Allen Welsh Dulles

Germany’s Underground the Anti-nazi Resistance

В истории Германии 20 июля 1944 года — знаменательная дата. В этот день группа немцев сделала последнюю отчаянную попытку убить Гитлера и создать правительство, которое, очистившись от всех нацистов, подписало бы безоговорочную капитуляцию — если бы не удалось добиться более благоприятных условий. Судьба сотен тысяч солдат и гражданских лиц как Германии, так и стран антигитлеровской коалиции зависела от бомбы, которую заговорщикам удалось пронести в штаб-квартиру Гитлера. Это был первый шаг в их тщательно продуманном плане по уничтожению нацистского режима. Своему плану заговорщики дали кодовое название «Валькирия».

Примерно за двадцать месяцев до этого покушения на жизнь Гитлера я приехал в Швейцарию по заданию Управления стратегических служб, созданного и возглавляемого энергичным и изобретательным генералом Уильямом Дж. Донованом. Моей первой и самой важной задачей было выяснить, что происходит в Германии. Среди прочего Вашингтон хотел знать, кто в Германии является истинным противником гитлеровского режима и ведут ли эти люди реальную работу по его свержению. При взгляде извне часто казалось, что Гитлер действительно сумел покорить всю германскую нацию, то ли загипнотизировав, то ли запугав ее.

Из Швейцарии я смог установить контакт с германским подпольем и в течение долгих месяцев до кульминации заговора 20 июля поддерживал связь с теми, кто планировал избавить Германию от нацистов и нацистского государства. Курьеры, рискуя жизнью, сновали между Швейцарией и Германией, доставляя отчеты о продвижении дел у заговорщиков, и по организованным мною тайным каналам эти отчеты приходили ко мне. Последний из этих курьеров так никогда и не вернулся. Он был пойман и позднее казнен. Но именно он доставил мне сведения о том, что план по уничтожению Гитлера полностью разработан и люди, которые должны его осуществить, подготовлены. 13 июля я отправил из Берна в Вашингтон радиограмму, где говорилось, что заговорщики прислали мне следующее сообщение: «В ближайшие недели у нас будет последний шанс доказать решимость самих немцев избавить Германию от Гитлера и его банды и установить достойный режим».

После победы назначение на работу в Германию дало возможность удовлетворить мое живейшее любопытство относительно всего этого заговора и участвовавших в нем людей. Несмотря на то что Гиммлер бросил все ресурсы гестапо на то, чтобы отследить каждого, кто имел хотя бы малейшее отношение к заговору, и несколько тысяч человек были казнены, нашлись и немногие выжившие, и с некоторыми из них мне довелось познакомиться достаточно близко. Кроме того, нацисты больше заботились об уничтожении людей, которые могли бы свидетельствовать против них, чем об уничтожении письменных документов. Архивы гестапо и стенографические отчеты о судах над заговорщиками раскрыли поразительные детали о заговоре и его участниках. Множество дополнительных фактов содержалось в отчетах Нюрнбергского трибунала.

Вопреки общему впечатлению, в Германии действительно работало антинацистское подполье. Оно сложилось из разнородных групп, которым в конце концов удалось объединить усилия и проникнуть в жизненно важные структуры армии и государственные органы. В нем принимали участие люди разных профессий, церковные и рабочие лидеры и высшие офицеры с разных фронтов. Наконец, к нему примкнули даже фельдмаршалы Роммель и фон Клюге, но это случилось лишь в последние дни, когда они увидели, что военная победа от них ускользнула. Но были и другие: не приспособленцы, а люди совершенно иных моральных устоев, как военные, так и гражданские; люди, которые боролись с гитлеризмом долгие годы.

История немецких антинацистов, которые рисковали жизнью, заслуживает того, чтобы о ней рассказать. Это не просто история заговора. Это, безусловно, неопровержимое доказательство, что борьба за свободу личности не прекращается даже в тоталитарном государстве. Знание о том, что это имело место даже в нацистской Германии, воодушевляет.

Около полуночи по центральноевропейскому времени 20 июля 1944 года Европа содрогнулась, услышав радиообращение Адольфа Гитлера. Уже несколько месяцев он молчал. В сложившейся военной ситуации он мало что мог сказать. Высадка союзников во Франции прошла успешно, прорыв вглубь континента был в самом разгаре. Русские стояли у ворот Варшавы и угрожали Восточной Пруссии.

«Если сегодня я обращаюсь к вам, — говорил фюрер, — то я делаю это по двум причинам. Во-первых, чтобы вы услышали мой голос и знали, что я не ранен и чувствую себя хорошо; во-вторых, чтобы вы узнали о подробностях преступления, не имеющего себе равных в истории Германии».

Затем он описал преступление:

«Очень маленькая группа честолюбивых, беспринципных и в то же время безрассудных, преступно глупых офицеров организовала заговор, чтобы свергнуть меня и вместе со мной ликвидировать высшее германское командование. Бомба, которую подложил полковник граф фон Штауффенберг, взорвалась в двух метрах справа от меня. Она очень серьезно ранила нескольких дорогих мне соратников. Один из них умер. Я лично нисколько не пострадал, если не считать незначительных царапин, синяков и ожогов».

Гитлер утверждал, что план напоминал заговор Бадольо против Муссолини. Группа, которая совершила его, «считала, что таким образом всадит кинжал нам в спину, как в 1918-м».

Естественно, Гитлер пытался преуменьшить значимость заговора:

«Круг, куда входили заговорщики, был крайне узок. Он не имел никакого отношения к германским вооруженным силам…»

«Это очень маленькая шайка преступных элементов, которые теперь будут безжалостно уничтожены».

«На этот раз, — продолжал он, — мы посчитаемся с ними, как мы, национал-социалисты, делаем это обычно». А потом, срываясь на характерный гитлеровский крик, он призвал своих сторонников «с безжалостной решимостью нанести этим элементам ответный удар и либо немедленно арестовать их, либо — если они окажут сопротивление — уничтожить».

В заключение фюрер заявил, что исход заговора — это «ясное указание провидения, что я должен продолжать свою работу». И он продолжил ее до своего страшного конца.

События 20 июля стали кульминацией серии заговоров и покушений, ведущих свое начало еще с довоенных времен. Оно было не одиночной спонтанной попыткой переворота, а последней спланированной частью отчаянных усилий по уничтожению нацистской тирании. Те немцы, которые участвовали в этом заговоре, годами вели работу.

История германского сопротивления знала моменты высокого драматизма и горьких разочарований, в ней были свои храбрые герои и свои прагматичные химеры. Стремясь правильно понять эту драму, нужно осмыслить предысторию гитлеровской Германии, борьбу с которой вели действующие лица этой трагедии, и понимать, каким образом Гитлер захватил власть в Германии и превратил ее в полицейское государство.

В течение десяти лет, предшествовавших приходу Гитлера к власти, Национал-социалистическая рабочая партия Германии (НСДАП) притягивала к себе как националистов справа, так и рабочих слева. Она вобрала в себя и те элементы немецкого населения, которых мало интересовала возможность голосовать на выборах, которые не имели каких-то определенных партийных предпочтений. Среди них было много молодых людей, едва успевших получить избирательное право, и разочарованных ветеранов Первой мировой войны. В пользу Гитлера сыграла также общемировая депрессия, наступившая после 1929 года. Однако на выборах ноября 1932 года поддержка нацистской партии впервые снизилась. Многие немцы, которые с все возрастающей тревогой наблюдали ее неуклонный прогресс, почувствовали, что эта волна наконец пошла на спад и опасность миновала. Но на этих выборах коммунистическая партия выиграла больше, чем потеряли нацисты. Старый и немощный президент Гинденбург под влиянием своих советников-реакционеров, и в особенности своего сына Оскара и фаворита Папена, пришел к выводу, что выбор лежит между коммунизмом и нацизмом и что на следующих выборах к власти придут коммунисты. В панике он назначил Гитлера канцлером. Это было сделано в такой конституционной и по-немецки старомодной манере, что большинство немцев не смогли осознать значимости того, что происходит.

Многие промышленники, точно так же боявшиеся коммунизма, разделяли точку зрения консерваторов, которые помогли нацистской партии прийти к власти, и оказали ей финансовую поддержку.

Об этом совершенно определенно высказался доктор Ялмар Шахт, давая показания в Нюрнберге. В феврале 1933 года, сразу после того, как Гитлер пришел к власти и прямо перед выборами, которые позволили ему удержать ее, Шахт принимал участие в состоявшемся в доме Геринга событии, которое он описал как «финансовое совещание». Ниже приведены показания Шахта, ошибочно полагавшего, что он умнее Гитлера:

«Шахт. Если вы помните, Гитлер назначил выборы на 5 марта и хотел, чтобы я помог ему в проведении предвыборной кампании. Он хотел, чтобы я снабдил его деньгами, что я и сделал. Геринг созвал всех этих людей, и я произнес речь — вернее, не речь, поскольку речь произнес Гитлер, — но я попросил их написать суммы, которые они обязуются предоставить на проведение выборов, и подписаться под ними, и они это сделали. Все вместе они подписались на сумму 3 000 000 рейхсмарок и поделили ее между собой.

Вопрос. Кто были те люди, которые вошли в подписной лист?

Шахт. Я думаю, все они были банкирами и промышленниками, владельцами химических, металлургических, текстильных предприятий и тому подобных…

Вопрос. Вы помните какие-нибудь конкретные имена?

Шахт. Там был старый господин Крупп, полагаю, Густав. Думаю, там были Шницлер и Феглер из „Объединенной сталелитейной компании“».

Кроме этого, по свидетельству доктора Шахта, на той же встрече Геринг заметил, что принести жертву, о которой шла речь — взносы в фонд нацистской партии, — «показалось бы немцам намного легче, если бы они знали, что выборы 5 марта [1933 г.] наверняка станут последними на ближайшие десять, а возможно, даже сто лет». Но даже подобное наглое утверждение не дало понять промышленникам Рура, какая судьба им уготована. Их не интересовали ни выборы, ни демократия. В конце концов, рассудили они, Гитлер, как Муссолини, наведет в стране «порядок», который немцы ценили так высоко.

Гитлер после этого принялся уничтожать своих оппонентов, натравливая одних на других, и ломать институты, на которых держалась свобода и демократия. Сначала он, к радости националистов, нарушив конституцию, изгнал из рейхстага коммунистов и подавил социалистическую партию. Потом он ополчился на реакционеров: Гугенберга, Папена и прочих. Он добился их покорности, позволив им сохранить свободу, собственность, а в каких-то случаях даже официальные посты, но следил за тем, чтобы их власть была всего лишь номинальной. Он подыграл промышленникам, уничтожив рабочие объединения, а потом использовал промышленность в интересах нацистской военной машины. Однако он оставил промышленникам как минимум мнимый контроль над своими предприятиями[2]. За этим последовало уничтожение всех политических партий, подавление свободы прессы, жестокое убийство евреев и создание самого эффективного в своей безжалостности полицейского государства в истории. Он даже нападал на церкви, чтобы не дать им стать инструментом сохранения политической и личной свободы.

Наконец, Гитлер обратил свое внимание на высшее командование германской армии и на тех генералов, у которых имелся лидерский потенциал. Армия пыталась избежать нацистского влияния, но ее независимость была постепенно подорвана. Некоторые генералы сдались, когда Гитлер отказался выполнять условия Версальского договора, ограничивавшего численность германской армии, другие, которые остались тверды, были уволены или прямо, или при помощи различных уловок.

Уже в феврале 1934 года генерал-полковник Курт фон Хаммерштейн — самый либеральный из всех генералов-антинацистов — приказом министра обороны генерала (позднее фельдмаршала) Вернера фон Бломберга был освобожден от своих обязанностей. В июне того же года генерал Курт фон Шлейхер, бывший канцлер и самый опасный соперник Гитлера, был убит в ходе «ночи длинных ножей». Четыре года спустя главнокомандующий сухопутными силами генерал Вернер фон Фрич был дискредитирован с помощью сфабрикованного обвинения в гомосексуализме. Позднее он встретил смерть на поле боя в Польше. Слабый и подобострастный министр обороны Бломберг был вынужден подать в отставку. Его женитьба на проститутке дала Герингу и Гиммлеру предлог, который они искали, чтобы от него избавиться.

Затем Гитлер унифицировал высшее командование сухопутных сил, флота и военно-воздушных сил. Декретом от 4 февраля 1938 года он создал единое «высшее командование вооруженных сил» и фактически сам стал министром обороны. Начальником Oberkommando der Wehrmacht (OKW), как стало называться новое объединенное командование, он назначил своего верного сторонника Вильгельма Кейтеля. Поставив созданные заново военно-воздушные силы, где доминировали нацисты, и менее нацифицированные сухопутные войска и флот под единое начало, Гитлер пытался снизить шансы возникновения оппозиции в вооруженных силах.

Гитлер не смог бы осуществить все это без поддержки немецкого народа, и в том числе восьми миллионов членов партии. Кроме того, он, к несчастью, нашел слишком много сторонников в Англии, Франции, Соединенных Штатах и в других местах по всему миру. Притягательность этого «сильного лидера» не ограничивалась Германией.

Тем, кто сегодня судит о предвоенной Германии и, как это часто бывает, высказывает удивление, почему сами немцы не ликвидировали Гитлера еще задолго до войны, было бы не лишним вспомнить, что Уинстон Черчилль, этот ярый противник германского национализма и искушенный знаток европейской политики, написал в 1935 году в своей книге «Великие современники»:

«Мы не можем сказать, станет ли Гитлер человеком, который однажды снова навлечет на мир войну, способную безвозвратно погубить цивилизацию, или он войдет в историю как человек, восстановивший честь и душевное равновесие великой германской нации и вернувший ее сильной, спокойной и конструктивной в передовые ряды европейской семьи».

Он добавил, что историю борьбы Гитлера «невозможно читать без восхищения, благодаря мужеству, настойчивости и жизненной силе, которые позволяли ему бросать вызов, игнорировать или преодолевать любые авторитеты и сопротивление, преграждавшие ему путь».

Вскоре мистер Черчилль осознал правду и стал главнейшим британским пророком, возвестившим об опасности нацизма. Но его страна не спешила ему верить. В первой «Белой книге», опубликованной британским правительством во время Второй мировой войны, 20 сентября 1939 года, последний британский посол в Германии сэр Нэвил Хендерсон, в целом критикуя основные черты нацистской системы, сказал о Гитлере следующее:

«Было бы бессмысленно отрицать огромные достижения человека, который вернул германской нации самоуважение, дисциплину и порядок. Деспотичные методы, использованные для достижения этого результата внутри Германии, были отвратительны, но они касались только самой Германии. Многие социальные реформы герра Гитлера, несмотря на полное пренебрежение личной свободой мысли, слова и поступка, соответствовали прогрессивным демократическим принципам. Типичными примерами такой диктатуры во благо народа стало движение „Сила через радость“, заботившееся о физическом здоровье нации, но прежде всего организация трудовых лагерей, идею которых, как однажды сказал мне Гитлер, он позаимствовал у Болгарии. Не следует забывать и о том, насколько притягательным был нацизм с его лозунгами для не слишком разборчивой молодежи. Многое из его законодательства в этом отношении сохранится и в новом лучшем мире, в котором Германия с ее поразительной способностью к организации и сделанным в прошлом огромным вкладом в науку, литературу, музыку, высокие цивилизационные цели и гуманизм снова станет играть лидирующую роль».

Бытует мнение, что заговор с целью убийства Гитлера начал формироваться с самых первых лет режима. Однако в практическом смысле только в 1938 году, когда стало ясно, что Гитлер ведет страну к общеевропейской войне, было предпринято что-то похожее на согласованные действия. Те, кто стоял во главе заговора, не были наивными людьми. Они понимали, что не добьются успеха без армии, которая на тот момент скептически относилась к шансам Германии в большой европейской войне. Ведущие заговорщики не сомневались, что, если при помощи Генерального штаба им удастся свергнуть Гитлера, немецкий народ, несмотря на всю нацистскую пропаганду, одобрит это, поскольку будет избавлен от страха перед войной.

По мере планирования заговора определились две ведущие фигуры: генерал-полковник Людвиг Бек, вплоть до лета 1938 года начальник штаба германских сухопутных войск, и Карл Фридрих Гёрделер, одно время занимавший пост бургомистра Лейпцига. С ними были тесно связаны бывший немецкий посол в Риме Ульрих фон Хассель и прусский министр финансов Йоханнес Попиц, который поначалу служил при нацистах, но потом отвернулся от них. Среди видных заговорщиков из военных был генерал-полковник Курт фон Хаммерштейн, главнокомандующий германскими сухопутными войсками с 1930 по 1934 год; генерал (позднее фельдмаршал) Эрвин фон Вицлебен; главный квартирмейстер сухопутных войск генерал Эдуард Вагнер; начальник экономического управления вермахта генерал Георг Томас; главный помощник главы абвера адмирала Канариса генерал-майор Ганс Остер; генерал Фридрих Ольбрихт и полковник Клаус фон Штауффенберг, занимавшие ключевые посты в резервной армии (часто называемой домашней армией). Среди профсоюзных лидеров наиболее выдающимися участниками заговора были Вильгельм Лёйшнер и Юлиус Лебер. Наконец, в заговоре участвовала большая группа интеллигентов, государственных служащих, представителей профсоюзов и церкви, объединившихся вокруг Гельмута фон Мольтке и известных как кружок Крейзау.

Из всех перечисленных выше людей в живых остался только один — генерал Томас. Все остальные были казнены нацистами или покончили жизнь самоубийством, за исключением генерала фон Хаммерштейна, который умер естественной смертью. Однако нескольким другим видным участникам заговора удалось спастись, и с двумя из них — Гансом Берндом Гизевиусом и Фабианом фон Шлабрендорфом — я общался достаточно близко. Гизевиус, давший в Нюрнберге сенсационные показания против Геринга, был представлен трибуналу мистером Джастисом Джексоном как «один из представителей демократических сил Германии, который предстанет перед судом, чтобы рассказать свою историю». Шлабрендорф, молодой адвокат в погонах, участвовал в одном из самых поразительных покушений на Гитлера.

Военный лидер заговора генерал Бек не был профессиональным военным, поступившим в армию согласно семейной традиции. Он был выходцем из семьи гугенотов, сыном профессора из Рейнланда, а его жена — дочерью выдающегося юриста. Будучи интеллектуалом в не меньшей степени, чем солдатом, он так же часто общался с профессорами и писателями, как со своими коллегами из Генерального штаба.

Генерал Бек и его друг генерал Хаммерштейн критически относились к воинственному прусскому духу и искренне пытались сделать Веймарскую республику по-настоящему работоспособной. Бек никогда не доверял Гитлеру, но долгое время верил, что немецкий народ сам избавится от своего фюрера. Даже осенью 1937 года он отмечал, что «с учетом положительных качеств немецкого народа можно предположить, что очень скоро нацисты обанкротятся». Через год, когда по всей Германии запылали синагоги и страну захлестнула волна террора против беззащитных немецких евреев, его отношение изменилось. Антисемитские погромы ноября 1938 года открыли глаза тем, кто надеялся, что в один прекрасный день нацистов каким-нибудь образом не станет.

Когда Гитлер развязал свою войну нервов против Чехословакии, требуя Судеты, которые он называл своим «последним территориальным требованием в Европе», Бек все еще был начальником штаба. Он понимал, что агрессивность Гитлера может иметь один-единственный результат — мировую войну, которую Германия не перенесет. Он решил сделать Гитлеру еще одно предупреждение и в конце лета 1938 года, незадолго до Мюнхена, настоял на встрече с ним. Это был его последний разговор с фюрером. Гитлер дал понять, что не боится войны.

Близкий друг Бека генерал Хаммерштейн был, несомненно, самым большим демократом из всех генералов рейхсвера. Из-за немалого желания сотрудничать с Россией его прозвали «красным генералом», и материалы московских судебных процессов конца 30-х годов раскрывают тот факт, что он был одним из контактных лиц в Германии для тех русских генералов, которых обвиняли в организации троцкистского путча. Хаммерштейн призывал устроить военный путч, чтобы не допустить назначения Гитлера канцлером, состоявшегося 30 января 1933 года, но получил отповедь от Гинденбурга, обвинившего Хаммерштейна в попрании традиции, согласно которой немецкие офицеры никогда не вмешивались в политику. Позднее Хаммерштейн вспоминал слова Гинденбурга о том, что ему, Хаммерштейну, следует заботиться о том, чтобы в этом году маневры прошли лучше, чем в прошлом. «Вот чем вам надо заниматься», — сказал старый фельдмаршал.

«Красный генерал» никогда не пользовался популярностью среди немецких правых и националистически настроенных армейских офицеров, поскольку верил в Веймарскую конституцию и старался ее защищать. Но он всегда был в прекрасных отношениях с лидерами профсоюзов и социал-демократической партии и свел Бека со своими друзьями в этих кругах. На вилле Хаммерштейна в Берлин-Целендорфе велись многочисленные дискуссии, на которые Бек привел Хасселя и позднее Гёрделера.

Бек и Хассель являлись членами берлинской группы «Общество среды», проводившей еженедельные обеденные встречи за круглым столом. Многие из этих людей, кто случайно, кто как-то иначе, оказались причастны к заговору. Основанное в середине XIX века, чтобы объединить ученых и интеллектуалов, «Общество среды» традиционно не превышало шестнадцати членов. Бек был среди них единственным военным, которого приняли благодаря знанию военной истории. Помимо Бека активными участниками заговора стали еще трое членов «Общества среды»: профессор Йенс Петер Йенсен, министр финансов Пруссии Йоханнес Попиц и Хассель.

