.

— В качестве кого? — удивился Куликов.

— Орудие, — напомнил Кошкин.

— Предлагаешь сделать пушку? — изумился офицер. — Мы с Михаилом окончили Михайловское училище и хорошо знаем артиллерию. В короткий срок сделать пушку невозможно — только приспособить имеющуюся. Но у тех свои конструкторы.

— В извещении говорится о пушке? — уточнил Федор.

— Прямо нет, — ответил Куликов. — Написано «орудие». Ну, а что другое? Гаубица? Так они тяжелее пушки. Во вьюк не вкинешь.

— Можно бумагу, карандаш? — попросил Федор.

Куликов встал, вышел и через две минуты принес запрошенное. Федор, отодвинув тарелки, принялся рисовать. Через несколько минут протянул листок Куликову.

— Что это? — спросил офицер. — Очень странная конструкция.

— Покажи! — Рогов сел рядом и забрал листок. — Бомбомет? — спросил, изучив рисунок.

Федор подтвердил.

— В войну с японцами их пытались применять, — сказал Рогов. — Результаты удручающие. Бомбы летели недалеко, плохо попадали в цель.

— Так их делали из артиллерийских снарядов, — хмыкнул Федор. — В мастерских. Да еще нахлобучивали поверх ствола. Тут все дело в бомбе, — он взял еще листок и набросал рисунок. — Смотрите! Вышибной заряд в хвостовике, для него используем охотничий патрон, гильзу можно сделать из картона. Бомба, двигаясь под своим весом, накалывает капсюль на неподвижный боек. Пороховой заряд выталкивает ее из ствола. Обтюрацию обеспечивают канавки на корпусе, стабилизаторы дают устойчивость в полете. При калибре в три дюйма бомба может улететь на две тысячи шагов, более не нужно. Накрытие цели обеспечит прицел, его несложно разработать. Конструкция простейшая: гладкий ствол, двунога и опорная плита. Разбирается и собирается легко. Вес не более трех пудов.

— Так! — сказал Рогов. — А что, если…

Мужчины погрузились в разговор. За ним и застали их, вернувшиеся в гостиную женщины.

— Никогда не было, а вдруг опять! — засмеялась Алевтина. — Праздник, дамы за столом, а они о своих железках. Барышня скучает. Не передумали выходить замуж за оружейника? — спросила Юлию.

— Буду размышлять, — кивнула Соколова.

— Настоятельно рекомендую.

— Хватит тебе, Аля, Юлию Сергеевну пугать! — засмеялась Полина. — Мужья у нас — золото, да и Федор не уступит. Но порою следует приводить их в чувство. Господа офицеры! — повысила она голос. — Уделите внимание дамам! Не то они обидятся и уйдут. И тогда для вас наступят нелегкие времена.

— Прости, дорогая! — Куликов вскочил и, подбежав к жене приложился к ручке. — Алевтина Григорьевна и Юлия Сергеевна! Виноваты, каемся. А все он, — офицер обличающе указал на Федора. — Предложил нам участвовать в конкурсе и заработать сто тысяч рублей.

— Сколько? — ахнула Алевтина.

— Вы расслышали правильно, — подтвердил Куликов. — И идея хороша. Мне понравилась.

— Нам — тоже, — кивнула Полина. — Но займетесь ею на заводе. А сейчас вернемся к празднованию. Святки как-никак…

Испытать пулемет Федор решил на полигоне, где пристреливали собранные на заводе винтовки и «максимы». Собирался ехать туда один. Но не тут-то было. Поприсутствовать захотели Куликов с Роговым, следом подтянулись другие офицеры. Желание изъявил и генерал, которому сообщили о событии. Как ни распинался Федор, уверяя: это лишь проверка автоматики, на полигон отправилась колонна экипажей. Возглавляла их карета генерала.

Руководство полигона расстаралось. В дощатом павильоне выставили столы с закусками и штофами. Дымила полевая кухня, солдаты раздували самовары. Но генерал отверг предложение закусить с дороги.

— В первую очередь дело, господа! — объявил решительно. — Где там наш изобретатель?

Федор с пулеметом в руках подошел к специально выставленному для него столу. Водрузил на него оружие и начал объяснять устройство. Слушали внимательно. Завершив рассказ, Федор произвел разборку пулемета, показав каждую деталь окружившим стол офицерам.

— Что скажете, господа? — поинтересовался генерал.

— Конструкция несложная, — отозвался полковник с сединой на висках. — Это не «максим». Изготовить не составит труда. Фасонных деталей, считай нет. Боевые упоры напильником можно подогнать. Все пружины витые, кроме диска. Но и там она вроде граммофонной. Разве что принцип работы автоматики незнаком. Отвод пороховых газов из ствола, насколько знаю, применяется в пулемете Браунинга, но тот станковый. Здесь же легкий. Но не думаю, что это станет проблемой. Сделаем.

Другие офицеры закивали, подтверждая его слова.

— Осталось посмотреть, как стреляет, — заключил генерал. — Приступай, Кошкин!

Федор собрал пулемет и отнес его к стрелковому гнезду, представлявшему собой наземное сооружение из мешков с песком. Установил на ствольную коробку диск с патронами, оттянул назад рукоять перезаряжания. Сдвинул вниз предохранитель[87]. Оперся сошками на бруствер и нажал на спуск.

Пулемет коротко рокотнул, плюнув очередью из трех патронов. Гильзы полетели вниз. Приложившись снова, Федор повторил короткую очередь, а затем нажал на спуск и не отпускал, пока диск не опустел. Пулемет гремел, вращалась крышка диска, пули выбивали вихри из сугробов у мишеней, гильзы, падая на снег, шипели и дымились. Завершив стрельбу, Федор снял опустевший диск, проверил оружие и повернулся к наблюдавшим за ним офицерам.

— Ваше превосходительство! Господа офицеры! Техник Кошкин испытания закончил. Автоматика пулемета работает нормально. Осечек и задержек не случилось.

— Как это закончил?! — возмутился генерал. — А ну-ка… — он подошел к Федору и отодвинул его от пулемета. — Ставь диск! — велел, указав на ствольную коробку. — Сам попробую.

— Пулемет экспериментальный, — попытался отговорить его Федор. — По сути металлический макет. Может случиться неприятность. Пострадаете.

— Ствол пороховую пробу[88] проходил? — уточнил генерал.

— Так точно! — доложил Федор.

— Значит, ничего не случится. Давай диск!

Федор дал, благо заранее приготовил набитые. Вдруг с каким беда выйдет? Пружина там сломается или подавать перестанет. Генерал сам закрепил диск на ствольной коробке, оттянул рукоятку заряжания и приложился. Для начала выпустил короткую очередь, а затем начал долбить по мишеням, осыпая те снежной пылью.

— А изрядно! — объявил, когда диск опустел. — Отдача небольшая, управлять огнем легко, скорострельностью не уступит «максиму». Кто желает испытать?

Желающие нашлись. Федору пришлось снаряжать диски заново, те, что приготовил, расстреляли вмиг. Это было хорошо — ствол успевал остывать в паузах. Наконец офицеры настрелялись и по приглашению начальника полигона потянулись к павильону. Солдаты в белых фартуках поверх шинелей стали заносить в помещение исходящие парком тарелки с кашей, расставлять их на столе, разливать по стопкам водку. Генерал поманил Федора, пытавшегося пристроиться в отдалении, и указал на место рядом с собой.

— Господа! — сказал, подняв стопку. — Предлагаю выпить за здоровье техника Кошкина, его светлую голову и золотые руки. Честно говоря, не верил, что он справится с заданием. Никогда еще в России ни один изобретатель не создавал пулемета, да еще такого. Первый образец, но какой толковый! Стрелять — удовольствие, ни осечек, ни задержек. Понимаю, что работы еще много, но уверен: у Кошкина получится. За него!

Офицеры дружно выпили и навалились на еду. Морозная погода способствовала аппетиту. Минут пять все дружно работали ложками, поглощая кашу с мясом. Начальник полигона сделал знак солдатам и те вновь наполнили стопки.

— Еще хочу поблагодарить капитана Рогова, — продолжил генерал, взяв свою. — Он отлично справился с поручением. Пулемет представлен в срок и заслуживает похвалы. Более того, как мне донесли, вместе с капитаном Куликовым Рогов занялся изобретением орудия на конкурс. Это так, Михаил Игнатьевич?

— Да, — ответил офицер.

— Не Кошкин ли вас надоумил?

— Так точно! Он.

— Знал, что без него не обойдется, — улыбнулся генерал и шутливо погрозил Федору пальцем. — Думаешь, у них получится? — спросил техника.

— Там ничего сложного, — ответил слегка захмелевший Федор. — Труба, опора и двунога. Затруднение может составить снаряд — таковых еще не производили. Но справимся.

— Слышали, господа! — повысил голос генерал. — У нас есть шанс победить в двух конкурсах. Если так случится, то получим заказы из казны, щедрые ассигнования. Конкурсы просто так не объявляют. Что это значит для завода, объяснять излишне. В прошлом годе мы изготовили сорок винтовок, больше нам не заказали. Цех пустует, мастеровые — в отпусках. Вполне можем возвратить их и делать новое оружие. Нельзя упустить такую возможность. Посему мой приказ: оказать всемерное содействие технику Кошкину, капитанам Рогову и Куликову. Любой их запрос выполнять, немедля, и со всем тщанием. Все поняли?

— Так точно, ваше превосходительство! — загомонили офицеры.

— Я в свою очередь попрошу военного министра содействия в выделке сотни пулеметов и проведения испытания в войсках. Конкурент у нас серьезный. Пулемет Мадсена выпускается давно и известен в России. По нему собрана солидная статистка поломок и особенностей. Нужно, чтобы к заседанию комиссии таковая имелась и у нас, причем, с лучшими показателями. Когда начнем выпуск пулеметов? — глянул он на Кошкина.

— Не могу сказать точно, ваше превосходительство! — пожал плечами Федор. — Нужно разобрать представленный на испытание образец, изучить состояние деталей, оценив их внешний вид и износ. Еще провести испытание пулемета на живучесть, кучность и другое. Дел много.

— Месяц! — отрезал генерал. — В феврале приступить к выделке опытной партии. Нужно поспешать. Так что постарайся. Ты ведь хочешь стать офицером?

— Да, ваше превосходительство.

— Победишь в конкурсе — будешь. Сказанное касается и вас, господа! — генерал посмотрел на Рогова с Куликовым. — Буду откровенен: не питаю надежд. Орудие не пулемет. Но чем черт не шутит, если помогать станет Кошкин, — он улыбнулся. — Голова у Федора Ивановича светлая. Так что постарайтесь. На этом завершаем совещание и просто отдохнем…

На обратном пути Друг в голове Федора исходил желчью.

— Месяц на доводку пулемета! — ворчал. — Охренели тут совсем! Для чего так гнать? Соберется комиссия только летом, да и то с целью рассмотрения образцов. Окончательное решение примут позже, и еще неизвестно, когда.

— А какие трудности? — возразил Федор. — Ты же этот пулемет знаешь. Все же получилось. Десять дисков отстреляли без задержек.

— На живучесть нужно пятьдесят, — хмыкнул друг. — Да еще подряд, чтобы ствол раскалился докрасна. После разобрать, посмотреть детали. Есть ли где задиры и наклепы, каково состояние пружин. Что-то подогнать, поменять стали, технологии. Это работа для КБ[89], а не для нас с тобой. Ты вот говоришь: знаю пулемет. По конструкции вопросов никаких, остальное — ни бум-бум. Какие применялись стали, технологии, особенности производства — не в курсе. Чтобы ты немножко понимал, расскажу историю. Есть в моем мире автомат Калашникова. Оружие простое и надежное, производится в десятках стран. Но отличным получается лишь в России, ну, еще в паре государств, хотя многим передали чертежи и технологию. Не выходит повторить. А у вас, вдобавок, и со сталями беда, выбор никакой. Мудри с ними…

Федор слушал это, улыбаясь. Друг в своем репертуаре. Ничего, немного поворчит и сделает — вместе с ним, конечно. Все у них получится. Федор сам не осознавал, насколько изменился за последние месяцы. Исчезла, растворившись без следа, робость перед власть имущими. Появилась уверенность в себе, чувство собственного достоинства. Этому поспособствовали полученные от Друга знания. Теперь он сам, не прибегая к помощи, рассчитывал кривизну деталей или сопряжение шестерен. Легко говорил на иностранных языках, чертил и рисовал. Разбирался в политике с экономикой и судил о них уверенно. Знания, словно вода, нашедшая новое русло, наполняли его память. Изменился он и внешне. Легко и привычно носил дорогие костюмы и пальто. Жесты приобрели плавность и изящество. Говорил, словно выпускник университета — то есть правильно и грамотно. Речь стала четкой и понятной, из нее исчезли слова-паразиты. Теперь Федор нисколько не походил на мастерового, скорее — на инженера или начальника.

Это не прошло мимо женщин. Взгляд у них наметанный, сходу выделяет перспективного самца. Ну, или крепкое плечо, как пишут поэты. Тула — город небольшой, здесь все обо всех знают. Федор был признан финансово-выгодным женихом. Да, пока лишь техник, но это ненадолго. Офицером станет непременно, но уже сейчас получает, как полковник. Не красавец, но для мужчины не беда. Зато молод и перспективен.

Первой начала охоту квартирная хозяйка. Несколько раз зазывала Федора к себе — починить кран или телефон. Приходя, Федор находил их исправными. Хозяйка извинялась и предлагала почаевничать. При этом жаловалась на вдовью долю и одиночество. Дескать, трудно женщине управляться с домом. Вот нашелся бы человек, который бы помог. Добрый, честный, понимающий.

— Трахнуть бы ее! — веселился Друг. — Совсем баба без ласки озверела. Но нельзя — не отвяжешься потом. Знаю я таких. Бизнес-леди, мать ее!

— Кто такая бизнес-леди? — поинтересовался Федор.

— Женщина-предприниматель, состоящая при деле, как говорят у вас. Стервы еще те, жадны до безобразия. Держись от нее подальше.

— Мне она не нравится! — хмыкнул Федор. — Я люблю другую.

— Юля хороша, — согласился Друг. — Но пока не наша. У нее сословные заморочки в голове. Будь ты даже золотой, но пока не дворянин… Ладно, разберись с хозяйкою. Объясни ей статус-кво.

— Сопереживаю вам, госпожа советница, — произнес Федор, — но помочь не в состоянии — слишком занят на заводе. Так что извините. Наймите управляющего.

— Разве я о том? — обиделась хозяйка. — Неужели вы не понимаете? Разве я не нравлюсь вам?

— Вы красивы, — примирительно сказал Федор. — И легко найдете себе мужа. С эдаким приданым без проблем. Не поверю, что не сватались.

— Предлагали, — подтвердила хозяйка. — Только мне не восемнадцать, в людях разбираюсь. Дом мой им глаза застит. Выйди за такого замуж, так потребует продать. Деньги после спустит в ресторанах иль кафешантанах. Я таких насквозь вижу. Чем я жить буду? Вы же человек серьезный, обстоятельный, копейку бережете. Сколько у меня живете — ни компаний, ни загулов, ни девок непотребных. Даже Фросе блуд не предлагали, в чем многие отметились.

— Я же мещанин, — попытался соскочить Федор. — А вы дворянка.

— Так и вы им скоро станете, — не отстала Хвостова. — Что же вас смущает? Разница в летах? Так она не велика. Вместе мы займем высокое положение. Лучшие дома Тулы распахнут перед нами двери.

— У меня имеется невеста.

— Соколова что ли? Тоже мне нашли! Ветер в голове и с револьвером ходит. Вдруг в кого пальнет? Не невеста, а расстройство. Я же женщина со связями. Деньги, что у вас имеются, смогу по-умному пристроить. Например, вложить в дело. Мне купец Артюхин предлагал. Человек он честный, не обманет. Двадцать пять процентов росту с каждого рубля можно получить. Он зерном торгует.

— Сожалею, только не получится, — отказался Федор. — У меня другие планы. Благодарю за чай, госпожа советница.

Он встал и пошел к двери. У порога обернулся.

— Я с недавних пор техник императорского завода. Посему не смогу больше помогать по дому. Не по чину. До свидания.

— Обезьяна! — бросила Хвостова в закрывшуюся дверь. — Макака волосатая!

Федор это услыхал и улыбнулся…

Жизнь шла своим чередом. Кошкин возился с пулеметом. Иногда приходили за советом Рогов с Куликовым. Миномет прост только с виду. В нем полно деталей, которые не сделать на коленке. Взять прицел, угломер, уровни, шкалу возвышения, коллиматор — все требует выделки и подгонки. Повозились со взрывателем. Тот должен становиться на боевой взвод после выхода мины из ствола, дабы исключить несчастный случай. Его устройство Друг помнил смутно. Но справились, Рогов и Куликов все же — артиллеристы. Дела шли, карт-бланш, выданный начальником завода, приносил плоды. Любое пожелание изобретателей выполнялось или тут же, или в максимально короткий срок.

Воскресенья Федор проводил с Юлией. Они посещали театр, синема, цирк, катались с гор и на тройках. Заходили в рестораны и трактиры, в гости к Роговым и Куликовым. Дети офицеров встречали их с восторгом. Им перепадали сладости и другие гостинцы. Сказок Федор более не рассказывал, хватило и одной. Жены офицеров хохотали, вспоминая Красную Шапочку. Отношения с невестой оставались в рамках приличий. Прощаясь, Федор целовал Юлии ручку, иногда, в благодарность за доставленное развлечение, его чмокали в щеку. Тем интимные отношения и заканчивались.

— Нет к нам сердечной склонности, — оценил Друг. — Похоже, холостой выстрел сделали. Может, поменяем нам невесту? Красивых барышень хватает.

— Нет! — уперся Федор.

— Ну, как знаешь, — не стал спорить Друг…

К концу февраля Федор довел до ума пулемет. Ну, насколько смог. Генерал дал отмашку опытному производству. Военное министерство выделило ассигнования. Правда, не на сто экземпляров, как просили, а всего на пятьдесят. Минометов и вовсе изготовили одиннадцать. Если б это были пушки, то хватило бы на пару — такова оказалась разница в цене. Офицеры с Федором написали наставления. Их размножили и положили в ящики с готовой продукцией. После чего генерал пригласил к себе всех троих изобретателей.

— Вот что, господа, — сказал, когда офицеры и техник сели на предложенные им места. — Полагаю, нельзя пускать испытания на самотек. Оружие новое, офицерам и солдатам незнакомое. Ваши наставления хороши, но кто поручится, что их будут соблюдать? Поломают сдуру или, что того хуже, подорвутся. А кто будет виноват? Мы же с вами. Предлагаю сделать так. Капитаны Рогов с Куликовым повезут в артиллерийские части бомбометы, Кошкин отправится с пулеметами. Там обучите солдат, проследите за испытаниями. Военное министерство с этим согласилось, оно же выбрало воинские части. Бомбометы будут проходить испытания под Москвой и Петербургом, Кошкину предстоит ехать в Гродно.

— Разрешите поинтересоваться, — встал Федор. — Почему туда?

— Так решили в министерстве. Западная граница неспокойна, германцы ведут себя вызывающе. В министерстве решили, что пять десятков пулеметов в дополнение к имеющимся охладят их пыл. Еще вопросы, господа?

— У меня, — продолжил Федор. — Я могу взять солдат из местного полка? Они помогали пристреливать пулеметы, знают их устройство. Смогут обучить других.

— Дельно говоришь, — кивнул генерал. — К тому же будут охранять оружие в пути. Отделения хватит?

— Да.

— Старшим будешь ты. Сам предупрежу их командира. Смотри, чтоб не забаловали. Отвечаешь за них.

— Понял! — вытянулся Федор.

Через день он стоял у вагона-теплушки, прицепленного к грузовому составу. Того самого: «40 человек, 8 лошадей». Солдаты из выделенного отделения споро перегружали в вагон с подвод ящики с пулеметами. Заносили и набитые соломой матрасы: ехать будут здесь же, спать на нарах — вместе с техником, конечно. Так решил сам Федор. Упускать надзор над отделением, да еще с оружием, он не собирался. Не приведи Господь… Ишь, рожи-то довольные. Для солдат поездка в радость. На несколько недель вырваться из-под опеки офицеров, из казармы с ее строгими порядками… Мимо пробежал солдатик с вещевым мешком, в нем что-то характерно звякнуло. Ткань защитного цвета обрисовала стеклянные емкости. Федор вздохнул и подозвал унтера.

— Значит так, Курехин, — сказал, сделав хмурое лицо. — Смотрю, водку потащили. Если думаешь, что позволю безобразничать в дороге… Оружие везем.

— Не сумлевайтесь, ваше благородие! — вытянулся унтер. — Мы ж с понятием, в плепорцию. По чарочке, чтобы не скучать. Выпьем, песни заиграем. Отдохнем чуток. Сами в армии служили, понимаете. А порядок обещаю. Вот где они у меня! — он показал кулак.

— Ладно, — согласился Федор.

Он отошел в сторону и встал, посматривая на дорогу. Та выглядела пустынной. Подводы, на которых привезли ящики, скрылись в отдалении. Федор достал часы и откинул крышку. Отправление через пять минут. Солдаты во главе с унтером уже в вагоне.

Не приедет. Он вздохнул и собрался уходить, как на дороге показалась коляска. Извозчик гнал лошадей, охаживая их кнутом. Не прошло и минуты, как коляска подлетела к рампе. Из экипажа выпрыгнула барышня в пальто и побежала к Федору. Он рванул ей навстречу.

— Чуть не опоздала, — затараторила Юлия, когда он встал напротив. — С уроков отпросилась, но пока извозчика нашла. Приказала гнать…

— Дорогая Юлия Сергеевна!.. — начал Федор, но не смог продолжить. Она, шагнув ближе, обняла его за шею и расцеловала троекратно.

— Возвращайся поскорей! — сказала, отступив. — Я буду ждать.

Повернувшись, она направилась к коляске. Федор проводил ее взглядом. Стоял так, пока экипаж не скрылся из виду.

— Пробило все же девочку! — хмыкнул в голове Друг. — Наконец-то.

— Знаешь, что? — зверея, бросил Федор. — Иногда так хочется достать тебя из головы. И — об эти рельсы!

Он пошел к вагону.

— Извини, Федя! — раздалось в голове. — Отвык я от такого. Старик, забывший про любовь. На самом деле я растроган. Ты уж не сердись.

— Проехали! — ответил Федор и полез в теплушку…

Брусилов разглядывал разложенную на столе карту. Военная разведка корпуса работала хорошо, с той стороны потоком шли сведения о расположении германских войск. Они не радовали. В предместьях Гродно немцы разворачивали армию. Агенты доносили о прибытии новых частей и, что настораживало особо, тяжелой артиллерии. Для чего она, как не для наступления? Русские нападать не будут, о чем германцам хорошо известно. У Брусилова всего лишь корпус, три дивизии против девяти. «Неужели война? — подумал генерал. — А мы, как водится, не готовы. Мои донесения в Петербурге игнорируют — не верят в нападение. Дескать, не готова Германия к войне. Мы — тем паче. В дивизиях мало артиллерии, не хватает пулеметов, солдаты большей частью новобранцы. Не устоим. Не пройдет и дня, как германцы займут Гродно. Кто же будет виноват? Командир корпуса!»

Бросив карандаш на карту, Брусилов встал и зашагал по кабинету. Мысли его были злыми. Государь Александр Павлович в 1812 году совершил ошибку, отдав Польшу пруссакам. А ведь мог, победив Наполеона, отодвинуть границу за Варшаву. «Я хочу быть императором русских, а не латинян!» — объявил торжественно. Неуместное чистоплюйство! Польша могла стать буфером между Германией и Россией. Пока враг терзал бы поляков, Россия провела бы мобилизацию, подтянула дивизии из центральных областей и не пустила бы германцев на исконно русские земли. А потом, дай Бог, погнала обратно, как уже бывало. Только что теперь? От границы до Гродно всего двадцать верст, Брест и вовсе расположен на ее линии. Города захватят моментально, а затем каток немецких дивизий покатится в глубь России…

От невеселых мыслей генерала отвлек стук в дверь.

— Войдите! — сказал он раздраженно.

В кабинет скользнул адъютант.

— Извините, ваше превосходительство, — повинился, разглядев недовольную мину генерала. — В приемной техник оружейного завода. Из самой Тулы прибыл. Просит вас его принять.

— Техник? С Тульского завода? — удивился генерал. — За каким… его принесло?

— Говорит, пулеметы привез.

— Что?! Зови!

Спустя несколько секунд порог кабинета переступил невысокий молодой человек в форменном пальто. Фуражку он почтительно держал в руках.

— Здравия желаю вашему превосходительству, — поприветствовал он генерала. — Техник Кошкин с Тульского оружейного завода. По приказу Военного министра прибыл к вам для испытания новых пулеметов.

— Всего лишь испытания? — сморщился Брусилов.

— В соответствии с выданными мне инструкциями, оружие по завершению испытаний будет передано корпусу. Его выделка оплачена казной.

— Сколько у вас пулеметов?

— Пятьдесят. Вагон на станции стоит.

— Сколько?! — изумился генерал. — У меня в полках по восемь в командах, в конных — и вовсе по четыре. Итого шестьдесят, а по штату вдвое необходимо. Вы же привезли полсотни. Это просто замечательно! Жаль, что команды к ним негде взять.

— Не беда, ваше превосходительство, — сказал Кошкин. — Со мной прибыло отделение солдат. Они участвовали в пристрелке пулеметов и хорошо знают их устройство. Выделенных вами людей обучат быстро. Пулемет наш чрезвычайно прост и легче «максима». Предназначен большей частью для кавалерийских частей, хотя и в пехоте пригодится. Если вы знакомы с пулеметом Мадсена, то поймете. Наподобие его, но несравненно лучше. Выше скорострельность и емкость магазина. Более надежен.

— Можно глянуть? — загорелся генерал.

— В приемной ожидает унтер-офицер с одним из пулеметов. Разрешите пригласить?..

Спустя несколько минут на застеленном брезентом столе командира корпуса примостился пулемет, а Федор объяснял его устройство. Брусилов выслушал внимательно, затем взял оружие и, держа его на весу, приложился.

— Вполне можно стрелять стоя, — сказал и поставил пулемет на стол. — А с коня — так и вовсе запросто. Какова кучность?

— Зависит от длины очередей. Если стрелять короткими — по четыре-пять выстрелов, то круг рассеивания на дистанции в сто сорок шагов[90] составит менее семи дюймов. На дистанции вдвое большей — четырнадцать. При очередях в три выстрела кучность возрастает. Пулемет не имеет станка, оттого и разброс. Но для ближнего боя более чем достаточно.

— Это для чего? — спросил Брусилов, указав на пламегаситель.

Федор объяснил. В следующие полчаса он подробно ответил на вопросы генерала. В том числе — о предполагаемой тактике использования оружия. Это Брусилову понравилось особенно.

— Кто придумал пулемет? — спросил гостя.

— Я, — ответил Федор.

— Вы? — удивился генерал. — И всего лишь техник? Странно. Какое учебное заведение окончили?

— Школу при заводе. Начинал мастеровым, но недавно сдал экзамены за курс реального училища. Получил свидетельство. Вследствие чего, приказом по заводу переведен в техники.

— Отбывали воинскую повинность?

— Да, ваше превосходительство. Унтер-офицер запаса.

— Чем они у вас там думают? — буркнул генерал. — Готовый офицер, а его в штатских держат. А теперь слушайте меня, Кошкин. Именным[91] указом командирам корпусов приграничных округов предоставлено право присваивать первый офицерский чин вольноопределяющимся при наличии у тех соответствующего образования. Под таким понимается полный курс гимназии или реального училища. При этом кандидат должен отслужить в полку не менее года. Однако вольноопределяющиеся, отбывшие воинскую повинность ранее и имеющие унтер-офицерский чин, от такой необходимости избавлены. Мера продиктована нехваткой офицеров в корпусах. Вам понятно? Напишите прошение о приеме в вольноопределяющиеся, я сегодня же отдам приказ.

— Но мое место на заводе! — возразил Федор.

— Вы туда вернетесь по завершению испытаний. Подадите рапорт об отставке, я его удовлетворю.