Хассель — карьерный дипломат, поступивший на германскую загранслужбу в 1909 году в возрасте 28 лет. Он поднимался по дипломатической лестнице в Риме, Барселоне, Копенгагене, Белграде и в 1932 году стал послом в Риме. Он был близким другом сэра Невила Хендерсона[3] — они вместе служили в Белграде — и часто бывал у Вильяма Филлипса, американского посла в Риме. Хассель считал единственной надеждой континента создание Соединенных штатов Европы и посвятил себя продвижению этой идеи. Он вел подробный дневник и благоразумно прятал его главным образом в Швейцарии.

Пребывание Хасселя в должности посла в Риме при его неприятии всей философии Гитлера можно объяснить, только если вспомнить, что в первые годы своего пребывания у власти Гитлер демонстрировал внешнему миру одно лицо, а немецкому народу — другое. По этой причине ему были полезны послы, отправленные в другие страны Веймарской республикой. Но когда Иоахим фон Риббентроп в 1937 году поехал в Италию, чтобы сформировать ось Рим — Берлин, он сделал это через голову Хасселя, сознавая, что последний был категорически против этой идеи. Хассель даже предупредил Муссолини в отношении Риббентропа и в отношении альянса с Гитлером и открыто утверждал, что пакт между этими двумя динамичными державами неизбежно приведет к взрыву. Риббентроп тщетно пытался склонить Хасселя на свою сторону, говоря, что он, Риббентроп, станет следующим министром иностранных дел. Хассель игнорировал его, и Риббентроп позаботился о том, чтобы Хасселя сняли.

После своего отстранения от дипломатической службы он стал исполнительным членом Центральноевропейской деловой конвенции — организации, которая обеспечила ему прикрытие для поездок по Европе даже во время войны. Он часто навещал в Брюсселе военного губернатора Бельгии генерала фон Фалькенхаузена и фельдмаршала Вицлебена, который в 1940 году находился в Париже. Последнего Хассель регулярно информировал о продвижении заговора, а от Фалькенхаузена добился дружеского сотрудничества. Приезжая в Швейцарию, он установил контакт со своими швейцарскими и британскими друзьями и прилагал серьезные усилия, чтобы выяснить, на каких условиях может быть закончена война, если заговорщики свергнут Гитлера.

Гестапо стало его подозревать, и в конце концов ему пришлось ограничить свои поездки. Несмотря ни на что, ему удалось сохранить в тайне свою связь с заговором, и первые доказательства этого были обнаружены по чистой случайности. Среди бумаг, захваченных гестапо после 20 июля, были копии заявления, которое заговорщики планировали выпустить после того, как захватят власть. Как мне рассказывали, в один из таких документов Хассель вставил несколько слов, написанных от руки. Почерк опознали, и судьба Хасселя была решена.

Другими двумя членами «Общества среды», входившими в ближний круг заговора, были профессор Йенс Петер Йенсен и Йоханнес Попиц. Йенсен, будучи профессором политических наук Берлинского университета, с 1931 по 1933 год входил в мозговой центр нацистской партии. Поначалу многие интеллектуалы, особенно те, которые видели в нацистах шанс на проведение социальных реформ, обманывались на счет Гитлера. Шокированный событиями, произошедшими после 1933 года, Йенсен отошел от любого участия в деятельности партии и ограничился исключительно академическими делами. Когда разразилась война, он стал капитаном разведывательного управления армии и благодаря этой выигрышной позиции был исключительно полезен для заговорщиков. Он особенно сблизился с генералом Вагнером, главным квартирмейстером сухопутных войск, являвшимся одним из главных военных лидеров заговора.

Йоханнес Попиц представлял собой странную смесь интеллектуала и прусского бюрократа. Его знание культуры и искусства классической Греции позволило ему стать членом «Общества среды» в гораздо большей степени, чем тот факт, что он занимал пост министра финансов Пруссии. Щедро одаренный, но неуравновешенный, он вступил в нацистскую партию из-за нереализованных амбиций и желания как можно дольше оставаться на государственной службе. О его роли в заговоре и судьбе будет сказано позже.

Наиболее известным человеком из узкого круга заговорщиков был Карл Фридрих Гёрделер. Сами нацисты иногда называли попытку государственного переворота 20 июля гёрделерским путчем. Из-за желания нацистов преуменьшить важность заговора геббельсовская пресса публиковала мало информации о заговорщиках, если не считать военных, которые после 20 июля были казнены или покончили с собой. Однако Гёрделер стал исключением. За информацию о его местонахождении было назначено вознаграждение в размере миллиона рейхсмарок, и 11 сентября 1944 года в германской прессе появилось следующее объявление:

«Все нити заговора находились в руках Карла Фридриха Гёрделера, который был главой путча и предназначался на должность рейхсканцлера. С 1942 года он поддерживал связь с предателями из числа военных, с одной стороны, и политиками-заговорщиками — с другой. В ходе многочисленных обсуждений он разрабатывал детали заговора. С самого начала он инициировал планы по свержению и непосредственно убийству фюрера. После убийства он планировал установить военную диктатуру, учредить военные трибуналы и сдаться врагу».

Гёрделер бежал в Конрадсвальде, маленькую деревушку в Восточной Пруссии, и там, в малопосещаемом ресторанчике, его опознала женщина по имени Хелена Шверцель, которая когда-то работала поблизости от его летнего дома в окрестностях Раушена. Хелена, невысокая толстая старая дева сорока четырех лет, не была членом нацистской партии, но относилась к тому типу немецких женщин, в глазах которых Гитлер, по-видимому, обладал каким-то странным очарованием. Когда после оккупации союзниками ее арестовал немецкий полицейский — человек, отсидевший восемь лет в Бухенвальде, — Хелена призналась, что сообщила гестапо, где находится Гёрделер, поскольку прочитала, что он опасный преступник, и верила тому, что говорил Гитлер. К моменту ареста союзниками кровавый миллион рейхсмарок, полученный ею из собственных рук фюрера, еще не был потрачен.

Гёрделер родился в 1884 году в прусском Шнейдемюле и получил образование в области права и политических наук в Гёттингене, где в 1908 году получил докторскую степень по юриспруденции. Он стал образцовым немецким государственным служащим, добросовестным, но романтичным, интеллектуалом, но преданным государству во всех вопросах законности и порядка. Он был набожным протестантом и человеком, в высшей степени преданным общественному служению. И из такого человека Гитлер смог сделать революционера.

В 1930 году Гёрделер стал бургомистром Лейпцига, где ежегодно проходила крупная промышленная выставка, на которой собирались промышленники Германии и остальной Европы. Гёрделер задался целью стать личным другом этих людей. Годом позже он по просьбе канцлера Брюнинга занял должность рейхскомиссара по контролю за ценами. Когда в 1932 году с помощью интриг генерала фон Шлейхера и Франца фон Папена удалось сместить правительство Брюнинга, последний выдвинул Гёрделера в качестве своего преемника, считая его человеком более всего способным преградить путь нацистам. Гинденбург выбрал Папена.

Несмотря на то что в 1933 году Гёрделер отказался от призыва Альфреда Гутенберга войти в состав коалиционного правонацистского правительства, которое привело к власти Гитлера, он продолжал служить комиссаром по ценам и при Гитлере с 1933 по 1936 год. Друзья одобряли решение Гёрделера продолжать службу в этом ведомстве, потому что так он мог бороться с политикой Гитлера с более выигрышной позиции. Говорят, что он старался помешать планам Гитлера по перевооружению, настаивая на публикации государственного бюджета, чтобы показать рост государственного долга, который в противном случае нацистам удалось бы скрыть. Гёрделер вступил в яростную схватку с Ялмаром Шахтом, обвинив его в том, что он способствует осуществлению нацистских планов по подчинению всего мира. Вполне возможно, что низкое мнение Гёрделера о Шахте, который по-настоящему никогда не был предан никакой цели и никакому человеку, стало причиной того, что Шахт не был допущен в узкий круг главных заговорщиков. Его случайные появления на поле антигитлеровских интриг будут описаны в следующей главе.

Чиновничья карьера Гёрделера закончилась в 1936 году вскоре после того, как он был назначен бургомистром Лейпцига на очередной двенадцатилетний срок. Нацисты оказывали ему достаточно сильное противодействие, и, возможно, он не был бы переназначен, если бы не тот факт, что им не хотелось раздувать проблему накануне проведения в Берлине Олимпийских игр. Тем не менее бургомистром он пробыл лишь недолгое время. Нацистская партия настаивала на сносе памятника немецкому композитору, еврею по национальности, Мендельсону, который главные годы своей жизни провел в Лейпциге. Гёрделер отказал. Но во время его отсутствия в городе нацистские штурмовики все же убрали памятник. Когда Гёрделер по возвращении узнал об этом, он сразу же подал в отставку. Вполне возможно, что этот инцидент стал поворотной точкой в его карьере. С этого момента и до самой смерти он посвятил себя свержению нацистского режима.

В 1937 году Гёрделер посетил Соединенные Штаты и Англию. Он приехал в Америку, чтобы предупредить о намерениях нацистов и понять, может ли антинацистское движение в Германии рассчитывать на какую-то поддержку. В Вашингтоне он встречался с рядом правительственных чиновников, известными общественными деятелями и наиболее видными немецкими беженцами. Гёрделер пытался убедить народ этой страны, так же как и народ Англии, что в Германии есть противники нацизма.

Во время своего пребывания там он написал политическое завещание, которое предполагалось опубликовать только с его согласия или в случае его смерти. Гёрделер хорошо понимал, что, возможно, его дни сочтены. Завещание представляет собой обвинительный акт в отношении действий, политики и намерений нацистов и заканчивается анализом причин, которые, по мнению Гёрделера, вынудят нацистов «повернуть против самой христианской веры, если они хотят остаться у власти. Борьба с отдельными церквями является лишь подготовкой и прикрытием для настоящей борьбы. И это будет борьба против христианства как такового».

Несмотря на то что Гёрделер сознавал опасность нацизма, он сильно преувеличивал численность и влияние противостоящих ему незначительных антинацистских сил Германии. В силу присущего ему по характеру оптимизма Гёрделер часто принимал планы за реальность, а намерения за свершившиеся факты. Будучи революционером, он, вероятно по наивности, слишком полагался на способность других людей к действиям. Как и генерал Бек, он надеялся и верил, что немецкий народ придет в себя прежде, чем будет слишком поздно. Вместе с тем Гёрделер был одним из немногих немцев, имевших зарубежные связи, видевших, на что направлена внешняя и внутренняя политика Германии, и имевших достаточно мужества, чтобы говорить об этом честно и открыто.

Гёрделера часто называют реакционером-романтиком, но его большое личное мужество и непоколебимое неприятие нацизма после 1936 года не вызывают сомнений. Он часто выглядел бесстрашным и неосторожным, навлекая на самого себя подозрения гестапо. Когда один генерал, которого Гёрделер пытался убедить, воспротивился на том основании, что Гёрделеру легко подталкивать других к действиям, за которые ему не придется платить, тот, по рассказам, тут же написал обвинение нацизму и призыв сбросить этот режим и вручил его генералу. «Я хочу, чтобы вы знали, — сказал он, — что я готов взять на себя всю полноту личной ответственности за свои действия и в этой борьбе рисковать своей жизнью». Гёрделер так и сделал, за что заплатил самую высокую цену.

В нацистской Германии телефоны прослушивались, почта просматривалась, и в каждом слуге, водителе такси и посыльном подозревали возможного нацистского агента. Все главные участники заговора в разговорах и в письмах пользовались кодовыми именами. Места встреч постоянно менялись. Обычно собрания организовывали в домах тех членов заговора, которые считались вызывавшими наименьшее подозрение у властей. В числе таких мест был дом профессора Йенсена в Берлин-Далеме, дом Йоханнеса Попица в том же пригороде и дом доктора Сигизмунда Лаутера, врача-католика, возглавлявшего крупный берлинский госпиталь Святой Гертруды. Считалось, что доктор, постоянно принимающий пациентов, — это отличное прикрытие. Когда к заговору примкнул заместитель начальника резервной армии генерал Ольбрихт, стали часто использовать его помещения в военном министерстве на Бендлерштрассе в Берлине. Встречи никогда не проводились без крайней необходимости.

Со временем круг заговорщиков расширился и, как в других подпольных движениях, стал применяться принцип «ячеек». Каждый вновь примкнувший знал имена лишь нескольких других заговорщиков. В Третьем рейхе невозможно было полагаться даже на самых благонамеренных, поскольку мало кто мог выдержать гестаповские методы получения информации. И даже самая маленькая и незначительная ячейка не была застрахована от проникновения гестапо.

Внутренний круг постепенно расширился. Генерал Бек привлек других армейских офицеров, своих друзей и бывших коллег по Генеральному штабу. Гёрделер нашел союзников в деловых кругах, а завод Боша в Штутгарте обеспечил ему деловое «прикрытие» для поездок внутри Германии и за рубежом. Хассель привел ряд крупных чиновников министерства иностранных дел, включая последнего посла в Москве графа Вернера фон Шуленбурга. Попиц заручился поддержкой Альбрехта Хаусхофера, сына гитлеровского геополитика, который сам являлся преподавателем геополитики в Берлине. Привлечены были и такие умеренные консерваторы, как барон Карл Людвиг фон Гуттенберг, редактор хорошо известного католического издания Weisse Blatter и Макс Хаберман, одно время возглавлявший профсоюз «белых воротничков». Также к нему примкнули некоторые бывшие центристы и друзья канцлера Брюнинга, включая Пауля Лежен-Юнга, доктора Йозефа Бирмера и Андреаса Гермеса.

Люди из ближнего круга занимались в основном планированием. Но план нужно было исполнить, и в полицейском государстве Гитлера для этого требовалась помощь военных.

Поначалу высшее германское командование смотрело на нацистов как на выскочек, бездарей и дебоширов. Но когда многие промышленники увидели в гитлеровской демагогии оружие против коммунизма, большая часть офицеров стала относиться к ней как к антидоту от пацифистского интернационализма левых. Динамичный революционный характер нацизма не воспринимался серьезно. Тем не менее по-настоящему генералы были не в восторге от назначения Гитлера канцлером и надеялись, что консерваторы старого пошиба, которые вошли в правительство вместе с нацистами — Гутенберг, Нейрат, Сельдте, Папен, — постепенно подсидят этого «бездарного капрала» и, в конце концов, возьмут его под контроль и раздавят.

Случилось прямо противоположное. С помощью своего ловкого и амбициозного министра обороны фельдмаршала Вернера фон Бломберга Гитлер обманул группу высших офицеров обещаниями крупного перевооружения армии и возвращения привилегий офицерского сословия, которыми оно пользовалось при кайзере. Одним из первых и самых преданных новообращенных стал генерал Вальтер фон Рейхенау. Другие генералы, такие как Браухич, Бок, Рунштедт, Лееб и Лист, заняли удобную позицию, заявляя, что рейхсвер вне политики. Чего нельзя сказать про генерала фон Шлейхера, человека политизированного и познавшего вкус власти во время короткого периода пребывания в должности канцлера. Он утверждал, что военные должны иметь решающее влияние в германской политике, и как следствие — вполне логичное — стал первой заметной жертвой нацистов среди военных.

Первоначальное отношение к власти нацистов со стороны тех офицеров, которых интересовала только профессия, хорошо описано начальником экономического управления германского военного министерства генералом Томасом, который позднее примкнул к заговору против Гитлера. В 1945 году, в первую годовщину покушения 20 июля и после того, как он был освобожден союзниками из нацистского концлагеря, Томас написал своей жене:

«Я усердно трудился, выполняя свою работу, поскольку сознавал, что безоружная Германия не могла существовать в окружении хорошо вооруженных стран, и в этом была опасность для мира. Вопреки Версальскому договору западные державы не разоружились, а Россия вооружилась до крайности. Следовательно, нужно было что-то делать и в Германии. Когда весной 1936 года Гитлер вновь ввел воинскую повинность, западные державы не возражали. Оккупация Рейнланда прошла без последствий, если не считать подписания Англией военно-морского соглашения с Гитлером. В результате каждый разумный немец понял, что западные державы видят в Германии бастион против большевизма и приветствуют ее перевооружение».

В аффидевите маршала фон Бломберга, зачитанном перед международным трибуналом в Нюрнберге, он описал отношение немецких генералов к нацистам после их прихода к власти следующим образом:

«До 1938–1939 годов генералы не возражали Гитлеру. Не было никаких причин возражать ему, поскольку он добивался тех результатов, которых они желали. Затем некоторые генералы начали осуждать его методы и утратили уверенность в разумности его суждений. Однако в целом они не смогли предпринять каких-то определенных действий против него, хотя некоторые попытались это сделать, за что в результате поплатились жизнью».

Кровь, пролившуюся 30 июня 1934 года, часто объясняют как уничтожение внутри нацистской партии тех наивных, которые всерьез воспринимали социалистическую фразеологию Гитлера и ее главных выразителей Рёма и Грегора Штрассера. Но это лишь одна часть ответа. Другая состоит в том, что бойня была направлена одновременно и против консерваторов Папена, и против политизированной части армии, возглавляемой генералом Шлейхером. В ходе чистки 1934 года стала очевидна степень распространения нацистской заразы среди генералов. Наиболее амбициозные из них, прежде всего Бломберг и Рейхенау, сотрудничали с нацистами. Другие сохраняли толерантное молчание, тогда как Шлейхер и его политический соратник Бредов были убиты. Генералов вознаградили. Гитлер навсегда отказался от попытки создать из отрядов штурмовиков (СА) военного соперника рейхсвера.

Через месяц умер президент Гинденбург, оставивший в качестве своей последней воли, по поводу которой ходило множество слухов, рекомендацию, чтобы Гитлер, будучи канцлером, стал также его преемником на посту президента. Было ли его завещание фальшивкой, как утверждают многие, или оно стало порождением сознания старого больного человека (его поместье в течение года охраняли эсэсовцы, и, кроме нацистов, практически никто не имел туда доступа), уже не имело для Германии никакого значения. Гитлер сразу же объединил обе должности в своих руках, легализовав, таким образом, наименование «фюрер», и объявил, что каждый, кто служит в вооруженных силах Германии, обязан принести клятву верности лично Адольфу Гитлеру. Вскоре после этого свастика, раньше являвшаяся символом только нацистской партии, а не рейха, была вышита на серых армейских мундирах и на официальном флаге Германии. Никто не возражал.

В такую циничную эпоху, как наша, мы склонны невнимательно относиться к тому, какое значение придавал своей клятве немецкий офицерский корпус. В действительности она стала важным фактором нацистского контроля над вермахтом. Ниже приведен буквальный перевод клятвы, как он была учреждена Гитлером:

«Давая эту святую клятву, я клянусь Богом, что буду беспрекословно подчиняться фюреру германского рейха и его народа, Верховному главнокомандующему германскими вооруженными силами Адольфу Гитлеру, и что, как храбрый солдат, я буду в любое время готов отдать жизнь за эту клятву».

Если бы немецкий офицерский корпус давал эту клятву своей стране, ее конституции или народу Германии, Гитлер не смог бы так долго оставаться в безопасности. Лишь немногие генералы не приняли такой примитивной концепции и поставили свой долг перед страной выше этой клятвы.

В ходе расследования в Нюрнберге генерал Франц Гальдер, который позднее стал преемником генерала Бека на посту начальника Генерального штаба сухопутных войск и который не раз был на пороге того, чтобы действовать в интересах заговора, так объяснял стоявшую перед ним дилемму:

«Гальдер. Вы упрекаете меня в том, что я вопреки своим обязанностям пытался свергнуть Гитлера и что я был готов свергнуть Гитлера.

Следователь. Пожалуйста, будьте уверены, что если бы я и стал вас в чем-то упрекать, то лишь в том, что вы не свергли Гитлера.

Гальдер. Могу я высказать личное соображение? Я последний представитель мужского пола из семьи, члены которой в течение трехсот лет были солдатами. Я знаю, что такое воинский долг. И еще я знаю, что в словаре немецкого солдата не существует таких слов, как «измена» и «заговор против государства». Передо мной встала чудовищная дилемма человека, обязанного исполнять воинский долг и долг, который я считал более высоким. Множество моих старых товарищей оказались перед такой же дилеммой. Я выбрал решение в пользу долга, который считал выше. Большинство моих товарищей сочли, что долг перед флагом выше и важнее. Будьте уверены, это худшая дилемма, которая может встать перед солдатом. Вот что я хотел объяснить».

Сила этой клятвы и как принуждения к лояльности, и как прикрытия для апатии и страха давала о себе знать до самых последних дней войны. В конце апреля 1945 года я из Швейцарии вел переговоры о капитуляции немецких войск в Северной Италии. Все было подготовлено: посол от генерала фон Фитингофа, командующего армией на Итальянском театре военных действий, согласился с условиями капитуляции, которые уже подписал фельдмаршал Александер в штаб-квартире союзников в Казерте. Все, что оставалось, — это объявить условия и ввести их в действие, когда генерала Фитингофа перевели в подчинение фельдмаршалу Кессельрингу, назначенному командующим немецкими войсками в Италии. Чтобы добиться ратификации договоренностей, была проведена напряженная часовая беседа по телефону между немецкой штаб-квартирой в Италии и штабом Кессельринга, в то время находившимся в австрийском Тироле. Все происходило 30 апреля. Для принятия условий Александера важна была каждая минута.

Несмотря на сообщение о том, что Гитлер при смерти, упрямый старый вояка Кессельринг, верный тому, чему его учили, категорически отказывался от любых действий, пока официальное объявление о смерти Гитлера не освободит его от клятвы, данной фюреру. Тот факт, что дальнейшее сопротивление было бесполезно и что генералы, командовавшие войсками на Итальянским театре военных действий, несмотря на свою клятву, уже согласились сдаться, Кессельринга не интересовал. К счастью, через несколько часов пришло объявление о смерти Гитлера, которое спасло положение, и капитуляция состоялась. Но Кессельринг остался верен своей клятве.

Несмотря на клятву, на постепенное проникновение нацистского элемента в армию после 1934 года, на такие успехи, как перевооружение, введение воинской повинности и оккупация Рейнланда, что произвело на генералов огромное впечатление, у Гитлера все еще оставалась причина сомневаться, все ли офицеры Генерального штаба последуют за ним в его агрессивной политике. Генералы, безусловно, сознавали ограниченность военного потенциала Германии в случае мировой войны и не хотели, чтобы она началась из-за какой-нибудь импульсивной выходки бывшего капрала. Как сказал генерал Бек моему другу полковнику Труману Смиту, американскому военному атташе в Берлине, в судьбоносные предвоенные дни: «Гитлер погубит Германию. Он сильно преувеличивает нашу военную мощь. Рано или поздно произойдет катастрофа. Неужели вы не можете что-нибудь сделать, чтобы помочь моей бедной стране?»

Движимый какой-то внутренней необходимостью, обманутый иллюзией того, что уступки потакавшего ему внешнего мира являются его личными достижениями, Гитлер в 1938 году был не склонен слушать генералов, предупреждавших, что присоединение Австрии к рейху, если таковое произойдет, повлечет за собой применение силы. Раньше они всегда ошибались, а Гитлеру нужно было получить Австрию. Настало время покончить с «пораженчеством» высшего командования.

И Геринг, и Гиммлер уже давно плели интриги, чтобы взять верх над военным министерством и консолидировать нацистский контроль в вооруженных силах. В качестве дальнейшего шага в этом направлении они хотели избавиться от военного министра Бломберга. Он был глупым человеком и одним из самых подобострастных сторонников Гитлера. Тем не менее не пользовался доверием фанатичных нацистов. Они не могли забыть, что он был одним из реакционеров, сохранившим свое кресло в кабинете, унаследованном Гитлером в 1933 году. К тому же он стоял на пути их амбиций. Он должен был уйти.

Вскоре такая возможность подвернулась. Незадолго до нацистского переворота в Австрии, в январе 1938 года, Бломберг женился на своей секретарше, простой женщине по имени Эрна Грюн. Гитлер был одним из официальных свидетелей на свадебной церемонии. Почти сразу же весь Берлин узнал, что Эрна Грюн и ее мать держали массажный кабинет в сомнительном районе Берлина и сама фрейлейн Грюн была проституткой. К этому добавилось то, что с большой вероятностью в ведомство Бломберга ее внедрил Гиммлер. В любом случае именно Гиммлер довел ситуацию до сведения Гитлера, и Бломберга сняли.

За устранением Бломберга и Фрича и созданием нацистского высшего командования, описанного выше, последовала замена Нейрата на Риббентропа в кресле министра иностранных дел и Шахта на Функа в кресле рейхсминистра экономики. Элитные отряды охраны — СС — были трансформированы из отрядов охраны лидеров партии в военную организацию, полностью встроенную в вооруженные силы, но находящуюся вне юрисдикции Генерального штаба. Члены СС были призваны стать политическими комиссарами и осведомителями в частях регулярной армии и со временем превратились в важный элемент нацистского контроля над ней.

Таким образом, внутренняя подготовка к внешней агрессии завершилась. Австрия была взята.

Кризис по поводу чехословацких Судет, разразившийся летом 1938 года, породил среди заговорщиков Бека — Гёрделера ощущение, что время для удара пришло. Многие члены Генерального штаба открыто высказывали опасения по поводу войны на два-три фронта, и в июле командующий сухопутными войсками на западе полковник Вильгельм Адам подал в отставку в знак протеста против агрессивных намерений Гитлера. Заговорщики подбирались к одному генералу за другим, предъявляя им доказательства — которые на этот раз считали неоспоримыми, — что Гитлер ведет Германию к общеевропейской войне.

Генерал Бек, по-прежнему занимавший пост начальника Генерального штаба, решил обнародовать свое несогласие с войной и отправил на рассмотрение Генерального штаба меморандум, где доказывал неспособность Германии победить в общеевропейской войне. Основой для меморандума послужило проведенное рядом высших генералов зимой 1937 года исследование стратегических возможностей Германии в случае войны, в которой примут участие Франция и Чехословакия. Результатом исследования стал тот факт, что, несмотря на первоначальный успех, который можно ожидать в противостоянии с Чехословакией, как более слабым соперником, окончательное поражение Германии на Западе неизбежно. Кроме того, в своем меморандуме Бек заявлял, что любой вооруженный конфликт, где бы он ни возник, приведет к мировой войне. Согласно показаниям генерала Гальдера в Нюрнберге, преемник Бломберга Браухич одобрял идеи, высказанные в меморандуме Бека, и сам передал его содержание ряду генералов, не являвшихся членами Генерального штаба. Гитлер услышал о меморандуме еще до того, как он дошел до него по официальным каналам, и потребовал его себе. Когда Браухич передал меморандум Гитлеру (июль 1938 г.), он предостерег фюрера от любых шагов, способных привести к войне. Гитлер отмахнулся от этих предостережений. Его интересовало только одно: кто читал меморандум.

Действуя через одного высокопоставленного чиновника министерства иностранных дел, который участвовал в заговоре, и при содействии адмирала Канариса и генерала Остера из абвера, Бек сообщил британцам о планах Гитлера и побудил Британию сделать однозначное заявление, что любое нарушение чешского нейтралитета означало бы войну. Заговорщики считали, что после такого заявления высшее командование германской армии преисполнится уверенности в себе и сплотится против Гитлера. К тому времени, а именно на второй неделе сентября, когда послание Бека дошло до британского правительства, уже было принято решение отправить Чамберлена на встречу с Гитлером в Берхтесгадене. Но Бек этого не знал и созвал группу высших командиров армии на совещание.

На этом совещании он заявил, что Германия стоит на пороге конфликта с остальным миром и что для Германии он закончится катастрофой. Он сказал, что готов пойти на конфронтацию с Гитлером и отказаться действовать против Чехословакии и попросил своих коллег дать обещание последовать его примеру, если, как он предвидел, его отказ не произведет впечатления на фюрера и он подаст в отставку. Через несколько дней у Бека произошел разговор — последний — с фюрером. Бек сказал Гитлеру, что не может взять на себя ответственность за военную ситуацию, к которой армия, по его мнению, не готова. Гитлер, к тому времени уже осведомленный (из меморандума) о взглядах Бека, ответил, что готов принять его отставку. Но чтобы не подрывать боевой дух офицеров более низкого ранга и солдат, уход Бека будет храниться в секрете еще месяц.

Обязанности генерала Бека в этот период взял на себя генерал Гальдер, позднее ставший преемником Бека в должности начальника Генерального штаба. Такое отклонение от договоренности с Беком Гальдер объяснял тем, что он намеревался совместно с заговорщиками действовать против Гитлера. Вкратце план состоял в том, что высшее командование армии уберет Гитлера. Генералу фон Вицлебену предстояло отвечать за непосредственную связь с вооруженными силами, но приказы должен был отдавать командующий сухопутными войсками генерал фон Браухич и начальник Генерального штаба генерал Гальдер. Согласно показаниям, данным Гальдером американским военным следователям в Нюрнберге, после свержения Гитлера предполагалось установить военную диктатуру, временным главой которой стал бы генерал Браухич. Диктатура должна была сохраняться до тех пор, пока германское государство и немецкий народ не будут денацифицированы. В целях просвещения немецкого народа после ареста Гитлера адмирал Канарис подготовил полный список преступлений нацистов.

Однако предполагалось, что генералу Браухичу сообщат об этом только в самую последнюю минуту. «Я никогда не говорил об этом с Браухичем определенно, — засвидетельствовал генерал Гальдер. — Но он знал о моем отношении и имел представление о происходящем. Однажды он зашел ко мне, когда у меня был Вицлебен. Вицлебен говорил так, что Браухич не мог не понять всего, если только он не был глухим. В случае если бы заговор закончился неудачно, я должен был сделать так, чтобы мой командир остался незапятнан. Я мог рисковать своей головой, но не чьей-то еще».

В самый последний момент Гальдер предположил, что было бы лучше, если бы правительство после Гитлера возглавил гражданский. Предлагалось, что это мог бы быть Нейрат, а также Отто Гесслер или Густав Носке, которые занимали кресло военного министра в период Веймарской республики. Однако было отмечено, что такое правительство не пользовалось бы большой популярностью. И Гесслера, и Носке презирали воинствующие левые. К тому же эти двое определенно были фигурами из прошлого, не способными понять проблемы, с которыми столкнулось бы любое правительство, пришедшее после Гитлера.

Из того, что рассказал Гальдер американским следователям, очевидно, что, хотя на тот момент он был согласен с необходимостью устранения Гитлера, политическая программа заговорщиков его не устраивала. Он сетовал, что ни у кого из людей, подталкивавших его к действию — имелись в виду Гёрделер, генерал Бек, адмирал Канарис, генерал Остер и Ялмар Шахт (с ним консультировались на определенных этапах заговора), — не было четкого одобренного всеми плана. Более того, Гальдер был не уверен в благоразумии Гёрделера, а Шахту он сказал: «Люди, которые привели Гитлера к власти, должны избавиться от него… Вы выбрали Гитлера, вы дали ему власть. Мы, военные, не имеем права голосовать». И когда бы ни обсуждались политические вопросы, Гальдер говорил: «Я солдат, а не политик».

Однако, несмотря на неопределенность политических планов, Гальдер был готов — по крайней мере, так он говорит — продолжать работу, как и Вицлебен в Берлине. Гальдер согласился, что для успешного осуществления военного переворота необходимо было выполнение следующих трех условий:

1. Наличие решительного лидерства с четко определенной ответственностью.

2. Страх немецкого народа перед войной, который должен был заставить его обменять Гитлера на мир.

3. Правильный выбор времени. Приказ Гитлера о нападении на Чехословакию стал бы сигналом к нанесению удара.

Ожидалось, что Гитлер вернется в Берлин 14–15 сентября после нюрнбергского съезда партии, и заговорщики ждали, чтобы «птичка вернулась в свою клетку», как назвал это Остин. Однако возникли проблемы, поскольку Гитлер решил перед возвращением в Берлин заехать в Берхтесгаден, а 14 сентября Чемберлен объявил, что намерен посетить Гитлера в Берхтесгадене. Заговорщиков охватили сомнения. Генерал Бек настаивал, что по сути дела ситуация не изменилась. Но большая часть пребывавших в поисках легкого выхода из положения утверждали, что самая главная предпосылка, при которой они предполагали действовать, а именно тот факт, что Гитлер ведет страну к войне в Европе, больше не существует. Разногласия среди заговорщиков отчасти улеглись, когда переводчик Гитлера доктор Пауль Шмидт прислал им сообщение, что Гитлер намерен предложить Чемберлену неприемлемые условия. Следовательно, снова возникала опасность войны. Тогда было решено, что возвращение Гитлера в Берлин станет сигналом к началу путча.

После второго визита Чемберлена к Гитлеру война стала казаться делом решенным. Генерал Остер и Шахт спросили Гальдера, хочет ли он по-прежнему действовать. Готов ли он арестовать Гитлера? Гальдер уклонился от ответа и высказался в пользу убийства, которое можно было бы представить как несчастный случай. Кроме того, он хотел произвести определенную передислокацию войск, которая могла бы оказаться полезной в случае, если такой несчастный случай произойдет, и разместить дивизию сухопутных войск под командованием генерала Эриха Гёпнера в Тюрингии, чтобы отрезать элитные части СС, находящиеся в Мюнхене, если они попытаются предпринять бросок для освобождения Берлина. Генерал фон Вицлебен, командующий Берлинским военным округом, по-прежнему был готов действовать, и заместитель Остера Ганс Гизевиус прибыл в штаб Вицлебена, чтобы помочь подготовить чрезвычайные декреты и указы. От Артура Небе, связного заговорщиков в гестапо, доставили список секретных баз СС. Они были нанесены на карту, которую вручили командующему Потсдамской дивизией генералу фон Брокдорфу, участвовавшему в заговоре. Абвер сообщил, что нацистам стало известно о колебаниях британского правительства, и это ужесточило позицию Гитлера. Телефонную линию между Лондоном и Прагой, проходившую через Германию, поставили на прослушку, и телефонные переговоры чешской миссии в Лондоне с министерством иностранных дел в Праге были записаны.

26 сентября Гитлер произнес в Спортспаласт страстную речь, в которой пообещал, что «Судеты станут моим последним территориальным требованием в Европе». 27-го он приказал одной из новых танковых дивизий провести парад в Берлине, чтобы внушить людям воинственное настроение. Но даже появление войск перед рейхсканцелярией не вызвало у толпы большого энтузиазма, и лишь несколько рук взлетели вверх в нацистском приветствии. Гитлер был в ярости. Чтобы оценить общественное мнение, Геббельс объехал город в открытой машине и сообщил, что, даже если их судетских соплеменников притесняли, берлинцы не хотят воевать. Тем не менее генерал Остер сообщил заговорщикам, что война с Чехословакией вот-вот будет объявлена. Рано утром 28-го связной заговорщиков из Лондона телефонировал в Берлин, выразив уверенность в том, что любой акт агрессии со стороны Гитлера будет означать общеевропейскую войну. Это сообщение придало заговорщикам новый импульс, и военный переворот был назначен на следующий день. Даже колеблющийся Браухич — факт, подтвержденный надежными источниками, — пожелал действовать.

Однако около 11 утра 28-го в министерство иностранных дел Германии поступил срочный звонок от итальянского министра иностранных дел. Риббентропа не оказалось на месте, и граф Чиано попросил соединить его с итальянским послом Аттолико. Министерство иностранных дел, как обычно, подслушало эту беседу, и позже заговорщикам передали следующий разговор между взявшим у Чиано трубку Муссолини и итальянским послом в Берлине:

«Муссолини. Это говорит дуче. Вы меня слышите?

Аттолико. Да, я вас слышу.

Муссолини. Скажите, что мне нужно немедленно поговорить с канцлером. Передайте ему, что британское правительство через лорда Перта попросило меня о посредничестве в вопросе Судетов. Скажите канцлеру, что я и вся фашистская Италия на его стороне. Решать должен он. Но передайте, что я готов принять предложение. Вы меня слышите?

Аттолико. Да, я вас слышу.

Муссолини. Поторопитесь!»

В полдень Вицлебен пришел к Гальдеру, чтобы получить приказ о начале путча. Во время их судьбоносного разговора поступило сообщение, что на следующий день в Мюнхене состоится встреча британского и французского премьеров с Гитлером. «В результате я отменил приказ, — сказал Гальдер, — потому что все основания для наших действий исчезли».

И еще Гальдер рассказал следующее:

«Потом приехал Чемберлен, и одним махом опасности войны удалось избежать. Вдохновленный Чемберленом и Деладье, Гитлер вернулся из Мюнхена бескровным победителем. Конечно, немецкий народ рукоплескал ему. Даже на оппонентов Гитлера из высшего офицерского корпуса его успех произвел огромное впечатление. Не знаю, могли ли гражданские люди понять, что это значит — одним росчерком пера устранить чехословацкую армию и лишить Чехословакию всех ее укреплений, оставив страну голой, как новорожденный младенец. Одним росчерком пера была достигнута победа.

Я хочу еще раз подчеркнуть исключительную важность, которую следует придавать этому Мюнхенскому соглашению, из-за впечатления, которое оно произвело не только на население, но и на вермахт. Начиная с этого времени постоянно можно было слышать присказку: „Ладно, фюрер как-нибудь справится этим, как он сделал в Мюнхене“». Смею добавить, что по возвращении Чемберлена в Лондон народ встретил его аплодисментами, хотя его-то поздравлять было не с чем».

Некоторые генералы продолжали говорить о путче, но возможность была упущена. Но что еще хуже, военные перестали верить гражданским заговорщикам, которые были уверены, что Британия и Франция не отдадут Гитлеру Чехословакию. Отчасти эта вера ожила, когда генерал Остер узнал от Кейтеля, что темпы перевооружения Германии после Мюнхенского соглашения не будут снижены, напротив, оно ускорится.

Разочарование, постигшее заговорщиков, хорошо отражено в письме, датированном 11 октября 1938 года, которое Гёрделер написал своему американскому другу:

«Развитие ситуации за последние недели нельзя назвать иначе как очень опасным. Немецкий народ не хочет войны, армия готова сделать все, что угодно, лишь бы ее предотвратить. Ее хотят только Гитлер, Гиммлер и Риббентроп. Нарастание проблем внутри страны вызывает у них тревогу. Вместе с тем они постоянно говорили армии, что ни Англия, ни Франция не смогут защитить Чехословакию. В Германии никто не хотел им верить. Но они оказались правы…

Гитлер и Геринг обманули весь мир. Между тем мир был предупрежден и проинформирован заблаговременно. Если бы к этим предупреждениям прислушались и кто-нибудь предпринял необходимые действия, сегодня Германия была бы свободна от своего диктатора и могла бы повернуть против Муссолини. В течение нескольких недель мы могли бы начать строить прочный мир, основанный на законности, разумности и достоинстве. Имея правительство, состоящее из порядочных людей, Германия совместно с Францией и Англией была бы готова решить испанскую проблему, убрать Муссолини и в сотрудничестве с Соединенными Штатами установить мир на Дальнем Востоке. Это могло бы открыть дорогу для сотрудничества в экономической и социальной сфере, для умиротворения конфликта между трудящимися, капиталом и государством, для обеспечения духовного и морального подъема и новых усилий по повышению уровня жизни в целом…

В своем стремлении избежать небольшого риска господин Чемберлен сделал войну неизбежной. Теперь Франции и Англии предстоит защищать свою свободу силой оружия, если они не хотят превратиться в рабов. Но сражаться им придется в гораздо худших условиях…»

Однако риск не был небольшим. Великобритания и Франция не могли быть уверены, что их твердая позиция в Мюнхене вызовет восстание в Германии. Гитлер не блефовал. Первый параграф секретных предписаний от 30 мая 1938 года, адресованных Гитлером высшему командованию по подготовке «зеленой операции» — кодовое название вторжения в Чехословакию, — гласил: «Мое неизменное решение состоит в том, чтобы в ближайшем будущем разгромить Чехословакию с помощью военных действий».

Гальдер был допрошен по поводу этого пункта:

«Вопрос. Если я правильно понимаю, вы говорите, что, если бы мистер Чемберлен не приехал в Мюнхен, ваш план был бы исполнен и Гитлер был бы смещен?

Гальдер. Я могу сказать только, что этот план был бы исполнен, но я не знаю, был бы он успешен, или нет».

Сейчас можно уверенно сказать: непосредственно перед Мюнхеном шансы на внутреннее восстание против Гитлера были выше, чем в любое другое время после него до тех пор, пока в 1943 году его военные успехи не пошли на спад. Британцев и французов нельзя обвинять в том, что они отказывались слишком доверять немецким генералам и гражданским, участвовавшим в заговоре, хотя, не сумев наладить с ними более устойчивую тайную связь, они утратили возможности, которые могли бы использовать в тонкой дипломатической игре. Однако их фатальная ошибка состояла в попытке справиться с кризисом вокруг Судетов без России. Осенью 1938 года Генеральным штабом владел страх перед войной на два фронта, который мог подтолкнуть его к участию в путче, если бы возникла уверенность в том, что безрассудство Гитлера приведет к конфликту не только с Англией и Францией, но и с Россией. То, что они этого боялись, очевидно. Сверхсекретные штабные планы, подготовленные уже к 15 августа 1938 года, содержали базовое предположение, что «Советский Союз, по всей вероятности, сразу же встанет на сторону западных держав».

Несмотря на Мюнхенское соглашение, заговорщики не отказались от своих намерений. В декабре они по каналам абвера узнали, что Гитлер планирует войти в Прагу и покончить с Чехословакией. Механизм по подготовке путча снова был приведен в движение, и снова Гёрделер, Хассель, Гизевиус и другие попытались убедить генералов, что на этот раз Британия и Франция окажут реальное сопротивление нацистам. Адмирал Канарис и несколько других сотрудников абвера говорили генералам, что на сей раз гражданские правы. Шахт выступал за немедленный арест Гитлера, или государственный переворот в целях сохранения мира. В конце концов генерал Гальдер пообещал убрать Гитлера, если война будет объявлена.

Этого не случилось. Оккупация всей Чехословакии вызвала всего лишь жалкие протесты. Заговорщики снова ошиблись, а уважение генералов к «лунатику», ведомому «счастливой звездой», лишь выросло, поскольку он всегда оказывался прав.

Самоуверенность Гитлера сделалась безграничной. В середине августа 1939 года, прямо перед объявлением о подписании пакта со Сталиным, он собрал своих генералов и произнес речь о предстоящей кампании в Польше. Он утверждал, что при его жизни война непременно должна была начаться, потому что в будущем, вероятно, никогда не будет человека, обладающего большей властью, чем я. Таким образом, мое существование является фактором огромной ценности. Но какой-нибудь преступник или идиот может уничтожить меня в любой момент». Поэтому нельзя терять времени. «Что же касается наших врагов, — продолжал Гитлер, — то это люди ниже среднего, люди неспособные к действию, не хозяева. Это жалкие червяки. Я видел их в Мюнхене». Единственное, чего Гитлер боялся, как он сказал генералам, это что в последнюю минуту какая-нибудь schweinehund[4] внесет предложение о посредничестве.