— Извините, ваше превосходительство, но не понимаю…

— Что тут непонятного? — пожал плечами генерал. — Я всего лишь исправляю ошибку тульского завода. Для изучения новых пулеметов прибудут команды под началом офицеров. Подчиняться штатскому они не станут. Значит, слушать будут плохо, обучение провалится. Вам понятно?

— Да.

— Офицеру следует отвечать «так точно», — улыбнулся генерал. — Документы захватили?

— Так точно!

— Прошение подадите адъютанту в приемной. Он проверит документы и сделает из них списки[92]. Заодно поможет с размещением солдат и гостиницей для вас. С ними трудно: много офицеров в городе. Послезавтра жду вас с представлением по случаю присвоения чина. Как раз станут прибывать команды для обучения.

— Не успею построить мундир, — вздохнул Федор.

— Вы прибыли в Гродно, господин Кошкин! — улыбнулся генерал. — Здесь полно жидов-портных[93]. Сделают за день. Деньги на мундир найдете или выдать вам аванс?

— Есть, — сказал Федор. — До свиданья, ваше превосходительство, — он потянулся к пулемету.

— Оставьте здесь, — остановил его генерал. — Офицерам штаба покажу. Пусть подумают, как лучше применить новое оружие.

Федор поклонился и вышел. В приемной он сообщил адъютанту о поручении командира корпуса, тот без долгих слов принялся за работу. Для начала отвел его к писарям, которые быстро сняли копии с документов. Заодно написали и прошение — Федор решил, что так будет скорее. С готовыми документами заглянул в приемную. Адъютант, сверив тексты, выдал предписание для размещения солдат в казарме комендантской роты и постановке их на довольствие. Самому черкнул записку для владельца гостиницы и посоветовал портного.

— Нужно разгрузить пулеметы и отвезти их в арсенал, — напомнил Федор.

— Грузовик с солдатами уже вызван, — ответил офицер. — Прибудет к штабу. Сопроводите их на станцию, а затем — до арсенала. Сдав оружие, можете быть свободны. Рекомендую после заселения в гостиницу навестить портного. Времени в обрез. Послезавтра к десяти ноль-ноль ожидаю вас в приемной. Все понятно?

— Да, — ответил Федор и попрощался. Захватив с собой ожидавшего в приемной унтера, вышел из здания штаба. Здесь достал из кармана портсигар и закурил в ожидании грузовика. Тот пока не прибыл.

— Четко у них тут, — сказал Друг. — Хорошо службу тянут. У Брусилова не забалуешь.

— У вас он тоже был? — удивился Федор.

— Знаменитый генерал, — подтвердил Друг. — До войны — командир корпуса. С ее началом возглавил армию, а затем — и фронт. Очень классно воевал. Если здесь такой же, как в моем мире, немцам станет хорошо. В смысле очень плохо. Как-то так, ваше благородие. Поздравляю с чином!

— Перестань шутить! — буркнул Федор.

— Да я радуюсь, — сообщил Друг. — Это ж надо так случиться! Мы за чин жопу рвали, надрываясь день и ночь, а вот тут — получи и распишись. И без всяких там усилий. Хорошо быть генералом: захотел и приказал. В Тулу возвратимся, как герои. Надо будет встречу заказать. Чтоб оркестр, девушки с цветами, ну, там речи, поздравления, хлеб-соль и чарка водки.

— Вот трепло! — плюнул Федор. Друг захохотал.

— Что плюешься? Дворянину не положено. Отвыкайте, ваше благородие. Ты теперь скажи, что не рад совсем.

— Просто не могу поверить, — сообщил Федор.

— К хорошему привыкаешь быстро, — успокоил Друг…

В правоте Брусилова Федор убедился скоро. После представления генералу в приемной к нему подошли трое офицеров с серебристыми погонами на плечах. На ремнях через плечо — шашки. Таковая имелась и у Федора — по форме полагалась, но незнакомцы, не в пример ему, носили их привычно и легко. Голубые просветы на погонах говорили, что это казаки.

— Подпоручик Кошкин? — обратился к Федору высокий офицер и, получив ответ, продолжил. — Подъесаул Зверев. Хорунжие Вилков и Брызгалин, — представил спутников. — Привезли команды для обучения. Приказано поступить в ваше распоряжение и слушаться во всем, что довольно странно — я старше вас чином и годами. К тому же нам сказали: в офицеры вы произведены недавно.

— Вчера, — уточнил Федор.

— До этого где служили?

— В сто восьмом Саратовском полку, господин подъесаул. Унтер-офицером.

— Пехота? Верхом ездите?

— Как собака на заборе, — сообщил Федор. — Рубить шашкой тоже не приучен. Боюсь даже из ножен доставать — вдруг порежусь.

Офицеры засмеялись.

— Извините, подпоручик, — сказал Зверев, улыбаясь, — но предвижу трудности. Казаки у нас третьего года службы, к пехотинцам относятся свысока. К офицерам, не умеющим ездить верхом, — тем паче. Мы, конечно, им прикажем, но за результат не поручусь.

По лицу подъесаула читалось, что взгляды подчиненных он разделяет полностью. И стараться с приказами не станет.

— Сколько с вами казаков? — спросил Федор.

— В общей сложности — сорок человек, — сообщил подъесаул.

— Вы могли бы вывести их завтра к стрельбищу за городом? Часикам к восьми утра? Там и поговорим.

— Сделаем! — кивнул Зверев и ухмыльнулся…

День прошел в хлопотах. Озадачив Курехина приказом и снабдив его деньгами, Федор взял извозчика и скатался к стрельбищу. Унтер-офицер, командовавший тамошней командой, получил червонец и запряг в дело подчиненных. Завизжали пилы, застучали молотки. Во второй половине дня прикатил Курехин на повозке. Получив указания, присоединился к солдатам. Ближе к вечеру все было готово. Федор, оценив сделанное, поблагодарил унтер-офицеров и солдат и, дав им на водку, отправился в город отдыхать.

Встал он засветло. Приведя себя в порядок, перекусил в соседнем трактире. Взял извозчика и поехал к арсеналу. Там уже ждали подчиненные с повозками. Погрузив в них ящики с оружием и патронами, они сели сами, и колонна, не спеша, потянулась к стрельбищу, где Федор отдал последние распоряжения. Выполнили их мгновенно. Солдаты из тамошней команды, несмотря на помятые лица, носились метеорами.

В пять минут девятого появился конный строй казаков. Впереди скакали Зверев и хорунжие. Федор ждал их за воротами, заложив руки за спину. Казаки осадили коней, чуть не сбив Кошкина. Специально, разумеется.

— Нарываются, станичники! — хмыкнул в голове Друг. — Понты кажут.

— Ничего, — ответил Федор. — Это ненадолго.

— Здравия желаю, господа! — поприветствовал он офицеров. — Благодарю за то, что привели казаков. Никого в пути не потеряли?

— Все здесь, — буркнул Зверев, уловив сарказм.

— Тогда будем начинать, — как ни в чем ни бывало сказал Федор и отошел к столу, стоявшему неподалеку. — Надеюсь, меня все видят и слышат.

— Не сомневайтесь, — хмыкнул Зверев.

— Замечательно, — кивнул Федор. — А теперь представьте, господа. Перед вами одинокий противник. Вас сорок человек, все верхом, в руках — шашки. Вы летите на меня лавой. Есть возможность убежать?

— Дюже не старайся, благородие! — крикнул кто-то из казаков. — Запариться не успеешь.

Остальные засмеялись.

— Потому и не побегу, — согласился Федор. — Я сделаю так.

Он сорвал брезент, укрывавший стоявший на столе пулемет. Оттянул рукоятку перезаряжания и вскинул оружие к плечу. Прицелился в приготовленные мишени и нажал на спуск. Пулемет зарокотал. Федор бил короткими очередями, отсекая их по три выстрела. Его сильные руки крепко держали пулемет, мгновенно возвращая его в прежнее положение, потому очереди следовали одна за другой, сливаясь в сплошной треск. Сыпались на землю гильзы. От мишеней отлетали щепки, рассыпались осколками подвешенные к ним бутылки — Федор приказал сделать это для наглядности. Быстро отстреляв диск, он заменил его на полный, и продолжил. Грохот пулемета напугал казачьих лошадей, они тревожно заржали и попытались встать на дыбы. Всадники сдерживали их с трудом. Наконец, разлетелась вдребезги последняя бутылка на мишени, и пулемет смолк. Федор поставил его на столешницу и обернулся к зрителям.

— Вот так, господа! Были казачки — и кончились. Минуты не прошло.

— Вот же твою мать! — воскликнул кто-то из казаков и тут же смолк, поймав взгляд командира.

— А теперь вопрос, — продолжил Федор. — Есть желающие получить такое оружие? Согласные поднимите руку.

Над конным строем дружно взмыли вверх пятерни.

— Очень рад, — кивнул Федор. — Но имею приказ командира корпуса: пулемет давать только тем, кто его освоит. То есть будет знать его до последнего винтика и владеть им, как казак шашкой. Только так, господа. Что скажете?

— Зряшный вопрос, господин подпоручик, — ответил за всех Зверев. — После столь впечатляющей демонстрации… Откуда эти ружья? Закупили за границей?

— Выделки Тульского оружейного завода. Но получше заграничных будут, уж поверьте.

— Кто придумал?

— Я.

— Ясно.

Зверев спешился и подошел к Федору.

— Какие будут указания, господин подпоручик?

— Разбейте казаков на пятерки. У меня здесь десять пулеметов и столько же солдат. Каждый станет наставником по устройству. Господам офицерам показывать буду я.

— А стрелять, когда будем, ваше благородие? — не удержался кто-то из казаков.

— Помолчи, Борщов! — окрысился Зверев. — Офицеры разговаривают. Есть желание узнать, разрешения спроси. Третий год служишь, а будто только плетень в станице во-первой перелез.

Казаки захохотали. Борщов смутился и опустил взор.

— Хоть вопрос не по уставу, но отвечу, — улыбнулся Федор. — Стрельба только после овладения оружием. Это как с винтовкой: пока последнюю пружинку не изучишь, патронов не дадут. Все от вас зависит. Чем быстрее освоите, тем скорее будут стрельбы. В утешение могу сказать, что пулемет в устройстве прост, не хитрей винтовки. Учитесь надлежащим образом, и к себе поедете с оружием…

Вечером того же дня казачьи офицеры пригласили Федора в ресторан. Посидели, выпили, поговорили и расстались, если не друзьями, то вполне приятелями. Федор рассказал свою историю — в адаптированном варианте, разумеется. Впечатлились. Приютский сирота, который сумел стать конструктором оружия и выбиться в офицеры… Ладно на войне, но редкий случай в мирное время! История дошла до казаков, и Федор ощутил возросшее уважение с их стороны. Зубоскалить по поводу неуклюжего обращения с шашкой подпоручиком перестали. Ладно, путается у него в ногах, зато вон какой пулемет придумал и владеет им на зависть.

Потянулись будни. Казаки осваивали пулемет и делали успехи. Через неделю Федор с офицерами провели экзамен по его устройству и остались довольны результатами. Каждый из казаков получил в арсенале пулемет с принадлежностями, очистил его от заводской смазки и пристрелял за городом. На финальный экзамен прибыл командир корпуса со штабными офицерами. Посмотрел, как подвижная группа пулеметчиков рысью выдвигается на рубеж, спешивается, открывает огонь… Изучил пробоины в мишенях и скомандовал построение.

— Молодцы, станичники! — обратился к казакам. — Быстро освоили оружие, научились применять. Благодарю за службу!

— Рады стараться, ваше превосходительство! — рявкнули в ответ молодые глотки.

— Особая благодарность вам, господа офицеры! — обратился Брусилов к командирам казаков. — Замечательно потрудились. Мною принято решение о создании летучих пулеметных команд в полках дивизии. Тактику их применения разработает штаб, получите указания. А пока назначаю вас командирами команд. Буду хлопотать о внеочередном повышении в чинах.

— Благодарим, ваше превосходительство! — дружно ответили офицеры, а затем переглянулись и вперед выступил Зверев. — Довожу до вашего сведения, что заслуга в скором изучении и умении применять нами пулеметы принадлежит подпоручику Кошкину. Он сумел организовать дело должным образом, был настойчив и терпелив. Заслуживает награды.

— Хлопотать о повышении Кошкина в чине не смогу, — улыбнулся генерал. — Он и этот получил только что. Но руководству Тульского завода непременно отпишу. Почему? В моем подчинении Кошкин временно. Он вернется на завод, где, надеюсь, продолжит изобретать нужное для Отчизны оружие. Подойдите, господин подпоручик!

Придерживая рукой шашку, Федор выполнил приказ.

— Примите мою благодарность! — Брусилов протянул руку. Федор ее с удовольствием пожал. Генерал указал ему место рядом с собой. — А теперь, подъесаул, — обратился к Звереву, — командуйте прохождение.

— Слушаюсь! — откозырял офицер. — О-отряд, на конь! К торжественному маршу!

Спустя минуту казаки по пять конных в ряду лихо прошли мимо группы старших офицеров. У каждого на груди висел пулемет с примкнутым диском. Не по уставу, вроде, но уставов для ручных пулеметов пока не написали. Зато смотрелось грозно. Брусилов и его офицеры поднесли ладони к козырькам фуражек, Федор — тоже. В этот миг он ощущал ничем незамутненную радость. Это он придумал пулемет, вооружил им казаков и научил их обращению с оружием. Не один, конечно, Друг помог, но и его заслуга имеется. Ради таких моментов стоит жить…

Через день командир корпуса вызвал его к себе.

— Сколько пулеметов осталось в арсенале? — спросил, едва выслушав приветствие.

— Десять, ваше превосходительство! — доложил Федор. — В соответствии с вашим приказанием оставлены в резерве. Предполагалось обучить владению ими специальную команду, но та пока не прибыла.

— Кто умеет с ними обращаться?

— Прибывшее со мной отделение. Более никто.

— Подойдите подпоручик! — велел генерал и, дождавшись исполнения, указал на расстеленную на столе карту. — Разбираетесь?

— Так точно! — кивнул Федор.

— Здесь, у линии границы, расположен батальон подполковника Чуденцова, — генерал указал карандашом. — Штаб — в деревне Дубки. От нее до Гродно менее двадцати верст. Место чрезвычайно опасное для прорыва. Потому у Чуденцова батарея трехдюймовок и пулеметная команда. Только может оказаться недостаточно. Германцы на той стороне подозрительно себя ведут. Отмечено сосредоточение войск. Вчера поднимали воздушный шар. Что это означает, понимаете?

— Разведка целей с последующей корректировкой артиллерийского огня, — ответил Федор.

— Не зря я вам офицерский чин присвоил, — хмыкнул генерал. — Как вы поняли, возможна провокация с германской стороны вплоть до прорыва к городу. Сил подкрепить Чуденцова у меня нет. Части корпуса разбросаны по широкому фронту, и везде немцы шевелятся. Потому слушайте приказ. Берите пулеметы, сколько нужно, и вместе с отделением выдвигайтесь в расположение батальона. Для скорейшей перевозки вам дадут автомобиль. На месте поступите в распоряжение Чуденцова. Отправляетесь через час. Дай Бог, ложная тревога…

Брусилов вздохнул.

— Разрешите выполнять! — вытянулся Кошкин.

— Действуйте, подпоручик! — кивнул генерал. — Письменный приказ получите у адъютанта…

Деревня, в которую грузовик доставил Федора и солдат, оказалось небольшой и бедной. Потемневшие от времени срубы хат, подслеповатые окошки, соломенные крыши… Заборы из жердей. Жителей не видно, очевидно, выселили. Приказав солдатам ждать, Федор отправился искать начальство. Командира батальона и начальника штаба на месте не оказалось — укатили в Гродно. То ли за указаниями, то ли по каким иным делам. Это сообщил адъютант подполковника, обнаруженный Федором в одной из изб.

— Ждать придется долго, господин подпоручик, — сказал в ответ на вопрос о времени возвращения командиров. — Рекомендую пока разместить вверенных вам нижних чинов. Скажу сразу: мест в избах нет. Заняты сараи и овины — деревенька небольшая. Большинство нижних чинов живет в палатках. Вы с собой не привезли?

— Нет, — ответил Федор. — Нас не предупредили.

— Не получится найти свободную, — развел руками адъютант. — Вас, как офицера, где-нибудь пристроим, а вот нижних чинов…

— Ничего страшного, господин поручик, — сказал Федор. — Погоды теплые, не замерзнем. Я могу глянуть линию обороны? Или нужно предписание?

— Для чего? — удивился адъютант. — Вы же офицер. Кто вам смеет помешать?

Тем разговор и завершился. Федор вышел из избы и подозвал Курехина. Спустя несколько минут автомобиль подвез их к опушке. Лес здесь подступал к деревне. Солдаты разгрузили ящики и стали обустраиваться. Прихваченными в арсенале топорами рубили мелкие деревья и возводили шалаши. Тащили на подстилку еловые лапки. Понаблюдав за этой суетой, Федор распорядился о приготовлении обеда. Продукты он предусмотрительно захватил — как чувствовал. Адъютант о постановке на довольствие отделения не заикнулся. Взяв с собой Курехина, Федор отправился к линии обороны.

Располагалась она на возвышении небольшой гряды, тянувшейся от деревни к линии границы. Место выбрано с умом: по обеим сторонам обширные болота. Противник, вздумай наступать, будет принужден делать это в узком дефиле, не имея возможности обойти позицию с флангов. Более того, в сотне метров от траншей дефиле сужалось подобно бутылочному горлышку, что приведет к скученности атакующих и их уязвимости для ружейного и пулеметного огня. Офицеры, строившие оборону, это поняли и расположили на опасном направлении пулеметные гнезда. Два «максима» стояли в них, хищно вытянув стволы в сторону предполагаемого противника. Как выяснил Федор у дежуривших солдат, других пулеметов у батальона не имеется. Пушек тоже две. Их позиции расположены поодаль и устроены так, чтобы бить прямой наводкой.

Федор набросал в блокноте кроки[94] и, пройдясь траншеями, указал Курехину места для устройства пулеметных гнезд.

— Пообедаем, приведешь солдат и распределишь их по позициям, — приказал, пряча блокнот. — Пусть освоятся, расчистят сектора для стрельбы. Лопаты одолжите у солдат, видел их в траншеях. Только аккуратно, не привлекая внимания.

— От кого таиться? — удивился Курехин.

— От него, — Федор указал на висевшей над позициями противника воздушный шар, до которого было метров семьсот. — Поэтому пулеметов с собой не брать. А так мало ли копают.

— Понял, ваше благородие! — кивнул унтер-офицер.

Они вернулись к шалашам. Там поели каши с салом, черпая ее из двух больших котелков. После чего унтер увел солдат к траншеям, не забыв выставить охрану у ящиков с оружием. Федор же отправился в деревню, где нарвался на совещание руководства батальона. Оно, как выяснилось, прибыло из Гродно и теперь обсуждало обстановку. Федор попросил разрешения присутствовать и присел на скамью в уголке.

Совещание не затянулось. Раздав указания командирам рот, подполковник, невысокий пузан с бритой головой, обратил внимание на прикомандированного офицера.

— Господин подпоручик? Представьтесь!

— Командир пулеметной команды Кошкин, — доложил, вскочив, Федор. — Направлен в батальон по приказу командира корпуса. Имею десять нижних чинов при пяти ручных пулеметах.

— Это что еще такое? — удивился подполковник. — Что значит «ручные»?

— Легкие пулеметы выделки Тульского оружейного завода. Скорострельностью не уступают «максиму», но, в отличие от них, легко переносятся одним человеком. Можно вести огонь с рук. Питание из дискового магазина емкостью в 36 патронов. Наиболее эффективен на дистанциях до полутысячи шагов.

— Автоматическое ружье, что ли? — спросил командир батальона.

— Можно так сказать, — согласился Федор.

— Невелико подкрепление, — сказал подполковник, — но пускай будет. Адъютант сказал: собирались осмотреть линию обороны. Побывали там?

— Так точно, господин подполковник.

— Ваше мнение?

— Устроена грамотно. Только вся эта красота до первого залпа артиллерии противника. Корректировщик у них имеется — воздушный шар над позициями висит. Разобьют наши пушки и пулеметы, пройдут шрапнелью по траншеям — и бери их сходу.

— Вот как? — усмехнулся подполковник. — Какое училище закончили, подпоручик?

— Военного образования не имею. До недавних пор был техником оружейного завода. В офицерский чин произведен командиром корпуса.

— Слыхал, Николай Матвеевич? — подполковник повернулся к сидевшему рядом капитану. — Мы с тобой Академию Генерального штаба закончили. Обучались тактике и стратегии, но приходит техник с оружейного и говорит, что не смыслим в ней. Благодарю вас, подпоручик, что раскрыли нам глаза. Не смею более задерживать. Мы подумаем над вашими указаниями.

Офицеры засмеялись. Федор щелкнул каблуками и направился к дверям. Перед порогом проклятая шашка вновь угодила ему между ног. Он пошатнулся и едва не упал, чем вызвал взрыв веселья со стороны офицеров.

— Дебилы, мля! — сказал Друг, когда он, наконец, выбрался из избы. — Академии они кончали. Этих «академиков» немцы били в хвост и гриву в Первой Мировой войне и продолжили в Отечественную. Диплом не заменяет мозг в башке. Трудно сделать ложные позиции? Поставить там макеты пулеметов и орудий? Настоящие замаскировать? Нет же, выставили напоказ. Хлебнем мы с ними горя!

— Ладно, — буркнул Федор. — Это ненадолго. Поторчим тут пару дней, германцы успокоятся, и вернемся в Гродно. Подполковник сам прогонит — мы тут как бельмо на глазу. Подам командиру корпуса рапорт об отставке и поеду в Тулу.

Вернувшись к отделению, он приказал солдатам снарядить диски к пулеметам. Сам взял один и тоже занялся. Только делал это странно: один патрон вкладывал в приемное окно из обычной пачки, а другой — из отдельной, каковую извлек из ящика с принадлежностями.

— Что вы делаете, ваше благородие? — поинтересовался подошедший Курехин.

— Снаряжаю диск обычными и зажигательными патронами.

— Зажигательными? — удивился унтер-офицер. — Это где ж такие есть?

— Сами сделали, — пояснил Федор. — У обычных заменили пули. Видишь, вот, на шейке гильзы след от керна? Это чтобы пуля не болталась. Испытать хотел, только руки не дошли. Может, здесь удастся.

— И в кого такими стрелять?

— Над германской стороной висит пузырь полный водорода, — сообщил Федор. — Это газ, который замечательно горит. Передай мне новый диск, этот уже полон.

Завершив зарядку, он приказал солдатам подтащить к нему несколько ящиков. Вскрыв тот, который подлиннее, вытащил из него толстую трубу, квадратную плиту и металлическую двуногу.

— Это что такое? — удивился унтер-офицер.

— Бомбомет конструкции Рогова и Куликова, — пояснил Федор. — Попросили испытать при случае.

Это было правдой. Миномет ему всучили капитаны. Лишним оказался. Они увезли с собой по пять, это же — не пришей кобыле хвост. Дескать, постреляй. Как ни отбивался Федор, уверяя, что он не артиллерист, настояли. Дескать, в работе помогал, вот теперь и отдувайся.

— Мы в кого стрелять будем? — спросил Курехин. — По германцу?

— Может, и в него, — ответил Федор. — Оботрите его ветошью от смазки. В тех ящиках — снаряды. Открывай один, покажу, как готовить к бою.

— А он будет? — удивился Курехин.

— Не знаю, — пожал плечами Федор. — Но предчувствие нехорошее…

Провозились дотемна. Поев каши и попив чаю, солдаты разбрелись по шалашам. Лег и Федор. Поворочался чуток и заснул.

Бам! Бам! Бам! Бам!..

Земля тряслась и подпрыгивала. Федор выскочил из шалаша и оторопело уставился на деревню. Оттуда как раз и доносился грохот. Сквозь прореженный кустарник он увидел горящие дома и мечущихся по улице солдат. Бам! Бам! Бам! Бам! — встали вдоль улицы разрывы. Два снаряда угодили в избы, подняв воздух бревна и стропила с ошметками пылающей соломы. Те упали на крыши соседних домов, которые тут же занялись.

— Это что ж такое, ваше благородие?! — спросил подскочивший к нему Курехин. Был он в нижней рубахе и босой.

— Война, унтер, — бросил Федор. — Или провокация. Собирай людей. Привести себя в порядок, захватить оружие. Выдвигаемся на линию обороны.

— А они как? — унтер указал на мечущихся по деревне солдат. — Надо бы помочь.

— Не вздумай сунуться! — рявкнул Федор. — Их сейчас шрапнелями причешут. Попадем под пули. Выполняй приказ!

Словно в подтверждение его слов над деревней вспухли белесые облачка разрывов. Снопы пуль с визгом ударили вдоль улицы, превратив мечущихся солдат в окровавленные неподвижные фигуры. Сама смерть будто прошлась здесь своей косой. Возражений больше не последовало. Унтер и солдаты стали торопливо одеваться. Через несколько минут, нагрузившись оружием, они пробирались вдоль опушки навстречу канонаде. Взяли все, в шалаше осталась только шашка офицера. Ее Федор бросил с облегчением.

Когда лес кончился, он остановил отряд. Идти дальше было опасно. Над траншеями вздымались разрывы. Федор видел, как взлетел в воздух «максим», следом — и другой. Разрывы встали над русской батареей, повалив и разметав в стороны пушки. Но боезапас не сдетонировал, видимо, держали отдельно.

— Мать жеж твою так!.. — выругался Курехин.

— Академии они кончали! — сплюнул Федор и повернулся к унтер-офицеру. — Не запомнил: изба, где штаб батальона размещался, уцелела?

— Не-а! — замотал головой Курехин. — Разнесло по бревнышку. Как и другие по соседству.

— Значит, командиров нет, — заключил Федор. — Будем сами воевать.

— А оно нам нужно, ваше благородие? — засомневался унтер. — Мы прикомандированные. Десять человек всего. Тикать треба.

— Далеко не убежишь, Курехин! — хмыкнул Федор. — Они сейчас завершат артподготовку и вышлют кавалерию. Нас поколют и порубят как капусту. И в лесу не затаишься — маленький совсем. Прочешут и найдут. Прекращайте бздеть, бойцы! У нас пулеметы с бомбометом. Пять стволов и артиллерия. Мы покажем фрицам мать Кузьмы! Кровью харкать будут. Ждите меня здесь!

Подхватив пулемет и сумку с дисками, он побежал к траншеям. Бушевавший там огненный вал стих. В воздухе висела пыль и стоял кислый запах от сгоревшей взрывчатки. Федор спрыгнул в окоп, разложил сошки пулемета и пристроил их на бруствере. Выставил прицел и приложился. Пыль постепенно оседала. Сквозь туманную пелену проглянул светло-серый пузырь воздушного шара. «Дистанция, считай, предельная, — подумал Федор, — но и цель не с кулачок». Он выдохнул и нажал на спуск. Пулемет, рыкнув, задрожал. Федор бил короткими очередями, осыпая шар пулями, но тот продолжал нахально висеть в небе, будто ничего не происходило. Расстреляв диск, Федор заменил его и проверил прицел — правильно ли выставил. Все в порядке, должен был попасть! Или пули у него хреновые? Испытать их толком не пришлось. Похимичил чуть с составами, запихнул их в пули, расстрелял несколько патронов в тире. Доски загорались, но так там удар сильнее. Оболочка шара мягче будет. Он приложился вновь, но не успел добить диск, как по шару пробежали голубые огоньки. В следующий миг он вспыхнул и взорвался.

— Песец котенку, срать не будет! — сплюнул Федор и, подхватив пулемет с сумкой побежал к своим. Весьма, к слову, своевременно. На позиции, с которой он стрелял, разорвалось несколько снарядов. Федор даже получил комком земли в спину, что добавило ему прыти.

— Ловко вы его, ваше благородие! — встретил командира унтер у опушки. — Чик — и нету.

— Первый акт балета, — хмыкнул Федор, опуская пулемет на землю. — Бомбомет тащите. Начинаем акт второй.