Когда генерал Томас незадолго до рокового 1 сентября сказал Кейтелю, что даже при нейтралитете России Германия не сможет победить, Кейтель, перебив его, заявил, что мировой войны не будет, поскольку французы слишком большие пацифисты, а британцы слишком большие декаденты, чтобы помогать Польше. Томас возразил: люди, хорошо знающие Британию и Францию, придерживаются другого мнения, и, возможно, Риббентроп неверно информировал фюрера. На что Кейтель ответил: «Вы заражены пацифистами, которые отказываются видеть величие фюрера».

С приближением 1 сентября, а с ним и войны, надежды заговорщиков снова пробудились. Генерал Гальдер по-прежнему заявлял, что готов отдать решающие приказы, и сделал так, чтобы за двадцать четыре часа до объявления войны его предупредили об этом. По его подсчетам, двадцати четырех часов будет достаточно, чтобы арестовать Гитлера и распустить СС. Браухича снова взяли в оборот, и генерал Остер из абвера сказал ему, что Гитлер намерен снять фильм о фиктивном вторжении Польши в Германию, где люди из СС и заключенные концлагерей, переодетые в польскую форму, будут изображать нападение, и эту пленку он использует для оправдания немецкого вторжения в Польшу. Браухича снова просили попытаться убедить Гитлера, что мировая война будет проиграна. Однако это делалось больше для того, чтобы доказать Браухичу, что на этот раз Гитлер и нацисты действительно собираются воевать, чем в надежде как-то повлиять на Гитлера.

Помимо этих попыток воздействовать на генералов, заговорщики сделали несколько предостережений союзникам. Чиновник министерства иностранных дел Адам фон Тротт, выдающаяся роль которого в заговоре будет описана позже, поговорил с членами британского правительства в Лондоне. Ульрих фон Хассель еще раз посетил британского посла в Берлине Невила Хендерсона. Фабиан фон Шлабрендорф, который сыграл важную роль в покушении на Гитлера в 1943 году, тоже контактировал с британцами. Он рассказывал мне, что ушел от посла с чувством, что Хендерсон очарован нацистами и находился под большим впечатлением от нацистского съезда в Нюрнберге, который, по мнению Шлабрендорфа, был не чем иным, как отвратительной демонстрацией массовой истерии.

24 августа 1939 года (Гальдер называет 26 августа) Гитлер отдал приказ о нападении на Польшу, не известив об этом Гальдера. Спустя три часа он отменил приказ. Мобилизация была остановлена, но не настолько быстро, чтобы предотвратить немецкое наступление по Яблуновскому перевалу из Чехословакии в Польшу. У Гитлера сделался нервный припадок, и генералы решили, что непосредственный кризис миновал. За всю историю в Германии ни разу не объявлялась мобилизация, которую затем отменяли. «Это означает пятьдесят лет мира», — воскликнул Канарис, когда услышал об отмене приказа. Об отмене первого приказа о нападении стало известно лишь совсем недавно. Мотивы отмены до сих пор не ясны. Возможно, Гитлер решил выждать неделю, чтобы получить все преимущества своего пакта с русскими, который Кейтель назвал «величайшим актом, когда-либо заключенным германским государственным деятелем».

Последние мирные дни Гитлер провел почти в полной изоляции и не виделся практически ни с кем, кроме Гиммлера и Риббентропа. Оба подталкивали его к войне. Он действительно провел еще одно совещание со своими генералами, чтобы проинформировать их о том, что после завоевания Польши с ее населением следует обходиться с безжалостной суровостью. Гитлер великодушно заметил, что если генералы не захотят брать на себя труд проведения политических ликвидаций, которые будут необходимы, фюрер не станет настаивать, но прикажет, чтобы эту задачу выполнили СС. Как бы там ни было, сама надежда на возрождение Польши должна быть уничтожена, и это означало казни тысяч аристократов, интеллектуалов и священнослужителей. Гитлер просил только об одном: чтобы армия не мешала СС. Никто из генералов не возражал.

Через несколько дней Гитлер отдал приказ о вторжении в Польшу. Своих генералов он предупредил не за двадцать четыре, а за двенадцать часов. И никакого путча не произошло. Генерал Гальдер объяснял, что акция просто была отложена до первого поражения после начала войны. Не понимая, что британцы и французы не начнут крупномасштабных бомбардировок городов, военные участники заговора ждали, что Рур и Рейнланд будут подвергаться нападениям. Тогда немецкий народ осознает, что война не будет «кампанией, усыпанной цветами, как это было, когда немцы входили в Австрию и в Чехословакию». Но поражений не было. Рур бомбили листовками.

Война не остановила заговорщиков. Она лишь создала дополнительные трудности, и наиболее слабые из участников отошли в сторону.

Отставной генерал фон Хаммерштейн, которого никогда не приходилось убеждать действовать против Гитлера, был снова призван на службу прямо перед вторжением в Польшу и назначен командовать одной из немецких армий на Рейне. Ему удалось организовать приезд фюрера в свой полевой штаб, где он собирался арестовать Гитлера, как только тот появится. Сообщение об этом было передано британцам Фабианом фон Шлабрендорфом сразу же после того, как они 3 сентября 1939 года закрыли свое посольство. Но Гитлер отменил обещанный визит и вскоре после этого снова отправил Хаммерштейна в отставку.

После того как Польша была захвачена и поделена между Германией и Россией, Гитлер, делая мирные предложения, стал готовиться к вторжению в Голландию и Бельгию и одновременно с этим к нападению на Францию. Практически весь Генеральный штаб выступил против того, чтобы начинать такую масштабную кампанию в конце года. Генералы бронетанковых войск, в том числе Гудериан, Рейхенау и Гёпнер, единодушно считали, что состояние почвы будет препятствовать действиям военной техники, а генералы от военно-воздушных сил (включая Геринга) настаивали, что ноябрьские туманы сделают невозможным эффективное использование авиации. Между Гитлером и Кейтелем, с одной стороны, и Браухичем и генералами Генерального штаба — с другой разгорелся ожесточенный спор. Браухич рассказывал заговорщикам, с которыми по-прежнему поддерживал связь, что не знает: он арестует Гитлера, или Гитлер арестует его.

Генерал Бек давил на Гальдера, чтобы тот начал действовать. Гальдер колебался, оправдывая себя тем, что не знает, как намерен поступить Браухич. «Если у Браухича не хватает мужества, чтобы принять решение, — сказал Бек Гальдеру, — вы должны сделать это за него и поставить его перед фактом». Гальдер ответил, что государственный переворот спровоцирует нападение врага.

Тем не менее Гальдер действительно советовал ряду командиров армейских соединений присоединиться к нему, чтобы совместно убедить Браухича отдать приказ об аресте Гитлера. Большинства командиров ответили отрицательно. Исключением был Вицлебен. Его сняли с командования Берлинским военным округом и назначили командующим армией на Западе. Являясь участником заговора с самых первых дней, он был готов действовать. Тем временем Хассель через свои связи в Ватикане попытался — правда, без особого успеха — узнать, воздержатся ли союзники от нападения на Германию, в случае если устранение Гитлера и нацистской партии приведет к внутренним беспорядкам. Такие гарантии были необходимы, чтобы ответить на возражения военной верхушки, опасавшейся, что успешный переворот будет означать революцию, а революция откроет дорогу иностранной оккупации.

Несмотря на неоднозначную позицию многих ведущих военных, заговорщики были убеждены, что, как только Гитлер начнет нападение на Запад, их шансы на успех будут упущены. Его требовалось остановить. При помощи Вицлебена Остер, Гизевиус и другие разработали новый план мятежа против Гитлера.

Альбрехт фон Кессель, служивший в министерстве иностранных дел и имевший отдаленное отношение к заговору, в своем дневнике, который он вел, находясь в Ватикане, приводит интересную версию провала этого путча:

«Где-то 4 ноября мне сказали, что все готово для переворота, который произойдет через несколько дней, когда Гитлер должен будет уехать из Берлина в инспекционную поездку. Даже скептики, никогда не верившие ни в один из предыдущих планов, на этот раз считали, что все действительно серьезно. Потом, утром 6 ноября, я узнал, что все отменяется. Никаких причин не называли. Объяснения я услышал позже. 5 ноября генерал, державший в руках все нити заговора, — я не знал его имени и не просил, чтобы мне его назвали, — должен был делать Гитлеру обычный доклад об армейских делах. В конце доклада Гитлер вдруг спросил, что он еще планирует. Генерал, ничего не подозревая, добавил несколько технических деталей. После этого Гитлер воскликнул: „Нет, я не об этом. Я смотрю на вас и вижу, что вы задумали что-то еще“». Генерал, с трудом сдерживая себя, изобразил удивление и непонимание и был милостиво отпущен. В панике он поспешил в Генеральный штаб и объявил заговорщикам, что их предали. Все, что планировалось, было отменено, и все возможные следы заговора спрятаны. Войскам, стоявшим за пределами Берлина, приказали выдвинуться на Западный фронт. Через несколько дней стало ясно, что никакого предательства не было и Гитлер ничего не знал о заговоре. Он просто интуитивно попытался „выстрелить в темноту“».

8 ноября в мюнхенском Бюргербройкеллер взорвалась бомба. Взрыв прогремел вскоре после того, как Гитлер вышел из здания, где произносил свою ежегодную речь в память «пивного пуча» 1923 года. Этот взрыв до сих пор остается загадкой. Некоторые свидетельства указывают, что бомба была заложена с ведома Гитлера и Гиммлера, чтобы укрепить «племенную лояльность» немецкого народа, или, как в случае поджога Рейхстага, оправдать новую волну репрессий. Я слышал о существовании фотографий, на которых рядом с Гитлером стоит офицер гестапо высокого ранга с часами в руке, чтобы быть уверенным, что фюрер уйдет вовремя. Другие приписывают это покушение коммунистам, действовавшим независимо от всех остальных заговорщиков-антинацистов. В недавно появившемся докладе заявлено, что этот взрыв был делом рук группы подпольщиков-социалистов. В любом случае заговорщикам пришлось залечь на дно, пока не минует шторм, поскольку гестапо, безусловно, эффективно использовало эту попытку покушения.

Точная дата вторжения на Запад еще не была установлена окончательно, но Гитлер готовился выступить в любой момент. (В протоколах Нюрнбергского процесса указано, что с 7 ноября 1939 года по 10 мая 1940 года решение о нападении менялось не меньше двенадцати раз. Роковой тринадцатый приказ был отдан 9 мая.) 23 ноября фюрер созвал своих высших военачальников и выступил перед ними с программной речью (рукописные записи того, что он сказал — короткие рубленые фразы, — находятся среди нюрнбергских документов): «Народ, у которого нет силы, чтобы драться, должен отступить. Сегодняшние войны не такие, как сто лет назад. Сегодня мы можем говорить о расовой войне. Сегодня мы сражаемся за нефтяные поля, каучук, богатства земли и т. д. Решение нанести удар никогда не покидало меня. Я хотел решить эту проблему рано или поздно. Под давлением было решено, что первым будет атакован Восток».

Потом, упомянув быструю победу в Польше, Гитлер сказал, что Восток можно удержать несколькими дивизиями, что Россия не представляет опасности и что «с Россией у нас пакт. Но пакты выполняют только до тех пор, пока они приносят пользу». Затем он описал необходимость нападения на Англию: «Англичане сильные враги, особенно в обороне». Но чтобы эффективно атаковать Англию или уморить ее голодом, нужно подобраться ближе к ее берегам. Полеты до Англии требуют так много топлива, что невозможно осуществлять действенные бомбардировки. Английская коммерция должна быть уничтожена при помощи минирования ее морских путей, поскольку Англия не может жить без импорта. Он продолжил:

«Постоянное минирование английского побережья поставит Англию на колени. Однако этого можно добиться, только если мы оккупируем Бельгию и Голландию. Для меня это тяжелое решение. Никому не удавалось добиться того, чего добился я. Во всем этом моя жизнь не имеет никакого значения. Я поднял немецкий народ на небывалую высоту, даже несмотря на то, что сейчас нас ненавидит весь мир. Я ставлю на карту все. Я должен выбирать между победой и уничтожением. Я выбираю победу. Это важнейший исторический выбор, сравнимый с выбором Фридриха Великого перед первой Силезской войной. Подъемом героизма Пруссия была обязана одному человеку. Даже его ближайшие советники склонялись к капитуляции. Все зависело от Фридриха Великого. Даже решения Бисмарка в 1866 и 1870 годах были не менее [?] важными. Мое решение неизменно. Я нападу на Францию и Англию в самый благоприятный ближайший момент. Нарушение нейтралитета Бельгии и Голландии нечего не значит. Когда мы победим, никто не станет задавать вопросов. Мы не будем нарушать их нейтралитет так глупо, как в 1914-м».

В декабре генерал Бек сказал послу фон Хасселю, что сделал все возможное, чтобы убедить Браухича действовать, пока не началась настоящая война на Западе. Он даже дал Браухичу понять, что он, Бек, намерен сам совершить государственный переворот, если Браухич предоставит ему свободу действий. Браухич ничем не выразил своей поддержки. Адмирал Канарис, который никогда не питал оптимизма в отношении военных, говорил Хасселю, чтобы тот оставил всякую надежду на генералов. 3 апреля 1940 года Гёрделер показал Хасселю письмо, в котором генерал Гальдер признавался, что изменил свое мнение и, поскольку Франция и Англия объявили Германии войну [sic], нужно воевать и компромиссный мир не имеет смысла. Гёрделер сказал, что Гальдер был страшно расстроен и, когда Гёрделер упомянул о его ответственности, расплакался. Хассель в своем дневнике подытожил свое отношение к генералам в этот период следующей фразой: «Похоже, эти генералы хотят, чтобы правительство Гитлера само приказало им свергнуть себя». Тем не менее те заговорщики в германской армии, которые продолжили свою работу против нацистов, позаботились о том, чтобы предупреждения об угрозе вторжения дошли до официальных лиц Бельгии, Голландии и других стран. Последующие заявления об этом, которые сделали мне Гизевиус и Шлабрендорф, подтвердил полковник Г.Дж. Сас, служивший в то время военным атташе Нидерландов в Берлине.

Полковник Сас очень хорошо знал генерала Остера, и тот полностью доверял ему. 6 ноября они вместе обедали, и Остер рассказал, что вторжение начнется 12 ноября. Сас отправился в Гаагу, чтобы передать эту информацию лично. Но, видимо, возражения военачальников, особенно генералов бронетанковых войск и авиации, а также надежды Гитлера получить мир, не отказываясь от Польши, привели к тому, что вторжение было отложено по крайней мере до нового года.

В начале января 1940 года немецкий курьерский самолет, летевший из Берлина в Рейнланд, приземлился — по-видимому, его к этому принудили — в Бельгии, недалеко от города Малин. Этот самолет вез подробные планы немецкого вторжения в Голландию и Бельгию. Некоторые утверждали, что вынужденная посадка была уловкой и что самолет был отправлен группой немецких антинацистов, чтобы предупредить бельгийцев о грядущем вторжении. Бельгийские власти, вполне естественно, подумали, что это обман, и не придали ему большого значения. Однако Геринг, а также генерал Остер и в его лице вся служба разведки были вызваны на ковер за свою беспечность. Остер рассказывал полковнику Сасу, что Гитлер разъярился, как дикий зверь, из-за отсрочки, вызванной необходимостью изменить планы вторжения[5].

Также полковник Сас получил от Остера предупреждение о том, что нападение планируется на январь. Он передал это своему правительству. Тот факт, что ни в ноябре, ни в январе нападения не случилось, безусловно, уменьшил эффект своевременного предупреждения, которое Сас сделал несколько месяцев спустя.

Когда в начале 1940 года Гитлер проинформировал Генеральный штаб, что собирается вторгнуться в Норвегию, генералы стали возражать на том основании, что невозможно будет скрыть подготовку к вторжению и английский флот не позволит немцам добраться до Норвегии. Гальдер и Браухич отказались разрабатывать план операции. Тогда Гитлер обратился к своему собственному штабу, целиком состоящему из людей, полностью подконтрольных ему, а именно к Кейтелю, Йодлю и генералу Варлимонту. Этот новый нацистский штаб рвался вторгнуться в Норвегию, поскольку среди прочего им очень хотелось опробовать новые немецкие парашютные и воздушно-десантные дивизии. Они убедили фюрера, что с Норвегией все будет просто.

И снова генерал Остер предупредил полковника Саса. Эти двое встречались часто, что было совсем не так трудно, как можно подумать. Для таких целей настоящее благословение — это затемнение, как я сам понял в Швейцарии. Обычно с наступлением темноты военный атташе Нидерландов навещал генерала Остера в его доме, расположенном в уединенном пригороде Берлина. За десять дней до 9 апреля 1940 года — даты нападения на Норвегию и Данию — Остер сообщил Сасу некоторые подробности плана вторжения. Полковник Сас рассказывал мне, что той же ночью проинформировал датского военно-морского атташе. Но датчане просто не поверили этому. Они практически ничего не сделали, чтобы предотвратить или хотя бы как-то затормозить вторжение. Однако, по словам полковника Саса, немцы каким-то образом узнали, что датчане были предупреждены о нападении, и провели тщательное расследование, но, к счастью, ни Сас, ни Остер не попались. Вместо этого по какой-то неизвестной причине подозрение пало на посольство Бельгии.

После вторжения в Норвегию, но до нападения на Францию и Нидерланды военные, участвовавшие в заговоре, по инициативе генерала Бека связались с бывшим канцлером Йозефом Виртом, убежденным антинацистом, жившим в эмиграции в Швейцарии. Они попросили Вирта задействовать свои англо-французские связи, чтобы установить намерения западных держав на тот случай, если произойдет военный переворот и им удастся сбросить Гитлера. Неопределенный уклончивый ответ пришел в то самое время, когда началось наступление на Западе.

Тем временем заговорщики предприняли несколько бесплодных попыток убедить отдельных фронтовых командиров в неизбежности поражения, если Гитлер нападет на Нидерланды и Францию. Генерал Томас объехал ряд генералов, включая Лееба, Бока, Рундштедта, Манштейна и Соденштерна, склоняя их отказаться от нападения на Голландию и Бельгию. Он уверял, что в ходе последующего кризиса Берлинский гарнизон арестует Гитлера и армия возьмет верх. Генералы вежливо слушали. Они одержали большие победы в Польше и Норвегии и, опьяненные перспективой завоевания всей Европы, не верили этому вечному скептику и критику Адольфа Гитлера. И еще они знали, что линия Мажино, протянувшаяся вдоль бельгийской границы, — это фарс. Пусть только двинутся танки!

Полковник Сас рассказал мне, что 3 мая Остер сообщил ему о начале наступления 10 мая. 4 мая Сас получил запрос от своего правительства, которое просило его подтвердить предупреждение, полученное от представителя Гааги в Ватикане.

В воскресенье перед началом наступления жена одного из немецких полицейских чиновников позвонила Сасу и сказала, что ее муж на несколько дней уезжает в Голландию. Сас сообщил своему правительству, что, насколько ему известно, нападение назначено на пятницу. Подозрения голландцев подтвердил тот факт, что те самые официальные лица, которые сыграли роковую роль во вторжении в Польшу, подали заявления на получение нидерландских виз.

В четверг 9 мая в правительственном районе Берлина воцарилась напряженная атмосфера. Сас и Остер встретились последний раз в жизни. Остер еще раз подтвердил, что приказ о начале наступления на Запад отдан. Они вместе пообедали. «Я чувствовал себя как на поминках», — рассказывал мне Сас.

После обеда Остер поехал в военное министерство на Бендлерштрассе, чтобы посмотреть, не произошло ли каких-нибудь изменений. Ничего не изменилось. «Эта свинья [обычный для Остера способ называть фюрера] уехал на Западный фронт, — рассказал Остер Сасу. — Надеюсь, мы с вами увидимся после войны». Но этому не суждено было случиться. Как говорил мне полковник Сас, генерал Остер был непреклонен в своем стремлении уничтожить Гитлера и, вероятно, ждал, что погибнет во время одной из таких попыток. Как и его шеф Канарис, он был фаталистом и, так же как он, был казнен нацистами. Полковник Сас вспоминал слова Остера, обращенные к его детям: «Дети, дети, какое у вас было солнечное, счастливое детство. Чего же еще вы ждете от жизни?»

Простившись с Остером, полковник Сас предупредил своего министра и бельгийского военного атташе. К его удивлению, через двадцать минут он смог дозвониться до Гааги и произнести зашифрованную фразу: «Завтра на рассвете, держитесь».

После того как захват Голландии, Бельгии, Люксембурга и Франции завершился, Гитлер триумфально вернулся в Берлин. Теперь генералы, которые предостерегали, что эта агрессия станет катастрофой для Германии, выглядели недоумками. Потребовалась настоящая катастрофа, чтобы разрушить чары, которыми Гитлер околдовал немецкий народ и немецкую армию.

Мир ждал германского вторжения на Британские острова. Опьяненный завоеванием Франции и уверенный в том, что Англия капитулирует, Гитлер колебался. Скорость, с которой проходили завоевания, не вписывалась в его график. Необходимый для вторжения в Англию флот не успели подготовить, а осень сменилась зимой. Тем временем воздушная битва за Британию была выиграна незабываемыми Королевскими воздушными силами Британии. Не имея превосходства в воздухе, начинать вторжение в Британию не представлялось возможным. Непокоренная Британия означала долгую войну, а долгая война требовала больше украинского зерна и кавказской нефти, чем дала бы Россия, на какие бы еще уступки ни пошел Гитлер.

В конце 1940 года, вероятно даже до его бурной встречи с Молотовым по поводу политики на Балканах, Гитлер приказал начать тайную подготовку к разгрому России. В то время Генеральному штабу ничего не сообщали. (Согласно показаниям фельдмаршала Паулюса в Нюрнберге, первоначальные директивы о нападении на Россию появились 12 декабря 1940 года.)

В начале 1941 года один из самых решительных заговорщиков, генерал Хеннинг фон Тресков, был назначен в штаб группы армий «Центр», которой в скором времени суждено было оказаться на русском фронте. В качестве адъютанта к нему присоединился Шлабрендорф. Тресков увидел возможность возобновить подготовку путча.

Целый ряд выдающихся штабных офицеров отнеслись к русской авантюре крайне скептически. От нее предостерегал Браухич и даже Геринг. Правдивые отчеты военного атташе Германии в Москве, генерала фон Кёстринга, и обзор ситуации в Советском Союзе, представленный абвером под руководством адмирала Канариса, заставляли многих генералов с уважением относиться к военной и экономической мощи русских. Кроме того, в германском рейхсвере всегда присутствовали определенные прорусские настроения. Но Гитлеру так часто удавалось выставить генералов с их предостережениями дураками, что они не могли отстаивать свои сомнения с истинной убежденностью.

Русская кампания была запущена в начале мая. «Упрямая позиция» югославов и греков отсрочила вторжение на шесть недель.

За несколько дней до нападения на Россию заговорщики узнали, что высшее германское командование получило приказы вести кампанию в России без оглядки на какие-либо правила ведения войны. Хассель отметил в своем дневнике, что 16 июня 1941 года Бек, Остер, Гёрделер и Попиц обсуждали, как они могли бы использовать эти приказы, чтобы убедить немецких военачальников в опасности антигуманной политики Гитлера. Они пришли к выводу, что Браухич, Гальдер и другие слишком слабы, чтобы противостоять решимости Гитлера втянуть армию в свою политику убийств и поджогов, которая до сих пор была прерогативой СС. Хассель называл их «безнадежные капралы». Генерал Бек выразил свой протест Браухичу и сказал, что командующий группой армий «Центр» генерал фон Бок отказался отдавать приказы об убийствах и что целый ряд командиров последовали примеру Бока. Но в своем дневнике Хассель смог отметить лишь следующее: «Конечно, прискорбно, что такие вещи будут происходить неорганизованно и быстро выдохнутся, вместо того чтобы внести свою лепту в дело организации переворота».

Тресков и Шлабрендорф сумели создать в штаб-квартире группы армий «Центр» определенную группу единомышленников, но вопреки их надеждам им не удалось убедить фон Бока выступить против вторжения в Россию. Однако, когда немцев остановили под Москвой, это стало переломным моментом в ходе войны. Даже несмотря на замерзшие танки Гудериана, Гитлер отдал приказ о безумном наступлении, которое так дорого обошлось немцам. В Генеральном штабе началось брожение, и заговорщики решили, что их шанс сбросить Гитлера определенно настал. Но все закончилось лишь тем, что Браухич и Гудериан лишились своих постов. Гитлер взял верх. В ходе дальнейших изменений у Бока забрали командование группой армий «Центр» и передали его Клюге.

С момента назначения Клюге Тресков и его товарищи начали его обрабатывать. Клюге в каком-то смысле боялся своих подчиненных. В присутствии Трескова Клюге был образцовым антинацистом, готовым действовать при первой же возможности. Но стоило Трескову скрыться из виду, как фельдмаршал начинал колебаться.

Влияние Трескова на Клюге объяснялось не только характером его личности. У Трескова были доказательства, что фельдмаршал получил от Гитлера 250 000 марок — деньги из личного фонда фюрера, не облагавшиеся налогами и нигде не учтенные, — и почти такой же драгоценный подарок в виде разрешения на строительство дома в его поместье, когда даже некоторые представители нацистской верхушки не могли раздобыть стройматериалы и рабочих. Тресков прожужжал Клюге все уши, повторяя, что он может искупить свой вечный позор — получение взятки от Гитлера, — только став человеком, который спасет Германию от нацистской тирании.

В какой-то момент 1942 года офицеры-антинацисты Восточного фронта смогли скоординировать свои усилия с заговорщиками в Берлине. Через генерала Остера, с которым он был когда-то знаком, Шлабрендорф и позднее Тресков встретились с начальником штаба резервной армии генералом Фридрихом Ольбрихтом, помогавшим Остеру создавать организацию в Берлине, Вене, Кёльне и Мюнхене в преддверии того дня, когда Гитлер будет свергнут. Тресков был уверен, что в скором времени немецкие армии на Восточном фронте ждет катастрофа, и это поражение можно будет использовать, повернув их против Гитлера. Гёрделер, Хассель и другие гражданские заговорщики были привлечены к обсуждениям с офицерами Восточного фронта, предоставившими себя в распоряжение группы Гёрделера. Однажды Гёрделер, которого его друзья из абвера снабдили фальшивыми документами, даже посетил фельдмаршала Клюге в его штаб-квартире в Смоленске.

К концу 1942 года заговорщики почувствовали, что ситуация складывается в интересующую их сторону. За победой британцев 8 ноября под Эль-Аламейном последовала высадка в Северной Африке. Через несколько дней началось контрнаступление, закончившееся для немцев катастрофой под Сталинградом, и русский паровой каток начал настоящее движение.

План состоял а том, что несколько армейских групп на востоке под командованием Клюге объявят, что ситуация стала совершенно отчаянной, и они больше не подчиняются приказам Гитлера. Фельдмаршал Вицлебен, который в то время был командующим на Западе, сделает такое же заявление. Надежные войска резервной армии под командованием Бека и Ольбрихта должны будут оккупировать Берлин и другие ключевые города и арестовать верхушку нацистской партии и гестапо.

Было решено, что первое заявление должно быть сделано командующим группировкой, подвергавшейся наибольшей опасности, — генерал-полковником фон Паулюсом, 6-я армия которого продолжала драться в Сталинграде. Два паулюсовских генерала, Вальтер фон Зейдлиц и Александр Эдлер фон Даниельс, в течение нескольких недель уговаривали Паулюса отказаться следовать чутью Гитлера. Советы начали контрнаступление, окружая 6-ю армию, и она оказалась отрезанной от большинства пунктов снабжения. Паулюс знал, что ему нужно 120 тонн снарядов в день, а получал 40; ему требовалось 60 тонн продуктов, а не 20, и 60 тонн горючего, вместо которых он получал от 10 до 20 тонн. И еще он понимал, что нужно немедленно отступить. Но фюрер желал, чтобы 6-я армия держалась.

В конце концов Паулюс согласился лететь к Гитлеру и рассказать ему об отчаянном положении 6-й армии. Гитлер пообещал ему маршальский жезл, и он вернулся, как раз вовремя, чтобы попасть в плен к русским. Даже оказавшись за колючей проволокой советского лагеря для военнопленных, Зейдлиц продолжал уговаривать Паулюса, чей бунт должен был стать сигналом начала антигитлеровского путча для немцев в Германии, и Паулюсу пришлось согласиться сотрудничать с комитетом «Свободная Германия» в Москве.

Битва под Сталинградом, ставшая крупнейшим поворотным пунктом войны, обнажила в глазах всех, кроме самых фанатичных нацистов, абсурдность военного лидерства Гитлера. Однако когда генерал Томас предложил Кейтелю сообщить Гитлеру, что боевой дух немецкого народа быстро падает из-за бессмысленных жертв под Сталинградом, Кейтель ответил: «Фюрера не интересуют подобные соображения. Он убежден, что если немецкий народ не хочет его понимать и сражаться, ему придется умереть». В ответ на предыдущий доклад, который Томас передал Кейтелю, чтобы тот проинформировал Гитлера, Кейтель написал: «Настоящим я запрещаю, чтобы фюреру показывали подобные доклады. От них больше вреда, чем пользы. На высшее руководство вермахта во главе с фюрером они влияют неблагоприятно и еще больше компрометируют личность генерала Томаса. У фюрера есть другие источники информации, и он скорее поверит им, чем своим генералам».

А что генералы? После поражения под Сталинградом было решено, что Клюге и Манштейн[6] должны лететь к Гитлеру и в качестве минимальной платы за продолжение службы потребовать, чтобы фюрер сделал их Верховными главнокомандующими на Востоке. Если он откажется, они открыто взбунтуются. Но Гитлер с легкостью обвел их вокруг пальца. Он держался любезно и убедительно, сделал им небольшие уступки, и оба больше никогда не возвращались к этой теме. Провал «сталинградского путча», как его назвали, ясно дал понять, что генералов нельзя принимать в расчет даже перед лицом военной катастрофы. Бек, который предвидел поражение под Сталинградом во всех подробностях, поклялся после свержения Гитлера отдать Паулюса и других генералов под трибунал. «Эти трусы сделают из меня, старого солдата, антимилитариста», — заметил он. Бек согласился с тем, что теперь единственный способ — это убийство, а Тресков и Шлабрендорф со своей группой предложили его осуществить.

Еще до того, как это решение было принято, Тресков, воспользовавшись своей дружбой с адъютантом Гитлера генералом Шмидтом, сумел организовать приезд Гитлера в штаб-квартиру группы армий «Центр» в Смоленске. Идея состояла в том, чтобы Клюге спровоцировал ссору с Гитлером и арестовал его со всем его штабом. Кавалерийский полк под командованием полковника Бёзелагера был готов произвести арест. Предполагалось, что Клюге временно захватит власть, и была надежда, что свершившийся факт вынудит других командиров на Восточном фронте поддержать его. Визит Гитлера снова и снова откладывался, и Клюге отступился. «Немецкие солдаты и весь мир не поймут», — объяснил он.

Однако теперь, когда было принято решение об убийстве, это уже не имело значения.

Наконец 13 мая 1943 года Гитлер прибыл, и на грандиозной вечеринке по этому поводу Тресков попросил одного из его адъютантов сделать ему любезность и отвезти обратно в штаб-квартиру фюрера две бутылки коньяка для Генерального штаба. Адъютант согласился, и Шлабрендорф видел, как пакет с бутылками благополучно погрузили в самолет Гитлера.

В пакете лежала бомба того же типа, что через год с лишним использовал Штауффенберг.

Когда самолет Гитлера взмыл в воздух, у Трескова и Шлабрендорфа были все основания считать, что они видели одержимого австрийца в последний раз. Они предупредили Клюге и стали ждать сообщения об «авиакатастрофе». В Берлине генерал Ольбрихт ждал звонка Шлабрендорфа, чтобы запустить механизм путча.

Через два часа они узнали, что Гитлер благополучно прибыл к месту назначения.

Разочарование было оглушительным, но они не могли терять время. Если пакет с бомбой обнаружили, всех антинацистов на Восточном фронте ждала виселица.

Шлабрендорф сел на первый же курьерский самолет и полетел в штаб-квартиру фюрера. Он успел вовремя, чтобы забрать пакет. Ночью, открыв пакет в отдельном купе поезда, он обнаружил, что бомба установлена как надо, маленькая капсула с кислотой раздавлена, кислота разъела проволоку и боек переместился вперед. Но взрыватель не сработал. «Меня охватило разочарование и одновременно радость, — позже рассказывал он мне. — Разочарование от того, что это непредвиденное обстоятельство расстроило покушение, а радость от того, что мы смогли предотвратить разоблачение нашей акции со всеми возможными последствиями».

Удача не покинула Шлабрендорфа и после его ареста через год и четыре месяца. Ему, безусловно, грозила серьезная опасность в связи с событиями 20 июля, но он не попал под суд до февраля 1945 года. Потом, когда суд над ним в Народной судебной палате под председательством судьи Фрейслера приближался к концу, налет американских бомбардировщиков на Берлин вынудил участников процесса переместиться в подземное бомбоубежище. От прямого попадания в здание опоры бомбоубежища разрушились, и упавшее на голову судьи бревно смертельно его ранило. В общей суматохе протоколы процесса над Шлабрендорфом и большая часть свидетельских показаний были утрачены. Когда процесс возобновили, новому судье не хватило ни доказательств, ни садистского рвения Фрейслера, и Шлабрендорф отделался заключением в концлагерь. После встречи союзников в Германии Шлабрендорфа перевозили на юг из одного лагеря в другой, и в конце концов он попал в руки 5-й американской армии, которая, двигаясь по Италии, дошла до североитальянских Альп.

Неудачные попытки покушений на Гитлера заставили некоторых заговорщиков усомниться в том, что они идут правильным путем. Некоторые, как, например, генерал Томас, утверждали, что теперь, когда совершенно очевидно поражение в войне, никакое новое правительство не сможет обеспечить ничего лучше, чем безоговорочная капитуляция, и путч может быть воспринят и в Германии, и за границей просто как попытка амбициозных генералов захватить власть и в глазах немцев сделает Гитлера мучеником. Это было бы хуже, чем полное поражение. Тресков и его группа не соглашались с Томасом. Гитлер должен быть убит, говорили они. Важен был не немедленный политический результат, а тот факт, что таким, и только таким способом немецкие антинацисты могли доказать всему миру и будущим поколениям, что они готовы были рисковать своей жизнью, чтобы устранить Гитлера. По сравнению с этим все остальное они считали второстепенным.

Позже, в 1943 году, когда к ближнему кругу заговорщиков примкнул полковник Штауффенберг, колебания по поводу убийства прекратились. На протяжении оставшейся части 1943 года, по мере того как ситуация на фронте ухудшалась, все больше и больше молодых офицеров убеждались в том, что Гитлер должен быть убит. Государственный переворот Бадольо в Италии, о котором немецких заговорщиков предупредили заранее, вселил в них новую надежду.

26 декабря 1943 года Штауффенберг, которому удалось занять пост в резервной армии, открывавший для него возможность присутствовать на проводимых Гитлером совещаниях, пронес в своем портфеле бомбу в штаб-квартиру фюрера. Но в последний момент совещание было отменено без объяснения причин.

В январе 1944 года группа Трескова спланировала еще одну нехитрую попытку покушения. Гитлеру должны были продемонстрировать новую униформу. Тресков нашел трех молодых офицеров, добровольно вызвавшихся исполнить роль моделей и пронести в своем полевом снаряжении взрывное устройство, которое должно было убить и их самих, и Гитлера. Среди этих офицеров был двадцатидвухлетний сын видного консерватора-антинациста Эвальда фон Клейста. Молодой человек намеревался пожертвовать собой с одобрения своего отца. Велась тщательная подготовка. Но в дело вмешался авианалет, и демонстрацию отложили на неопределенное время. Молодой Клейст выжил; его отец был казнен.

Это была последняя до 20 июля 1944 года попытка организовать покушение, о которой имеются какие-то письменные свидетельства. С каждым месяцем Гитлер становился все более недоступным, и предпринимались самые невероятные предосторожности, чтобы никто, кроме самых надежных нацистов и офицеров его штаба, не мог к нему приблизиться.

Разведывательная служба является идеальным инструментом для заговора. Выполняя секретные приказы, ее члены могут ездить как по всей стране, так и за границу, и никто не станет задавать вопросов. Каждый лист бумаги в ее папках: имена сотрудников, расход средств, связи и даже контакты с врагом — являются государственной тайной. Даже гестапо не могло сунуть свой нос в дела абвера, пока Гиммлер не прибрал его к рукам. А это ему удалось сделать только в конце 1943 года.

Управление военной разведки при ОКВ (Верховное командование вермахта), занимавшееся шпионажем и контрразведкой в интересах германских вооруженных сил, получило название абвер. Но абвер, что по-немецки означает «отражать, отвращать», был далеко не только оборонительной организацией. Абвер, безусловно, выполнял множество агрессивных функций. Многие годы он существовал отдельно от различных разведывательных и шпионских организаций нацистской партии, таких как гестапо и печально известная служба безопасности — СД, которая, в конце концов, влилась в Главное управление имперской безопасности (Reichssicherheitshauptamt), имевшее собственную службу внешней разведки. До тех пор, пока абвер не попал «под крыло» Гиммлера, между ним, партийными разведывательными службами и СД существовало постоянное соперничество.

Помимо других вещей в обязанности абвера входила координация действий пятой колонны, которая способствовала немецким военным операциям, и диверсантов, занимавшихся шпионажем и диверсиями в тылу противника. Всем хорошо известно, что немцы без колебаний одевали своих агентов в форму врага, чтобы создать хаос на территории противника. Кроме того, в подчинении абвера была знаменитая Бранденбургская дивизия, состоявшая преимущественно из шпионов, десантников и диверсантов, которую постоянно использовали, преимущественно на Восточном фронте.

Но некоторые из ключевых фигур абвера намеренно фальсифицировали доклады, предназначенные для Гитлера, препятствовали самым важным и злокозненным планам фюрера, спасали от гестапо его врагов, прикрывали и оказывали помощь заговорщикам, стремившимся убить Гитлера и свергнуть нацистов. Вопрос: почему?

Есть два ответа на этот вопрос. Во-первых, абвер набирали частично из молодых служащих, адвокатов, бизнесменов и землевладельцев, многие из которых по своему характеру и идеологии были антифашистами. Второй ответ заключался в сложной личности и таланте руководителя абвера, адмирала Вильгельма Канариса.

Загадка этого странного человека не разгадана по сей день, а разведка союзников по-прежнему продолжает искать дневники Канариса. Предполагается, что в них содержатся важные тайны истории Третьего рейха. Немцы по-прежнему распространяют слухи о том, что на самом деле Канарис жив. По моему мнению, подобные слухи опровергнуты показаниями офицера датской разведки Ганса Лундинга, который сидел в соседней с адмиралом камере в концентрационном лагере Флоссенбург. Он заявил, что ночью 7 апреля 1945 года Канариса раздели и повесили в тюремном дворе. Эту информацию подтвердил Шлабрендорф, который сидел в этой тюрьме в апреле того же года. Охранник рассказал ему, что Канариса повесили по особому приказу Гиммлера. В то же самое время был казнен заместитель Канариса в абвере генерал Остер. В эти последние дни войны нацисты уничтожали всех живых свидетелей и все документальные свидетельства своих преступлений.

Адмирал Канарис происходил из семьи служащих и торговцев из района Мозель и Саар, а его отец служил управляющим на небольшой шахте. У Канариса были греческие корни, но семья жила в Германии уже несколько столетий и стала совершенно немецкой, чуть ли не до шовинизма.

Во время Первой мировой войны Канарис служил капитан-лейтенантом германского флота и был интернирован в Южной Африке. Ему удалось бежать в Испанию, переодевшись кочегаром. В Мадриде военный атташе Германии завербовал Канариса в качестве агента, и он впервые ощутил вкус работы под прикрытием.

После войны Канарис стал членом нелегальной организации «Черный рейхсвер» и принимал активное участие в тайном перевооружении Германии. Он курировал и прикрывал строительство немецких подводных лодок в Голландии, Финляндии и Испании. За эту деятельность он подвергался жесткой критике со стороны левых партий. Национализм сделал его противником Веймарской республики. Нацисты относились к нему хорошо. В 1935 году он стал главой абвера.

За пределами Германии адмирала Канариса всегда считали очень опасным человеком. Тем не менее он терпел и прикрывал заговорщиков-антинацистов внутри абвера, а иногда и содействовал им. Его секретная служба функционировала хорошо и снабжала Гитлера ценной информацией. При этом Гитлера обеспечивали информацией, окрашенной так, как хотел Канарис. Например, он последовательно подчеркивал трудности, с которыми столкнется Германия при вторжении в Испанию, и способствовал тому, что Гитлер отказался от этой попытки. И еще он был непримиримым врагом Гиммлера. Однако Канарис не присоединился к заговору лично.

Один из его друзей и близких соратников, генерал-майор Эрвин Лахузен, австриец из венской секретной службы, рассказал международному трибуналу в Нюрнберге, что Канарис ненавидел «Гитлера, его систему и в особенности его методы. Канарис так описывал свое отношение: „Нам не удалось предотвратить эту агрессивную войну. Эта война означает конец Германии и наш собственный конец, и как таковая она является бедствием и катастрофой огромного масштаба. Однако еще большим бедствием, чем эта катастрофа, стала бы победа Гитлера“».

Потом Лахузен рассказал о дневнике, который, по его словам, исправно вел Канарис, «чтобы когда-нибудь рассказать Германии и всему миру обо всех грехах людей, направлявших в это время судьбу Германии».

В Берлине осенью 1945 года я обнаружил, как мне казалось, верные ключи к местонахождению бумаг Канариса. Как мне сказали, изначально туда входили следующие документы: дневник; хронологический список нацистских преступлений начиная с 1933 года, подготовленный Хансом фон Донаньи; картотека нацистских лидеров с указанием совершенных ими преступлений; меморандум о государственном перевороте, подготовленный Беком, Гёрделером и Донаньи; записи о процессе по делу генерала фон Фрича; меморандум о переговорах между Ватиканом и группой заговорщиков Бека — Гёрделера.