Установив с помощью Курехина миномет, он закрутил маховичками подъемного и поворотного механизмов. Затем приложился к прицелу.

— Куда стрелять будем, ваше благородие? — поинтересовался унтер-офицер.

— Видишь у леска германскую батарею? — указал рукой Федор. — Четыре пушки. Они стреляли по деревне и траншеям. Их обрадуем.

— А добьет? — засомневался унтер-офицер.

— Счас проверим, — сказал Федор и протянул руку. — Бомбы подавай! Предохранительные колпачки не забывай скрутить.

С хлопком покинув ствол, мина взмыла в воздух, и, спустя несколько мгновений разорвалась в полусотне метров перед батареей. С такого расстояния едва удалось рассмотреть разрыв.

— Недолет, — сказал Федор и подкрутил маховичок. — Следующую давай!

Эта взорвалась за батареей, вызвав оживление среди ее прислуги. У щитов орудий замелькали едва различимые фигурки артиллеристов.

— Перелет, — буркнул Федор и поправил наводку. — Бомбу!

Третий разрыв пришелся меж орудиями.

— Беглым — огонь! — скомандовал Федор и одну за другой стал бросать мины в ствол. Они покидали его с громкими хлопками, устремляясь в высоту, и уже оттуда падая на позиции артиллеристов. Пушки затянул дым от разрывов. Продолжалось это недолго.

— Бомбы кончились! — доложил Курехин. — Нету более.

— Ну, и ладно, — сказал Федор, выпрямляясь. — Берем пулеметы, диски — и в траншею! Сейчас обиженные немцы отношения выяснять придут. Посмотрим, насколько сильно мы их огорчили…

Фон Притвиц недоуменно смотрел на стоящего перед ним командира батареи. Выглядел тот неважно: измятый, перепачканный землей мундир, грязное лицо. Наспех перебинтованная рука висит на переброшенной через шею косынке.

— Повторите доклад, обер-лейтенант! — бросил фон Притвиц.

— Батарея выведена из строя и стрелять не сможет, — облизав губы, ответил офицер. — Большая часть артиллеристов убита или ранена. Но, что того хуже, разбиты прицелы. Русские снаряды рвутся, едва коснувшись земли. Воронок почти не остается. Дают много осколков. Их просто тучи…

— Вы же уверяли, что поразили русскую батарею! — удивился фон Притвиц. — И стрелять она не сможет.

— Так доложил лейтенант Мюллер, — хмуро буркнул артиллерист. — До того, как взорвался вместе с шаром.

— Почему, кстати? — спросил фон Притвиц.

— Шар обстреляли из пулемета.

— Пулеметы русских мы разбили!

— Получается, что не все. Мы вели огонь по разведанным позициям. Кто-то, видимо, сумел выжить и сохранить оружие. Он и сбил шар. Мы накрыли его позицию снарядами. Вряд ли русский уцелел.

— Пусть так, — кивнул фон Притвиц. — Пулемет можно спрятать и в траншее. Но пушку невозможно. Ее видно издалека.

— Огонь вели не из пушки, герр оберст-лейтенант[95].

— Из чего тогда? — удивился фон Притвиц.

— Сейчас я вам кое-что покажу, — ответил командир батареи и поманил стоявшего в отдалении солдата. Тот подскочил и протянул офицеру смятый кусок металла. — Вот! — артиллерист показал его Притвицу. — Подобрали у батареи. Похоже на хвостовик от бомбы. Снизу — заряд, далее — корпус со взрывателем. Подобное оружие русские пытались применять в войне с японцами — я читал об этом в журнале. Бомбометы оказались малоэффективными: в цель попасть трудно — ствол не нарезной. Полагаю, русским удалось их усовершенствовать: огонь по батарее велся очень точно. Если это так, то бороться с бомбометами будет трудно. Из них можно стрелять из траншеи и окопа, что и произошло — мы не видели орудия русских.

— Не задерживаю, обер-лейтенант! — сказал фон Притвиц.

Артиллерист щелкнул каблуками и ушел. Оберст-лейтенант, заложив руки на спину, прошелся по командному пункту, размышляя. Русские сумели удивить. Не настолько беспечны, как казалось. Сумели сохранить пулемет и орудие, обстрелять из них позиции полка. Вопрос в том, сколько их? Сбитый шар и выведенная из строя батарея — это жест отчаяния или осознанная тактика? Если второе, плохо. Но, с другой стороны, отступать нельзя. У него приказ. Позиции противника нужно непременно захватить. Перетащить на германскую территорию трупы русских солдат и их винтовки. Все это показать репортерам — они ждут вызова в близком местечке. Те расскажут о вероломном нападении русских на германские позиции. Полку фон Притвица удалось его отбить и нанести поражение противнику. Репортеры побывают на русской стороне, убедятся в мощи германской армии. Общественность придет в восторг. Заодно кайзер получит casus belli[96], которым можно потрясти перед носом русского царя. Выторговать уступки, а не согласится, пригрозить войной. Империя не случайно развернула перед русскими границами свои армии. Пока это только демонстрация, но кто знает?

— Пригласите ко мне ритмейстера[97] фон Браухича, — велел фон Притвиц адъютанту.

Через несколько минут гусарский офицер стоял перед оберст-лейтенантом.

— Слушайте приказ, ритмейстер, — начал оберст-лейтенант. — Вашему эскадрону надлежит стремительным ударом захватить позиции русских, включая населенный пункт за их линией обороны. За его пределы не выдвигаться, бегущих русских не преследовать. Встать за ним и вести разведку прилегающей местности. В случае появления русских войск со стороны Гродно, своевременно доложить. Вам понятно?

— Яволь, герр оберст-лейтенант! — сообщил ритмейстер. — Хотя моим парням было бы полезно опробовать клинки и пики на бегущих русских.

— Не увлекайтесь, ритмейстер! — покачал головой фон Притвиц. — Это не война, а пограничный инцидент. Будьте осторожны при захвате русских позиций. У них могли сохраниться пулемет и орудие, хотя меня уверили, что с пулеметчиком разобрались артиллеристы. Мы уже понесли потери, я не хотел бы их множить.

— Кавалерию кайзера не остановить! — усмехнулся фон Браухич. — До траншей русских мы домчим мигом. Ну, а там в дело вступят пики и клинки.

— Помогай вам бог! — кивнул оберст-лейтенант. — Приступайте, ритмейстер!

Гусарский офицер козырнул и удалился. Спустя несколько минут в стороне раздалось пение трубы. Из леса стали выезжать гусары в черно-серых доломанах и киверах в чехлах. В руках они несли пики с флажками. Выстроившись за опушкой, эскадрон, подчиняясь приказу командира, взял с места рысью и потек к видневшимся вдалеке траншеям русских. Оберст-лейтенант поднес к глазам бинокль. Эскадрон шел стройными рядами, вздев пики к небу. Вот он миновал большую часть пути. Русские не стреляли, хотя по всем правилам давно следовало начать. «Обер-лейтенант не соврал, — подумал фон Притвиц. — Пулемет он уничтожил. И орудие молчит. Это хорошо…»

Эскадрон приблизился к узкому месту в дефиле. Подчиняясь команде, гусары опустили пики и сорвались в галоп. «Фон Браухич знает дело, — похвалил оберст-лейтенант ритмейстера. — Опасное место следует проходить на скорости. Но теперь все, эскадрон не остановить…»

Додумать он не успел. От русских траншей ударили пулеметы — безжалостно, в упор. Передовые ряды гусар во главе с ритмейстером словно натолкнулись на невидимую преграду и рухнули на землю. Следом пришла очередь других. Роняя пики, всадники выпадали из седел, летели под копыта лошадей или падали вместе с ними. В считанные секунды перед русскими траншеями возникла груда из трупов людей и животных, и она продолжила расти. Пулеметы били, не смолкая. Их пули прошивали мягкие человеческие тела, поражая тех, кто скакал следом. Издали это походило на битву невидимого великана с посмевшими напасть на него людишками. Ударами огромных ладоней он сметал ряды тех, кто приблизился к нему слишком близко. Над полем боя воцарился хаос. Носились потерявшие всадников кони, они ржали и кричали. Вопили раненые, но все это перекрывал заливистый лай пулеметов.

Всадники в задних рядах эскадрона, наконец, поняли, что их тупо убивают. Завернув коней, они понеслись обратно. Бросив пики, пригнулись к шеям лошадей и неслись, не разбирая дороги. Лишь бы подальше от страшных пулеметов, этой безжалостной и слепой смерти, летевшей от русских траншей.

Убежать удалось далеко не всем. Вслед хлестнули очереди, и они достали многих. Всадники падали с коней или сползали из седел. Их, зацепившихся ногою за стремя, ошалевшие лошади тащили по начавшим зеленеть кочкам. Обратно к лесу вернулась едва треть вышедшего в атаку эскадрона.

— О, майн гот! — прошептал фон Притвиц побелевшими губами и опустил бинокль.

Ответом ему стало молчание. Офицеры, бывшие на командном пункте, потрясенно наблюдали картину разгрома. Оберст-лейтенант пришел в себя первым.

— Лейтенант Хубе! — окликнул адъютанта.

— Яволь, герр оберст-лейтенант! — вытянулся тот.

— Берите мой автомобиль и поезжайте в местечко. Там в отеле «Полония» отыщете гауптмана фон Шпонека. Передайте: я прошу его приехать. Он нужен рейху.

— Яволь! — щелкнул каблуками лейтенант и убежал.

«Мы еще посмотрим, кто кого», — подумал фон Притвиц, проводив его взглядом.

Самым трудным оказалось убедить солдат подпустить врага ближе.

— Да они нас стопчут! — возразил Курехин, когда Федор это приказал. Солдаты закивали. — Это ж кавалерия! Глазом не моргнем, как доскачут.

— Не успеют, — хмыкнул Федор. — Пять стволов в упор… Только бьем из трех, два в резерве. Нужно обеспечить непрерывный огонь. Один диск добил, подключается сосед. Другой меняет магазин. И так далее, пока германцы все не лягут.

Он обвел взглядом притихших бойцов.

— Не ссыте, братцы! — улыбнулся. — Не пройдут они. С нами Бог и пулеметы! Первым открываю огонь я, вы тут же подключаетесь. По местам!

Наверное, в другой ситуации ему бы не поверили. Только перед этим кое-что произошло. На глазах солдат офицер сжег воздушный шар германцев, а потом расстрелял артиллерийскую батарею из какой-то трубы. Солдаты видели, как германцы после этого подцепили упряжки к пушкам и утащили их в лес. Страшный артиллерийский огонь более не грозил. И все это сделал техник в офицерском мундире, у которого шашка путалась в ногах. Солдаты, видя это, прятали улыбки. Но теперь перед ними был другой человек. Он явно знал, что делать, и умел это. Таких нужно слушаться.

Подпоручик не подвел. Подпустил германцев так, что стали различимы лица, и открыл огонь. Следом застрочили пулеметы солдат. Били непрерывно, в считанные секунды опустошая диски. Но пули не летели мимо: плотный строй кавалеристов не давал такой возможности. Кавалеристов выкашивало, как траву в поле, — всадников, коней… Пулеметчики вошли в раж и молотили без перерыва, пока враг не побежал. И даже тогда продолжили стрелять. Федору с трудом удалось прекратить эту вакханалию.

— Патроны на исходе, — объяснил ошалевшим от боя пулеметчикам. — Своих мало привезли, здесь не выдали. Неизвестно, где искать. Чем стрелять будем?

Солдаты среагировали неохотно — в жилах их кипела кровь. Первый в жизни бой… Многие, стреляя, матерились и кричали.

— Силантий, — подозвал Федор унтер-офицера. — Возьми трех солдат и пройдись с ними по деревне. Может, кто из офицеров уцелел? Разузнай про патроны и еду. Люди голодны, позавтракать не успели. Остальным чистить оружие и снаряжать диски. Германцам в рыло насовали, но они не угомонятся. Нужно быть готовыми.

Озадачив подчиненных, Федор прошел вдоль линии обороны. Оценил последствия обстрела. Живых в траншеях не нашлось — били немцы точно. Да и была здесь дежурная смена пулеметчиков с часовыми. Все погибли, хотя кто-то, может, убежал. Федор подобрал две винтовки, уцелевшие на беглый взгляд, снял с убитых пояса с подсумками. В пулеметных гнездах откопал коробки с лентами. Часть их искорежило разрывами, но нашлись и целые. «Максимы» посекло осколками — не восстановить. Жаль, была надежда.

Обнаруженное добро Федор отволок к своим, приказав солдатам разряжать ленты и набивать добытыми патронами диски. Принялся помогать и сам. За этим занятием и застал их возвратившийся Курехин. Вместе с ним пришел немолодой унтер-офицер с широкой галунной нашивкой поперек погонов.

— Фельдфебель третьей роты Сильверстов, — доложил, откозыряв. — Старший чином в батальоне, получается, остался. Не считая ваше благородие.

— Офицеры все убиты?

— Думаю, что да, — сообщил Сильвестров. — Они в избах ночевали, а по ним германец первым делом и ударил. Тот, кто сразу не погиб, так в огне сгорел, — он перекрестился.

— Солдат сколько уцелело?

— Не могу сказать, — повинился Сильверстов. — Я собрал с сотню. Остальные или в город утекли, или в лес сховались. Да еще бонбами побило многих, раненые есть. Мы их подобрали и перевязали, но везти в город надо.

— Так везите!

— Лошадей одних побило, другие разбежались. А повозки — да, имеются.

— Видишь, сколько лошадей? — Федор указал на поле боя. — Приведи солдат и забирай. Где ваши винтовки?

— Так в овине погорели, там цейхгауз был, — почесал в затылке фельдфебель. — Его тоже подпалили.

— Вот же твою мать! — не сдержался Федор. — Не понос, так золотуха. Кто же это приказал: отобрать оружие у солдат?

— Их высокоблагородие. В батальоне большей частью новобранцы, многие неграмотны. Винтовки знают плохо. Не хотел, чтоб беда случилась.

— Сильно это помогло, — буркнул Федор и кивнул в сторону поля боя. — Винтовок там полно. Соберите и вооружайтесь. Покажу, как с ними обращаться. А с едою как?

— Это есть, — обрадовал фельдфебель. — Кухни уцелели. Не стреляли в них германцы. Порцион в котлы заложен и сготовился.

— Принесите нам поесть. Чаю не забудь.

Фельдфебель козырнул и удалился. Федор достал из офицерской сумки блокнот и карандаш. Набросал донесение. Сложив листки, надписал сверху: «Его превосходительству, генерал-лейтенанту Брусилову». Тем временем вернулся Сильверстов с солдатами. Сбив их в строй, доложил Федору о прибытии.

— Кто умеет ездить верхом? — спросил Кошкин у солдат.

— Я могу, — ответил невысокий, худощавый рядовой, выступив из строя. — Конюхом служил у барина.

— Выбирай себе германского коня и скачи в Гродно, — приказал Федор. — Там найдешь штаб корпуса. Передашь генералу Брусилову, — протянул он донесение. — Если вдруг его не будет, то кому-нибудь из старших офицеров штаба. Выполняй приказ, солдат!

Рядовой, забрав листки, сунул их за пазуху и, перескочив траншею, побежал к расстрелянному эскадрону. Там остановился возле мертвого гусара. Получив пулю в грудь, тот упал на землю. Его конь остался рядом, опустив голову к убитому. Рядовой подобрал повод, осмотрел коня и вскочил в седло. Лошадь поначалу заартачилась, пятясь и кружась, но наездник оказался опытным. Спустя несколько мгновений конь сорвался с места и помчался к русской стороне. Перемахнув траншею, поскакал к деревне. Федор и солдаты проводили его взглядами.

— Приступай, Сильверстов! — приказал Кошкин. — Ты поесть принес?

Фельдфебель подозвал солдата с котелками. Федор взял один и присел на бруствер. Солдат протянул ему ложку. Кошкин зачерпнул еще теплой каши и положил в рот. Вкусно…

Вестником беды стал прискакавший в Гродно подпоручик. Брусилов обсуждал со штабом обстановку, когда в кабинет ворвался взволнованный адъютант.

— Беда, ваше превосходительство! — закричал с порога. — Германцы обстреляли из пушек батальон Чуденцова. Погибли офицеры, солдаты разбежались. Дубки горят.

— Кто это сообщил?! — встрепенулся генерал.

— Подпоручик оттуда прискакал.

— Где он?

— В приемной у меня. Раненый, сомлел. Только и успел сказать про нападение.

Генерал и его штаб ломанулись к дверям. В приемной на диване обнаружился раненый офицер. Он лежал, запрокинув бледное лицо. Из свесившейся руки на паркет сочилась кровь. Брусилов быстрым шагом подошел к нему и наклонился. Без сознания.

— Приведите его в чувство! — велел адъютанту.

Тот схватил стоявший на столе графин и, плеснув воды на ладонь, обтер ею лицо раненого. Подпоручик застонал и открыл глаза.

— Ва-аше превосходительство…

— Докладывайте! — приказал Брусилов.

— Подпоручик Самойлов, субалтерн-офицер[98] второй роты батальона, — прошептал раненый. — Получил осколок в руку при обстреле деревни. Германские снаряды угодили в избы, где квартировали офицеры. Все погибли, чудом уцелел. Вышел проверять посты.

— Нижние чины? — спросил Брусилов.

— Кто погиб, кто разбежался. Германцы били очень точно. Фугасы и шрапнели. Разбита батарея, а также — пулеметы. Цейхгауз с винтовками сгорел. Обороняться не было возможности. Нашел лошадь и поскакал в Гродно. Счел долгом сообщить…

Самойлов закатил глаза и потерял сознание.

— Отправьте в лазарет, — велел Брусилов адъютанту. — Господа, за мной!

Они вернулись в кабинет.

— Запросите обстановку по всей линии, — приказал Брусилов, когда все расселись. — Как ведет себя противник? Важно знать: война это или провокация?

Офицер в чине капитана встал и, щелкнув каблуками, вышел.

— Если Самойлов не соврал, а у меня нет причин ему не доверять, — продолжил генерал, — то дела плохи. Германская кавалерия вступит в Гродно через час, само более — через два. Войск в городе нет совсем. Комендантская рота и мой конвой[99] — меньше двух сотен человек. Из тяжелого вооружения ничего, даже пулеметов не имеется. Все отправили в дивизии.

— В арсенале пять скорострельных ружей, — доложил вскочивший подполковник. — Те, что привезли из Тулы. Только нет людей, умеющих с ними обращаться. Не успели научить.

«Я отправил Чуденцову пулеметы и команду Кошкина, — вспомнил генерал. — Может, эти уцелели и ведут бой?» Поразмыслив, он пришел к выводу, что надеяться не стоит. Ожидать, что заводской техник сумеет отразить нападение германцев, глупо.

— Знаю этот пулемет, — сказал генерал. — Кошкин показал. Прикажите доставить их сюда. Расположим в окнах штаба. Перед этим научу, как из них стрелять. Дадим бой германцам!

— Может вызвать казаков? — предложил начальник штаба. — Из полка, что ближе к Гродно?

— Им идти полдня, — отказался генерал. — И еще не ясно с обстановкой. Если враг атаковал другие пункты, казакам будет не до нас. Если нет, то вызывайте. Казаков из моего конвоя вышлите к Дубкам. Пусть узнают обстановку. В бой приказываю не вступать. Оценить силы неприятеля и вернуться в Гродно. Будем воевать тут сами. Прозевали нападение, сами и ответим. Хоть умрем, как офицеры. К делу, господа!

Работа закипела. Штаб корпуса занимал дворец польской королевской резиденции, примыкавшей к Фарному костелу. Подъезд к нему перегородили деревянными рогатками. Костел закрыли и изгнали из него клир. К окнам третьего этажа резиденции подтащили столы. Проемы заложили мешками с песком — их спешно везли с берега Немана. Взвод комендантской роты занял здание резиденции, остальные расположились в соседних зданиях. Брусилов познакомил офицеров штаба с пулеметами и лично расставлял их по позициям. В этой суете его и нашел казак из конвоя генерала.

— Ваше превосходительство! — козырнул, подбежав. — Дозвольте обратиться?

— Что тебе? — недовольно сморщился Брусилов. — Почему ты здесь? Я же отослал конвой к Дубкам.

— На пути к Гродно солдата переняли, верхи в город гнал. Грит, донесение до вас. Урядник приказал мне сопроводить, сам с другими далее пошел.

— Где солдат? — спросил Брусилов.

— Вот!

Казак отступил в сторону и подтолкнул к генералу невысокого, худощавого рядового. Тот шагнул вперед и метнул руку к козырьку защитной фуражки.

— Ваше превосходительство! Рядовой первой роты Курицын Иван. Послан к вам его благородием с донесением.

— Давай! — протянул Брусилов руку.

Солдат расстегнул гимнастерку и вытащил из-за пазухи сложенные листки. Протянул генералу. Тот схватил, развернул и впился взглядом в рукописные строчки.

— Это правда? — спросил, завершив читать. — Германцы не в Дубках?

— Их побили ужас сколько, — подтвердил солдат. — Грудами в поле лежать. Конь у меня германский, можете поглядеть. Подпоручик так сказал: «Ты бери, Курицын, лучшего германского коня и скачи в город к енералу. Передашь ему донесение».

— Отдыхай! — приказал генерал. — Офицеров штаба ко мне!

Спустя несколько минут, стоя посреди подготовленной к обороне комнаты, он читал вслух донесение:

— Обращаю ваше внимание, господа, — сказал Брусилов, опустив руку с листками. — Подпоручик Кошкин произведен в чин моим приказом две недели назад. Военного образования не имеет, воинскую повинность отбывал в пехотном полку, где дослужился до унтер-офицера. Но каков же молодец! Слушайте далее!

Он поднес донесение к глазам.

— Про бомбомет он мне ничего не сказал, — пояснил Брусилов офицерам. — Ну, Кошкин!

Он покрутил головой и продолжил чтение:

— Слышали, господа? — спросил Брусилов, завершив читать. — Техник оружейного завода с отделением прикомандированных солдат сумел сделать то, что не смог отдельный батальон. Не растерялся под обстрелом, правильно оценил ситуацию и нанес поражение врагу. Я немедленно отправляюсь в Дубки!

— Ваше превосходительство! — возразил начальник штаба. — Кошкин, конечно, молодец, только предлагаю подождать подхода казаков. Они уже в пути, будут через два часа. Вместе с ними выдвинемся. Если германцы предприняли наступление и сбили Кошкина с позиций, можем угодить в руки неприятеля.

— Хорошо! — кивнул генерал. — Подготовьте телеграмму государю, — он задумался и стал диктовать: — Сегодня в пять часов утра германцы вероломно, без предъявления каких-либо претензий, обстреляли из орудий расположение отдельного батальона подполковника Чуденцова в деревне Дубки. Погибли почти все офицеры батальона и много нижних чинов. Тем не менее, остатками батальона под командованием подпоручика Кошкина наступление противника остановлено. Сбит германский воздушный шар, приведена к молчанию артиллерийская батарея, уничтожен эскадрон неприятельской конницы. Позиции удерживаю. С подходом полка казаков из Донской дивизии выдвину его в Дубки. О дальнейшем сообщу. Командир 14-го корпуса генерал-лейтенант Брусилов.

Он смолк и добавил:

— Кошкина представлю к ордену. Если выживет, конечно…

Высокий, стройный офицер вошел в командный пункт полка и козырнул, щелкнув каблуками.

— Герр оберст-лейтенант! Гауптман фон Шпонек по вашему приказанию прибыл.

— Просьбе, дорогой барон, — поспешил фон Притвиц. — У меня нет права отдавать приказы магам из Особого полка. Спасибо, что откликнулись.

— Я служу кайзеру и рейху, — улыбнулся гость. — Буду рад помочь. Что случилось, герр барон?

— Досадная случайность или наш просчет, — фон Притвиц бросил хмурый взгляд на начальника штаба. — Я получил приказ захватить населенный пункт противника и произвести в нем некоторые действия. Для этого полк усилили артиллерией, воздушным шаром с наблюдателем и эскадроном гусаров. Мы произвели разведку, определили цели и обстреляли их сегодня утром. По докладу наблюдателя цели поразили. Русские остались без пушек и пулеметов, сгорел их походный арсенал. Уничтожено командование стоящего перед нами батальона. Но когда эскадрон фон Браухича пошел в атаку, его встретил огонь пулеметов. В упор. Понеся огромные потери, эскадрон отступил. Фон Браухич погиб или попал в плен.

— Жаль, — сказал фон Шпонек. — Знал его.

— У меня полк пехоты, но я не могу послать его в атаку, — продолжил оберст-лейтенант. — У противника много пулеметов. Подавить их тоже не могу — приданную полку батарею обстреляли из неизвестного оружия. Ее буквально засыпали снарядами. Прицелы пушек пострадали, огромные потери среди артиллеристов. Сбит воздушный шар. Я хотел бы знать, — командир полка сорвался на крик, — откуда у русских столько пулеметов и бомбомет, стреляющий из траншеи? Откуда взялся офицер, возглавивший оборону неприятеля? На беду нам умелый и решительный. Мне доложили, что офицеров у русских не осталось. Так, майор?

— Яволь, герр оберст-лейтенант! — вытянулся начальник штаба. — Это сообщил наблюдатель артиллеристов. Не было причин ему не верить.

— Тогда откуда?

— Туман войны[100], — майор пожал плечами.

— Из-за этого тумана погибли солдаты рейха! — фон Притвиц вытянул руку в сторону амбразуры. — Не меньше сотни. И погибнет много больше, если не поможет фон Шпонек. Что скажете, барон?

— Можно мне бинокль? — попросил гость.

Фон Притвиц снял с шеи свой и протянул гауптману. Тот взял, подошел к амбразуре и поднес к глазам. Некоторое время молча наблюдал за противником.

— Землю роют, — сказал, опустив бинокль. — Укрепляют позиции. Сколько у русских солдат?

— До роты, — сообщил подскочивший майор.

— Офицеры?

— Мы видели одного.

— Пулеметы?

— Не менее трех.

— Не заметил гнезд.

— Их нет. Полагаю, это не «максимы». Что-то легкое, вроде «мадсенов». Достал из окопа и установил на бруствере. Бомбомет и доставать не нужно, можно вести огонь из траншеи.

— У солдат винтовки?

— Да.

— Причем, наши, — заметил оберст-лейтенант. — Они забрали их у убитых кавалеристов.

— Незнакомое оружие сходу не освоишь, — улыбнулся гауптман. — Я берусь за задачу, герр барон.

— Что вам для этого нужно? — спросил оберст-лейтенант.

— Горнист с трубой и белый флаг на древке.

— Сейчас будут, — кивнул фон Притвиц и посмотрел на адъютанта. Тот козырнул и побежал к двери.

— Готовьтесь к наступлению, — сказал фон Шпонек. — Сигнал к началу — звук трубы, трижды поднятый и опущенный флаг. Хотя, возможно, не понадобится, — усмехнулся он. — Если русские не примут ультиматум, я залью их позиции огнем.

— Я ваш должник, барон, — кивнул оберст-лейтенант. — Напишу начальнику Генштаба. Железный крест у вас, считайте, есть.

— Благодарю, — сказал фон Шпонек.

К полудню основное сделали. Раненых солдат отправили в Гродно, погрузив их на повозки. Запрягли в них трофейных лошадей, благо их хватало. Часть их ускакала к немцам, часть — к Дубкам, где животных по одному и переловили. Раненых коней, ржавших в поле, пристрелили — рвали душу криками. Обобрали мертвых немцев, забрав оружие и амуницию. Среди них нашлись и раненые. Их, перевязав, повезли в Гродно, отрядив конвой с пиками. Хоть какое, но оружие. Под присмотром Сильверстова солдаты вытащили из сгоревших изб тела офицеров. Чуда не случилось — никто не уцелел. О раненом Самойлове, ускакавшем в Гродно, здесь не знали. Погибших отнесли к деревенскому кладбищу, где уложили в длинный ряд — отдельно офицеров и солдат. Ряд вышел длинный, скорбный. «Где их хоронить и как, пусть решают командиры, не до этого сейчас», — заключил Федор.