Эти бумаги хранились под контролем абвера в сейфе, находившемся в его штаб-квартире в Цоссене, недалеко от Берлина. Позднее оказалось, что некоторые бумаги были зарыты вблизи охотничьего домика в Ганновере, который, как мне поначалу представлялось, я смогу найти. К несчастью, человек, которому в 1944 году доверили закапывать эти документы, отказался позволить кому-то другому сопровождать его. Через несколько месяцев, после 20 июля, он был казнен, так и не передав свой секрет никому из тех, кто выжил. По сведениям, полученным после войны во время допросов одного из пленных немцев, стало известно, что документы, оставленные в Цоссене, были обнаружены гестапо и под личным присмотром Эрнста Кальтенбруннера, ставшего преемником Гейдриха на посту главы СД, перевезены в тирольский замок Шлосс-Миттерзилль, где их сожгли один за другим. Пленный заявил, что среди уничтоженных документов был дневник Канариса (целиком), а также документы о переговорах в Ватикане и записи о деле Фрича. Сегодня я убежден, что бесценный дневник Канариса, как и другие записи, утрачен безвозвратно.

Но те части, которые в дневник Канариса были внесены Лахузеном, удалось найти. Выкопанные из какого-то тайного места, рассыпающиеся и выцветшие, они были бережно восстановлены и представлены на Нюрнбергском процессе. По этим бумагам Лахузену удалось воссоздать историю некоторых попыток Канариса расстроить планы Гитлера.

Согласно Лахузену, адмирал Канарис пытался убедить Гитлера отказаться от политики уничтожения населения в Польше, а затем в России и протестовал против нарушения законов ведения войны в отношении пленных. Зимой 1940 года он отказался выполнять приказ об убийстве генерала Максима Вейгана, находившегося в то время в Северной Африке. Когда генерал Анри Жиро при содействии разведки французского подполья бежал из тюрьмы в Кёнигштайне, Кейтель настаивал, чтобы люди Канариса его убили. Канарис ничего не сделал, а когда Кейтель спросил его об этом, Канарис ответил, что Гейдрих из СД уже подготовил это убийство. Это была неправда, но вместе с тем вполне безопасная отговорка, поскольку Гейдрих погиб в чешской Лидице через день после побега Жиро.

В ходе дачи показаний в Нюрнберге Лахузен сделал одну очень существенную ремарку. Верхушка абвера, включая полковника Пикенброка, одного из ближайших коллег Канариса, обсуждала, что делать с приказом об убийстве Жиро. Как утверждал Лахузен, Пикенброк взял слово и сказал: «Настало время, чтобы Кейтель передал Гитлеру, своему Гитлеру, что военная разведка абвера не организация для совершения убийств, как СД и СС». Канарис так и сказал Кейтелю и, по словам Лахузена, в ответ сообщил своим товарищам, что абвер оставят в покое и не станут привлекать к убийствам.

Маленький Грек — прозвище Канариса из-за его левантинской внешности — был невысоким худощавым человеком, клубком вибрирующих нервов. Он был ненасытным читателем, но не любил бумажной работы и бюрократии. Больше всего его интересовала человеческая природа и контроль над ней, не важно, какими способами. Он был пессимистом, фаталистом и мистиком и пришел к выводу, что не должен пытаться слишком сильно вмешиваться в ход истории. Канарис предвидел ужасный конец германской нации, но не желал лично предпринимать активных действий, чтобы предотвратить его. Как сказал Ганс Гизевиус: «Мучаясь чувством вины, он считал, что этот конец всего лишь расплата за преступления нацистов». Возможно, Канарис чувствовал себя виноватым и в том, что выступал против Веймарской республики и, таким образом, способствовал приходу Гитлера к власти. Он возлагал надежды на реакционеров и милитаристов, но теперь по их делам понял, кто они такие.

В дневнике Кесселя представлен следующий портрет Канариса:

«Гибкий, хитрый и чувствительный. Глубоко интересовавшийся внешнеполитическими событиями и всегда очень хорошо информированный; идеальный шеф для Deuxieme Bureau[7]. Но, кроме того, добрый человек, использовавший любую возможность, чтобы спасти жертву от гестапо. У нас, молодых людей, он всегда вызывал особый интерес. Он сочетал ненависть к нацистам с прирожденной страстью к интриге и, где бы ни затевался заговор, всегда был в курсе… и всегда причастен. Вместе с тем, по мнению некоторых моих друзей, у него, как у профессионала, были свои недостатки, и прежде всего недостаток серьезности, позволявший ему не связывать себя, а жонглировать различными возможностями».

Генерал Гальдер считал его принадлежащим «к тому сорту людей, от которых вы многое узнаете; людей, контактирующих с теми, с кем вы не хотели бы встречаться на людях». А некий возмущенный сотрудник гестапо говорил одному из тех немногих, кто выжил после путча: «Он всем им втирал очки: Гейдриху, Гиммлеру, Кейтелю, Риббентропу и даже фюреру».

Я не хочу создавать впечатление, что весь германский абвер только и делал, что плел заговоры против Гитлера. Это было бы так далеко от правды, как ничто другое. Вероятно, 95 или больше процентов сотрудников абвера собирали разведывательную информацию и разрабатывали операции против союзников. Но возможно, что около 5 процентов его сотрудников, включая нескольких человек из высшего руководства, были антинацистами и имели некое подобие своей организации, с помощью которой они помогали заговорщикам. Так, начальник кадровой службы абвера генерал Остер принадлежал к узкому кругу, составлявшему ядро заговора. Он не мог уволить из абвера фанатичных нацистов, но взял туда столько антинацистов, сколько смог. Немногие из них были профессиональными военными, остальные занимались разработкой и планированием.

В 1938 году после дела Фрича он стал также доверенным советником генералов-антинацистов. Он информировал их о планах, разрабатываемых Гитлером и Гиммлером, поскольку те часто намеренно держали старорежимных генералов в потемках. Иногда это касалось даже тех действий, в которых эти генералы должны были принимать участие.

Главный помощник Остера Ханс фон Донаньи, гражданский человек и бывший судья, был тесно связан с группой заговорщиков из молодых немецких интеллектуалов, священнослужителей и бизнесменов, включая его четверых шуринов: Юстуса Делбрюка — во времена республики правительственного чиновника и бизнесмена в Третьем рейхе; братьев Клауса и Дитриха Бонхёфферов, Клаус был юристом в «Немецких авиалиниях», а Дитрих протестантским священником, ответственным за дела немецкой церкви в Лондоне; и Рюдигера Шлейхера, юрисконсульта министерства авиации. Все эти люди работали под прикрытием абвера. И все они были казнены «за участие в заговоре 20 июля», за исключением Юстуса Делбрюка, который был арестован русскими вскоре после того, как они освободили его из тюрьмы на Лертерштрассе в Берлине. С тех пор о нем никто не слышал.

Перед началом войны абвер предоставил много материалов, использовавшихся в попытках убедить генералов и даже некоторых нацистов, что нападение на Польшу непременно приведет к войне с Англией и Францией. Также абвер уделил определенное внимание предвоенному плану, согласно которому предполагалось арестовать Гитлера под предлогом его психического нездоровья и назначить Геринга его преемником и «хранителем мира». Эта интрига относилась к разряду тех, которые могли привлекать Канариса, и являлась ловким способом как минимум отсрочить войну. Тайные предвоенные усилия Геринга по сохранению мира основывались на предпосылке, что Германия не должна вступать в войну до 1941 года. Канарис пытался укрепить позицию Геринга и оторвать его от нацистской верхушки. Огромное тщеславие Геринга делало его очень податливым. О том, какого масштаба достигало это тщеславие, с удовольствием рассказал на Нюрнбергском процессе коллега Геринга по кабинету министров Ялмар Шахт:

«Гитлера я назову аморальным человеком, но Геринга могу рассматривать только как человека безнравственного и преступного. От природы наделенный определенным добродушием, которое ему удавалось использовать для достижения собственной популярности, он был самым большим эгоцентриком, которого можно себе представить. Политическая власть являлась для него лишь способом личного обогащения и обеспечения себе хорошей жизни. Успехи других вызывали у него зависть. Его жадность не знала границ. Его пристрастие к драгоценностям, золоту и роскоши невозможно себе представить. Он не ведал чувства товарищества. Он дружил с человеком столько, сколько тот был ему полезен, но и это была лишь видимость дружбы. Знания Геринга во всех сферах равнялись нулю, но особенно это касалось сферы экономики. Ни о каких экономических вопросах, которые ему доверил Гитлер осенью 1936 года, он не имел ни малейшего представления, однако создал огромный бюрократический аппарат и беззастенчиво злоупотреблял своей властью хозяина всей экономики. В своих внешних проявлениях Геринг был настолько театрален, что мог сравниться разве что с Нероном. Одна дама, приглашенная на чай его второй женой, рассказывала, что Геринг явился к столу, одетый в нечто похожее на римскую тогу и сандалии, утыканные драгоценными камнями. Его руки украшали драгоценные перстни, лицо было напудрено, губы накрашены красной помадой».

Геринг, безусловно, был отъявленным негодяем и без колебаний уничтожил бы Гитлера, если бы почувствовал, что может занять его место. Но даже интриги Канариса не смогли этого обеспечить. И хотя описание, которое дает Шахт его преступной тщеславной натуре и его невежеству в области экономики, абсолютно точно, в нем чувствуется оттенок зависти. Геринг был совсем не глуп, когда дело касалось стратегии и его излюбленной сферы — авиации. И это с готовностью признавали все военные следователи, которые его допрашивали. Если бы в 1941 году Гитлер последовал совету Геринга и вторгся в Испанию и Северную Африку, а не в Россию, война могла бы продлиться дольше, чем продлилась. Конечно, заговорщики из абвера всегда должны были принимать Геринга во внимание, и в своих целях они старались — правда, без особого успеха — усилить соперничество за власть, разделявшее Геринга и Гиммлера. Конкуренция со стороны собственной разведывательной службы последнего всегда представляла угрозу для существования абвера и причиняла серьезные неудобства программе генерала Остера по использованию агентов абвера в нейтральных странах для установления контактов с заговорщиками, находившимися за пределами Германии.

Еще до войны в Берлине были установлены контакты с британцами. Выше уже упоминались поездки Гёрделера. А прямо перед началом войны Шлабрендорф ездил в Лондон и проинформировал Уинстона Черчилля, и лорда Ллойда о том, что знал о пакте Гитлера и Сталина, о планах антинацистского заговора внутри Германии и о твердом решении Гитлера напасть на Польшу. После начала войны Остер обеспечил заговорщиков контактами в Швеции, Швейцарии, Испании и Турции. Например, когда в 1942 году лютеранский пастор Дитрих Бонхёффер поехал в Швецию, чтобы передать епископу Чичестеру послание для британского правительства, он воспользовался документами, подготовленными абвером. Одним из наиболее ценных — для заговорщиков — контактов Остера был католический адвокат Йозеф Мюллер, исполнявший обязанности светского агента кардинала Фулхабера в Ватикане. В 1943 году он был схвачен нацистами, длительное время пребывал в заключении, но выжил и в то время, когда пишутся эти строки, ведет активную политическую деятельность в Мюнхене, являясь главой Христианско-социального союза Баварии.

Со временем «нелегальная» деятельность абвера расширилась, но ей угрожало страстное желание Гиммлера обеспечить себе контроль над всей разведкой, как внутренней, так и внешней. Он использовал любую возможность, чтобы плести интриги против Канариса и абвера в целом. Одна из таких возможностей подвернулась Гиммлеру в конце 1943 года. Гестапо обнаружило, что Донанью причастен к несанкционированным переводам иностранной валюты (настоящей целью перевода было обеспечение людей, вынужденных искать убежища за рубежом). Гиммлер использовал эту информацию, чтобы шантажировать Канариса и уничтожить абвер. В своих стараниях он нашел неожиданного союзника в лице Геринга, поскольку у того в министерстве авиации недавно разгорелся скандал, связанный с Rote Kapelle[8], который будет описан позже. Геринг, естественно, стремился переключить внимание публики на другие скандалы. Расследованием дела Rote Kapelle занимался чрезвычайно хитрый и способный нацистский чиновник по фамилии Рёдер. Геринг поручил Рёдеру провести расследование в абвере. Кроме того, он намеревался доказать, что церковь и армия совместно замышляют заговор против партии.

Для заговорщиков сложилась крайне серьезная ситуация. Остер, с самого начала оказавшийся под подозрением, когда отказался арестовать Донанью, опасался, что гестапо вскроет его сейф и заберет «нелегальные» бумаги. Ему удалось спасти большую часть бумаг до того, как его отстранили от должности и посадили под домашний арест. Вся сеть заговорщиков в абвере — результат многолетней тяжелой работы — оказалась в большой опасности.

А потом, когда дело Донанью было в самом разгаре, два агента абвера в Турции, Эрих Мария Вермерен и его жена, перешли на сторону союзников. Гиммлер сразу же ухватился за это.

Адмирал Канарис прекрасно понимал, что поставлено на карту. С помощью генерального прокурора германской армии доктора Карла Сака, чье участие в заговоре позднее стоило ему жизни, Канарис убедил фельдмаршала Кейтеля, что Гиммлер хочет получить контроль не только над абвером, но и над армией. Борьба Канариса и Гиммлера закончилась компромиссом. Расследование у Рёдера забрали. Остеру запретили поездки и установили за ним пристальный надзор. Гизевиусу, которому угрожало обвинение в предательстве, с трудом удалось вернуться на свой пост в Цюрихе. Сам Канарис уцелел, но был настолько скомпрометирован, что по настоянию Гиммлера был вынужден уйти в отставку.

До своей отставки ему удалось назначить преемником Остера полковника Георга Хансена, который полностью разделял взгляды предшественника. В то время Хансен был вне подозрений и даже потом, когда абвер вошел в состав обновленной нацифицированной секретной службы Гиммлера и был передан под непосредственный контроль Кальтенбруннера, Хансену удавалось поддерживать кое-какие контакты с заговорщиками как в Германии, так и за рубежом. Он продолжал делать это до 20 июля 1944 года, когда вместе с другими был раскрыт и повешен.

Развал абвера в конце 1943 года стал самым серьезным ударом из всех, которые были нанесены заговорщикам до этого момента. В лице генерала Остера они потеряли одного из наиболее хладнокровных лидеров и осторожных планировщиков. Кроме того, они утратили свое самое эффективное прикрытие и самые надежные способы коммуникации друг с другом и с внешним миром. Если бы абверу удалось просуществовать независимо еще шесть месяцев, то, возможно, падение боевого духа в офицерском корпусе удалось бы использовать во благо. Посредством путей и способов коммуникаций, доступных абверу, можно было бы добиться, чтобы вермахт сдался союзникам. Летом 1944 года некоторые фронтовые генералы были готовы покончить с войной, но у них не нашлось способов связаться между собой и с союзниками. Только абвер обладал необходимыми для этого средствами. Тем, кто склонен подчеркивать «эффективность» диктатуры, было бы полезно обдумать тот факт, что в тоталитарном гитлеровском государстве четырех человек из верхушки службы германской разведки — адмирала Канариса, генерала Остера, Донанью и полковника Хансена — и целую плеяду их подчиненных пришлось казнить за измену.

Абвер обеспечивал заговорщикам технические возможности, каналы связи, контакты с зарубежными странами и прикрытие для действий отдельных лиц. Что же касается духовной и политической идеологии, то ее предоставил кружок Крейзау, руководимый графом Гельмутом фон Мольтке. Даже сегодня каждый, кого заботит будущее Германии, должен серьезно присмотреться к предложениям, выдвинутым этими людьми.

Свое имя кружок получил от названия поместья фон Мольтке в Верхней Силезии, где часто тайком встречались его участники, чтобы разрабатывать план, по которому пойдет Германия после падения Гитлера. Членами кружка являлись люди — по большей части относительно молодые — из совершенно разных сфер жизни. Некоторые из них носили фамилии, хорошо известные в прусской и германской истории, но в целом тональность кружка была далека от реакционной. Среди них были протестанты и католики, представители разных профессий, священнослужители, воинствующие социалисты и люди правых убеждений. У них существовали определенные разногласия относительно того, где искать поддержку — на Востоке или на Западе. Сам Мольтке имел связи исключительно на Западе, но некоторые из его друзей и активных членов кружка находились под сильным влиянием России. Однако все они были едины в своем неприятии нацизма, даже несмотря на то, что сознавали, как писал Мольтке своему английскому другу в 1942 году, что успех их предприятия означал бы полный крах Германии как национального образования. «Мы готовы к этому, — говорил он, — мы можем ожидать, что наш народ сбросит эту власть ужаса и террора, только если будем в состоянии видеть картину, лежащую за пределами того страшного и безнадежного будущего, которое ждет нас непосредственно после катастрофы».

Нацисты испытывали настоящий страх перед людьми из кружка Крейзау, поскольку их оппозиция базировалась на нормах религии и морали. В ходе процессов по делу заговорщиков, проходивших в Народной судебной палате, председательствовавший судья Роланд Фрейслер заявил: «Кружок Мольтке вел подготовку к покушению 20 июля». И добавил, что люди из кружка Крейзау являлись движущей силой заговора даже в большей степени, чем люди, окружавшие Гёрделера.

Фрейслер был одной из самых зловещих, хотя и малоизвестных фигур нацизма. Жестокий и циничный, обладавший сообразительностью и красноречием, Кейслер олицетворял собой все то зверство, которое нацисты именовали «правосудием». Почему они брали на себя труд проводить эти тайные судилища, остается загадкой нацистской ментальности. Эти процессы не были грандиозными спектаклями, призванными повлиять на мировое общественное мнение, как процессы в Москве. Похоже, нацистам доставляло удовольствие время от времени наблюдать эту видимость правосудия, одновременно уничтожая саму его сущность. Во время одного из заседаний Фрейслер хотел сослаться на уголовный кодекс, но в здании суда не нашлось ни одного экземпляра!

Занимая в течение нескольких лет должность статс-секретаря имперского министерства юстиции Германии, Фрейслер надеялся стать главой министерства. Но вместо этого его назначили председателем печально известной Народной судебной палаты. Ничуть не смутившись, он принялся за дело, желая создать себе репутацию. Все человеческие чувства Флейслер подчинил партийным догмам и стал главным проводником суждения, что человек подлежит наказанию не только за подрывные действия, но и за крамольные мысли. Он достиг вершины своей формы, когда судил членов кружка Крейзау. Фрейслер, этот Робеспьер нацистской революции, как его иногда называли, выносил Bluturteile uber Bluturteile — один кровавый приговор за другим. Его суд был такой насмешкой над правосудием, что именитые адвокаты делали все возможное, чтобы избежать необходимости выступать защитниками на его процессах.

До своей смерти — результат американского налета на Берлин — Фрейслер председательствовал на многих процессах над теми, кто имел отношение к покушению 20 июля. Когда военные действия закончились и я оказался в Берлине, где искал любые сведения о немецком подполье, ко мне в руки попала стенограмма первого из этих процессов, где обвиняемыми были фельдмаршал Эрвин фон Вицлебен, генерал Гельмут Штиф, генерал Эрих Гёпнер, граф Петер Йорк фон Ванденбург и другие. Мне повезло с помощью, которую оказывал мой друг Вольф фон Эккардт, в то время служивший в американской армии и прикомандированный к штабу разведки оккупационных войск в Берлине. Эккардт нашел некоего Петера Воссена — одного из стенографистов на процессах по делу 20 июля, который, сознавая важность своих коротких записей, спрятал их в надежном месте. Это было почти все, что ему удалось спасти в разрушенном Берлине. Позднее мы нашли пленку с записью всего процесса. Отснята была каждая деталь этого бесчеловечного разбирательства. Оригинальная пленка составляла почти тридцать миль. Геббельсовское министерство пропаганды обрезало эти материалы до девяти миль. Часть пленки, особенно та, где было запечатлено повешение заговорщиков из числа военных, нацисты показывали в некоторых частях германской армии, очевидно в качестве поучительного материала. Реакция оказалась противоположна той, которую они ожидали, и имели место выступления против этих показов. Когда фильм показывали в кадетской школе Потсдама, все, как по команде, повернулись спиной к экрану. Фильм быстро изъяли даже из этого ограниченного использования. Но его сохранили, поскольку Геббельс намеревался показывать его после войны под заголовком: «Они лишили бы нас победы».

Первые процессы заняли всего два дня (7 и 8 августа 1944 года) и проходили в присутствии всего горстки специально отобранных нацистов. Пленка доказывала, что было сделано все возможное, чтобы выставить заключенных в самом неприглядном свете. Они были небритыми, одетыми в мятую, плохо сидящую гражданскую одежду, и их физическое состояние выдавало кое-что из того, что происходило с ними в тюрьме. Например, фельдмаршалу Вицлебену дали брюки на много размеров больше, чем нужно, и без подтяжек. Когда он стал говорить и жестикулировать, защищая себя, брюки упали вниз, а унизительный момент, когда он снова надевал их, был тщательно заснят.

Из тех восьми человек, которые стояли перед Фрейслером в те жаркие августовские дни, самым мужественным и прямолинейным оказался самый молодой — Петер Йорк фон Вартенбург, один из лидеров кружка Крейзау. Даже Фрейслер был под впечатлением и заметил: «В этой группе есть только один человек, который не лжет, — Петер Йорк фон Вартенбург». Йорк не пытался избежать ответственности и не просил о снисхождении. Он боролся с нацистами до конца. Ниже приведена знаменательная выдержка из его показаний:

«Йорк. Господин председатель, на допросе я уже заявлял, что идеология национал-социализма такова, что я…

Фрейслер (перебивая его). Не могу согласиться. Ответьте кратко, вы заявляли по вопросу о евреях, что не согласны с их уничтожением? Вы не согласны с национал-социалистической концепцией справедливости?

Йорк. Решающий фактор, который объединяет все эти вопросы, — это тоталитарное требование государства к каждому человеку, заставляющее его отказываться от своих моральных и религиозных обязательств в отношении Бога».