В деревню воротились убежавшие солдаты — хоть не все, но многие. Подумав, Федор приказал их накормить и отправить в Гродно — какой толк от безоружных? Трофейных «маузеров» на всех не хватит, а давать солдатам пики с саблями — даже не смешно. Да и выглядели бойцы уныло, это еще, мягко говоря. Многие без гимнастерок и фуражек, пояса утеряны. Пленные румыны, мать их перетак. Пусть их в Гродно в чувство приведут. На позиции Федор оставил два взвода, попросив фельдфебеля отобрать солдат, чтоб потолковее. Их вооружили трофейными винтовками, показав, как с ними обращаться. Ничего сложного. Конструктивно «маузер» схож с «мосинкой». Затвор, магазин на пять патронов, разве что прицельная шкала в метрах. Не шагах, как у трехлинейки, да еще предохранитель другой.

Погоняв чуток солдат, чтоб пришли в чувство, Федор приказал им восстанавливать разрушенные позиции. Не сказать, чтоб очень нужно, только праздность — враг бойца. Мысли всякие начинают лезть в голову. Что будет, если враг повалит в наступление? Как отбиться от него двум взводам? Пулеметчики-то справились, но получится ли снова? Командиры их погибли, вместо них какой-то странный подпоручик. Вон ходит и покрикивает. Что задумал?

Федор эти настроения прекрасно понимал — сам в полку служил, потому не строил из себя начальство. Был строг, но терпелив: если нужно, подробно объяснял, проявлял заботу. В обед солдат сытно покормили, дали отдохнуть. Курящим выдали табак — его запасы тоже уцелели. Некурящим заменили табак сахаром. Солдаты заворачивали серые куски в тряпицы и прятали в заплечные мешки. Словом, жизнь наладилась, тревогу вызывали только немцы — что-то притихли. Наверняка готовят пакость, гады. В то, что германцы успокоятся, веры не было. И предчувствие не обмануло.

На германской стороне раздался звук трубы. Федор поднес к глазам бинокль. Его, как и пару пистолетов, солдаты поднесли из числа трофеев. Пистолеты Федор отложил — после разберется, а бинокль взял — вещь полезная.

От немецких позиций к ним шагали двое. Один нес белый флаг на длинной палке и периодически дудел в трубу. Другой шел рядом. Похоже офицер.

— Это кто, ваше благородие? — спросил у Федора Курехин.

— Парламентеры, — объяснил Кошкин. — Поговорить хотят.

— Пугнуть из пулемета? — предложил Силантий. — Не верю я германцам. Вы пойдете, а они стрелять зачнут.

— Вряд ли, — покрутил Федор головой. — Там же офицер. Не положено стрелять при переговорах — правила такие. Но на всякий случай подпущу поближе.

Так и сделал. Немцы подошли к расстрелянным гусарам, когда Федор выскочил на бруствер. Помахал платком и пошел навстречу. Они встретились в полусотне метров от траншеи. Встав напротив, оценили внешний вид противника. Немецкий офицер был одет в странный мундир. Цвет — черный, с малиновыми выпушками по краям кителя и нагрудных карманов. На фуражке — малиновый околыш, тулья черная. На петлицах — скрещенные молнии, и такой же знак, побольше, на груди. Морда — лошадиная.

— Блин, эсэсовец какой-то! — хмыкнул Друг. — Что-то не припомню я таких мундиров у германцев в этом время. Что за чудо?

Немец начал первым.

— Шпрехен зи дойч? — спросил, завершив осмотр.

— Яволь, — ответил Федор.

— Зер гут, — обрадовался «эсэсовец». — Я гаутпман фон Шпонек. С кем имею честь?

— Подпоручик Кошкин.

— У меня предложение от германского командования. Я могу поговорить с кем-нибудь из старших офицеров?

— Я и есть старший, — сообщил Федор.

— Зер гут, — оскалился немец и внезапно сделал жест рукой. На его ладони у груди, появился небольшой светящийся шар. Он висел в воздухе и трещал, разбрызгивая искры.

— Знаете, что это, подпоручик?

— Магия какая-то, — ответил Федор.

— Огненный шар. Это самый маленький. Я могу создавать их в десятки раз больше и бросать на сотни метров. Я магистр Особого полка кайзера, в чине гауптмана. Вам понятно?

— Ни хрена! — сказал Федор и, подумав, перевел: — Найн.

Лошадиное лицо перекосилось. Тупой унтерменш!

— Я могу сжечь вас на месте, подпоручик! — гаркнул немец. — А затем — и ваших солдат. Ваше оружие бесполезно: мой щит выдерживает пулеметную очередь в упор. Вы сделали ошибку, подпустив меня к траншеям. Но мы, немцы, цивилизованный народ и не любим лишних жертв. Потому предлагаю сдаться. Гарантирую вежливое обращение, трехразовое питание, вам, как офицеру, сохранение холодного оружия. Это вам понятно?

— Я, — кивнул Федор. — Но хотел бы посмотреть. Бросьте шар хотя бы вот туда, — он указал рукой на недалекое болото. — Заодно солдаты убедятся в вашей силе. Мне легко будет отдать приказ.

Фон Шпонек усмехнулся: русский сомневается. Наверное, никогда не видел магов в действии. Ну, так подпоручик. Был бы он хотя бы капитан… Гауптман повернулся и взмахнул рукой. Большой, огненный шар отделился от нее и с гудением помчался поперек гряды. Плюхнулся в болото, подняв тучу брызг и столб пара.

— Убедились, подпоручик? — спросил гауптман, повернувшись к русскому. Следующая фраза застыла у него в горле. В грудь его упирался ствол револьвера. К парламентеру Федор вышел без кобуры на поясе — не положено при переговорах. Но коротыш в карман брюк все же положил. Пока немец занимался шаром, успел достать.

Фон Шпонек облился потом. Его щит выдержит пулеметную очередь, но это в случае огня на расстоянии. Щит не прилегает к телу, а находится в метре от него. Азбука магии, но откуда знает ее русский?

— Нихт шиссен! — взмолился гауптман. — Нельзя убивать парламентера. Это против чести.

— А угрожать ему сожжением можно? — спросил русский. — Шантажировать, демонстрируя свои возможности? Ты зачем пришел, фриц? Для чего взял белый флаг? Парламентер вправе предложить капитуляцию, но не должен демонстрировать оружие. Так вы соблюдаете правила? Цивилизованный народ… Расскажите это убитым русским офицерам и солдатам. Они мирно спали, когда на деревню обрушились снаряды. Нет у вас чести. Жаль, что не могу застрелить отдавшего преступный приказ. А тебя — вполне. Отправляйся в ад, фриц!

— Меня зовут Эрвин, — возразил фон Шпонек.

— А насрать! — ответил Федор и нажал на спуск. Глухо треснул выстрел. Немец вздрогнул и безвольной куклой повалился на траву. Федор перевел ствол коротыша на солдата с флагом.

— Нихт шисеен, герр офицер! — залепетал немец. — Я всего лишь трубач. У меня нет оружия. Я не знал о намерениях герра мага.

— Хорошо слышал разговор, ганс? — спросил Федор.

— Яволь! — закивал головой трубач.

— Передай его своим. И еще скажи: переговоры завершились. При попытке выйти с белым флагом прикажу открыть огонь. Аллес! Цурюк! Шнель!

Трубач сгорбился и затрусил к своим позициям. Федор проводил его взглядом и склонился над убитым магом. Извлек из нагрудного кармана документы, подумав, отцепил нагрудный знак. При этом его шандарахнуло словно электрическим разрядом.

— Вот эсэсовец поганый! — выругался Федор и засунул знак в карман. После чего зашагал к своим позициям.

В бинокль фон Притвиц видел, как фон Шпонек бросил огненный шар. И порадоваться успел — теперь русские сдадутся. Ну, а нет, — сгорят. Они сделали ошибку, подпустив мага близко. Но потом гауптман упал… Русский офицер сказал что-то трубачу и прогнал его обратно. Сам же наклонился над убитым магом, что-то сделал с ним и пошел к своим позициям. Вернувшийся трубач сообщил подробности. У оберст-лейтенанта закололо в груди. Если провал операции еще можно объяснить непредвиденными обстоятельствами — туманом войны, к примеру, то смерть магистра Особого полка ему не простят. И пусть фон Шпонек сам согласился выполнить задачу, но позвал его фон Притвиц. Ощутив ярость, оберст-лейтенант собирался отдать приказ о немедленной атаке русских. Пускай потери будут велики, но он займет эту проклятую деревню! Уничтожит русских и их проклятого командира! Но скомандовать он не успел.

— Герр оберст-лейтенант! — окликнул его начальник штаба. — Посмотрите!

Он указал рукой на русскую деревню. Фон Притвиц поднес бинокль к глазам. У позиций русских гарцевали всадники, судя по мундирам и вооружению — казаки. К неприятелю прибыла на помощь кавалерия. Бесполезно наступать. Для начала солдат расстреляют из пулеметов, а потом в атаку пойдут казаки. В чистом поле они переколют и порубят пехотинцев… Оберст-лейтенант не знал, что замеченные им всадники были разведкой из конвоя Брусилова наконец-то доскакавшей до Дубков.

— Наступление отменить! — приказал он начальнику штаба. — И оставьте меня одного.

Офицеры, козырнув, вышли из командного пункта. Фон Притвиц сел на стул и достал из кобуры «браунинг». Он прусский офицер и барон. У него остался лишь один способ смыть позор допущенных ошибок. Заодно помочь кайзеру в трудной ситуации, в которую монарх угодил по его вине. Оберст-лейтенант загнал патрон в ствол, снял пистолет с предохранителя и решительно его поднес виску. Пусть живет великий рейх!

В опустевшем блиндаже гулко треснул выстрел…

Брусилов прискакал в Дубки только к вечеру. В наступавших сумерках осмотрел сгоревшие дома и палатки, возле выложенных у кладбища тел погибших снял фуражку и спешился. Пройдя длинным рядом, встал возле мертвых офицеров и перекрестился.

— Убитых отвезти в Гродно! — приказал начальнику штаба. — Похороним там — с воинскими почестями и оркестром. Всех погибших — офицеров и солдат.

Он надел фуражку и вскочил в седло. Возле линии обороны его ждал строй защитников деревни во главе с офицером в чине подпоручика. Когда генерал со свитой подскакал ближе, он скомандовал:

— Равняйсь! Смирно! Ружья на караул!

После чего строевым шагом направился к генералу. Брусилов спешился и пошел навстречу.

— Ваше превосходительство! — козырнул офицер, когда они встали друг против друга. Брусилов, в свою очередь, поднес ладонь к фуражке. — Вместе с вверенной мне командой и солдатами отдельного батальона удерживаю линию обороны у деревни Дубки. После двух атак противник успокоился и попыток захватить ее не предпринимает. Временный командир части, подпоручик Кошкин.

— Вы сказали: две атаки? — спросил Брусилов, опуская руку. — Я слышал об одной. Германцы снова наступали?

— Прислали мага под видом парламентера, — сообщил Кошкин. — Тот потребовал от нас сдаться и стал швырять огнем. Был застрелен мной из револьвера.

— Как вам это удалось? — удивился генерал. — Магов не берут пули.

— Улучил момент, — улыбнулся подпоручик. — Он хоть магистр, но дурак. Подпустил меня близко. Вот, смотрите!

Он достал из кармана документы и знак убитого мага и протянул их Брусилову.

— Вы сняли с него знак? — во второй раз удивился генерал. — Это невозможно простецу — обязательно убьет. Знаки зачарованы.

— Не убило, видите, — хмыкнул Федор. — Хотя тряхнуло хорошо. Слабовата магия германцев против русских офицеров.

— Дорогой ты мой! — генерал шагнул и обнял Кошкина. Но тут же отстранился и поднес ладонь к фуражке. — От лица службы объявляю благодарность! Вам тоже, братцы! — повернулся он к строю.

— Рады стараться, ваше превосходительство! — немного вразнобой ответили солдаты. Генерал сделал вид, что не заметил.

— Нам нужно поговорить, — сказал Федору. — Есть здесь подходящее местечко?

— Разве только в шалаше, — ответил Кошкин. — Дома с палатками сгорели.

— В шалаше так в шалаше, — согласился генерал. — Кстати, подпоручик, почему одеты не по форме? Где холодное оружие?

— Вы про шашку? — уточнил Федор и продолжил, получив кивок. — В шалаше лежит. Там ее и прицеплю. Здесь мешала, путаясь в ногах.

Брусилов, не сдержавшись, засмеялся.

Царь вошел в зал для совещаний. Сидевшие за столом министры и начальник Главного штаба дружно встали.

— Здравствуйте, господа! — сказал Георгий и, пройдя к столу, занял место во главе. — Прошу, садитесь.

Он подождал, пока приглашенные чиновники опустятся на стулья, и продолжил:

— Предмет сегодняшнего совещания — военный инцидент на границе с Германией. Кто начнет?

— Разрешите мне? — встал начальник Главного штаба.

— Сидите, Николай Петрович, — сказал Георгий. — Мы не на официальном приеме.

Генерал сел и раскрыл лежащую перед ним папку.

— Седьмого мая сего года, — начал хорошо поставленным голосом, — германские войска внезапно, без предъявления каких-либо претензий нанесли удар по нашим позициям близ деревни Дубки, что напротив Гродно…

Говорил он четко, по-военному, и уложился в пять минут. Царь не любил долгих докладов.

— Однако! — воскликнул министр внутренних дел, когда генерал смолк. — С десятью солдатами отстоять разрушенный артиллерией укрепленный пункт? Это правда, Николай Петрович?

— Вы забыли про пулеметы, Александр Александрович, — усмехнулся военный министр. — Их у Кошкина было пять. А еще опытная команда, умеющая с ними обращаться. Кошкин изобрел эти пулеметы, сделав их на Тульском оружейном заводе в рамках конкурса, объявленного военным министерством, В Гродно привез для испытания в войсках. Излишне говорить, что он знал их до последнего винтика.

— Из пулеметов невозможно привести к молчанию пушки, — покачал головой министр внутренних дел.

— У Кошкина имелся новейший бомбомет, сделанный на Тульском заводе, — сказал военный министр. — Конструкции капитанов Рогова и Куликова. Тоже сделан в рамках конкурса. Поскольку Кошкин имел отношение к разработке бомбомета, офицеры попросили испытать его при случае. И такой представился. Понеся потери в орудийной прислуге, немцы утащили пушки.

— А германский маг? — не успокоился министр внутренних дел. — Как удалось его убить? Они ж неуязвимы.

— Не совсем так, — сказал начальник Главного штаба. — Даже сильный маг не выдержит длительного обстрела из пулемета. Хотя Кошкин застрелил его из револьвера. Этот маг, — генерал заглянул в лежащие перед ним бумаги, — барон фон Шпонек из Особого полка кайзера. Имел чин гауптмана. Выдавал себя за парламентера, но приблизившись к позициям батальона, стал бросать огненные шары. Кошкин улучил момент и выстрелил, благо находился рядом.

— У вас все, Николай Петрович? — спросил царь.

— Вкратце — да, — кивнул генерал. — Если вдруг потребуют подробностей, то они имеются. Фотографии поля боя с трупами германцев, показания пленных. Перечень захваченных трофеев.

— Сергей Дмитриевич? — Георгий посмотрел на министра иностранных дел.

— Вызванный мной для объяснений посол Германской империи фон Пурталес в ответ на предъявленные ему претензии, — начал министр, — заявил, что случившийся инцидент произошел по вине командира стоявшего на границе германского полка фон Притвица. Дескать, тот сошел с ума и в помрачении отдал приказ атаковать русские позиции. Осознав, что натворил, фон Притвиц застрелился.

— Это так, — подтвердил начальник Главного штаба. — Но мои агенты донесли, что фон Притвица похоронили, как героя, с воинскими почестями. Кайзер Вильгельм выразил соболезнование его семье.

— Посол сказал, что правительство Германской империи сожалеет о случившемся инциденте и приносит извинения, — завершил доклад министр иностранных дел.

— Это все? — ноздри царя затрепетали. — Погибли русские офицеры и солдаты, а они — лишь извинения? В Берлине, что, не понимают: это казус белли[101]?

— Мы не готовы воевать, Ваше Императорское Величество, — поспешил военный министр. — Перевооружение армии не завершено. Нужно еще пару лет.

— Германцы тоже не готовы, — сказал начальник Главного штаба. — Агенты мне доносят, что в Рейхсверуе недостает оружия и боеприпасов. Их промышленности — необходимых материалов. К войне нужно накопить стратегический запас, ведь в случае ее начала британский флот перекроет Германии пути доставки. Да и воевать ей придется на два фронта: против нас и Франции с Британией.

— Если союзники выполнят обязательства, — заметил военный министр.

— Они сами рвутся в бой, — сказал министр иностранных дел. — Германия хочет передела колоний, а они, почитай все у союзников. Может, провести с ними консультации, Ваше Императорское Величество? Обсудить инцидент, попросить содействия?

— Пожалуй, — согласился царь. — Только сделайте это громко, напоказ. Сомневаюсь, что союзники помогут, но сам факт такого разговора должен привести Вильгельма в чувство. Отзовите из Берлина нашего посла, а германского вышлите. Нужно дать понять кайзеру, что шутить не собираемся.

— Разрешите, Ваше Императорское Величество? — спросил министр внутренних дел.

— Слушаю, Александр Александрович, — кивнул царь.

— Предлагаю распубликовать эту историю в газетах, — предложил министр. — Сообщить о подлом нападении германцев, рассказать, как десять русских солдат во главе с подпоручиком остановили полк неприятеля. Достойно наградить героев. Не ошибусь, если в городах России начнутся манифестации с требованием наказать виновных. Мы получим патриотический подъем общества и напугаем Германию.

— Манифестации… — сморщился царь.

Министры опустили взгляды. Со времени разгрома в январе 1905-го шествия рабочих и мещан к Зимнему, где особо порезвились Осененные, Георгий не любил народных сборищ. Тогда ему пришлось даже извиниться — настолько буйно полыхнуло после этого в России. Царь издал манифест о гражданских свободах и учредил Думу — все это приглушило разгоревшийся пожар. Но испытанного унижения Георгий не забыл.

— Одно дело — манифестация супротив власти, — не смутившись, сказал министр внутренних дел, — а другое — за нее. С просьбой самодержцу строго наказать зарвавшихся германцев.

— Ладно, — согласился царь. — Только без погромов и бесчинств. Среди моих поданных много немцев. Не хочу, чтобы пострадали.

— Приглядим, — пообещал министр.

— О наградах отличившимся, — задумался Георгий. — Полагаю Кошкин заслужил Георгия четвертой степени. Нижние чины, воевавшие под его началом, Георгиевские кресты. Подавайте представление, Владимир Александрович! — посмотрел он на военного министра.

— Сделаю, — кивнул министр. — Ходатайствую и за подпоручика Самойлова. Будучи раненым, прискакал в Гродно, дабы сообщить о нападении, что позволило командованию корпуса своевременно перебросить полк казаков под Дубки. Подпоручик сделал это, истекая кровью. В приемной командира корпуса потерял сознание. В настоящее время пребывает в лазарете. Поправляться будет долго.

— Орден Анны четвертой степени, — сказал царь. — И еще повысим в чине обоих офицеров. А то стыдно слышать: воюют подпоручики. Где, спрашивается, офицеры выше рангом? Самойлова произвести в поручики, Кошкина… — он задумался. — В штабс-капитаны.

— Офицером Кошкин стал менее месяца тому, — заметил начальник Главного штаба. — Не поймут. Он не из родовых.

— Что с того? — пожал плечами царь. Он не любил, когда ему перечили. — Будут недовольные? Пускай так же отличатся! С отделением солдат остановят наступление полка, собьют шар противника, подавят батарею неприятеля, расстреляют эскадрон гусар. Да еще убьют мага. Стыдно слушать, господа! Столько средств потрачено на армию! Но, когда пришла беда, Отчизну защитил техник, едва примеривший мундир. Кстати, Владимир Александрович! Кошкина и его солдат отправить в Тулу. Нечего им делать на границе. Пусть Брусилов сам справляется. Прикажите начальнику завода назначить Кошкина инженером. В России на инженеров выучилось много, а оружие изобретают техники. Этот пулемет действительно хорош?

— Просто чудо как! — подхватил удачу генерал. — Прост, неприхотлив, надежен. Любой грамотный солдат освоит. В войсках его сразу полюбили, командир 14-го корпуса прислал блестящую реляцию. В ГАУ[102] испытали образец. Чего только с ним не вытворяли! В грязь бросали, в пыль и воду. Там, где «мадсен» выходил из строя, наш стрелял. Ни осечек, ни задержек. Просто удивительно. Новый образец оружия всегда нуждается в доводке — трудно угадать, как поведет себя в работе каждая деталь. Что-то вдруг ломается или перестает работать. Пулемет же не подвел, просто совершенная конструкция. Что еще немаловажно, дешева. «Максим» дороже в восемь раз. Нужно принимать на вооружение.

— Так берите! — велел царь.

— И еще новый бомбомет, из которого Кошкин тремя десятками снарядов привел к молчанию германскую батарею. Тоже дешев и надежен. И всего три пуда весит. Можно перенести в руках, а уж лошадь во вьюке доставит хоть на край света. Испытания в войсках прошел успешно.

— Принимайте, — разрешил Георгий.

— Нужны деньги для заказа, — сообщил военный министр.

— Сколько?

— Пять миллионов рублей. Это десять тысяч пулеметов для начала, бомбометов… тысячу пока. Снаряды для него.

— Владимир Николаевич? — Георгий посмотрел на министра финансов.

— Нет возможности, — ответил тот. — Бюджет расписан до последней копейки.

— Насколько знаю, у Владимира Николаевича есть резерв, — не отстал военный министр. — Бюджет сверстан с профицитом[103]. Для чего его копить, да еще, когда Отечество в опасности? Если германцы нападут, чем их остановим? Ассигнациями забросаем?

— Владимир Николаевич?! — с нажимом в голосе произнес Георгий.

— Слушаюсь, Ваше Императорское Величество! — нехотя ответил министр. — Выделим.

— Вот и хорошо, — произнес царь. — Совещание окончено, господа. Соберемся через неделю. До свидания.

Он встал и вышел, провожаемый взглядами вскочивших сановников.

Из корпуса Федора отпустили неохотно. Брусилов попытался поручить ему дальнейшее обучение солдат, на что Федор возразил, что у генерала сорок подготовленных пулеметчиков. Пусть они и учат. А его в Туле заждались. Обещал его превосходительство отпустить в отставку? Обещал. Слово генерала дорогого стоит. Брусилов возражал, но пришла депеша из Военного министерства: отправить испытателей домой. Федор получил выслуженное за неполный месяц жалованье, истребовал бумаги для завода и вместе с отделением Курехина сел в поезд. Возвращались налегке — все оружие осталось у Брусилова, даже миномет. Без снарядов, но они дело наживное. Закажут в военном министерстве.

Получив отставку, Федор первым делом снял мундир и надел костюм техника. Надоела эта шашка. А еще козыряй на улице нижним чинам и офицерам. Рука отвалится… Мундир и шашка поехали в Тулу в чемодане.

Из Москвы Федор телеграфировал в полк Курехина — пусть вышлют за солдатами линейку[104]. А не то пойдут в Туле по трактирам — отвечай потом за них. Хватит молодцам и дорожных развлечений. В Гродно им выдали по два червонца — Брусилов приказал, эти деньги солдаты рьяно пропивали. На вокзалах выскакивали в город, покупали водку и закуску и тащили в свой вагон — зеленый, разумеется. Федор ехал в желтом[105] — техник как-никак. На станциях заскакивал к солдатам и заставал их в блаженном состоянии. Ладно, выпивали б потихоньку, подлецы, так ведь публику смущают. Накатив, солдаты начали вспоминать про подвиги на границе. Что уж там плели, Бог весть, но, заходя в вагон, Федор заставал обступивших вояк пассажиров.

— Тут мы их!.. — доносилось из толпы. — Тра-та-та — полегли. Как жито под косой…

— А как их благородие из бомбомета германцев причесал! — встревал следующий рассказчик. — Бах-бах-бах — и разбежались словно тараканы. Пушки побросали…

Федор подзывал Курехина и выговаривал ему. Унтер, делая честные глаза, обещал приструнить подчиненных, но, едва техник покидал вагон, забывал об этом. Потому Федор телеграмму и отбил. И вторую — на завод, так, на всякий случай. Дескать все в порядке, я вечерней лошадью из Парижа… Утром следующего дня появлюсь, как штык. Хотел дать телеграмму Юлии, но передумал. Она же прибежит встречать, а он трое суток в дороге — весь пропах потом. Вот примет ванну, облачится в офицерский мундир и сделает сюрприз любимой.

Велико же было удивление Федора, когда на вокзале в Туле к нему подошел посыльный.

— Его превосходительство приказал доставить вас к нему, — сообщил он ошеломленному технику.

— Так я с дороги, — попытался соскочить Федор. — Грязный и небритый. Стыдно показаться генералу. Приведу себя в порядок и прибуду.

— Ничего не знаю, — покрутил головой посыльный. — Их превосходительство велели, чтоб, немедля. Коляску выслали за вами. Извольте ехать.

Федор попрощался с Курехиным и его бойцами, усадил их, не совсем довольных, в линейку — слава Богу, что прислали, обломались алкоголики, и полез в коляску. Генерал принял его в кабинете. Молча выслушал приветствие, бросил взгляд на выложенные перед ним бумаги и спросил:

— Почему одеты не по форме, Кошкин?

— Как же по форме? — удивился Федор. — Это ж мой мундир.

— Вам присвоен офицерский чин.

— Так в отставку вышел, — объяснил Федор. — Теперь снова техник.

— Уже нет, — хмыкнул генерал. — Из Военного министерства поступила телеграмма. Мне предписано дать вам должность инженера. Пусть бы так, но указано, что в офицерском чине. Да еще каком! Штабс-капитана! Вы об этом знали?

— Сам в шоке, — покрутил Федор головой.

— То есть? — удивился генерал.

— Ошеломлен, — поспешил объяснить Федор. Это все Друг со своими словечками!

— Я — тоже, — кивнул генерал. — Ответной телеграммой уточнил: нет ли тут ошибки? Ладно б, подпоручик, это бы понятно, но откуда старший обер-офицер? Мне ответили, что ошибки не случилось — государь вам чин пожаловал. Сообщили, что за подвиг. Я хотел бы знать, какой.

Федор рассказал — подробно, но без «тра-та-та» и «бах-бах-бах». Генерал слушал молча.

— Удивительный случай, — сказал, когда подчиненный смолк. — Отправляя вас на испытания, предположить не мог, что вы ввяжетесь в сражение. Опрометчиво поступили, господин Кошкин, очень опрометчиво. Мы могли потерять талантливого оружейника. Да еще какого! Вы еще не все знаете. Отправляйтесь-ка домой и приведите себя в порядок. В три часа пополудни жду вас в мундире офицера. Следует представить вас коллегам.

— Шашку прицеплять? — спросил Федор с тоской в голосе.

— Будьте так любезны, — улыбнулся генерал. — В повседневной службе на заводе их не носят, но у вас особый случай.

Ровно в три часа Федор переступил порог кабинета генерала. Выбритый до синевы, в почищенном и отглаженном Фросей мундире, при погонах с четырьмя звездочками на каждом. Ну, и с шашкой, чтоб ее в металлолом!

— Замечательно выглядите, господин штабс-капитан, — оценил начальник завода. — Наконец похож на офицера. Следуйте за мной!

Они прошли в зал, где некогда Федор осматривал и разбирал «мадсен». Как и в тот раз, зал был полон офицерами. При появлении генерала с Федором они дружно встали.

— Садитесь, господа! — кивнул начальник завода и продолжил, когда все расселись. — Я собрал вас для объявления добрых новостей. Начнем с первой. Хорошо известный нам изобретатель Кошкин, отправленный в войска для испытания пулеметов, воротился на завод в офицерском чине. Представляю вам нового инженера и штабс-капитана!

По залу пробежал изумленный гул.

— Удивлены? — улыбнулся генерал. — Я, поверьте, тоже. Но такова воля Его Императорского Величества. Почему он так решил? Наш с вами сослуживец отличился в сражении с германцами…

Слушая его рассказ, Федор ощущал себя, словно манекен в витрине. На которого вся пялятся, разве что пальцами не тычут. Удружил же царь! Подпоручик для получения чина штабс-капитана служит восемь лет. Офицеры, сидящие в зале, этот путь прошли — так или иначе. А тут выскочка безродный сходу на верха запрыгнул…

— Присаживайтесь, Федор Иванович! — наконец закончил генерал. — Теперь вы полноправный член нашего офицерского сообщества.

Придерживая треклятую шашку, Федор прошел в зал, где примостился на свободном стуле.

— А теперь другие новости, — продолжил генерал. — Пришла депеша из Военного министерства. Учрежденная им комиссия, обсудив представленные на конкурс образцы оружия, приняла решение о победе в нем… — он сделал паузу. — Автоматического ружья Кошкина и бомбомета капитанов Рогова и Куликова.

Зал взорвался радостными криками. Многие, вскочив, подбежали к изобретателям и стали пожимать им руки — в том числе и Федору. Он смущенно улыбался и благодарил.

— Успокойтесь, господа! — призвал к порядку генерал. — Я еще не все сказал, — и продолжил, когда офицеры сели. — Автоматическое ружье и бомбомет официально приняты на вооружение русской армии. Первое под названием «Легкий пулемет Кошкина», второй — «Бомбомет Рогова и Куликова». Тульскому заводу определен заказ: в ближайший год изготовить десять тысяч пулеметов и тысячу бомбометов. Ассигнования из казны на это выделены. Пять миллионов рублей. Думаю, не нужно объяснять, что это значит для завода.

Зал вновь взорвался криками. Радовались все — от поручиков до полковников. Такой заказ — это жизнь. Доплаты к жалованью, награды, ордена. Ожившие цеха, и вернувшиеся в них мастеровые.

— К порядку, господа! — постучал по столу ладонью генерал. — Понимаю ваши чувства, но я не завершил. Предстоит в кратчайший срок развернуть выделку оружия. Не справимся — заказ передадут другим. Согласитесь, что обидно отдавать на сторону свои придумки. Нас ждут великие труды. Определиться с помещениями, станками, найти нужное число мастеровых. Штабс-капитан Кошкин!

— Слушаю! — вскочил Федор.

— Рассчитываю на вас. Вы много сделали для завода, и, надеюсь, продолжите радовать своими изобретениями. Помогите коллегам справиться с задачей.

— Приложу все силы, ваше превосходительство! — заверил Федор.

— Капитаны Рогов, Куликов!

Названные офицеры встали.

— Жду от вас того же. Создавайте вместе с Кошкиным специальное бюро для содействия коллегам. Старший — Куликов. Разрешаю привлекать любые силы и средства. Через день жду вас с предложениями. Я закончил, господа…

После совещания Федора обступили офицеры. Спрашивали все: как угораздило его ввязаться в бой с германцами, как показали себя пулеметы и бомбомет. Как вели себя противники… Федор отвечал, пока не охрип. Хорошо, что пришел на выручку Куликов.

— Извините, господа! — раздвинул он толпу. — Вы совсем замучили коллегу. Он ведь только с поезда. У вас будет время расспросить его подробно. А сейчас, как командир штабс-капитана, увожу его с собой.

Он взял Федора под руку и вывел из толпы. Следом увязался Рогов.

— Удивил ты нас, — сказал Куликов, когда все трое оказались в кабинете капитана. — Хотя нет, не удивил, я чего-то эдакого ожидал. Но не думал, что случится скоро. Господин штабс-капитан… — улыбнулся он. — Вы, надеюсь, не откажетесь провести вечер у нас? Выпить за успех, хорошенько закусить? — он потер ладонями. — Я отправлю посыльного жене. Пусть готовит стол, приглашает Алевтину. Так ведь, Миша? — посмотрел он на Рогова.

— Разумеется! — ответил капитан. — Жены не простят, если мы придем без нашего героя.

— Извините, господа, — попытался отказаться Федор. — Завтра непременно буду, но сегодня не могу. Я еще Юлию не видел.

Рогов закашлялся. Куликов посмурнел лицом.

— Ты присядь, Федор! — указал на стул. Затем открыл шкап и достал из него бутылку коньяка и три стопки. Разлил по ним коричневую жидкость. — Выпьем, господа, за штабс-капитана Кошкина! До дна!

Федор повертел в руках стопку, но, решив, что от одной не опьянеет, опрокинул в рот. Следом дружно выпили капитаны.

— А теперь слушай меня, Федор, — Куликов поставил стопку. — Не ходи к Юлии. Нет ее в квартире. Сбежала с гвардейцем в Петербург.

— Да что вы говорите?! — возмутился Федор. — Быть этого не может! Она же провожать меня на станцию приезжала. Целовала, обещала ждать.

— Убежала, Федор, — буркнул Рогов. — Это правда. Ты прости нас за дурную весть. Но на то мы и друзья, чтоб об этом не молчать.

— Выпей! — Куликов вновь наполнил стопку и придвинул ее Федору. Тот взял и опрокинул в рот, не почувствовав ни вкуса, ни крепости напитка. На него накатилось отупение — будто колом по башке огрели.

— Держись, друг! — прозвучало в голове. — Понимаю, что душа болит. Я такое тоже пережил. Соберись! Ты мужчина.

— Как это произошло? — спросил Федор офицеров.

— Приезжали в Тулу два хлыща из Осененных, — начал Куликов. — Князь Вяземский и граф Васильчиков. Вроде как на стажировку в местный полк. Только больше посещали рестораны и увеселительные заведения. Тут Дворянское собрание объявило благотворительный бал. Наши жены на него пошли, да еще Юлию Сергеевну с собою потащили. Дескать, нечего скучать, раз жених в отъезде. Как я после Полину отругал! Только дело сделано. На балу Юлия Сергеевна с князем познакомилась. Нравы там свободные: раз пришел, так танцевать изволь. А потом пошло, поехало. Ресторан, гуляния в саду, пикничок на берегу реки… Вскружил князь голову твоей невесте. Из гимназии уволилась, забрала деньги в банке, села с Осененным в поезд и уехала.

— Вы откуда знаете? — спросил Федор. — Про гимназию и банк?

— Тула небольшой город, — ответил Куликов. — Не печалься, Федор! Если она сейчас сбежала, то куда бы хуже вышло, если б обвенчаться бы успел. Вот тогда — скандал. Знаю про такие случаи. Жаль смотреть на брошенных мужей. Ветренная особа твоя бывшая невеста. Променять такого жениха!

— Кто я по сравнению с князем? — вздохнул Федор.

— Сволочь он! — сказал Рогов. — Щеголь и пустышка, как многие из Осененных. Мне ль не знать? Юлия Сергеевна еще очень пожалеет, что связалась с подлецом. Прибежит обратно. Только ты не вздумай принимать. Техник это мог бы, офицеру же нельзя. Сослуживцы не поймут.

— Забудем этот грустный эпизод! — сказал Федор. Коньяк подействовал, он ощутил, как воротилось сознание и притихла боль. — Расскажите, как съездили на испытания? Я-то много говорил, ну, а вы — ни слова…

К дому Куликова они подъехали уже в вечор. Трое офицеров выбрались из коляски и, войдя в подъезд, поднялись по лестнице. Следом шел извозчик с кульками и корзиною в руках — перед тем, как ехать праздновать, друзья заглянули в лавки. В знакомой Федору гостиной их встретили жены офицеров и какая-то барышня. Всех опередили дети.

— Папа! Папа! Дядя Федор! — закричали малыши, рванувшись к ним.

Куликов, присев, обнял дочек, Рогов — сына. Федор взял у извозчика кульки со сладостями и раздал детям. В ответ был расцелован девочками. Игорь целовать его не стал, лишь поблагодарил степенно. Правда, свой кулек немедленно открыл и потащил из него конфету.

— Балуете вы их, Федор! — сказала Алевтина, подходя. — Зачем, столько принесли?

— Так ведь дети, — ответил он, разведя руками. — Так приятно видеть радостные лица.

— Ну, а нам приятно видеть вас, — сказала подошедшая Полина. — До чего же красит вас мундир! Правда, дорогая? — спросила у подруги.

— Мундир каждому к лицу, — подтвердила Алевтина. — Кстати, Федор. Ко мне в гости заглянула родственница. Позвольте я представлю вас. Варвара Николаевна Оболенская. Штабс-капитан Федор Иванович Кошкин.

— Приятно познакомиться, — щелкнул каблуками Федор. В шашке не запутался — оставил ее горничной.

— Мне тоже, — улыбнулась барышня.

Федор посмотрел на нее внимательно. Невысокая, но симпатичная. Овальное лицо с курносым носиком, большие серые глаза. Лоб высокий, упрямый подбородок. Густые волосы с рыжинкой, конопушки возле носа… Одета небогато, но со вкусом. Строгого покроя платье с рукавами до запястий и воротником под горлышко выразительно обрисовывает фигуру. Весьма достойную, к слову.

— Она тут, конечно же, случайно, — хмыкнул в голове Друг. — Мимо проходила и зашла на огонек. Быстро на замену подогнали.

— Я вас видел где-то, — произнес Федор, не обратив внимания на реплику. — А припомнить не могу.

— Приходили к нам в библиотеку, — улыбнулась Оболенская. — Я вам книги выдавала.

— Вы о сем потом поговорите, — прервала их Полина. — А сейчас прошу к столу. Кушанья остынут.

Предложение нашло отклик. Мужчины помогли дамам занять стулья, сели рядом. Федор оказался подле с Оболенской — кто бы сомневался? Потекло привычное застолье. Пили за успех господ изобретателей, офицерский чин и должность Кошкина, за прекрасных дам. Федору в который раз пришлось рассказать о бое на границе. Хоть старался говорить он кратко, опуская страшные подробности, дамы ойкали и закатывали глаза. Лишь Варвара не выказывала чувств, только пристально смотрела на рассказчика. И в глазах ее мелькало нечто непонятное — то ль восторг, то ли уважение, то ли все разом. Отвлеченный разговорами, Федор на какое-то время оживился и забыл о потере. Но потом снова накатило: он ушел в себя и замолчал. Полина показала на него глазами подруге.

— Федор! — окликнула Алевтина. — Вы задолжали мне романс. Не хотите спеть? И Варвара вас не слышала.

— А? Что? — очнулся Федор. — Романс? Я сейчас.

Он встал и подошел к пианино. Сел на табурет и откинул крышку инструмента. Пробежался пальцами по клавишам и запел негромко:

Он ударил по клавишам и возвысил голос:

Внезапно голос его сорвался на сдавленное рыдание. Он замолчал и сгорбился над инструментом.

— Боже мой! — прошептала Алевтина. — Какая же я дура!

Рогов укоризненно посмотрел на нее и покачал головой.

— Извините, дамы, — Федор повернулся к столу. — Неправильный романс выбрал, печальный. Они, к слову, почти все грустные.

— Спой «Берега»! — предложила Полина.

— Он тоже печальный, — улыбнулся Федор. — Хотя есть одна хорошая песня про любовь, светлая и радостная. Даже удивительно. Слушайте!

Он обернулся к пианино и запел, тихо аккомпанируя себе:

Голос его окреп и полился ровно:

— Господи, как чудесно! — прошептала Варвара, прижав руки к груди. А Федор продолжал:

Третий куплет Федор петь не стал — про голос «в дали телефонной» не поймут. Повторил припев, он встал и отвесил шутливый поклон. Слушатели зааплодировали.

— Вы бывали в Ницце, Федор Иванович? — спросила Варвара, когда он вернулся за стол.

— Не довелось, — развел руками Федор.

— А вот мне посчастливилось, — сказала Варвара. — В детстве, с родителями. Там такая красота!

— Что ж, посмотрим, — согласился Федор.

— Боюсь, что не скоро, — хмыкнул Куликов. — Мы теперь носители секретов. За границу не выпустят.

— Придется обойтись рощей в Подмосковье, — улыбнулся Федор. — Не возражаете против рощи, Варвара Николаевна?

— Меня и Упа устроит, — ответила Оболенская. — Если будете у нее петь.

Все рассмеялись.

— Господа! — объявил Федор. — Прошу меня извинить, но хотел бы откланяться. Устал. Долгая дорога, много впечатлений.

— Мне тоже пора, — поддержала Варвара. — Завтра рано вставать.

— Федор вас проводит, — поспешила Алевтина. — Так ведь, господин штабс-капитан?

— Почту за честь, — поклонился Федор…

— Может, не стоило приглашать ее сегодня? — спросил Рогов у жены, когда Кошкин с Оболенской вышли из гостиной. — У Федора рана на душе.

— Варвара ее быстро излечит! — фыркнула Алевтина. — Уж я-то знаю. Федор ей давно нравится. Еще когда мастеровым в библиотеку приходил, заприметила.

— А теперь, когда он офицер со ста тысячью рублей капитала, так и вовсе сгодится! — хмыкнул Куликов.

— Николай! — укоризненно сказала Полина. — Какой ты меркантильный!

— В чем я не прав, дорогуша? — развел руками Куликов. — К Федору невесты в очередь встанут, вернее, их родители. Дура эта Соколова, ох же дура, да простит меня Господь. Такого жениха упустить! Мечту барышень.

— Мечтать не вредно, — сказала Алевтина. — А кому приспичит, пусть вышивают крестиком.

— Что за странные слова, дорогая? — удивился Рогов. — Где ты такого набралась?

— От Федора, — ответила жена. — У него часто выскакивает.

— Необычный он человек, странный, — согласился Рогов. — Но какой же умница и храбрец! Как он с германцами разобрался! Я бы так не смог.

— Смог бы, — не согласилась Алевтина. — Я тебя хорошо знаю. Влез бы непременно. Хорошо, что этого не случилось, — она перекрестилась. — А за Федора не волнуйся — он теперь в надежных руках…

На улице Федор предложил спутнице взять извозчика, но Варвара отказалась.

— Мне недалеко, — сказала, улыбнувшись. — Да и моцион полезен. Много ела — вкусно было. Пешком пройдемся.

«Хорошо, что не стал забирать шашку», — подумал Федор и сказал галантно:

— Позвольте предложить вам руку?

Спутница не отказалась. Так, под ручку, они и двинулись улицей.

— Скажите, Варвара Николаевна, — начал Федор разговор. Не молчать же? — Оболенские — княжеский род?

— Да, — ответила спутница. — Но я лишена титула по решению главы рода. Так что не княжна.

— Извините, — смутился Федор.

— Пустое, — сказала Варвара. — Я сама этого захотела. Отказалась выйти замуж за навязанного мне жениха.

— Не понравился?

— Еще как! — фыркнула она. — Потасканный развратник, но зато с сильным даром. Вот глава рода и требовал покориться. Я же уперлась — ни в какую! После этого и изгнали.

— Не жалеете?

— Ни минуты. Пусть меня лишили титула и содержания, но зато я вольный человек — что хочу, то и делаю. Что меня ждало в ином случае? Пустая светская жизнь, надоевшие рожи, нелюбимый муж. У меня имеется небольшой дар, Федор Иванович, — она остановилась, сняла ладошку с его руки и зажгла над ней светящийся шарик, который тут же развеяла. — Ничего особенного, но у женщин в родах и такое редкость. Потому их выдают замуж за мужчин с даром с целью получить будущих Осененных. Только я им не корова, чтоб породистых телков рожать!

Она фыркнула и вновь взяла Федора под руку.

— А дамочка-то с характером, — раздался в голове Федора голос Друга. — Держись с ней настороже!

— Расскажите, как убили германского мага? — попросила Оболенская. — Я, признаться, не совсем поняла.

Федор рассказал.

— Сняли с него знак? — удивилась спутница. — Сразу? И при этом уцелели?

— Тряхнуло будто током, — признался Федор.

— И все? А потом? Что-нибудь заметили за собой?

— Ничего, вроде, — сказал он. — Разве что… Сон в ночь после боя приснился. Будто бы германский маг бросает в меня огненные шары. Убежать некуда. Но меня словно кокон окутал и шары от него отлетают. Так было странно, что проснулся.

— Цвет кокона помните? — спросила Оболенская. — Голубой, фиолетовый, дымчатый?

— Серебристый, вроде.

— Серебристый? — удивилась она. — Вы уверены?

— А я, как он появился, посмотрел. Развернул для этого. Что за диво? Изнутри прозрачный, вижу все, а снаружи — будто зеркало.

— Зеркало? — удивилась Оболенская. — Федор Иванович, идемте к фонарю!

Под столбом она отпустила его руку, склонилась и стала шарить по земле взглядом. Нашла, что искала, присела и подняла камешек.

— Сейчас брошу в вас, — заявила безапелляционно. — Постарайтесь отразить.

Федор в ответ лишь плечами пожал. Чудит барышня. Варвара отошла на несколько шагов, размахнулась и метнула в него камушек. Дальше случилось невероятное — перед Федором возник щит. Камень отразился от него и просвистел обратно, сбив с Оболенской шляпку. Та только взвизгнула. Федор подбежал, поднял шляпку и протянул спутнице. Та поспешно водрузила ее на голову.

— Что это было? — спросил Федор.

— Зеркальный щит, да еще активный, — ответила Оболенская. — Ишь, как камень отразил! Сильней, чем бросили. Поверить не могу! Редчайший дар, о таком в книжках читала. Не знаю, есть ли у кого еще. Но у вас откуда? Прежде были способности?

— Предметы двигал, — ответил Федор. — Так, по мелочи. Баловство.

— А потом сняли знак с огневика, заполучив его силу, — продолжила спутница. — После смерти мага, она перетекает в знак. Но хранится недолго — не более часа. Вы успели перенять. Право, интересно. Дар кинетика в сочетании с огневым — и такой необычный результат.

— Ну, и что делать? — спросил Федор.

— Укреплять и развивать дар, — ответила Варвара. — Я вам помогу, меня этому учили.

— Для чего?

— С зеркальным щитом, да еще активным, вас возьмут в гвардию царя. Дадут титул.

— Больно нужно! — хмыкнул Федор. — У меня есть занятие, Варвара Николаевна, и оно мне нравится. Осеняться не желаю.

— Ваше право, — сказала Оболенская, как почудилось Федору, с одобрением. — Только от занятий не отказывайтесь. Пригодится. Будь на вас щит, в том бою вы могли убить мага, отразив огнешар. Не пришлось бы хитрить с револьвером. А еще вас не будут брать пули и, возможно, снаряды.

— Я подумаю, — сказал Федор.

— Как решитесь, отыщите меня, — предложила спутница. — В библиотеке я ежедневно, кроме воскресенья. Домой не приходите — хозяйка решит, что вожу мужчин. Выгонит. Да и комнатка у меня скромная, стыдно пригласить. Лучшую снять не могу — жалованье небольшое.

— Ах, Варвара Николаевна! — улыбнулся Федор. — Было бы чего стыдиться? Я рос в приюте. Представляете сотню коек в одном помещении? Потом были казарма при заводе, а затем — в полку. Один в комнате недавно живу. Все в жизни меняется. Будет и у вас свой дом с прислугой, муж, дети, жизнь счастливая. Чего я вам искренне желаю.

— Удивительный вы человек, Федор Иванович, — сказала Оболенская. — Столько доброты… Буду рада видеть вас. А сейчас мы пришли, вот мой дом…

Федор попрощался и пошел к себе. Варвара проводила его взглядом. «В приюте рос, — вспомнила его слова. — Кто из родовых сдал? Вот же идиоты! Потерять человека с таким даром! Хотя, чему удивляюсь? Они все кретины. А вот я своего не упущу…»

Юлия пила чай с булками. И то и другое ей принес официант из ресторана и, получив плату с чаевыми, удалился, пожелав: «Бон апети![108]». Хорошая прислуга в «Астории», вышколенная. Любое пожелание постояльца выполнят мгновенно, но и чаевые любят. Причем, пятачок не дашь — морщатся. Что поделаешь — столица. Жить в ней дорого, но безумно интересно. Вчера они с Николя были в Михайловском театре, смотрели оперетту Оффенбаха «Парижская жизнь» в представлении французской труппы. На французском языке, разумеется. Прекрасная музыка, артисты. После спектакля заехали в ресторан. В гостиницу Юлия вернулась за полночь, легла поздно, встала — соответственно. Люди завтракают, а она только чай пьет. Ну, и что с того? Это вам не Тула, а столица. Здесь жизнь другая, и она ей нравится.

О случившемся Юлия ни капли не жалела. Да бросила жениха, гимназию, родной город. Ну, так было для чего. И кого. Николя очаровал ее сходу. Высокий, стройный красавец в черном мундире с желтой выпушкой по краям пригласил ее на танец на балу. Вальсировал он великолепно. После отвел к буфету, где угостил шампанским. Там разговорились. Николя оказался князем, сыном адмирала, Осененным гвардейского полка. Юлия рассказала о себе. О том, что сирота, преподает в гимназии. Упомянула о приданом, чтоб не думал, что нищая. Сумму, правда, не назвала. Сказала, что значительная, а оставили приданое родители. Князь выслушал и улыбнулся:

— Вы чудо, Юлия Сергеевна! Отправляясь в полк на стажировку, не ожидал встретить здесь прекрасный цветок.

— Оставьте, князь! — смутилась Юлия.

— Святая правда, Юлия Сергеевна! — не замедлил князь. — Вы хороши собой, умны и образованы. Доселе не встречал таких.

— Даже в Петербурге? — удивилась Юлия.

— Видели бы вы тамошних барышень! — фыркнул Николя. — Они жеманны и манерны. Слова не скажут в простоте. За душою — пустота, а не так, как у вас. Позвольте предложить вам руку? Распорядитель объявил мазурку.

И они снова танцевали… После бала князь подвез ее домой, прощаясь, заверил, что увидятся снова. Назавтра встретил ее после уроков и пригласил в ресторан. Юлия поколебалась и согласилась. После был выезд на пикник и снова ресторан. Умом Юлия сознавала: ведет себя нехорошо. У нее есть жених. Но сердце тянулось к Николаю. Рядом с ним Федор просто исчезал. Невысокий, скромный техник оружейного завода и красавец-князь из гвардейского полка — разница огромная.

Спустя несколько дней Николя предложил ей руку и сердце.

— Вы уверены, Николай Сергеевич? — засомневалась Юлия. — Вы князь, к тому же Осененный. Я же обычная дворянка. Что скажет адмирал?

— Я знаю батюшку, — улыбнулся Николя. — Он строг с виду, но сердце у него доброе. Родители вас полюбят, вас нельзя не полюбить. Мне назначат содержание, что позволит получить разрешение на брак от полкового командира[109]. Мы обвенчаемся и будем жить в Петербурге.

Юлия подумала и согласилась. Кто ж отказывается от мечты? Она с детских лет хотела жить в столице, вращаться в высшем свете, встречаться со знаменитостями. Смерть родителей и последовавшие тяжелые времена заставили об этом позабыть. И вот мечта вернулась. Уволившись из гимназии и оголив счет в банке, она собрала вещи и укатила с князем в Петербург.

А вот там не задалось. Николя сокрушенно объявил, что отец ушел в морской поход. Случилось все внезапно — приказ государя. Служба.

— Придется подождать, — сказал жених. — Не печалься — это ненадолго. Вернется — и представлю сразу.

— А мать? — спросила Юлия. — Может, ей пока?

— Отец обидится, — не согласился Николай. — Как же без него? Но ты не переживай — скучать не дам. Познакомлю с Петербургом. Надо знать город, в котором собираешься жить.

Деваться было некуда, и Юлия согласилась. Жених не обманул: они с головой нырнули в кипящую столичную жизнь. Театры, рестораны, выставки, бега… За все платила Юлия. Жених, смущаясь, объяснил, что у него нет денег. Отец в поход отправился внезапно, оставить не успел. Вернется — возместит. У матери он брать стесняется: та спросит для чего? Придется рассказать, захочет познакомиться с невестой. Но тогда обидится отец…

Юлию это не смутило — какие счеты между будущими супругами? Она ссужала жениха деньгами. Вчера перед театром тихонько сунула ему две сотни. Князю не положено скупиться…

Покончив с чаем, Юлия позвала коридорного, тот убрал посуду. Взамен принес свежие газеты. Юлия постоянно их читала: нужно знать, что интересного в столице? Куда они поедут с Николя? Он будет вечером — днем на службе. Она предложит несколько мест, вместе выберут. Юлия развернула «Новое время»[110]. В глаза бросился заголовок — «Подвиг русских офицеров». Юлия придвинула газету ближе и стала читать. Спустя десять минут отложила и закрыла глаза ладонями. Ей было стыдно, очень.

Все эти дни Юлия старательно гнала мысли о Федоре. Удавалось. И вот теперь… Пока она веселилась в Петербурге, Федор воевал. Отличился в пограничной стычке с немцами, государь пожаловал ему чин и орден. Дочка офицера, Юлия понимала, насколько высоко вознесся ее бывший жених. Он теперь герой. А она… Тратит добытые им деньги, ждет пока вернется адмирал и одобрит ее брак с сыном. А вдруг — откажет? Что тогда?

Юлия встала, взяла сумочку и достала из нее пачку денег и пересчитала. Из восьми тысяч три потрачены. Всего за две недели! Дорог город Петербург! Еще месяц такой жизни, и она останется без гроша. Когда ж вернется адмирал? Николя не говорил, только пожимал плечами… Выяснит сама.

Не откладывая дело в долгий ящик, Юлия оделась и спустилась вниз. У портье выяснила адрес и взяла извозчика. Адмирал жил в доходном доме на набережной Мойки, где занимал второй этаж. Юлия приказала извозчику подождать и поднялась по лестнице. Позвонила в дверь. Та открылась, и в проеме показался представительный лакей с пышными бакенбардами.

— Добрый день, любезный, — сказала Юлия. — Ты б не мог сказать, когда его превосходительство вернется?

Она сунула ему полтину.

— В шесть часов, — сообщил лакей, взяв монету. — Как обычно.

— Он воротился из похода? — обрадовалась Юлия.

— Так, вроде, не ходил, — пожал лакей плечами. — В адмиралтействе они пребывают. Каждый день туда ездят.

— Благодарю, любезный, — сказала Юлия, повернулась и ушла.

На обратном пути она пыталась собрать растрепанные мысли. Николай соврал ей — его отец не уезжал. Все это время жил в Петербурге, ходил на службу и встречался с сыном. Значит… Это предстояло выяснить, чем Юлия и решила заняться. С Николаем у нее встреча вечером в ресторане гостиницы. Собирались пообедать, а потом окунуться в развлечения. Вот и поговорят…

В назначенное время Юлия спустилась в ресторан и вошла в зал. Николай и Васильчиков уже были здесь — сидели за столиком у окна, спиной к входу. Графу Юлия не удивилась — он частенько составлял им компанию. Но сейчас он лишний, надо будет попросить удалиться. Юлия пошла к столику, но в последний миг ее что-то толкнуло, и она, подойдя, встала за пальмой в кадке в двух шагах от увлеченных разговором друзей. Они ее не видели, а она их — хорошо. И еще отлично слышала.

— Ты что-то долго возишься, — говорил Васильчиков. — Две недели в Петербурге, а еще в постель не затащил.

— Провинциалка, — хмыкнул Николай. — Нравы там у них… Ничего, дай срок.

— Какой?

— Деньги у нее пока есть, пускай покочевряжится. Тебе-то разве плохо? Пьем и веселимся за ее счет.

Он хохотнул. Юлия сдержала готовый сорваться с губ возглас.

— Вдруг узнает о твоем батюшке?

— Не догадается, — не согласился князь. — Она мне верит. Это не петербургские девицы. Но ты тоже помоги: скажи, что батюшка в походе задержался. Дескать, слышал от знакомых.

— При одном условии, — сказал Васильчиков. — Ты позволишь насладиться ее прелестями.

— После того, как сам натешусь, — согласился Николай. — Тогда — сколько хочешь.

— Она не станет возражать?

— Так деваться будет некуда, — успокоил князь. — Одна, без денег в Петербурге… Или соглашайся, или на панель.

Оба засмеялись. Юлия повернулась и пошла прочь. Она не помнила, как поднялась на свой этаж и вошла в номер. Там, зарыдав, села в кресло. Истерика продолжалась несколько минут. Наконец, она встала и прошла в ванную, где умылась и рассмотрела себя в зеркало.