В этом заявлении содержится квинтэссенция идей, побуждавших к действию членов кружка Крейзау, который поначалу представлял собой группу близких друзей, а при нацистах стал политическим движением, состоявшим из людей, готовых рисковать жизнью ради своих убеждений. Сегодня в живых осталось совсем мало членов кружка Крейзау, куда входили лучшие представители молодого поколения Германии.

Петер Йорк был прямым потомком знаменитого графа Йорка фон Вартенбурга, прусского генерала, который, ослушавшись приказа своего короля, в 1812 году заключил тайную Таурогенскую конвенцию с русскими. Объединившись с русскими, граф Йорк содействовал освободительной войне против Наполеона. В Пруссии его считали предателем до тех пор, пока не оказалось, что его политика успешна. «Измена» его потомка сто лет спустя всколыхнула умы многих из тех, кто знал его семейную историю.

Как многие члены кружка Крейзау, Йорк не был профессиональным военным. Он родился в 1904 году, изучал право и политические науки в Бонне и Бреслау и работал на гражданской службе в Берлине, пока незадолго до войны его не призвали в армию. Он участвовал в Польской кампании, а потом был переведен в Восточный хозяйственный штаб германского военного министерства. Это место имело то преимущество, что позволяло ему работать против нацистов. Когда в январе 1944 года арестовали Гельмута фон Мольтке, Петер Йорк возглавил кружок Крейзау.

Мольтке, имевший рост шесть футов семь дюймов и внушительную внешность, был прирожденным лидером. Он доминировал, не навязывая своего мнения, и весь кружок группировался вокруг него. Он родился в 1906 году и был внучатым племянником великого фельдмаршала 1870-х, а его мать была дочерью главного судьи Трансвааля.

Получив образование в области права, Мольтке понял, что на самом деле его интересы лежат скорее в сфере социальных и политических вопросов, чем в адвокатуре. Свое состояние он потерял в результате инфляции, а фамильное поместье, которое фельдмаршал получил в награду за свои военные победы, на какое-то время перешло под контроль кредиторов. В конце концов Мольтке вернул его себе, а затем самовольно поделил на части между своими арендаторами. Его соседи-помещики и их организация Ландбунд[9] подвергли его жесткой критике, но он продолжал следовать своему прогрессивному либеральному курсу.

В попытке избавить Германию от безработицы, увести молодежь с улицы и обеспечить более тесный контакт романтичных, а иногда слишком заучившихся университетских студентов с рабочими и фермерами Мольтке помогал в организации немецких трудовых лагерей. В своей первоначальной форме времен Веймарской республики немецкая Arbeitsdienst была добровольческой организацией, во многом похожей на нашу ССС[10]. После прихода к власти нацисты быстро трансформировали ее в еще одно учреждение по идеологической обработке и подготовке к войне.

По своим убеждениям Мольтке был бескомпромиссным и антинацистом и антифашистом. Типичным проявлением этого стали его действия накануне государственного визита Муссолини в Берлин. В контору Мольтке на Унтер-ден-Линден, по которой должен был проезжать кортеж, пришли рабочие, чтобы прикрепить украшения, висевшие по всей улице. Мольтке не позволил им это сделать и убедил других арендаторов последовать его примеру. В результате здание осталось единственным неукрашенным домом на Унтер-ден-Линден.

Стараясь избавиться от удушающей атмосферы Третьего рейха, он открыл адвокатскую контору в Англии, служившую хорошим предлогом для многочис ленных поездок в Лондон, где его близкими друзьями стали такие люди, как лорд Лотиан, который до Галифакса занимал пост британского посла в Вашингтоне, и Лайонел Кертис, известный британский писатель и публицист. Одной из американок, особенно хорошо знавших его, была Дороти Томпсон. Она часто цитировала его в доказательство того, что существует «другая Германия». Радиопрограммы, которые она вела для Германии во время войны, позднее были опубликованы в виде книги, озаглавленной «Слушай, Ганс», которую она посвятила Гельмуту Мольтке. «Гансу» она однажды сказала:

«Но сможем ли мы провести границу между гитлеризмом и немцами, как нацией, зависит от того, сказала я тебе, Ганс, что ты и твои друзья будете делать, а не только говорить. Я сказала, что однажды тебе придется показать делами, решительными делами, на чьей ты стороне, потому что спасение Германии будет зависеть от ответа на этот вопрос. И я помню, что я спросила, хватит ли у тебя и твоих друзей мужества, чтобы действовать».

Мольтке и его друзья погибли, потому что обладали этим мужеством. Нацисты считали, что им мало даже веревки. Некоторые из них были задушены фортепианной струной.

Во время войны Мольтке занимал должность эксперта по международному праву при Генеральном штабе и работал в тесном контакте с абвером. Таким образом, он имел возможность выезжать за пределы Германии, в частности в Турцию, где он несколько раз консультировал союзников относительно настроений и надежд немецких антинацистов. По ходу своей официальной работы на Генеральный штаб он непрерывно протестовал против любых проявлений отношения к военнопленным и гражданским лицам на оккупированных территориях, прежде всего в России, которые нарушали правила ведения войны, установленные Гаагской и Женевской конвенциями. Когда после вторжения в Северную Африку Гитлер предлагал расстрелять как предателей всех французов, воевавших на стороне союзников, Мольтке подготовил против этого такой серьезный судебный иск, что Генеральный штаб отказался от этой идеи.

Арест Мольтке 19 января 1944 года не был прямым следствием его антинацистской деятельности. Он узнал о неминуемом аресте своего друга доктора Отто Кипа. Кип и его привлекательная жена пользовались большой популярностью в годы его службы в германском посольстве в Вашингтоне и в Генеральном консульстве в Нью-Йорке. Они уехали в Соединенные Штаты до прихода к власти Гитлера и оставались там до тех пор, пока антинацистские взгляды и действия Кипа, включая присутствие на ланче в честь Альберта Эйнштейна, не привели к его отзыву. Вскоре после возвращения в Берлин Кип и его жена стали членами маленькой группы радикальных антинацистов, образовавшейся вокруг фрау Ханны Солф, вдовы бывшего германского посла в Японии. В группу входили и другие люди, впоследствии казненные гестапо: Альбрехт фон Бернсторф, стипендиат Родса[11], дипломат, банкир и племянник германского посла в Вашингтоне времен Первой мировой войны.

До Мольтке дошла секретная информация, что гестапо предлагает избавиться от этого «гнезда мятежа», и он попытался предупредить Кипа. Он не успел. Кипа арестовали, пытали и позже казнили. Гестапо раскрыло связь Кипа и Мольтке и бросило его в тюрьму скорее в качестве превентивной меры. Там Мольтке и оставался, пока в ходе расследования дела от 20 июля не выяснилась причастность к нему всего кружка Крейзау. Несмотря на то что Мольтке оказался в тюрьме за шесть месяцев до покушения Штауффенберга и, следовательно, не мог ничего знать об этих планах, его судили и в 1945 году казнили.

Еще больший вклад в налаживание зарубежных контактов кружка Крейзау, чем Мольтке, внес Адам фон Тротт цу Зольц, которому было всего тридцать пять лет, когда он предстал перед судьей Фрейслером и был казнен.

Тротт учился в Гёттингенском университете, а затем как стипендиат Родса поехал в Оксфорд. С ранней юности его привлекала дипломатическая карьера. Он путешествовал по всему миру и имел много друзей в Англии и Америке. По материнской линии он вел свое происхождение от Джона Джея[12]. (Интересно отметить, что главные роли в заговоре играли немцы, связанные узами крови или культуры с англосаксонским миром.)

В 1932 году Тротт ездил на Дальний Восток, где занимался исследовательской работой для фонда Родса и познакомился с доктором Эдвардом С. Картером из нью-йоркского Института тихоокеанских отношений. Позднее по приглашению доктора Картера он побывал на конференции, проводимой этим институтом в Соединенных Штатах. Тем временем началась война, но при помощи доктора Картера и кузена Тротта Вильгельма Шиффелина он пытался донести до некоторых представителей влиятельных кругов Соединенных Штатов, чем грозит миру нацистская идеология. Он также говорил им, что уничтожить Гитлера могут только генералы-антинацисты, но они будут действовать исключительно при наличии поддержки извне. Как и в случае с визитом Гёрделера в Соединенные Штаты, слова Тротта были восприняты либо с безразличием, либо с подозрением.

Когда Тротт вернулся в Германию, его взяли на работу в министерство иностранных дел, и он время от времени выезжал в нейтральные страны, в основном в Швецию и Швейцарию. В ходе этих поездок он обычно привозил какое-нибудь сообщение для представителей союзников. По возвращении из одной из поездок в Швецию, где он встречался с послом Советского Союза госпожой Александрой Михайловной Коллонтай, Тротт был арестован гестапо.

Нет ничего удивительного в том, что Тротта отправили устанавливать отношения с Россией. С ранней юности он глубоко интересовался Востоком и марксизмом. В дневнике Кесселя читаем относительно радикализма молодого Тротта:

«Я встречался с ним десять лет назад в Берлине, где он обратил на себя внимание своей докторской диссертаций по Гегелю. Он тогда был очень молод — около двадцати лет — и снимал дешевую темную комнатку. В комнатке стоял шаткий стол, на котором, составляя живописный натюрморт, лежали „Капитал“, расческа и томик стихов Гёльдерлина. Он был не рад моему визиту, поскольку стыдился своего знакомства со мной перед лицом рабочих-социалистов и коммунистов, с которыми на тот момент вел какую-то нескончаемую дискуссию. Мировая скорбь, русская литература и крайне левые политические идеи — вот все, чем он жил. Но он был достаточно молод, чтобы на несколько часов забывать об этих идеалах, когда красивый, как молодой бог, он по вечерам поражал берлинские салоны. Это был молодой гений, чувствительный и задиристый, с ним было непросто поладить. Тем не менее нас долгие годы связывала тесная, иногда подвергавшаяся угрозе, но всегда неизменная дружба.

…Он вернулся в 1939 году. Китай сотворил с ним чудо, как и со многими другими. Его представления стали более ясными, идеи — более гармоничными. Его политические взгляды, если не считать принципиального неприятия нацизма, несколько отличались от наших. Он считал, что пропасть между Германией и Англией можно преодолеть путем переговоров, даже без устранения нацистского режима, и, возможно, в то время это представление было более верно, чем наше. Но он определенно был не прав, полагая, что нацистов можно заставить прислушаться к голосу разума. Его близкое знакомство со многими людьми в Англии и Америке, его исследования в области проблем Востока и, самое главное, его способность мгновенно вызывать симпатию у иностранцев постепенно сделали его незаменимым в нашем деле».

Одному не менее заметному члену кружка Крейзау, бывшему на волосок от смерти, удалось избежать казни. Уроженец Гольштейна Теодор Штельцер учился в Геттингене и Мюнхене и поступил на службу в армию перед Первой мировой войной, во время которой он служил офицером в транспортном подразделении генерала Грёнера. В сумбурные послевоенные годы он пришел к выводу, что любое восстановление Германии должно начинаться не сверху, а снизу. Назначение окружным административным главой Рендсбурга дало ему возможность создать в округе Volkshochschulen — школы для обучения взрослых.

В 1933 году нацисты нашли написанный Штельцером обвинительный акт в их адрес. Его сняли с должности и арестовали по обвинению в измене, однако потом выпустили без суда. К 1935 году Штельцер стал активным членом экуменического движения и близким другом Мольтке, с которым он познакомился раньше, когда тот посещал лекции Volkshochschule в Рендсбурге. Мольтке ввел его в кружок Крейзау.

Когда началась война, Штельцер вернулся в армию, вошел в контакт с Канарисом и был отправлен в Норвегию в качестве начальника армейского транспорта. Он установил связь с норвежским Сопротивлением и часто прямо с совещаний у немецкого военного губернатора генерала Фалькенхорста отправлялся на встречи с норвежскими подпольщиками. Он внес существенный вклад в то, чтобы защитить выдающегося норвежского героя епископа Бергграва. Когда я искал в Берлине тех немцев, чьи советы могли быть полезны военной администрации союзников, я получил письменное поручительство от епископа Бергграва, подтверждающее, что он и другие участники норвежского подполья обязаны своими жизнями Теодору Штельцеру.

Штельцер вернулся из Норвегии в Берлин через десять дней после 20 июля и был арестован в аэропорту Темпельхоф. Его имя нашлось в предложенном Гёрделером списке членов коалиционного правительства. В январе 1945 года Фрейслер судил его вместе с Мольтке и другими членами кружка Крейзау. К счастью, два норвежца, с которыми он подружился и которым удалось ускользнуть от гестапо в Швецию, узнали, что Штельцера скоро должны казнить. В поисках выхода на нацистскую верхушку они нашли в Стокгольме врача-финна, лечившего Гиммлера. Доктор отправил немку-секретаршу к своему именитому пациенту. По пути из Берлина в штаб-квартиру СС в Пренцлау ее машина попала под бомбежку союзников, однако, в конце концов, ей удалось доставить записку накануне того дня, когда Штельцера должны были повесить. В то время Гиммлер разрабатывал свой план бегства с тонущего нацистского корабля. «Одним больше, одним меньше — теперь это не имеет значения», — заметил он в тот день, когда отменил казнь Штельцера. Но это вовсе не означало, что Штельцеру больше ничего не угрожало. В те последние дни гестапо с лихорадочной поспешностью ликвидировало всех живых участников покушения 20 июля. Штельцер вспоминал, что 22 апреля он и восемь других приговоренных к смерти сидели в бомбоубежище в Берлине. Русские были на подступах к городу. Семерых из восьми человек увели и расстреляли на железнодорожном вокзале Лертер, где нацисты устраивали массовые казни.

Штельцер, несомненно, является одним из самых выдающихся участников антинацистского подполья среди тех немногих, кому удалось выжить, и единственным, кто в послевоенной Германии занял место, предназначавшееся ему подпольщиками. Он стал административным главой земли Шлезвиг-Гольштейн — пост, который он занял при британской военной администрации.

Лишь несколько человек из кружка Крейзау принимали непосредственное участие в заговорах с целью убийства Гитлера. Большая часть его членов была изначально против убийства и государственного переворота. Они чувствовали, что вирус нацизма глубоко проник в политическое устройство Германии, и одного устранения его лидеров будет недостаточно. Кроме того, они опасались, что миф об «ударе в спину» может однажды стать основой для возрождения нацизма. Это особенно пугало их в первые годы войны, когда поражение Германии еще не было столь очевидным для немецкого народа. Но когда бомбардировки союзников начали разрушать Германию, тактика убийства стала завоевывать все больше и больше сторонников, и к 20 июля 1944 года почти каждый из членов кружка понял, что, если не уничтожить Гитлера, будет уничтожена Германия.

Кружок Крейзау соглашался с предпосылкой, что Германия проиграет войну и что после поражения и исчезновения национал-социализма страна окажется в состоянии политического и духовного вакуума. Главной своей задачей его члены считали заполнение этого вакуума, разработку политической, интеллектуальной и духовной основы постнацистской Германии. Они собрали у себя экспертов в разных сферах управления, профсоюзных деятелей и священнослужителей и, чтобы защититься от гестапо, делали вид, что разрабатывают меры гражданской обороны на случай проникновения врага на территорию страны. Это шло в общем русле с обязанностями некоторых сотрудников абвера, являвшихся членами кружка Крейзау, и давало им возможность получать доступ к ценным статистическим материалам правительства.

Помимо этого прикрытия и того, которое обеспечивали абвер и министерство иностранных дел, одним из друзей Мольтке был берлинский адвокат Эдуард Ватьен, чьи контакты со мной в Швейцарии будут описаны позже. У Ватьена имелись определенные связи в гестапо, и он часто имел возможность предупреждать кружок Крейзау, когда действия кого-то из членов кружка вызывали подозрения у нацистской полиции.

Программа, подготовленная кружком Крейзау для Германии и изложенная в ряде сохранившихся документов, даже сегодня представляет не только академический интерес. Этот интерес проистекает не из чувства уважения к жертвам, принесенным многими из ее авторов, и не из того факта, что заговор Бека — Гёрделера в значительной степени был вдохновлен ее идеями. Программа кружка Крейзау указывала путь, которым, по мнению этих немецких антинацистов, Германия могла избавиться от тоталитарного империализма и спастись от хаоса. И еще эта программа является примером того, что правые и левые могут достичь компромисса и какой результат можно получить, если они это сделают.

Несмотря на социальные расхождения, общим знаменателем для группы Мольтке была вера в христианскую этику, которую разделяли его члены. В христианстве они находили ответ на отчаянную потребность в этических ценностях, способных указать людям путь в такие катастрофические времена. В этих ценностях, как считали члены кружка, заключена сила, которая может поддержать людей в их сопротивлении тоталитарным требованиям государства, о чем так смело заявил Петер Йорк судье Фрейслеру.

Христианство кружка Крейзау не было догматическим или сектантским. Они просто признавали, что в своем поведении человек западной цивилизации должен руководствоваться Нагорной проповедью. Их настойчивое следование духу, а не букве христианства подтверждается письменными трудами группы с силой и простотой, которые в последнее время нечасто встретишь в проявлениях веры. Вероятно, нелишним будет сказать, что христианское возрождение было доминирующей силой в рядах политической оппозиции Гитлеру, видевшей в нем ни больше ни меньше как Антихриста.

Члены кружка считали, что христианскую этику можно соединить с экономической системой, которая будет способствовать процветанию и искоренять антидемократические силы в жизни германской нации. Для этого они считали необходимым, чтобы природные богатства нации служили всему народу, а влияние и ответственность профсоюзных организаций усиливались. Говоря коротко, экономическая и политическая программа, разработанная кружком Крейзау до мельчайших подробностей, представляла собой христианский социализм.

Этот христианский социализм предполагал национализацию тяжелой промышленности, банков и страховых компаний и предоставление профсоюзам равного участия в управлении промышленностью, даже в том случае, если предприятие остается частной собственностью. Кроме того, профсоюзы должны иметь равное представительство в экономическом совете, который будет управлять национальной экономикой.

Централизацию, неизбежно порождаемую даже частичной национализацией, должна была уравновешивать политическая децентрализация. Германию предполагалось поделить на провинции с тремя — пятью миллионами жителей. Границы этих провинций должны были примерно совпадать с границами существующих военных округов, а не с границами старых германских государств, которые очень сильно отличались по численности населения и экономическим ресурсам. Провинции объединялись в федерацию, где Пруссия не была бы доминирующей.

Избирательное право предоставлялось всем гражданам старше двадцати одного года, а глава домохозяйства получал по одному дополнительному голосу за каждого ребенка до двадцати одного года. Голосование предполагалось сделать тайным, но рядовые граждане избирали только чиновников и членов своего провинциального парламента. Парламент провинции избирал провинциального Landesverweser, или председателя и членов национального рейхстага, которые, в свою очередь, избирали рейхспрезидента. Предполагалось возродить рейхсрат — верхнюю палату рейхстага, и ее членами должны были стать рейхспрезидент, председатели провинциальных парламентов, главы экономического и сельскохозяйственного советов и лица, назначенные рейхспрезидентом. Следует заметить, что кружок Крейзау считал, что Германия не готова к безусловной демократии. Местные парламенты являлись прямым результатом народной воли, но выше контроль переходил к людям, выбранным народными представителями и назначенным исполнителям.

Начальное образование в основном должно было находиться в руках церкви. Профессиональные школы и университеты следовало отделить от него. Притом университеты должны были заниматься неспециализированным образованием, продвигать чистую науку и гуманитарные знания. Административные должности в провинциальных и национальных органах власти, начиная с определенного уровня, могли занимать только выпускники университетов и соответствующих профессиональных школ.

Внешняя политика кружка Крейзау базировалась на принятии Советского Союза в общеевропейскую семью народов и конечном объединении Европы в содружество, не похожее на Британскую империю. Национальный суверенитет предполагалось ограничить, а фундаментом для мира должен был стать новый международный порядок. От неизменной германской стратегии стравливания Востока и Запада следовало отказаться. Германскую армию предполагалось распустить. Что же касается наказания немцев за войну и преступления против человечности, кружок выступал за то, чтобы передать военных преступников в юрисдикцию международного суда в Гааге. Однако этот суд следовало изменить, включив туда трех судей от стран-победителей, двух судей от нейтральных стран и одного судью от побежденных стран. Право выступить обвинителем следовало предоставить той стране, чьи интересы были нарушены. Кого следует считать преступниками, по мнению кружка, можно было определить так же, как сделали англичане в 1689 году, что было описано Маколеем:

«Правило, согласно которому принц должен отобрать мятежников, подлежащих наказанию, совершенно очевидно. Главари, высокопоставленные люди, имеющие состояние и образование, которые силой и хитростью ввели толпу в заблуждение, должны быть наказаны по всей строгости. К обманувшемуся населению после того, как будет закончено сражение на поле боя, можно отнестись более мягко».

Такой в общих чертах была программа, которая, по мнению кружка Крейзау, должна «после Гитлера» повести народ Германии «по пути свободы личности, мира и достоинства».

В своем полуночном обращении 20 июля 1944 года Гитлер описал попытку убить его как дело рук малочисленной клики амбициозных и беспринципных офицеров. Мир долгое время считал, что так и есть. Но Гитлер, как всегда, лгал. Левые тоже участвовали в заговоре.

Находясь в Швейцарии и сотрудничая с подпольем Германии и стран, оккупированных немцами, я во многом полагался на членов социал-демократической партии и других социалистов и профсоюзных деятелей. Среди последних особенно эффективно работал Международный профсоюз работников транспорта. В этих организациях я встретил мужчин и женщин, преданных своему делу и готовых рисковать жизнью ради возвращения свободы в Европе. Никто не действовал решительней, чем они, защищая личность от нацистов и стараясь искупить бездарность и политические ошибки левых в период, предшествовавший приходу Гитлера.