— Значит, на панель? — спросила свое отражение. — Ах, ты, сволочь! Ну, я тебе!..

Она вернулась в номер и достала из сумочки револьвер — тот самый, подарок жениха. Повертела коротыш в руках и бросила обратно. Порыв, возникший в ванной, не имел смысла. Убить князя не получится: Николай как-то похвалился, что Осененных пули не берут. Он продолжит жить и радоваться, а ее ждет каторга, поражение в правах и нищета. Что же делать?

В дверь энергично постучали.

— Да! — ответила она.

Дверь открылась и вошел князь.

— Что случилось, дорогая? — спросил с недовольной миной на лице. — Мы устали ждать. Понимаю, что женщине нужно собираться, но не так же долго?

— Подождешь, — сказала Юлия. — Чай не царь. Корона с головы не свалится.

— Что случилась, дорогая? — удивился Николай. — Это что за тон?

— Объясню, — сказала Юлия. — У меня вопрос к вам, князь. Когда вернется адмирал?

— Не могу сказать определенно, — вильнул он взглядом. — Это флотские дела. Неожиданный поход…

— В который адмирал не уходил, — перебила его Юлия. — Я сегодня побывала в вашем доме. И лакей любезно сообщил, что его превосходительство не покидали Петербурга. Как это понимать?

По лицу князя пробежала тень.

— Ты прости мне, дорогая, — произнес мгновением спустя. — Я соврал. Не хотелось огорчать тебя. Батюшка не хочет слышать о женитьбе. Говорит, что молод. Только я его уговорю, вот увидишь! Надо подождать.

— До какой поры? — с ядом в голосе спросила Юлия. — Пока у меня не кончатся деньги? Вы тогда затащите меня в постель, а, натешившись, подарите графу? Вы же ему это обещали. Так ведь?

— Ты подслушивала! — возмутился он. — Это низко.

— А обманывать дворянку благородно? Притворяться женихом, обещая золотые горы? Самому же веселиться и кутить за ее деньги. Я скажу, кто вы, князь на самом деле. Жиголо!

— Выбирай слова! — шагнул он к ней.

— А то что? — Юлия уперла руки в бока. — Попытаетесь меня ударить? Ну, попробуй! — она сунула руку в сумочку и достала револьвер. — Только сделай шаг!

— Дура! — хмыкнул князь. — Я же Осененный. Меня пули не берут.

— На выстрелы коридорный прибежит, — не смутилась Юлия. — Я скажу, что меня пытались изнасиловать. Будет разбирательство в полиции, репортеры из газет пронюхают. Вы желаете скандала?

— Ладно, ухожу, — он сделал шаг назад. — Была бы честь предложена. Князь ей не угодил. Возвращайся к своему технику.

— Офицеру, — поправила она. — Штабс-капитану, кавалеру ордена Георгия. Вон газета на столе лежит, можешь взять и почитать. Это все о нем. Федор-то герой, а вот ты — ничтожество, хоть и Осененный… Прочь поди!

Князь взял со стола газету, повернулся и ушел. Юлия села в кресло и заплакала…

Назавтра она встала рано. Выпив чая, вышла из гостиницы и взяла извозчика. Попросила отвезти ее к Министерству народного просвещения. Там вошла в здание и спросила служителя, к кому ей обратиться. Ее отвели в кабинет, где Юлию встретил неприметной наружности чиновник в вицмундире.

— Чем могу служить? — спросил он посетительницу, цепким взглядом оценив ее наряд и вид.

— Я учительница с высшим образованием, ищу место, — сообщила Юлия. — Вы могли б помочь?

— Присядьте… э?

— Соколова Юлия Сергеевна, дворянка, — помогла Юлия.

— Юркевич Эдуард Артемьевич, — сообщил чиновник. — Титулярный советник Департамента общих дел. Я могу взглянуть на ваши документы, сударыня?

Юлия достала из сумочки и протянула ему бумаги. Собираясь, она взяла все. В том числе и рекомендательное письмо от директора гимназии. Денис Васильевич написал его по своей воле.

— Кто знает, как дело повернется, — объяснил, вручая ей бумагу. — Учитель вы отличный, жаль с вами расставаться. Возможно, пригодится.

Не ошибся — пригодилось…

— Замечательно, — сказал Юркевич, изучив бумаги. — Но позвольте мне спросить. Вы ищете место в Петербурге?

— Нет, — ответила Юлия. — В Петербурге я проездом и жить здесь не желаю.

— В Москве тоже не получится, — сообщил чиновник.

— Я согласна на любой приличный город, — сообщила Юлия.

— Чем же Тула не устроила, если так? — спросил чиновник. — Город замечательный и Москва рядом.

— Личные дела, — сообщила Юлия. Возвращаться в Тулу было стыдно. Очень.

— Хорошо-с, — кивнул Юркевич. — Поясню вам, Юлия Сергеевна. Министерство просвещения подбирает кадры для казенных образовательных учреждений, прочими не занимается. Гимназии, реальные училища. Вам там места нет — служат лишь мужчины. Но бывают исключения. К нам прислали просьбу из Тамбова. Тамошнему институту благородных девиц требуется учительница и классная дама. С высшим образованием, благородного происхождения, говорящая по-французски и немецки. Подобрать такую было сложно, вы подходите. Поедете в Тамбов?

— Да, — сказала Юлия.

— Годовой оклад — девятьсот рублей, — сообщил чиновник. — За руководство классом дополнительно четыреста. Через пять лет службы добавят столько же[111]. Казенная квартира, проездные и подъемные. Но и служба нелегка — день-деньской с воспитанницами. Очень строгие условия, например, нужно остаться незамужней. Иначе — увольнение.

— Я не собираюсь замуж, — сообщила Юлия.

— Тогда подождите в коридоре, там для посетителей удобные стулья, — предложил чиновник. — Я займусь оформлением бумаг.

Через час Юлии вручили направление, отвели в кассу, где ей выдали проездные и подъемные. И немалые. В тот же вечер она села поезд и отправилась в Москву. Там пересядет на другой — в Тамбов. Примостившись на диване, она смотрела на пробегавшие за окном поля и перелески. В голове крутились мысли. Какой сложится новая жизнь? Одно ясно: так весело и легко, как в Туле, более не будет. Но роптать глупо — виновата сама. Перед тем, как ехать на вокзал, Юлия заглянула на почту. Купив бумаги и конверт с маркой, написала Федору письмо. Не щадя себя, поведала про все. Попросила по возможности ее простить. Закончив, сняла с пальца подаренное Федором кольцо и вложила в конверт. Заклеив, отдала служителю. Прощай прошлая жизнь!

Юлия извлекла из рукава платочек и промокнула глаза…

— Здравствуйте, Алексей Александрович! — поприветствовал гостя губернатор, вставая из-за стола. — Безмерно рад вас видеть.

— И вам здоровья, Дмитрий Дмитриевич! — улыбнулся гость и пошел на встречу. — Давно не виделись.

Немолодые мужчины — тульский губернатор и губернский предводитель дворянства встретились посреди кабинета, где и обменялись рукопожатиями.

— Присаживайтесь, Алексей Александрович, — предложил губернатор. — Вот в это кресло, в нем покойнее. Я устроюсь напротив. Приказать подать чаю?

— Не стоит, Дмитрий Дмитриевич, — отказался предводитель дворянства. — Недавно завтракал.

— Воля ваша, — кивнул губернатор. — Я не оторвал вас от дел?

— Подождут, — махнул рукой гость. — Их не так уж много. Забывать стали старика.

— Не скажите! — возразил губернатор. — Вы еще крепки, позавидовать можно. А дела найдутся. За одним из них я вас и пригласил.

— Слушаю, — сказал предводитель.

— Слыхали про нашего героя?

— Это Кошкина? — уточнил гость и продолжил, получив кивок. — Как же, как же. В газетах прописали. Ничего не скажешь — молодец. Так прославил Тулу и завод! Вся Россия знает.

— Вот о нем и речь, — поведал губернатор. — Из столицы депешу мне прислали. В ней грамота о пожаловании Кошкину ордена Святого Георгия и сам знак. Предписано вручить герою при торжественных обстоятельствах. Хочу с вами посоветоваться. Может, соберем по этому поводу дворянское собрание? А там и наградим?

— Гм! — ответил предводитель. — Интересная мысль. С одной стороны, Кошкин формально не дворянин — он не предъявлял нам свидетельства от герольдмейстера о внесении его в родословную книгу империи. К тому же личных дворян пишут в городские обывательские книги. Однако кавалер ордена Святого Георгия обретает право на потомственное дворянство. Так что можно.

— Вот и славно! — обрадовался губернатор. — Займетесь? Может, чем помочь?

— Сами справимся, — отказался предводитель. — Не велика трудность. Будет любопытно посмотреть вблизи на молодца. Дворяне, полагаю, тоже захотят. Барышни — само собой. Слышал: наш герой холост и богат.

— За победу в конкурсе пожалован ста тысячью рублями, — подтвердил губернатор. — На заводе жалованье как у полковника. Выплаты за придуманные им револьверы получает. Мне о том Кун рассказывал. Холост. Была у него невеста, но сбежала с гвардейцем в Петербург. Еще до того, как Кошкин отличился.

— Лучшую найдем, — улыбнулся предводитель. — От наших не сбежишь.

Оба рассмеялись…

Работа — лучшее средство от несчастной любви, Федор погрузился в нее с головой. С утра до вечера пропадал на заводе — занимался организаций производства. Внедрял новые технологии и цепочки. Например, дорнирование стволов. Хлопотное дело. Пулеметный ствол — это не короткий револьверный. Подходящих станков не имелось и их сделали — на заводе это умели. Когда без заказов сидели, наловчились — на станки имелся спрос. Не сразу, но нашли подходящее масло для инструмента. При дорнировании его нужно много. Но зато процесс многократно ускоряется, качество — на высоте. Освоенную технологию и станки можно применить для стволов винтовок — если будет заказ. Так Федор обосновал перемены. Он-то знал, что такого не случится. Стоит начаться войне, как из армии понесутся просьбы: «Пулеметы! Пулеметы давайте!» Винтовки — тоже. Всего будет не хватать — об этом Друг сказал. Патенты оформляли на завод. Федор выговорил себе небольшой процент, да и то при продаже лицензий посторонним. За использование изобретений в Туле завод ему не платил. При продаже лицензий за границу доля Федора возрастала многократно, Кун с этим согласился. Почему бы нет? Вверенный ему завод при любом случае в прибыли.

Друг предложил помочь с винтовками. Под его диктовку Федор составил список изменений, позволявших нарастить выпуск. Отнес их генералу. Через несколько дней тот позвал изобретателя к себе. Войдя в кабинет, Федор увидел там, кроме хозяина, трех знакомых ему военных инженеров.

— Присаживайтесь, Федор Иванович, — пригласил его генерал и продолжил: — Весьма любопытно: где берете время, чтоб еще винтовками заниматься? Но приступим к делу. Инженеры рассмотрели ваши предложения, и хотят некоторые пункты прояснить. Пожалуйста, Павел Александрович! — посмотрел он на подполковника.

— Многое из предложенного разумно, — начал тот. — Но с другой стороны… Деревянные детали покрывать лаком лишь единожды? Они же белыми останутся! Винтовка потеряет вид.

— Стрелять это не мешает, — ответил Федор. — Зато многократно ускоряется процесс выделки. В войну понадобится. Оружие имеет свойство пропадать в боях, а накопленный запас — таять. Понимаю, что предложенные изменения ГАУ не одобрит. Но это — сейчас. С началом войны о белых ложах забудут — были бы винтовки[112]. За границей станут размещать заказы.

— Вы уверены? — спросил генерал.

— Читал о русско-японской войне, — ответил Федор. — Та была короткой, да и воевала на Дальнем Востоке небольшая часть нашей армии. Но и ей оружия не хватало. Если с Германией схлестнемся, под ружье поставят всех. Война продлится годы. Понадобятся миллионы винтовок. Мы должны быть готовы нарастить их выпуск. Предлагаю разослать список изменений оружейным заводам. Пусть думают, готовятся.

— Хорошо, — согласился генерал. — Я поспорил бы насчет войны, но после стычки на границе, где вы отличились, не хочу. Разошлем, заодно укажем, кто их предложил. К Кошкину прислушаются…

В разгар этой суеты Федор получил приглашение от предводителя губернского дворянства. На листке веленевой бумаги типографским шрифтом сообщалось, что в ближайшее воскресенье в Колонном зале Дома дворянского собрания состоится чествование штабс-капитана и кавалера ордена Святого Георгия Кошкина, отличившегося в сражении на границе. Федор почесал в затылке и показал приглашение друзьям.

— Мы тоже будем, — сказал Куликов. — С женами. Давно знаем. Уже и деньги на банкет внесли. Все офицеры завода участвуют, включая Куна. Губернатор ожидается.

— С меня взнос не взяли, — удивился Федор.

— С героев не положено, — улыбнулся Рогов. — Не робей, Федор! Покажи нашим помещикам, каковы тульские оружейники!

В назначенный день, надев парадный мундир — построил по возвращению в Тулу, он прицепил шашку и прибыл к трехэтажному зданию на пересечении улиц Киевской и Верхне-Дворянской. У входа его встретил служитель и отвел в кабинет предводителя. Поздоровались, познакомились, немного поговорили. Предводитель спросил, обращался ли Федор к герольдмейстеру России с прошением о внесении его в списки дворян.

— Некогда было, — повинился Федор. — Занят очень.

— Легкомыслие проявили, молодой человек, — покачал головой предводитель. — Как же так: иметь право на дворянство, а обретением его не озаботиться? Ладно, получите орден, обращайтесь. Вы теперь потомственный дворянин, в нашей книге числиться будете.

Разговор прервал появившийся лакей. Постучав в дверь, сообщил о прибытии губернатора и начальника оружейного завода. Федор с предводителем спустились в Колонный зал. На всю длину его тянулись сервированные столы. Вокруг клубились многочисленные гости: дамы в красочных нарядах, мужчины во фрачных парах. Многие — в мундирах, офицерских и чиновничьих. Предводитель отвел его к небольшому подиуму у торцевой стены, где на стене в обрамлении барочной рамы красовался большой портрет императора. Там стояли губернатор с Куном в генеральских мундирах. Они поздоровались с предводителем и Федором. Губернатор подошел к краю подиума. Шум в зале стал стихать.

— Господа! — начал губернатор. — Сегодня в жизни Тульского дворянского общества примечательное событие. Мы чествуем героя, отличившегося в пограничном сражении с германцами, а заодно — и нового члена нашего собрания штабс-капитана Федора Ивановича Кошкина. Не буду рассказывать о его подвиге — вы знаете из газет. Мне доставляет удовольствие исполнить поручение государя и вручить Федору Ивановичу жалованную грамоту и орден Святого Георгия.

Подскочивший адъютант протянул генералу папку, обтянутую красной кожей, и такую же коробочку. Губернатор достал из нее белый крест на пятиугольной колодке, обтянутой оранжево-черной лентой, и приколол его к мундиру Федора. Затем вручил папку и коробочку.

— Служу престолу и Отечеству! — вытянулся Федор.

Зал разразился аплодисментами. Губернатор пожал ему руку и повернулся к залу.

— А теперь слово высокоуважаемому Алексею Александровичу.

Предводитель выступил вперед.

— От лица всех присутствующих приветствую нового члена нашего дворянского собрания, Федора Ивановича Кошкина, — сказал торжественно. — Пока штабс-капитана, но по статуту ордена Святого Георгия кавалер имеет право на досрочное пожалование следующим чином. Так что наш герой не только потомственный дворянин, но и без пяти минут капитан. С чем я его и поздравляю!

Все зааплодировали. Предводитель дождался, пока аплодисменты стихнут, и повернулся к виновнику торжества.

— Вы впервые в этих стенах, господин штабс-капитан. Расскажите о себе, чтоб собрание знало.

Федор шагнул к краю подиума.

— Господа! — произнес чуть охрипшим голосом. — Для начала позвольте поблагодарить его превосходительство губернатора и предводителя Дворянского собрания Тулы за оказанную честь. Вас — тоже. Тронут до глубины души. Алексей Александрович попросил меня рассказать о себе. Постараюсь удовлетворить ваше любопытство, хотя говорить, собственно, не о чем. Происхождения я неизвестного, поскольку младенцем был подброшен в монастырский приют.

По залу пронесся шепоток.

— Кружевной пеленки и золотого медальона на мне не было, — продолжил Федор. — Может и имелись, только их забрал нашедший меня сторож. Он же сдал меня сестрам. Имя получил по святцам, отчество — от сторожа, а фамилию… — он улыбнулся. — Это было в марте, стояли холода, и, когда меня нашли, рядом находилась кошка, которая согревала меня своим телом. Без нее б замерз. Потому и Кошкин. В родстве с правящей фамилией не состою[113].

В зале засмеялись и зааплодировали шутке. Предводитель покачал головой.

— Дальше просто, — завершил рассказ Федор. — Приют, фабричная школа, обучение мастерству, отбывание воинской повинности в полку и приезд в Тулу. Здесь устроился на оружейный завод и сдал экзамены за реальное училище. Стал техником. Потом случилась поездка на границу для испытания придуманных мною пулеметов, где и произошел бой с германцами. Остальное знаете.

— Наш герой — скромный человек, — выступил вперед начальник завода. — Умолчал, что он таланливый изобретатель. Великолепно образован, говорит на трех языках. С появлением Федора Ивановича вверенный мне завод буквально ожил. У нас появились заказы и ассигнования. У мастеровых Тулы — работа. Пулемет, придуманный Кошкиным, принят на вооружение русской армии. А ведь Федору Ивановичу только двадцать шесть. Сколько еще доброго он сделает для Отечества! Свой чин и орден он заслужил по праву. Поздравляю!

Генерал подошел к Федору и пожал ему руку.

— Может, кто еще хочет поприветствовать нашего героя? — спросил губернатор, когда аплодисменты смолкли.

Ответом ему стало молчание. Внезапно от толпы дворян отделилась барышня с букетом в руках. Провожаемая взорами собравшихся, она подошла к подиуму и попыталась взобраться на него. Но неловко наступила на подол, пошатнулась и, взмахнув руками, стала падать. Букет при этом уронила. В зале ахнули. В следующий миг неведомая сила подхватила барышню, слегка подержала в воздухе и утвердила на подиуме.

— Вы, кажется, хотели вручить мне цветы, сударыня? — спросил Федор и повел взглядом. Выроненный барышней букет взмыл с пола и упал ей в руки. — Приступайте.

В наступившей тишине Варвара, а это была она, отдала ему букет и сделала книксен.

— Господа! Прошу всех к столу! — объявил председатель.

— Разрешите предложить вам руку? — спросил Федор у Варвары и, получив согласие, повел ее к указанному ему месту. — Составьте мне компанию, сударыня.

Подождав, пока главные лица сядут, дамы и их спутники стали занимать места за столами. Полина и Алевтина оказались рядом — так сами захотели. Засновали официанты, разливая по бокалам вино и предлагая кушанья. Полина склонилась к уху подруги.

— Что это было, Аля?

— Варя вручила Федору букет, — ответила Алевтина. — Ты же видела.

— Так неловко! Едва не упала.

Подруга рассмеялась.

— Варя пробежит по жердочке над ручьем, не замочив подола. Я ее с детства знаю. Это все нарочно. Упасть она просто не могла — Федор не позволил бы. У него сильный дар — Варя говорила. Она учит его им пользоваться.

— Для чего ж тогда?

— А ты глянь! — сказала Алевтина. — За столом Варя сидит рядом с Федором. А ведь место другой предназначалось. Только кто ж противится выбору героя? Так вот, дорогая…

Их разговор прервал предводитель дворянства. Встав, поднял бокал:

— За здоровье его Императорского Величества Георгия Александровича!..

Два часа спустя, генералы и предводитель, оставив гостей веселиться, поднялись в кабинет хозяина. Там сели в кресла. Лакей подал им бокалы с коньяком.

— Что это было, Алексей Александрович? — спросил губернатор, пригубив ароматный напиток. — Я о казусе с барышней.

— Проявление дара, — ответил предводитель. — У нашего героя он чрезвычайно сильный.

— Да уж! — согласился губернатор. — В этой барышне пуда три. Он же ее словно перышко… Но откуда дар? У приютского сироты?

— Я сейчас вам кое-что покажу, — сказал предводитель и велел лакею: — Тимофей, подай мне иллюстрированный Гербовник. Том, что на букву «Л».

Лакей достал из шкапа и принес ему толстую книгу в сафьяновом переплете. Предводитель стал ее листать. Найдя нужное, поднял взгляд на гостей.

— Глядя на Кошкина, все не мог понять, на кого он похож. Но потом вспомнил. Смотрите! — он протянул книгу губернатору. Тот взял и стал разглядывать фотографию, напечатанную на странице. Затем передал книгу начальнику завода. — Как одно лицо, — сказал предводителю. — Удивительно.

— Согласен, — подтвердил Кун. — Значит вы считаете…

— Светлейший князь Лопухин-Демидов, Николай Петрович, — подтвердил предводитель. — Ныне покойный. Я его хорошо знал. Блестящий был офицер, Осененный с даром кинетика. Очень сильным, к слову. Не красавец, но женщинам нравился. Он ими тоже не пренебрегал, — Алексей Александрович улыбнулся. — В 1886 году, когда Кошкин появился на свет, был в самой силе. Как раз в то время с Николаем Петровичем и случился скандал — стало известно о его связи с родовитой дамой. Имя называть не стану, но, поверьте, шум был большой. Князь даже оставил Москву и переехал в имение в Киевскую губернию. Его возлюбленная постриглась в монахини. Говорили, что плодом их любви стал мальчик, но его никто никогда видел. До сегодняшнего дня.

— Вы уверены? — спросил Кун.

— Какие могут быть сомнения? — развел руками предводитель. — Одно лицо, один и тот же дар. А образование, о котором вы сказали? Три иностранных языка, замечательный изобретатель. Это, к слову, родовая черта Демидовых — великолепно разбираться во всем, что связано с железом. Полагаю, мальчика сохранили, дав ему отличное образование. Скорей всего, жил за границей. Признать его сыном князь не успел — скончался два года тому. Состояние перешло к родственникам, Кошкин оказался не у дел и стал пробиваться сам. У него это великолепно получилось.

— М-да, — сказал Кун. — Предположить не мог, что под моим началом окажется светлейший князь.

— Бастард, — уточнил предводитель. — Титула у Кошкина не имеется. Но не удивлюсь, если появится в скором времени. С таким-то даром! Только попрошу вас, господа, — он поднял палец. — Никому ни слова! Не стоит возбуждать лишних пересудов. Если Кошкин не хочет говорить о своем происхождении, значит, у него имеются причины.

Оба генерала кивнули. А виновник торжества, не подозревая о том, куда его только что записали, в это время сидел за роялем. Дамы попросили развлечь публику, пока лакеи убирают столы, готовя зал для танцев. Аккомпанируя себе, Федор пел:

В этот раз у него выходило совсем не грустно. Впервые со дня возвращения в Тулу на сердце у Федора было спокойно и хорошо. «Шарман! Шарман!» — шептали окружившие рояль барышни, бросая неприязненные взгляды на Варвару. Та стояла ближе всех к кавалеру и, опершись на крышку рояля, не отрываясь, смотрела на него. А Федор пел:

Мольтке[114] вошел в кабинет и щелкнул каблуками.

— Гутен таг, Ваше Императорское Величество!

Вильгельм не ответил. Как стоял у окна, заложив руки за спину и глядя за стекло, так и остался на месте. Это молчание и поза императора красноречиво говорили об отношении к посетителю. Мольтке застыл у порога. Чего-то подобного он ждал, поэтому не смутился. Император выказывает гнев, нужно потерпеть.

— Проходите, граф, — сказал Вильгельм после долгой паузы. Он повернулся и пошел к столу, где устроился на стуле. — У меня для вас новости — плохие. Россия провела консультации с союзниками. Они договорились принять меры против нас в связи с инцидентом на границе. В частности, сократить поставки продовольствия и стратегических материалов. Это повод для Британии и Франции нас ослабить, чем они воспользовались. Вы же уверяли, что добьемся обратного! — он стукнул кулаком по столу. — Получив казус белли, заставим русских нарастить поставки, да еще по выгодным ценам. Как это понимать?

— Ваше Императорское Величество… — начал Мольтке.

— Помолчите, граф! — рыкнул император. — Я еще не все сказал. Союзники заявили, что готовы отказаться от намеченных мер при условии, что мы компенсируем России нанесенную ей обиду. Русский царь, получив поддержку, обнаглел настолько, что потребовал отодвинуть границу на запад. Отдать России Белосток, Августов и Бяла-Подляску. Представляете? Не вступив в войну, понести потери в территории. Это неслыханно!

— Отдавайте, Ваше Императорское Величество, — сказал Мольтке.

— Что?! — побагровел Вильгельм. — Вы в своем уме?

— Территории мы возьмем обратно, — заверил Мольтке. — В считанные дни. Русские зря их требуют. Уходя, мы оставим им пустыню. Вывезем все ценное, уведем людей. В оставшееся до войны время они не сумеют создать там прочную линию обороны — нет людских ресурсов. А вот коммуникации растянут. Поддержать пути подвоза в безлюдной местности сложно. Придется насыщать ее войсками, ослабляя первую линию. Так что пусть радуются. Поставки нам важнее. Мы оставим Антанту в дураках, ведь она ждет другого.

— А престиж? — окрысился император. — Над нами посмеются.

— Rira bien, qui rira le dernier[115], — сказал Мольтке по-французски.

— Вас послушать, так, что ни делается, все идет во благо империи, — пробурчал Вильгельм. — Не уводите разговор в сторону. Я еще не получил от вас внятные объяснения о причинах провала инцидента. Почему германский полк не сумел захватить русские позиции у Гродно? Их оборонял батальон, понесший потери от огня нашей артиллерии. Однако мы не справились.

— Я как раз пришел об этом рассказать, — сообщил Мольтке. — Разрешите?

Вильгельм кивнул. Мольтке подошел к столу, раскрыл принесенную с собой папку и выложил перед императором фотографию.

— Кто здесь? — спросил кайзер, рассмотрев снимок. — Казаки? Ружья у них странные.

— Это пулеметы, — сообщил генерал. — Диск сверху — это магазин. Судя по размеру, емкостью патронов в тридцать-сорок. Их и применили на границе. Накануне инцидента в Гродно поступила партия этих пулеметов. Привезли с Тульского оружейного завода. Вместе с пулеметами прибыли инструкторы для обучения солдат. Их и перебросили на границу неожиданно для нас. Уцелев при обстреле, инструкторы заняли траншеи, где и встретили огнем атаку кавалерии. Пики с саблями против пулеметов… — он развел руками.

— Откуда это? — спросил Вильгельм, ткнув пальцем в снимок.

— В Гродно у нас есть агент — владелец фотографии. Поставляет ценные сведения. Эти казаки, освоив пулеметы, снялись с ними. Мы же получили сведения. К сожалению, поздно. Агент переправлял ее через контрабандистов, на что ушло время.

— Ладно, пулеметы, — согласился Вильгельм. — А русский бомбомет, разбивший нашу батарею?

— Бомбомета не было.

— То есть как? — удивился кайзер. — Мне докладывали.

— Мы провели расследование. Стреляла русская пушка, не подавленная нашими артиллеристами. Офицер, командовавший ими, испугался ответственности, вот и выдумал бомбомет. С его слов, батарею буквально засыпали снарядами, все произошло в считанные минуты. Не существуют бомбометов, способных стрелять так быстро, да еще так точно. Их нигде не разрабатывают. А вот пушка может. Она и открыла ответный огонь. Виноват в том командир нашей батареи. Я отдал приказ его строго наказать.

— А еще русский офицер застрелил фон Шпонека, — сморщился Вильгельм.

— Гауптман недооценил противника. Подпустил его вплотную. Посчитал, что раз он маг… Русские хитры и изворотливы. Фон Шпонек — жертва собственной ошибки.

— Русские газеты пишут, что обороной командовал техник, получивший офицерский чин накануне инцидента.

— Пропаганда! — покрутил головой Мольтке. — Чтоб вчерашний штатский дрался столь умело… Были там другие офицеры, это несомненно. Только роль их решили не выпячивать. Русским выгодно писать о герое-одиночке. Дескать, если он так смог, то на что способны кадровые офицеры? Мы имеем сведения: батальоном на границе командовал подполковник Чуденцов. Это он возглавил оборону, и сумел ее организовать. Все равно б не продержался, но оплошность допустил фон Притвиц. Не стоило ограничиваться атакой кавалерии, а затем звать фон Шпонека. Следовало бросить в наступление пехоту, та бы смяла русские порядки. Оберст-лейтенант зря потратил время, что недопустимо на войне.

— Он заплатил жизнью за ошибку, — сказал Вильгельм. — Вы, надеюсь, извлекли из этого урок?

— Несомненно. Этот случай будут разбирать на тактических учениях.

— Эти пулеметы нам чем-нибудь грозят? — кайзер указал на фотографию.

— Сомневаюсь. Легкое оружие, которое применили только раз. Да, удачно, но это ни о чем не говорит. Опытные образцы. На доводку их уйдет немало времени. Русская промышленность и технические кадры не чета германским.

— Хорошо, если так, — покачал головой император.

— На вооружении русской армии состоят иностранные конструкции, — пояснил Мольтке. — Иногда не целиком, но с отдельными узлами. Чтобы инженеры русских сумели сделать пулемет? Они винтовку совершенствовали не один год. Мы интересовались пулеметами. Конструкторы стрелкового оружия в мире хорошо известны. Их мало, и они наперечет. Однако ни к кому из них не обращались из России. Не считая Мадсена, чей легкий пулемет участвует в объявленном Россией конкурсе. Нет сомнений, что он и победит.

— Может, стоит закупить Мадсенов побольше? Или дать задание промышленникам, чтобы разработали свое оружие?

— Легкие пулеметы имеют ограниченное применение. У нас ими вооружены горные стрелки. В закупках нет необходимости.

— Я вас не задерживаю, генерал, — сказал Вильгельм и протянул Мольтке фотографию. — Ауфвидерзейн.

Тот взял снимок, щелкнул каблуками и покинул кабинет. В приемной облегченно перевел дух. Гроза прошла мимо. Обращение по титулу в начале разговора говорило об отставке. Но, прощаясь, император назвал его генералом. Значит, остается на своем месте. Племянник великого фон Мольтке не мог помыслить об отставке. Слишком много для него значил пост начальника Большого штаба…

В июле на завод пришла депеша из Военного министерства. Изобретателей приглашали в Петербург для вручения денежных наград за победу в конкурсе. Федор с Куликовым и Роговым собрались и поехали — первым классом, как положено таким людям. Тем более, что дорогу оплатил завод. Остановились в «Англетере». Удобно — министерство рядом. Привели себя в порядок, поужинали и решили отдыхать — завтра напряженный день.

Церемония проходила в здании министерства. К десяти часам Федор с капитанами, сияя орденами на отглаженных мундирах, поднялись по парадной лестнице. Их проводили в зал, полный офицерами. От блеска их погон и орденов зарябило в глазах. Служитель провел конструкторов к предназначенным им местам и удалился. Не успели гости сесть и осмотреться, как пришлось вставать — в зал вошел Сухомлинов с генералами.

Детали торжества Федор не запомнил — волновался. Отложилось, как вставал, шел к министру, получал папку с грамотой и чек в конверте, благодарил за оценку своих трудов. Министр не преминул вспомнить сражение на границе.

— Обычно испытания оружия войсках длятся долго, — сказал, обращаясь к аудитории. — Но пулеметы с бомбометом опробовали в бою — и с великолепным результатом. Отличные отзывы пришли с полигонных испытаний. Редчайший случай. Оружие получилось замечательным, потому решили не тянуть. Государь с нами согласился. Отрадно, что победу одержали наши инженеры.

Выступил и начальник ГАУ, который хвалил конструкторов и их изобретения. Из его речи Федор понял: не случись заварушки на границе, пулемет и бомбомет фиг бы приняли на вооружение так скоро. «Замучили бы бюрократы, — согласился Друг. — Здесь они сильны. Впрочем, как у нас».

После церемонии награжденных окружили офицеры. Пожимали руки, поздравляли. К Федору подошел полковник с пышными усами лет эдак сорока на вид.

— Рад приветствовать коллегу, — сказал, пожимая ему руку. — Мы с вами незнакомы, потому представлюсь сам. Федоров Владимир Григорьевич, конструктор-оружейник.

— Тот самый? — вырвалось у Кошкина.

— Слыхали обо мне? — улыбнулся полковник.

— Кто ж не знает изобретателя автоматических винтовок? — сказал Федор. — Обладателя большой Михайловской премии? Ваша винтовка оказалась лучшей из дюжины представленных образцов.

— Из четырнадцати, — уточнил Федоров. — Но и ваш пулемет чудо. Как член комиссии ГАУ писал заключение о нем. Удивительно простая и продуманная конструкция. Автоматика за счет отвода пороховых газов из ствола… И ведь как работает! Жаль, что трудитесь в Туле, а не в Сестрорецке.

— Зачем в Сестрорецке Кошкин, если есть вы? — улыбнулся Федор.

— Не помешали бы, — возразил полковник. — Нам светлые головы нужны. Есть у меня такой же самородок, Дегтярев Василий Алексеевич. Редкостный талант.

— Этот тот, у кого мы украли пулемет, — сообщил Друг. — Правда, там, у нас, он придумает его не скоро. Надо будет чем-то компенсировать.

— Тоже начинал в Туле, — продолжал Федоров. — Простым слесарем. Не хотите переехать к нам? Создадим все условия.

— Не ведись, — сказал Друг. — Будешь над винтовками корпеть, развернуться не дадут. В Туле же простор.

— Благодарю за предложение, — сказал Федор. — Только откажусь — я прирос к Туле. Мне там нравится.

— Жаль, — вздохнул Федоров.

— Господин полковник, — поспешил Кошкин, — у меня другое предложение. Думал я над автоматическими винтовками. Есть наметки, но заняться не хватает времени. Если пришлете Дегтярева, поделюсь. Полагаю, у него получится воплотить их в жизнь.

— Каковы наметки? — заинтересовался Федоров.

— Патрон калибра 6,5 миллиметров от японской винтовки Арисака[116]. Удачная конструкция. Гильза с малым рантом и проточкой идеальна для автоматики. В тоже время допускает некоторую неточность изготовления. Патрон легок, но одновременно мощный. Высока настильность пули и, отсюда, кучность. Автоматика оружия — за счет отвода пороховых газов. Отъемный магазин на 20–25 патронов. Стрельба только одиночными. Нет нужды делать из винтовки легкий пулемет, тем более что такой уже есть.

— Гм! — сказал Федоров. — Над таким патроном тоже думал. Сам пытался сделать.

— Зачем время тратить, если есть готовый? Да еще такой хороший? Купить лицензию у японцев и выпускать самим. У меня и конструкция продумана. Газы из ствола толкают шток, тот — затворную раму. Отходя назад, затвор отпирает казенник и выбрасывает гильзу. На обратном пути берет патрон из магазина и досылает его в ствол. Простая и надежная схема[117]. Присылайте Дегтярева. Расскажу и нарисую.

— Что, вот так и отдадите? — удивился Федоров.

— На одно Отечество работаем, — ответил Федор. — А ему оружие нужно́.

— Благодарю! — Федоров вновь пожал ему руку. — Вы настоящий патриот. Ждите Дегтярева.

На том и попрощались. Тем же вечером Федор с капитанами завалился в ресторан — праздновать событие. Веселились от души. Пили, ели, говорили. Обсуждали, как потратить деньги. Рогов пожелал купить дом, Куликов — вложиться в прибыльное дело. Приставали к Федору: дескать, он-то что думает?

— Надо открыть фабрику или заводик, — предложил Федор. — Выпускать что-то очень нужное для людей. То, чего пока нет. Или есть, но дорого.

— Например? — заинтересовался Куликов.

— Да задумок — море. Скажем, это, — Федор положил перед офицерами мультитул. По давней привычке он таскал его в кармане. — Или что другое. Я придумаю. Или сомневаетесь?

— Нет! — ответили офицеры.

— Нужно будет брать патенты, — заметил Рогов, повертев мультитул в пальцах.

— Позаботимся, — кивнул Федор и хотел продолжить, только не успел. К столику подошел штабс-капитан в черном мундире с желтыми выпушками по краям.

— Господа, — сказал пьяным голосом. — Я князь Вяземский Николай Сергеевич, Осененный гвардейского полка. Кто из вас Кошкин?

— Я, — ответил Федор. — Чем обязан?

— Хотел глянуть на героя, — ухмыльнулся князь. — О котором столько написали.

— Посмотрели? — процедил Федор. — А теперь оставьте нас.

— Вы грубы и невоспитаны, — хмыкнул Вяземский. — Что не удивительно. Выскочка из подлого сословия.

— Но зато не жиголо, — не замедлил Федор. — За счет женщин не живу.

— Вы кого имеете виду? — встрепенулся князь.

— Некого гвардейца, — ответил Федор. — Он увез из Тулы дворянку Соколову. Обещал жениться, только обманул. Лишь тянул из одураченной деньги, объясняя это тем, что ушедший в поход отец не успел оставить. Это было ложью: ни в какой поход его отец не уходил. Я получил письмо от Юлии Сергеевны. В нем она рассказала обо всем. Мне продолжить? Например, о намерениях князя в отношении дворянки?

— Замолчите! — прошипел Вяземский. — Вы и так наговорили на дуэль. Требую удовлетворения!

— Рад бы, — не замедлил Федор. — Только не получится.

— Струсили?

— Выбирайте выражения, князь! — вмешался Рогов. — Видите вот это? — он указал на белый крестик на груди Федора. — Среди Георгиевских кавалеров трусов не бывает.

— Князь забыл простую вещь, — хмыкнул Федор. — Штабс-капитан по гвардии входит в категорию старших офицеров. Я же — в младшей, то есть обер-офицер. Драться нам запрещено.

Вяземский задумался.

— Если я добуду разрешение, согласитесь?

— Непременно. Даже с удовольствием, — кивнул Федор.

— Как надолго задержитесь в Петербурге?

— Послезавтра уезжаем.

— Честь имею, господа! — сказал князь совершенно трезвым голосом. — Ждите от меня вестей.

Он повернулся и ушел.

— Ты с ума сошел! — набросился на Федора Рогов. — С кем драться собираешься? Разве не слыхал, что по дуэльным правилам Осененным разрешается применять дар независимо от того, кто кого вызвал на поединок? Он же огневик, сожжет тебя как головешку.

— Ты откуда знаешь? — удивился Федор. — Про огневика?

— На мундире золотой значок в виде языка пламени, — объяснил Рогов. — Тебе нужно срочно уезжать.

— Даже не подумаю, — усмехнулся Федор. — Если Вяземский добудет разрешение, значит, так тому и быть. Одним Осененным у царя станет меньше.

— Ты уверен? — удивился Рогов.

— Да. Пойдете в секунданты?

— Федор, — подключился к разговору Куликов. — Объясни мне: для чего? Ну, увел князь твою невесту. Ну, обидел он ее. Неприятно, но бывает. Ради мести наглецу ты готов рискнуть жизнью?

— Месть тут ни причем, — ответил Федор. — Обвенчайся князь с Юлией Сергеевной, я бы слова не сказал. Здесь другое. Негодяй намеревался вытянуть из нее деньги, а потом отправить на панель. Но вначале самому попользоваться, а, как надоест, дружку отдать. Даже Хохряков в Туле вел себя приличнее — он всего лишь звал Соколову в содержанки. Пусть настойчиво, но без обмана. А вот эта титулованная мразь!.. — он стукнул по столу кулаком. — О его намерениях Юлия Сергеевна узнала из случайно подслушанного разговора. Собрала вещи и уехала, хотя князь пытался задержать. Негодяю по душе пришлось жить за ее счет, да и сладкого хотелось. Я недавний дворянин, но такое отношение к сироте, дочери покойного офицера считаю нетерпимым. Подлецов следует карать. Или не согласны?

— Я с тобой! — ответил Рогов.

— Тоже, — буркнул Куликов. — Но, надеюсь, разрешения князю не дадут. Получить его непросто.

Капитан не знал, что ошибается…

Князь Вяземский принадлежал к категории людей, для которых их желания — закон. Захотел чего-то — получил. В детстве он не знал ни в чем отказа. Старый князь, обнаружив у наследника дар, не жалел денег на наставников. Желание обучаться поощрял как мог. Для начала сладостями, а затем — деньгами. После появились женщины. Нанимали молодых горничных, ублажавших отпрыска. Когда те беременели, выгоняли за порог. Дальнейшая судьба женщин никого не волновала. Со временем Николаю наскучили простушки, и он стал заглядываться на дворянок — с ними интереснее. Здесь не получилось. Молодые и красивые требовали денег и подарков, старых и доступных не хотелось самому. Но отец оплачивать забавы сына не желал, считая, что ему и горничных достаточно. Так ведь состояние можно по ветру пустить. Николай кипел, но поделать ничего не мог. Вот тогда ему пришла идея. Прибыв в Тулу, он начал поиск и нашел. Соколова оказалась идеальным выбором. Молода, красива, при деньгах. Сирота, вступиться некому. А еще доверчива, как ребенок, несмотря на высшее образование. Таких в Петербурге не осталось, лишь в провинции найдешь. Все бы вышло по задуманному, не случись статьи в газете. Юлия прочла о прежнем женихе и переменилась. Разузнала об отце, а потом подслушала разговор с Васильчиковым… Обозвала Вяземского жиголо и ничтожеством, оскорбив его до глубины души. Кто же в этом виноват? Кошкин разумеется!

Аморальность его поведения не волновала князя. О таких вещах он даже не задумывался. Главное — соблюсти внешние приличия, остальное — для других. Он ведь князь, к тому же Осененный. Зря, что ли, император принял его в гвардию, да еще в высоком чине? Ему многое позволено. Только Соколова убежала. Васильчиков, узнав об этом, хохотал. Князь намеревался вызвать графа на дуэль, но потом остыл. Разрешения на поединок командир полка даст только после выяснения причины. Рассказать ему о Соколовой — вылететь в отставку. Нравы у гвардейцев вольные, но до определенных пределов. Соблазнить простушку — это ничего. Сплошь и рядом. Но дворянку, пусть без титула, да к тому же дочку офицера…

Князь пылал местью. Только как ее удовлетворить? Ехать в Тулу? Глупо. Привлечешь внимание. Будет разбирательство и отставка. Вяземский желал, чтоб поединок с Кошкиным не вызвал подозрений. Случай неожиданно предоставился: обидчик прибыл в Петербург. Князь узнал об этом из газет. Остальное не составило труда: небольшие деньги, и знакомый репортер сообщил, где остановился Кошкин. Притворяясь пьяным, Вяземский подошел к столу, за которым восседал обидчик. Пара фраз — и вызов принят. Дело лишь за разрешением. Не беда — получит.

Утром следующего дня князь напросился на прием у полкового командира. Рассказал ему о вызове.

— Чем вам не угодил изобретатель? — удивился командир. — Да еще Георгиевский кавалер. Объяснитесь!

— Кошкин соблазнил мою невесту, — соврал Вяземский. — Подробности, позвольте, опущу.

— Веская причина, — согласился командир. — Ладно, посоветуюсь.

Он собрал старших офицеров. Совещание не затянулось.

— Препятствий тут не вижу, — сказал командир первой роты, известный в прошлом дуэлянт. — Штабс-капитан Кошкин пожалован государем в Георгиевские кавалеры. Следовательно, получил право на следующий чин. То, что доселе не истребовал, дела не меняет. Фактически Кошкин капитан, то есть старший офицер. Предлагаю разрешить князю поединок.

Остальные согласились. Адъютант командира полка написал бумагу, полковник подписал и поставил печать. Вручил ее князю.

— Мне не нравится эта история, — сообщил подчиненным, когда тот ушел. — Князь молод и горяч, хоть в своем праве. Кошкина он убьет, что не добавит к нам любви в обществе. Георгиевский кавалер, герой сражения на границе… Нужно будет проследить за дуэлью, чтоб никто не смог упрекнуть нас в нарушении правил. Кому поручим?

— Я возьмусь, — сказал начальник штаба.

— Поезжайте, Владимир Кириллович, — согласился полковник. — Как закончится — сразу на доклад. Я хочу знать подробности…

От Невы дул пронзительный ветер. Порывами налетал дождь — мелкий и противный. Типичная петербургская погода. И местечко унылое — кочковатое поле в окружении невысоких кустов. Сюда они ехали долго. Противная сторона сообщила, что здесь проходят дуэли Осененных. До города далеко, ближайших деревень — тоже. Никто не пострадает в случае чего.

С козырька фуражки капли срывались на мундир. Скоро весь промокнет. Федор сморщился и посмотрел на секундантов — своих и противника. Они, встав друг против друга, что-то обсуждали. Сколько еще ждать? Наконец, офицеры разошлись, секунданты направились к дуэлянтам.

— Что так долго? — спросил Федор подошедших капитанов.

— Рассказали им об истинной причине, — сообщил Куликов. — Кто таков на деле этот Вяземский, и как он поступил с твоей невестой. Я хотел предотвратить дуэль.

— Получилось? — усмехнулся Федор.

— Они нам не поверили, — покрутил головой Рогов. — Граф Васильчиков заявил, что это ложь.

— Значит, будет следующим, — хмыкнул Федор. — Разрешения ему не надо — подпоручик. Юлия Сергеевна о нем тоже написала. Он просил князя передать ее ему, когда Вяземскому надоест.

— Вот же гнида! — выругался Рогов.

— Федор! — Куликов посмотрел на друга. — Ты уверен?

— Не печальтесь, Николай Егорович! — улыбнулся Кошкин. — Я не собираюсь умирать. Начинайте!

Друзья по очереди пожали ему руку и пошли к стоявшему в стороне гвардейскому капитану. Он прибыл с князем и секундантами противной стороны, заявив, что уполномочен командиром полка проследить за соблюдением правил дуэли. С другой стороны к капитану подошли секунданты князя. Капитан поднял руку.

— Начинайте, господа! — крикнул дуэлянтам.

Федор достал из кобуры револьвер и пошел к противнику. Тот, в свою очередь, заспешил навстречу. Подойдя шагов на тридцать, князь остановился и взмахнул рукой. С нее сорвался огненный шар и помчался к Федору. Но потом случилось то, чего никто не ожидал. Перед Кошкиным выросла зеркальная стена. Шар врезался в нее и мгновенно отскочил. Промелькнув кометой, угодил в князя. Тот выставил защиту, но шар пронизал ее словно паутину. Угодив Вяземскому в грудь, он взорвался с громким треском. Князя разметало на куски. Ткань на них было загорелась, но погасла от налетевшего дождя.

Федор вложил револьвер обратно в кобуру и пошел к стоявшим в стороне офицерам. Они встретили его ошеломленными взглядами.

— Господа! — сказал Федор. — Поединок завершен. Есть претензии ко мне?

— Вы использовали зеркальный щит! — выпалил пришедший в себя гвардейский капитан.

— Что с того? — хмыкнул Федор. — По условиям дуэли, подписанными секундантами, противники могли использовать любое доступное им оружие. Таково было требование князя.

— О зеркальном щите следовало заявить перед поединком!

— Господа! — Федор посмотрел на Рогова с Куликовым. — Секунданты моего противника заявляли о наличии у него дара огневика?

— Нет! — переглянувшись, ответили капитаны.

— Не сочли нужным, — усмехнулся Федор. — Здесь ведь намечалось показательное убийство простеца.

— Господин штабс-капитан! — возмутился капитан. — Выбирайте выражения!

— В чем же я не прав, господин капитан? Командир гвардейского полка дает князю разрешение на дуэль с младшим офицером, наплевав на существующее уложение. При том он и вы прекрасно сознавали, чем завершится поединок. Мои секунданты сообщили противной стороне, что сделал князь в отношении меня. А именно: увел мою невесту и питал в отношении ее грязные намерения. Так они хотели упредить убийство. Но в ответ услыхали обвинения во лжи. Кто из вас граф Васильчиков?

Федор посмотрел на секундантов противника.

— Я, — ответил гвардейский подпоручик, выступив вперед.

— Вы, граф, знали, что мои друзья правы. Вы — наперсник покойного князя. Потакали его гнусным намерениям, более того, принимали в них участие. Попросили Вяземского отдать вам женщину после того, как князь с ней натешится. Тем не менее, заявили, что мои друзья лгут. Тем самым нанесли оскорбление лично мне. Ибо то, что говорили секунданты, они знают от меня. Вызываю вас на поединок! Здесь и сейчас!

— Погодите! — вмешался гвардейский капитан. — Граф! — посмотрел он на Васильчикова. — То, что сказал сейчас штабс-капитан, правда?

Граф тоскливо посмотрел на поле, где под дождем мокло то, что некогда было Вяземским. Перевел затравленный взгляд на офицеров.

— Да, — выдавил чуть слышно.

Лицо капитана перекосила брезгливая гримаса.

— Расскажите мне, что произошло, — попросил он Кошкина. — Я, похоже, единственный не в курсе.

Федор подчинился.

— Негодяи! Подлецы! — прошипел капитан после того, как он смолк. — Вы опозорили полк! — он бросил гневный взгляд на Васильчикова. — Господин штабс-капитан, — обратился к Федору. — Позвольте объясню. Князь получил разрешение на дуэль, потому что заявил, что вы соблазнили его невесту. Сами понимаете: такое не спускают. Но на деле все, наоборот. Мерзавец! Соврать командиру полка… Я прошу вас забрать вызов. Мы сами разберемся с подпоручиком. Не хочу предвосхищать решение командира, но полагаю, что в гвардии ему больше не служить. Где-то в армии — на Камчатке или в Кушке. Граф, принесите извинения офицерам! Или я разрешу дуэль. Чем закончится, полагаю, ясно.

— Извините, господа! — пролепетал Васильчиков. — Я вел себя недопустимо.

— Вы удовлетворены? — спросил капитан у Федора.

— Да, — кивнул он.

— На том покончим! Граф, позаботьтесь о покойном. Отвезите останки, куда следует, сообщите родителям о происшедшем. Я этим заниматься не желаю…

По возвращению в «Англетер» Федор снял с себя мокрый мундир и отдал горничной — привести в порядок. Напустил в ванну горячей воды и полез греться. Весь продрог, не хватало заболеть. Нежился он довольно долго. Но едва выполз и накинул халат, как постучали в дверь. Федор подошел и открыл. За порогом стояли Рогов с Куликовым — в парадных мундирах и при орденах. Повседневные, видимо, отдали горничным привести в порядок. За спинами офицеров виднелись официанты с подносами.

— Ты еще в халате? — удивился Куликов. — Хватит сибаритствовать! Время закусить. Заносите! — приказал официантам.

Через несколько минут они сидели за накрытым столом. Пока его сервировали, Федор успел переодеться.

— За тебя! — сказал Куликов, поднимая рюмку с водкой. — Буду честен: собирался заказать сегодня панихиду о рабе Божьем Федоре. Я не буду спрашивать, как ты обзавелся даром, но безмерно рад, что такой есть. Он сохранил мне друга.

Он опрокинул водку в рот и наколол вилкой ломтик ветчины. Федор с Роговым последовали его примеру. Несколько минут все дружно ели — проголодались. Куликов разлил по второй.

— Скажи ты, Миша! — посмотрел на Рогова. — Все, что об этом думаешь.

— Я не удивлен, — ответил капитан. — Алевтина говорила, что Варвара учит Федора какому-то дару. Полагал, что он совершенствуется, как кинетик. То, что двигает предметы, известно. Но вот этот щит… Как он называется?

— Зеркальный, — пояснил Федор, — а еще активный. Отбивает любой брошенный в меня предмет, будь то шар, сосулька или пуля. Причем, те летят в сторону противника. Про снаряд не знаю, не испытывал. Появился после боя на границе. Я там снял знак с германского мага, в этот миг меня тряхнуло. Варвара говорит: перенял дар.

— То-то на дуэли молодцом держался, — заметил Куликов. — Будто ничего не происходит. Мог бы и с друзьями поделиться. Я-то ночь, считай, не спал.

— Сам уверен не был, — объяснил Федор. — Шар, какой у князя, до того не отбивал. Не сердитесь, Николай Егорович. Хорошо ведь кончилось.

— Выпьем же за это! — предложил Рогов.

— Эх, Федор, Федор! — продолжил Куликов, когда все закусили. — Зря ты рисковал. Не стоило оно того. За такую голову я десяток Вяземских и еще двадцать Соколовых отдам — и глазом не моргну. Не криви лицо, штабс-капитан! Ты не представляешь, что значишь для России. Год как приехал в Тулу, а уже столько совершил! Оживил завод, а за ним — и город. Твои пулемет и бомбомет приняты на вооружение. Не возражай! — прикрикнул капитан, заметив выражение лица Федора. — Это ты придумал бомбомет, мы лишь довели конструкцию. Помню, как привез его на испытания. Артиллеристы поначалу улыбались: дескать, притащили чудную треногу. Ой, она еще стреляет? Но, распробовав, оторваться не могли — так понравилось. Сожалели, что снарядов мало. Замечание было лишь одно: калибр поменять. Среди пушек трехдюймовки есть, могут снаряды перепутать. Да и бомбу сделать помощнее. Ты калибр сходу предложил — 82 миллиметра. Переделывать не пришлось, кроме лишь трубы. А ведь мы с Мишей опасались. Я не сомневаюсь, что вот здесь, — он указал на голову Федора, — еще ворох изобретений. Потерять все это из-за дамочки? Дуры, бросившей тебя? А теперь запомни. Еще раз так сделаешь — не считай меня в друзьях!

— Успокойся, Николай! — вмешался Рогов. — Федор поступил, как надлежит. Этот хлыщ все равно б не отвязался. Не знаю, почему к Федору пристал, возможно, чтоб о мерзостях его не рассказали. Зато теперь даже Осененные не посмеют бросить вызов. Побоятся. Ты, кстати, — посмотрел Федора, — не желаешь поступить в гвардейский полк? Могут ведь принять.

— Я там ничего не потерял, — ответил Кошкин. — В Туле у меня друзья.

— А невеста? — улыбнулся Рогов.

— С невестой напряженно, — вздохнул Федор. — Знаю, ты о ком. Варвара — замечательная барышня, умная и милая. Я ей очень благодарен. Только сердцу не прикажешь, а оно пока молчит.

— Все равно — за дам! — воскликнул Куликов и наполнил рюмки. — Стоя, господа!

Не успели офицеры их опорожнить, как в дверь громко постучали. Федор поставил рюмку и пошел открывать. За порогом номера обнаружился незнакомый капитан в щегольском мундире с аксельбантами на плече.

— Мне нужен штабс-капитан Кошкин, — сообщил громко.

— Это я, — сказал Федор.

— Приведите в себя в порядок и следуйте за мной. Немедленно.

— Объяснитесь, господин капитан! — подошел Куликов. — Кто вы и по какому праву приказываете нашему другу?

— Адъютант государя, князь Куракин, — процедил офицер. — Выполняю повеление Его Императорского Величества. Вы удовлетворены?

— Да, — сказал Федор. — Минуту, господин капитан. Застегну мундир, возьму шашку и фуражку…

— Зачем Федор государю? — спросил Куликов у друга, когда Кошкин с адъютантом удалились.

— Что-то связанное с дуэлью, — вздохнул Рогов. — Черт бы их всех побрал, этих Осененных!

Георгий смотрел на стоящего перед ним офицера. Невысок, неказист, но держится уверенно. Не смущен вызовом к царю — смотрит без подобострастия во взоре. Царь ощутил приступ раздражения.

— Господин штабс-капитан! — начал ледяным тоном. — Мы вами недовольны. Вас пожаловали орденом и чином, сделали героем. Ну, и что в ответ? Вы убили Осененного, офицера моего личного полка.

— На дуэли Ваше Императорское Величество.

— Знаю! — фыркнул царь. — Как и то, кто был инициатором поединка. Осведомлен и о причинах вызова. Только я не верю в подлость князя. Он из уважаемого рода и не мог так поступить.

— Граф Васильчиков подтвердил мои слова.

— Он просто испугался умереть. За проявленную трусость отчислен из гвардейского полка. Поедет в Туркестан. Я желаю получить доказательства вашей правоты. Если их не будет, строго накажу.

— Дворянка Соколова, ставшая причиной ссоры, прислала мне письмо. — сказал, поколебавшись, Федор. — Предназначенное лично мне. Но вы мой государь, потому вправе знать. Извольте.

Он достал из кармана сложенный конверт и протянул его Георгию. Тот взял, раскрыл и вытащил из него листки. Развернув, стал читать. Не прошло минуты, как лицо царя перекосила брезгливая гримаса. Дочитав, он протянул листки стоявшему сбоку генералу. Пока тот знакомился с письмом, Георгий достал из конверта перстенек.

— Это что?

— Обручальное кольцо. Я подарил его Юлии Сергеевне при помолвке. Она вернула в знак разрыва отношений.

— Простенькое, — оценил Георгий. — Но милое.

Он положил колльцо в конверт и вернул тот Федору. Великий князь протянул листки. Федор взял и засунул все в карман.

— Что скажешь, дядя? — спросил Георгий генерала.

— Штабс-капитан не врет — такое не придумаешь. Времени подделать доказательства у него не имелось. Как ни горько сознавать, но князь оказался подлецом. Уцелей он на дуэли, я хлопотал бы об отчислении его из гвардии.

— А зеркальный щит? — спросил Георгий. — С ним-то как?

— С этим посложнее, — согласился генерал. — Господин штабс-капитан, — обратился к Федору. — Вам известно об указе императора Николай Павловича от 7 января 1836 года? Там о зеркальном щите.

— Никак нет, Ваше Императорское Высочество! — ответил Федор. — Слышу в первый раз.

— Сим указом людям с вашим даром запрещено участие в дуэлях — под угрозой заключения в крепость и предания суду. Осененного с зеркальным щитом невозможно победить. Зато он убьет любого.

— Не знал об этом, — развел руками Федор. — Ведь сам из простецов. Гвардейцы не сказали и о даре не спросили.

— Знаю, — сморщился генерал. — Вы не виноваты. Ошибка секундантов. Распорядитель проявил халатность. Хотя можно их понять — об указе позабыли. Последний Осененный со щитом умер тридцать лет назад. Других не появлялось. За границей вовсе не было. И теперь внезапно…. А теперь скажите мне: откуда дар? Кто ваши родители?

— Я не знал их, Ваше Императорское Высочество. Младенцем был подброшен в монастырь. Рос в приюте. Потому шел иной стезей.

— На которой славно отличились, — заметил генерал. — Изобретатель, храбрый офицер. У меня сомнений нет, — повернулся он к царю. — Родовая кровь. Только неизвестно чья.

— Значит, ты согласен? — спросил Георгий.

— Да, — ответил генерал.

— Господин штабс-капитан, — объявил император. — Обстоятельства сложились в вашу пользу. Я прощаю вас. Предлагаю поступить в гвардейский полк Осененных Благодатью. Чин вы сохраните, но уже по гвардии. Отличитесь в службе, обещаю титул. Ваш ответ?

— Для Атоса это слишком много, а для графа де Ла Фер — слишком мало, — хмыкнул в голове Друг.

— Для меня большая честь, — поклонился Федор. — Только я, пожалуй, откажусь. Если вы позволите.

— Не хотите стать гвардейцем? — удивился государь. — Интересно, почему?

— Осененных подле вас хватает, а оружие изобретаю только я. У меня задумки на сей счет. Разрешите их осуществить?

— Вот как? — сморщился Георгий. — Ну, как знаете. Была бы честь предложена.

— Штабс-капитан зря считает, что избежит службы в гвардии, — усмехнулся генерал, — В случае войны его мобилизуют и отправят под мое начало — как офицера с редким даром. Это вам понятно, Кошкин?

— Так точно, Ваше Императорское Высочество. Но могу я попросить?

— Попытайтесь.

— На войне не будет проку от моего дара. Защищаю лишь себя. Если уж мобилизация… Разрешите мне создать отряд. Вооружить и обучить его по собственному разумению.

— Ну-ка, ну-ка? — заинтересовался великий князь. — Поподробнее.

— Две сотни нижних чинов при трех офицерах. Батарея бомбометов, легкий пулемет в каждом отделении. А еще по винтовке особой выделки для меткого стрелка. У остальных солдат — пистолеты-пулеметы.

— Это еще что? — удивился генерал.

— Скорострельное оружие под пистолетный патрон Маузера. Эффективно в ближнем бою, на расстоянии до ста саженей. Мной придумано, но еще не сделано. Обязуюсь вооружить ими роту за свой счет.

— Для чего такой отряд? — спросил Георгий.

— Проведение диверсионных действий в тылу противника, — стал перечислять Федор. — Отражение его прорывов на критических участках фронта и еще многое другое. Отряд — мобильный, для чего следует посадить его на грузовики.

— Любопытно, — согласился генерал. — Напишите мне об этом. Я подумаю.

— Слушаюсь! — сказал Федор.

— Мы вас больше не задерживаем, — сообщил Георгий.

— Честь имею, Ваше Императорское Величество и Ваше Императорское Высочество!

Федор щелкнул каблуками, повернулся и вышел из кабинета. Царь с великим князем проводили его взглядами.

— Что скажешь, дядя? — спросил Георгий.

— Дерзок, но умен. Ловко вышел из-под вашего гнева, переведя разговор на иной предмет. Но полезен без сомнения. Пусть пребывает на заводе. Там посмотрим.

— Ладно, — согласился царь…

Поезд на Николаевский вокзал прибыл в середине дня. Кошкин с капитанами вышли на перрон и позвали носильщиков. Офицеры не таскают чемоданы, да еще в таком количестве. В Петербурге Рогов с Куликовым накупили подарков для родных, да и Федор не отстал. Пусть он без семьи, но есть кого порадовать. Ту же Оболенскую, к примеру. Помогла ее наука в Петербурге. Откровенно говоря, сохранила ему жизнь. Будет не по совести ее не отблагодарить.

Трое офицеров в сопровождении носильщиков направились к извозчикам. Только не дошли. Немолодой лакей в ливрее вырос перед ними.

— День добрый ваши высокоблагородия, — поклонился офицерам. — Я ищу штабс-капитана Кошкина.

— Слушаю, — ответил Федор.

— Его сиятельство желает с вами говорить. Пожалуйте со мной.

— Мы спешим, любезный, — буркнул Федор. — Нам в Тулу ехать.

— Это не займет много времени, ваше благородие. Князь ждет в автомобиле у вокзала. Он велел вам передать, что задержит ненадолго.

— Что ж сходи, Федор, — пожал плечами Куликов. — Неприлично отказать князю. Мы пока наймем извозчика и будем ждать в коляске.

Федор мысленно выругался и отправился за лакеем. Пройдя через здание вокзала, они выбрались на площадь. Здесь лакей подвел его к большому черному автомобилю и открыл дверцу.

— Пожалуйте, ваше благородие.

Федор снял фуражку и залез на задний диван. Осмотрелся. На диване у другой дверцы восседал незнакомый пожилой господин в черной шерстяной тройке и галстуке над крахмальным воротничком. Рядом с ним покоился такого же цвета цилиндр. Лицо вытянутое, с нездоровой краснотой и резкими чертами. Что-то в нем показалось Федору знакомым.

— Здравия желаю, ваше сиятельство, — поприветствовал он князя. — Вы хотели меня видеть? Для чего?

— Здравствуйте, господин штабс-капитан, — откликнулся собеседник. — Благодарю, что уважили старика. У меня к вам важный разговор. Для начала я представлюсь: князь Юсупов.

На мгновение у Федора похолодело в груди. Но он тут же взял себя в руки.

— Приятно познакомиться.

— Не могу сказать того же, — произнес Юсупов. — Только вам не стоит опасаться. Я не собираюсь вас преследовать, хотя точно знаю: это вы убили Феликса.

Федор промолчал.

— Хорошо, что не возражаете, — продолжал князь. — Вы ждете доказательств? Я представлю. Не могу не похвалить: вы изящно спутали следы. Переслать досье на родовых в газету… Ловкий ход. О судьбе Хоффмана не спрашиваю — с этим ясно. Мне он показался умным человеком, но, похоже, я ошибся. Хоффман посчитал вас простецом, потому и сгинул. Не учел, что подселенная душа может наделить хозяина небывалыми способностями. А теперь о том, как вас нашел. Вы поднялись высоко и тем самым привлекли внимание. Я прочел о вас в газетах. Показалось, что фамилия знакома, где-то ее видел. Я поднял отчеты Хоффмана, чтоб удостовериться. Затем нанял частных сыщиков. Они быстро подтвердили, что мастеровой с завода Мальцева и изобретатель в Туле — один и тот же человек. За которым год назад ничего особенного не замечали. Простец из простецов. Ни знаний никаких, ни, тем более, дара.

Федор продолжал молчать.

— Объясню, почему не буду вас преследовать. Вы убили молодого Вяземского. А его отец был самым ярым и последовательным моим врагом.

— Был? — спросил Федор.

— Скончался от сердечного приступа. Не перенес гибели сына. Мне прислали телеграмму. За вами там присматривали. Сообщили, что вы едете в Москву, и когда прибудете. Так что квиты. А теперь послушайте меня. Вы забрали у меня наследника, потому замените его.

— Что?! — изумился Федор.

— Я выразился ясно. Понимаю, что удивлены. Вы из простецов и не знаете родовых обычаев. Такое практикуется. Отказа не приму! Царю вы отказали, мне нельзя. За вами долг крови.

— Пусть так, — кивнул Федор, — только я безмерно удивлен — принять в род и объявить наследником убийцу сына? Не понимаю.

— Потому что вы не аристократ, — сказал Юсупов. — Ничего, привыкнете. Для нас главное сохранение рода, его влияния и положения в обществе. Без наследника он становится выморочным, с ним перестают считаться. Я это ощутил. Пришло время удивить, — князь хищно улыбнулся. — Как их всех перекосит! Как поменяются расклады! Как взвоют те, кто потирал руки в расчете на состояние Юсуповых!

Глаза князя вспыхнули фанатическим блеском.

— Неадекват, — прокомментировал Друг. — Не перечь ему. Не то ледышкой зафигачит. Придется загасить, а нам второго князя не простят. Попытайся соскочить.

— Меня нельзя кем-то заменить? — поинтересовался Федор. — Взять наследника из другого рода?

— Нет! — отрезал князь. — Вы идеальная кандидатура. Офицер, Георгиевский кавалер с уникальным даром. Такого нет ни у кого! Вас невозможно вызвать на дуэль и лишить меня наследника. Любой, кто попытается, ответит пред царем. Да просто побоится. Зеркальный щит не оставляет шансов.

— Я хочу остаться в Туле. У меня там дело и друзья.

— Оставайтесь, — согласился князь. — Роль наследника не накладывает особых обязательств. Два-три раза в год мы будем появляться вместе — только и всего. Я не жду от вас сыновних чувств и не буду проявлять отцовских. Это деловое соглашение. Принимаете его?

— Если на таких условиях, то да.

— А теперь ответьте на вопрос. Эта подселенная душа… Кто он?

— Офицер и изобретатель из другого мира. Военный инженер, который воевал. Его мир похож на наш, но все же отличается. Там нет магов.

— Неужели? — удивился князь. — Как же дар?

— Друг не знает, отчего он проявился.

— Вы зовете его Другом?

— Он не помнит своего имени. Даже была ли семья. Сохранились только знания.

— Любопытно, — протянул Юсупов. — И еще вопрос. Феликс надевал перстень?

— Да, — соврал Федор. — После снял и стал рассматривать. Я решил тихонько удалиться, но он услышал звук шагов. Мне не хотелось умирать — нечаянный свидетель. Меня б не пощадили. Я бросил камень… Хотел всего лишь оглушить, но камень угодил в висок…

— Душа избрала вас, — вздохнул Юсупов. — Это невозможно изменить. Но зато теперь останется в роду. Я доволен. До свидания, будущий князь Юсупов! Ждите от меня вестей.

Федор попрощался и вылез из машины. Нахлобучил на голову фуражку и пошел к вокзалу.

— Тебя можно поздравлять? — раздалось в голове. — Или немного погодя?

— Не язви! — буркнул Федор. — Голова кругом. Кто мог предположить?

— А чего ты ожидал? С таким-то даром? Царь первым начал, подключились родовые. Юсупов — молодец, не поленился на вокзал приехать. Развел тебя, как пацана. Долг крови вспомнил, вурдалак. Было б за кого! Сынок его — убийца-педераст. Они не размножаются. Род бы пресекся все равно. А вот ты продолжишь. Хотя невесту выбрать не дадут. Князь же, мля.

— И вот что теперь? — спросил Федор.

— Через плечо! — ответил Друг. — Хочет князь вражинам фигу показать — пусть порадуется. Нам дела нет. Приехал, фэйсом посветил — и обратно в Тулу. Зато сиятельством будут величать, — он фыркнул. — Друзьям не говори, пока Юсупов не объявит. Ты без минуты капитан, а тут еще и князь. Зависть дружбу разрушает.

— Узнают все равно.

— Еще не решено. Князь может умереть — рожа красная. Гипертоник, наверное. Инсульт — и досвидос. Царь может отказать Юсупову. Решит, что нафига тому наследник, и титул наш — тю-тю. Молчим, Федя!..

— Что так долго? — спросил Куликов, когда Кошкин подошел к коляске. — Чего он тебя хотел?

— Дуэль его интересовала, — ответил Федор, залезая. — Дескать, что и как. Отказать было неудобно. Князь же…

— Родовые, — хмыкнул Рогов. — Зашевелились, подлецы. Появился человек, который даст любому укорот.

— Дуэли мне запрещены, — напомнил Федор.

— То-то и оно, — продолжил капитан. — И рад бы укусить, да не получится.

— Будет вам! — вмешался Куликов. — Бог с ними, родовыми. Пусть варятся в своем котле. Нам есть о чем поговорить. Трогай! — приказал извозчику. — Гони на Курский!

Коляска понеслась по булыжной мостовой. Федор рассеянно смотрел на проплывавшие мимо дома, прохожих, экипажи…

— Как в кино, — раздался голос в голове. — Сколько видел, а привыкнуть не могу. Будто перенесся в старый фильм. Только все вокруг цветное, да еще шумит и пахнет. Эх, Федор, Федор интересно мне с тобой. А тебе? Не жалеешь, что надел тот перстень?

— Нет, — ответил Федор. — К чему этот разговор?

— Вспомнил, как меня зовут, и кем я был. Внезапно прилетело. Так что слушай. Я майор в отставке. Зовут Андронов, Алексей Сергеевич. В Афгане воевал, Чечню тоже захватил, первую войну. Трижды ранен. В последний раз рядом разорвался ВОГ[118]. Осколок угодил под сердце, его не стали доставать — опасно было. Меня комиссовали. Осколок четверть века просидел, а после взял и шевельнулся. И вот я здесь. Возможно, ненадолго. Мне дали разрешение уйти, вернуться к боевым товарищам. Их много там. Поди уж заждались.

— Не покидай меня! — взмолился Федор. — Очень вас прошу! Алексей Сергеевич, господин майор!..

— Просто Друг, — раздалось в голове. — Я к этому привык. Ладно, Федя. Еще немного поживем…

Для сведения: подоходный налог в описываемое время не платили — его еще не ввели.

В то время слово «сожитель» означало: живущий с кем-то в одной комнате, квартире, доме.

«Желтый билет» — удостоверение личности, выдававшееся проститутке взамен паспорта в Царской России.

Двугривенный — 20 копеек.

Ломовые извозчики возили грузы. Прочие — пассажиров.

Речь о сотой доли дюйма, то есть 0,25 мм. Хотя для высококлассного специалиста поймать на глаз разницу в сотую долю миллиметра не представляет труда. Автор видел это сам.

Семишник — старое название монеты достоинством 2 копейки.

Именно так было в реальной истории в царской России. Сокращению венерических заболеваний это не способствовало.

ЧПУ — числовое программное управление.

В то время в Москве было несколько полицмейстеров, подчинявшихся градоначальнику.

На деле — губернский секретарь.

В царскую полицию на службу брали мужчин ростом не менее двух аршин и 6-ти вершков — около 170 сантиметров по-нашему. Рост Федора приблизительно 167 см.

В то время водка продавалась в бутылках емкостью 0,61 литра, а не 0,5 как сейчас. Она была с красной головкой и белой — двойной очистки. Стоила соответственно 40 и 60 копеек за бутылку.

Книга дворянских родов с их гербами.

Поплечник — товарищ, подручный (устаревшее). Слово сохранилось в белорусском и украинском языках.

Факт из реальной истории.

Полицейский пристав в царской России отвечал за порядок на вверенном ему участке.

Вагоны в царской России отличилась по цвету. Синие — 1-й класс, желтые (светло-коричневые, золотистые) — 2-й, зеленый — 3-й.

Бумажной в то время называлась хлопчатая ткань.

В реальности такой дом не существовал.

В ту пору железнодорожный вокзал Тулы находился за чертой города.

В царской России жены чиновников и офицеров носили их ранг и пользовались соответствующими привилегиями.

Коллежский регистратор — низший чин в Табели о рангах.

Прислуге в царской России платили мало, но желающих было полно. Тот же швейцар чаевыми от жильцов получал в несколько раз больше. Открыть дверь ночью, поднести вещи…

Здравствуйте, мадам? Вы хозяйка этого замечательного дома? (франц.).

Не ожидал, что вы так молоды и прекрасны. Тем приятнее будет жить здесь. (франц.).

20 квадратных метров.

В то время железная кровать считалась роскошью. Нам это удивительно, но было.

Плата за телефон коллективного пользования в то время составляла 79 рублей в год. Приличная сумма. Не удивительно желание домовладельца компенсировать эти расходы.

25 и 5 рублей.

Прописка по месту жительства в царской России была делом обязательным и соблюдалась строго. Эту практику заимствовали в СССР. Сейчас называется «регистрацией».

Потрогайте, мадам. Уверяю вас, это очень приятно. Вы не пожалеете. (франц.).

Это не препятствие для любви. Сейчас я покажу вам кое-что. (франц.).

Согласен? (франц.).

Городовой среднего оклада — полицейский в унтер-офицерском чине.

Высококвалифицированный рабочий-станочник получал в то время 75-120 рублей. Для сравнения: армейский капитан — 105. Правда, офицеру полагались еще деньги на найм жилья — от 5 до 25 рублей в зависимости от города.

Твердосплавных пластин для токарных резцов в то время не существовало. Применяли инструментальные стали.

Регат — галстук с постоянным узлом. Застегивался позади шеи на пуговку.

В начале 20 века промышленность России развивалась быстрыми темпами, квалифицированных рабочих остро не хватало. Профессиональное обучение как система отсутствовала. Учили обычно при заводах.

Шарошечными называли в то время фрезерные станки.

В ту пору в российской промышленности использовались две системы мер одновременно — метрическая и в дюймах. Измерительные инструменты выпускались с двойной шкалой.

Первая мировая, Гражданская и Великая Отечественная.

Вохра — жаргонное название военизированной охраны. И, таки да, автор лично видел наганы у ее бойцов в 80-е.

Почетные граждане — сословие в Российской империи, представлявшее собой прослойку между дворянами и низшими классами. Формировалась по-разному, но дети личных дворян получали его автоматически вкупе с рядом льгот, например, могли поступать на военную и гражданскую службу наравне с потомственными дворянами.

Вира здесь — плата родственникам убитого. Применялась в средневековой Руси в виде наказания, сохранилась в альтернативном мире. Существует и поныне в ряде стран, например, арабских.

В царской России существовал такой класс, как «офицерские дети». Из-за невысокого чина родителей права на дворянский титул они не имели, но пользовались определенными льготами, например, при приеме в вузы. Из офицерских детей был, к примеру, Деникин.

Лжец! (франц.).

Извините, мадам. Если вы хотите, чтобы вас не понимали, выберите другой язык, например, латинский. Французский я знаю, также как немецкий и английский. (франц.).

Английский язык в ту пору в России был не популярен. Ни в гимназиях, ни в реальных училищах, в отличие от французского и немецкого, его не учили. Так что ничего удивительного.

Стихи Александра Малинина.

На самом деле Владимира Засухина и Юрия Рыбчинского.

Смольный институт благородных девиц — первое в России женское учебное заведение. Готовило барышень для светской и придворной жизни, в 1848 году появился класс для подготовки учительниц.

Габсбурги — могущественный монарший род в Европе. Его представители, включая женщин, имели далеко выдающуюся вперед нижнюю челюсть. «Красавцы» были еще те.

Изобрели в России. Огнеслав Степанович Костович — автор многих изобретений в различных областях техники. Изобретатель многих других ценных практически используемых усовершенствований в самых разных отраслях техники. Первым подал заявку на изобретение бензинового ДВС с электрическим зажиганием (14 мая 1888 года) и первым получил на него патент, в том числе в США и в Великобритании.

Известный изобретатель Франц Кульман к тому времени еще не получил патент на свое изобретение.

Обтюрация — обеспечение герметизации канала ствола оружия. У нагана достигалась надвиганием барабана на ствол.

Модель с откидным барабаном Наган презентовал в 1910 году. Популярной она не стала, поскольку сохранила прежние неудачные решения.

То есть 85 миллиметров. К слову, наганы с таким стволом выпускались в СССР для высшего командного состава РККА. Показали отличную кучность на расстоянии в 25 метров, но в серию не пошли, так как по тогдашним представлениям стрелять требовалось на 50. Спрашивается, нафига? Револьвер, как и пистолет, — оружие ближнего боя.

12 саженей — 25,56 метра.

Бульдогами называли в России револьверы с коротким стволом.

Калибр 22 — это 5,6 мм, знакомый нам патрон от «мелкашки» кольцевого воспламенения.

По воспоминаниям одного участника событий декабря 1905 года он расстрелял барабан из иностранного «бульдога» в грудь конного полицейского с расстояния в два десятка метров. Пули застряли в шинели полицейского, не нанеся тому вреда.

Наковаленка — деталь в гнезде для капсюля.

Потомственное дворянство в Российской империи даровалось в чине от полковника.

Коллежский советник — чин 6-го класса, равный полковнику в армии. В 20 веке права на потомственное дворянство не давал.

Реальная история, вошедшая в учебники криминалистики.

Наган в то время стоил в рознице 30 рублей.

«Московский листок» — ежедневная газета, выходившая в России с 1881-го по 1918 год. Считалась бульварной. Это не мешало сотрудничеству с ней таких светил, как адвокат Плевако, писатели Чехов и Дорошевич. На нее работал Гиляровский.

Пастухов Николай Иванович, писатель и журналист. Основал и редактировал «Московский листок».

Коковцов Владимир Николаевич, министр финансов Российской империи. В нашей истории в описываемое время был назначен Председателем Совета министров. Здесь этого не произошло. Выступал за сокращение военных расходов.

Кун Александр Владимирович, генерал-лейтенант, в то время начальник Тульского оружейного завода.

Сухомлинов Владимир Александрович, генерал от кавалерии, военный министр Российской империи. Много сделал для перевооружения русской армии, особенно кавалерийских частей. При нем появились такие новые виды войск, как военная авиация и автомобильные части. В полках были сформированы пулеметные команды.

Именно так было в реальной истории, когда царское правительство решило выпускать в России пулемет Мадсена. Завод строили в Коврове, но не успели до окончания войны.

Для сравнения с зарубежными аналогами того времени: у пулемета Дрейзе — 96 деталей, Браунинга — 125, в чешском ZB-26 — 143.

Омофор, епитрахиль — детали облачения священнослужителей.

В 1950 году Сталин опубликовал в газете «Правда» статью «Марксизм и вопросы языкознания», позже изданную брошюрой. Намек на известную в народе песню Алешковского: «Товарищ Сталин, вы большой ученый, в языкознании познавший толк. А я простой советский заключенный, и мне товарищ — серый брянский волк».

Мизерабль в переводе с французского — жалкое, презренное существо.

Я говорю по-французски и по-немецки. Знаю английский язык. (франц.).

Борис Васильевич фон Вернер, полицмейстер Тулы с 1910 года.

В сберкассах того времени действительно существовало такое ограничение — не более тысячи рублей на одну книжку. Доход по таким вкладам составлял от 3,6 до 4 процентов годовых.

Муфта — элемент теплой женской одежды. Представлял собой меховой цилиндр, в который прятали руки.

Слова М. Танича.

Техники на военных предприятиях того времени носили форменную одежду. Не мундиры, но похожие.

Стихи Ларисы Рубальской.

Характерно для того времени. Просто так проводить время вместе предосудительно, объявив себя женихом и невестой — сколько угодно. Невестам даже разрешалось посещать арестованных и отбывающих наказание в тюрьме женихов, причем, нужно было всего лишь назвать себя таковой. Та же Крупская отправилась к сосланному в Шушенское Ленину в статусе невесты. И никто не запретил.

ГАУ — главное артиллерийское управление при Военном министерстве.

Для любителей заклепок. Изначально в ДП предохранитель был выполнен в виде рычага у шейки приклада. Охватывая ее, стрелок приводил оружие к бою. Но держать рычаг нажатым долгое время было неудобно, потому предохранитель изменили. Федор изначально установил модернизированный.

По тогдашней практике все стволы стрелкового оружия проходили испытание на прочность усиленным зарядом пороха, так называемую пороховую пробу.

КБ — конструкторское бюро.

Шаг — внесистемная мера длины, применявшаяся в русской армии того времени. Один шаг — примерно 71 сантиметр, 140 шагов равны 100 метрам.

То есть указом императора.

Списками в то время называли копии.

Слово «жид» в то время не несло оскорбительного значения и всего лишь обозначало национальность. Даже в 1939 году, командиры Красной Армии, совершившей Освободительный поход, удивлялись, когда местные евреи называли себя жидами.

Кроки — здесь чертеж участка местности, выполненный на глаз.

Оберст-лейтенант — подполковник в немецкой армии.

Casus belli (лат.) — повод для войны.

Ритмейстер (ротмистр) — офицерский чин немецких кавалеристов.

Субалтерн — офицер без подчиненных в роте русской армии. Старший, куда пошлют.

Конвоем в то время называлась охрана высокопоставленных лиц.

Туман войны или туман неизвестности — термин, введенный в оборот прусским военачальником и теоретиком фон Клаузевицем. Означает отсутствие достоверной информации о текущей обстановке на поле боя.

Казус белли — формальный повод для войны.

ГАУ — Главное артиллерийское управление. Входило в состав Военного министерства.

Для примера. В 1913 году профицит бюджета Российской империи составил около 50 миллионов рублей.

Линейка — пассажирская повозка большой вместимости на конной тяге.

Зеленый цвет несли вагоны третьего класса, желтый — второго.

Стихи Анатолия Поперечного.

Стихи Леонида Фадеева.

Бон апети — приятного аппетита по-французски.

Офицерам в Российской империи разрешалось жениться после 23 лет, но в этом случае он должен был представить доказательства, что в состоянии содержать семью. После 28 лет этого не требовалось.

«Новое время» — газета, издававшаяся в России в 1868–1917 годах.

Не стоит удивляться. Квалифицированный учитель в царской России получал больше рядового офицера. Но, естественно, не в сельской школе.

ГГ, вернее, Друг предложил внести изменения, которые внедрили в 1941 году на советских оружейных заводах. Они позволили многократно нарастить выпуск винтовок.

Намек на бояр Кошкиных, предков Романовых.

Граф Хельмут Иоганнес Людвиг фон Мольтке, Мольтке Младший, генерал-полковник, начальник Большого генерального штаба Германской империи в 1906–1914 годах.

«Хорошо будет смеяться тот, кто будет смеяться последним». (франц.). Цитата из басни Жана Пьера Флориана «Два крестьянина и туча», ставшая крылатой.

В ряде источников патрон от Арисаки называют первым промежуточным.

Федор, а, вернее, Друг говорит о карабине Симонова, но с отъемным магазином.

ВОГ — осколочный боеприпас для гранатомета.