До 1933 года Социал-демократическая партия Германии потеряла многих своих членов, перешедших к коммунистам, и стала относиться к ним, как к своим самым опасным соперникам. Коммунисты ответили тем же и отказались сотрудничать с социал-демократами в борьбе против нацистов. Фактически с 1931 года коммунисты и нацисты совместно подрывали власть прусского министра-президента, социалиста Отто Брауна. Осенью 1932 года коммунисты сотрудничали с нацистами во время забастовки работников транспорта в Берлине. Коммунисты, как и нацисты, нагнетали ощущение разочарования, которое помогло привести Гитлера к власти, поскольку и те и другие ненавидели Веймарскую республику и желали создать тоталитарное государство. Если сегодня германские социалисты активнее, чем любые другие социалисты, отказываются от объединения с коммунистами, то это не потому, что они против объединения рабочего класса как такового, а потому, что германские социалисты более остро, чем кто-либо, отдают себе отчет в том, что такое тоталитаризм.

К тому времени, когда нацисты захватили власть, хребет социал-демократической партии уже был сломан. В июне 1932 года ряд откровенно неконституционных действий Папена привел к отстранению социал-демократов от управления Пруссией. Они даже не пытались бороться. То, что Папену удалось сделать в Пруссии, Гитлер быстро распространил на всю Германию. Вскоре после выборов 1933 года социал-демократическая партия была распущена нацистским декретом, и тысячи социалистов и тред-юнионистов присоединились к коммунистам в местах, ставших известными как нацистские концентрационные лагеря. Коммунистическая партия была предана забвению еще раньше, чем социалисты. Предлогом для объявления коммунистической партии вне закона и ареста ее лидеров стал спланированный Герингом поджог Рейхстага[13].

Тот факт, что секретарь коммунистической партии Эрнст Торглер добровольно сдался властям, чтобы иметь возможность доказать свою невиновность и невиновность своей партии в поджоге Рейхстага, показывает, как плохо коммунисты были подготовлены к приходу нацистов и насколько ошибочно они представляли себе природу нацизма[14].

Арест лидеров оставил коммунистов без руководства, что привело к дезинтеграции Коммунистической партии Германии. Коминтерн в Москве придерживался линии, что нацистская диктатура скоро рухнет сама собой, оставив после себя разрушенное общество, обанкротившийся капитал и ослабленное и обедневшее государство. Однако в 1934 году Москва поняла, что Гитлер вовсе не однодневка. Указание оставаться в Германии, данное лидерам коммунистов, было изменено на противоположное. В Россию уехали всего несколько человек. Что же касается рядовых граждан, то выборы в марте 1933 года — первые и последние выборы, проведенные нацистским режимом, — показали, что еще за год до того, как Москва изменила свои предписания, свыше миллиона избирателей сменили свои предпочтения с коммунистов на нацистов. С того времени многие коммунисты вступили в нацистскую партию и даже стали служить в гестапо. Если некоторые из них сделали это по приказу партии, то другие действительно поверили в нацизм. Когда в августе 1939 года Сталин заключил пакт с Гитлером, организованное коммунистическое подполье в Германии оцепенело. Многие из тех, кто до сих пор были стойкими и лояльными коммунистами, вышли из партии.

Только когда Гитлер вторгся в Россию, коммунистическое подполье в Германии ожило и стало получать поддержку извне. Коммунистические лидеры, уехавшие в Россию, организовали определенное содействие своим товарищам в Германии, а после Сталинграда создали в Москве Комитет «Свободная Германия». Некоторые из них, Вильгельм Пик, Вальтер Ульбрихт и Эдвин Гёрнле, сразу же после капитуляции Германии вернулись в советскую оккупационную зону. Двое других: Гейнц Нейман и Эрнст Реммеле — когда-то видные депутаты рейхстага — не согласились со своими московскими хозяевами, и больше о них никто не слышал[15].

Во время войны деятельность коммунистов в Германии заключалась в основном во ввозе в страну, печати и распространении пропагандистских материалов. Их подсовывали под двери, раскладывали по почтовым ящикам, закладывали в воздушные шары, которые взрывались в воздухе. Все эти действия имели весьма ограниченный масштаб. Ближе к концу войны коммунисты устраивали диверсии в портах и на транспорте и саботаж на заводах. Они подталкивали к восстанию оказавшихся в Германии иностранных рабочих. Иностранные рабочие участвовали во многих заговорах, раскрытых гестапо ближе к концу войны, среди которых известна, как минимум, одна попытка организовать широкомасштабное вооруженное восстание, получившая название Europaische Aktion.

Мне не известно о каких-либо коммунистических заговорах с целью убийства Гитлера, но среди казненных за участие в заговоре 20 июля было несколько коммунистов. Правда, ближе к концу войны это обвинение предъявлялось едва ли не каждому из тех, от кого нацисты хотели избавиться. То, что коммунисты не пытались устраивать покушения на нацистских главарей, можно отчасти объяснить марксистским запретом на «индивидуальный террор», отчасти недостаточными ресурсами, имевшимися в их распоряжении до тех пор, пока они не объединились с другими антинацистскими группами.

Однако в 1943 году имел место один интересный заговор под названием «Красная капелла», который изначально имел антинацистскую политическую направленность, но затем превратился в организацию по сбору разведданных для Красной армии.

Идейным вдохновителем «Красной капеллы» был лейтенант Харро Шульце-Бойзен, участвовавший в политической деятельности с 1932 года, когда он сформировал маленькую политическую партию под названием Gegner («Оппозиция»). Поначалу он выступал в качестве оппозиции и нацистам, и коммунистам. Первых он считал слишком буржуазными, вторых — слишком бюрократичными. Его политическое кредо строилось вокруг идеи, что нет ни правых, ни левых, что политические партии располагаются не на прямой линии, а на не полностью замкнутом круге. Естественно, что коммунисты и нацисты располагались на разомкнутых концах этого круга. Свою партию Шульце-Бойзен создал с расчетом, что она заполнит брешь между этими концами и замкнет круг. Харро был светловолосым нордическим молодым человеком — типичным продуктом германского молодежного движения. Одетый в неизменный черный свитер, он крутился вокруг революционеров, сюрреалистов и прочих представителей «потерянного поколения». В начале карьеры у него возникли проблемы с нацистами, и только протекция в высших кругах (его отец был адмиралом, мать — приятельницей Геринга) спасла Шульце-Бойзена. В конце концов мать, воспользовавшись знакомством с Герингом, подыскала ему место в министерстве авиации.

Русские увидели возможность использовать его в своих интересах, и, после того как Гитлер напал на СССР, Шульце-Бойзен стал одним из их ценных агентов в Германии. У него были связи не только в министерстве авиации, но и в министерстве иностранных дел (через некоего Дольфа фон Шелиха) и в других серьезных ведомствах через советника правительства Отто Харнака[16]. Последний тесно сотрудничал с советским посольством во время заключения пакта Сталина с Гитлером и получил от русских инструкции, радиоаппаратуру и секретные коды. «Красная капелла» закончила свое существование, когда один из русских агентов, заброшенный в Германию на парашюте, продался гестапо. Семьдесят восемь ее членов были казнены. «В Европе становится обычаем, что духовные семена должны быть пропитаны кровью», — написал родителям Шульце-Бойзен прямо перед своей казнью. Посмертно он был признан героем в русской зоне Берлина, и пьеса о «Красной капелле», написанная одним из ее выживших членов Гюнтером Вайзенборном, пользовалась определенным успехом.

Во время войны периодически предпринимались шаги по координации действий коммунистов с другими левыми партиями. В некоторых местах этого удавалось добиться, но на общенациональном уровне они не привели к успеху. Точно так же, как коммунисты проникали в гестапо, гестапо внедряло своих людей в коммунистическое подполье, и в ряде случаев подпольные группы социалистов, после того как вступили в контакт с коммунистами, были раскрыты. Вместе с тем коммунисты не горели желанием сотрудничать. Когда их попытались привлечь к заговору с целью убийства Гитлера, они отнеслись к этому скептически, поскольку в заговоре участвовали генералы и консерваторы. Их скепсис усилился после событий в Италии, которые привели к падению Муссолини, поскольку они считали Бадольо не меньшим реакционером, чем фашисты.

Социал-демократы отправили своих самых выдающихся лидеров в эмиграцию вскоре после того, как Гитлер стал канцлером. Среди них были Рудольф Брейтшейд и Рудольф Гильфердинг. В мою бытность в Берлине в 1920 году я хорошо знал их как двух ведущих деятелей левого крыла социал-демократической партии первых дней Веймарской республики. В 1941 году они оба были арестованы на юге Франции и выданы гестапо вишистскими властями. Гильфердинг покончил с собой в камере в Париже. Брейтшейд умер в Бухенвальде.

Другим выдающимся лидером социалистов, оказавшимся в изгнании, был Вильгельм Хёгнер. Уроженец Баварии, бывший депутат рехстага и баварского ландтага, он входил в состав комиссии ландтага, написавшей резкий доклад по поводу гитлеровского «пивного путча» 1923 года, и в то время помог отправить Гитлера в тюрьму. Хёгнеру посчастливилось избежать мести Гитлера и в 1933-м уехать сначала в Австрию, а затем в Швейцарию, где он стал одним из лидеров немецкого социал-демократического подполья в изгнании. Он неизменно помогал мне устанавливать контакты с представителями немецких левых в Швейцарии. Как только наши войска заняли Баварию, он вернулся туда и возглавил баварское правительство.

Этим и другим социалистам, находившимся в изгнании, удалось еще до того, как началась война, организовать извне поддержку той работе в Германии, которую доверили лидерам столь же надежным, но менее заметным и делавшим вид, что они порвали все связи со Вторым (социалистическим) интернационалом. Мудрость такой тактики подтвердилась, когда Гитлер объявил партию вне закона и потребовалось наладить работу в подполье. За 85 лет своего существования социал-демократическая партия уже имела такой опыт — Бисмарк запретил ее на одиннадцать лет — и насчитывала большое число дисциплинированных членов, подготовленных для создания подпольных ячеек по всей стране.

Летом 1933 года исполнительный комитет партии в изгнании, находившийся в Праге, организовал СОПАДЕ (SOPADE) — правление Социал-демократической партии Германии в эмиграции и сеть так называемых «заграничных секретариатов», которые из Швейцарии, Чехословакии, Франции, Бельгии, Нидерландов и Дании поддерживали связь с партией в Германии. Они доставляли деньги, оборудование для подпольных типографий, информацию, инструкции и помогали родственникам однопартийцев, оказавшихся в тюрьме. Кроме того, они вывозили из Германии членов партии, оказавшихся в опасности, евреев, а также разведывательную информацию политического и экономического характера. До Мюнхенского пакта СОПАДЕ поддерживало функционирование высокоэффективной информационной службы, передававшей во внешний мир массу надежных сведений о том, что происходило в нацистской Германии. «Зеленые репортажи», как их называли, печатались сначала в Праге, а потом в Лондоне и имели широкое хождение, включая иностранные представительства многих стран.

После Мюнхена СОПАДЕ пришлось свернуть свою деятельность в Праге и перенести штаб-квартиру в Париж, а после того, как нацисты оккупировали практически всю Европу, его деятельность заметно сузилась. Некоторую часть работы СОПАДЕ, в частности публикацию «зеленых репортажей», взял на себя Международный профсоюз работников транспорта. Совместно с подпольными ячейками социалистов действовала группа коммунистов-интеллектуалов под названием «Новое начало», оставшаяся часть бывшей Социалистической рабочей партии (SAP) и бывший Социалистический боевой союз (Internationaler Sozialistischer Kampfbund).

Большим недостатком в деятельности социалистических партий следует считать расколы между ними. Существовал раскол и внутри СОПАДЕ, являвшийся отражением расколов внутри Германии. Восстановить единство попытались два более молодых лидера социалистов — Карло Мирендорф и Теодор Хаубах.

Карло Мирендорф был редактором социалистической газеты Volksfreund в Дармштадте и до 1933 года — депутатом рейхстага. Его близкий друг, немецкий драматург Карл Цукмайер, описывает Мирендорфа как гражданина мира, который «учился, писал, работал, смеялся, спасал, боролся, пил и любил во многих немецких землях, деревнях и городах. Трудно себе представить более импульсивную и в то же время активную, напряженную и содержательную жизнь». Нацисты ненавидели его, как писал Цукмайер, «за то, что он обладал тем, чего у них никогда не было, — близостью к людям». Из всех социалистов он был их самым опасным врагом. С весны 1933 года до зимы 1937-го Мирендорф находился в концентрационном лагере. После освобождения он присоединился к Теодору Хаубаху в его подпольной антинацистской деятельности и был убит в декабре 1943 года в ходе авианалета союзников на Лейпциг.

Мирендорф и Хаубах вместе учились в Гейдельберге. В 1924 году Хаубах стал одним из основателей «Рехсбаннер» — организации, целью которой являлось распространение республиканской идеи. Позже, когда нацистские штурмовики начали создавать проблемы, «Рехсбаннер» превратился в своего рода республиканскую милицию, призванную поддерживать Веймарскую конституцию и защищать ее как от коммунистов, так и от нацистов. Хаубах был главным редактором социал-демократической газеты Hamburger Echo. Позднее он стал главой пресс-службы министерства внутренних дел рейха, а потом представителем по связям с общественностью полицейского управления Берлина. Он тоже отбывал срок в концлагере.

Со временем Мирендорф и Хаубах стали фактическими лидерами социалистического подполья. Карл Грубер, который в свое время находился «в изгнании» в Берлине, и затем стал министром иностранных дел освобожденной Австрии, рассказывал мне, что начинал свою подпольную работу вместе с ними.

Социалисты понимали, что в одиночку не смогут разработать планы для постгитлеровской Германии и, если они хотят создать работоспособную программу, необходимо объединить усилия всех оппозиционных групп. По мере того как война стала затягиваться, лидеры социалистов, объединившись друг с другом и с кружком Мольтке в Крейзау, сформировали главный дискуссионный форум о будущем Германии. Мирендорф, Хаубах, Людвиг Швамб, Адольф Рейхвейн и другие бывшие заключенные концлагерей участвовали в обсуждении не только как частные лица, но и как представители социалистического подполья.

Еще один шаг в формировании единого левого фронта социалисты сделали, объединив цели с профсоюзными активистами, которые создали по всей стране подпольные ячейки, после того как нацисты разгромили немецкие профсоюзы. Их лидером был Вильгельм Лёйшнер, впоследствии ставший главным представителем левых в политической коалиции, созданной в процессе подготовки к 20 июля.

Профессиональному скульптору по дереву Лёйшнеру нравилось политическое маневрирование, которым ему пришлось заниматься почти сразу после того, как он включился в профсоюзное движение. Он входил в городской совет Дармштадта, с 1918-го по 1933-й был депутатом парламента Гессена и некоторое время занимал пост министра внутренних дел Гессена. В 1932 году он стал заместителем главы Свободных профсоюзов Германии, насчитывавших четыре с половиной миллиона членов. В своем последнем письме сыну, написанном за несколько дней до казни, состоявшейся 29 сентября 1944 года, Лёйшнер написал: «Держитесь вместе, начните все сначала». Один из узников концентрационного лагеря Равенсбрюк рассказывал, что, поднимаясь на виселицу, Лёйшнер на языке жестов передал ему одно слово «единство». Как остро он, должно быть, сознавал, что отсутствие единства антинацистских сил помогло открыть дорогу Гитлеру.

Лёйшнер раньше большинства других профсоюзных лидеров осознал опасный характер нацистского движения. Когда в 1932 году Папен сделал первый шаг против левых, Лёйшнер как министр внутренних дел Гессена мобилизовал полицию и направлял ее действия против нацистских штурмовиков, угрожавших взять верх.

Естественно, что, когда нацисты пришли к власти и закрыли штаб-квартиру профсоюзов на Вальштрассе в Берлине, Лёйшнера взяли на карандаш. Тем не менее он настоял на поездке в Женеву, чтобы представлять немецких трудящихся в Международном бюро труда (МБТ). Когда он там находился, небезызвестный доктор Роберт Лей, сознавая огромную популярность Лёйшнера, предложил ему сотрудничество с нацистским Германским трудовым фронтом, куда нацисты вынуждали вступать членов ликвидированных профсоюзов. Лёйшнер отказался и, несмотря на предупреждение о том, что может с ним произойти, вернулся в Германию. Лей, вероятно, понял, что одна из целей визита Лёйшнера в Женеву состояла в том, чтобы не дать МБТ признать нацистский трудовой фронт. Не успел Лёйшнер пересечь границу, как был арестован. Лёйшнера отправили в концентрационный лагерь, но из-за его связей с МБТ Гитлеру было неловко держать его в заключении. В 1935-м его выпустили, и какое-то время после этого он тайком жил в маленьком пансионе в Берлине под вымышленным именем доктор Вайзе.

Затем Лёйшнер открыл в Берлине маленькую фабрику по производству нового оборудования для разлива пива по стаканам в барах, изобретенного его коллегой по профсоюзу Эрнстом Шнеппенхорстом. Фабрика, на которой работали почти исключительно социалисты и бывшие члены профсоюзов, стала штаб-квартирой профсоюзного подполья. До войны ее «продавцы» выезжали за границу и поддерживали связи с международными профсоюзами. Сами Лёйшнер и Шнеппенхорст ездили по всей Германии под предлогом продажи своего оборудования, но на самом деле чтобы общаться со своими бывшими товарищами и формировать из них подпольные ячейки.

При помощи своего друга генерала фон Хаммерштейна и благодаря независимым «деловым контактам» с военными (у которых внезапно проснулся интерес к пивным кранам) Лёйшнер вошел в контакт с оппозиционными генералами. Генерал Бек, спрятавшись за синими очками, стал частым посетителем фабрики. Иногда забегали люди из абвера. Даже консервативный Канарис, прежде имевший дело с такими социалистами, как бывшие министры веймарского периода Карл Северинг и Пауль Лёбе, обратил свое внимание на Лёйшнера.

Сотрудничество с католическими профсоюзами осуществлялось через их выдающегося представителя Якоба Кайзера, который был очень близок с генералом Хаммерштейном. Когда нацисты ликвидировали христианские профсоюзы, они попытались заставить Кайзера подписать заявление о добровольном самороспуске профсоюзов. Он отказался и ушел в подполье в Рейнланде. После 20 июля он нашел приют в Берлине в доме неприметного школьного учителя и оставался там, пока город не заняли русские. Позднее Кайзер стал главой Христианско-демократического союза в русской оккупационной зоне.

В первые годы работы в подполье профсоюзы рассматривали возможность проведения всеобщей стачки. Саботаж, мелкие насильственные акции, всеобщая стачка и, наконец, открытое восстание — вот программа, которую им хотелось бы реализовать. В 1938 году Лёйшнер занимался подготовкой забастовки на железной дороге. Но апатия и страх перед гестапо оказались слишком сильны. У нацистского Германского трудового фронта была своя шпионская сеть с агентами на каждой фабрике, поставленными следить за бывшими членами профсоюзов.

Еще одним социалистом, игравшим важную роль в заговоре, был доктор Юлиус Лебер, которого во время суда над ним судья Фрейслер назвал «Ленин рабочего движения Германии». Первоначально бизнесмен, потом в Первую мировую войну морской офицер, Лебер стал редактором газеты Volksbote, а в 1924 году — депутатом рейхстага от социалистов. Нацисты отправили его в концентрационный лагерь. Спустя несколько лет его освободили, и он присоединился к подполью в Любеке и, пробыв там некоторое время, вернулся в Берлин, где занимался нелегальной работой под прикрытием маленькой угольной фирмы «Майер и Нахфолгер». Лебер был блестящим человеком, но слишком опрометчивым для конспиратора. Его внезапная попытка незадолго до 20 июля привлечь к заговору коммунистов закончилась катастрофой. Лебер тесно сотрудничал с Троттом и Штауффенбергом и был наилучшим источником информации в том, что казалось настроений немецких рабочих. Кроме того, он являлся одним из связующих звеньев между заговорщиками и группой Крейзау.

Идея «революции сверху» всегда тревожила левых. Но к 1942 году социалисты поняли, что всеобщие забастовки и массовые восстания невозможны, что помощь армии незаменима и, чтобы получить ее, нужны Бек и Гёрделер. Они надеялись, что в конечном счете заменят правительство Бека — Гёрделера на то, которое им больше нравится и будет более левым. Мирендорф говорил профессору Альфреду Веберу в Гейдельберге: «Мы вынуждены действовать, не привлекая массы, и инициативу должны оставить генералам». Тем не менее социалисты и профсоюзные деятели заручились обещаниями, что получат важные посты в будущем революционном правительстве. Лёйшнер, Лебер и Хаубах должны были войти в состав кабинета министров.

Один из видных социалистов Густав Дарендорф, которому удалось выжить, так обозначил общую позицию левого крыла участников заговора: все политические цели должны быть подчинены задаче избавления от нацистов. «У нас одна цель — покончить с фашизмом и положить конец войне».

«Если в этом национал-социалистическом государстве суждено возникнуть кризису, то церкви и министры перейдут от скрытой оппозиции к открытой». Это слова гитлеровского заместителя Мартина Бормана из секретного доклада, отправленного высшему германскому командованию в 1939 году, прямо перед началом войны. Факты подтверждают правоту Бормана.

Поправ христианскую этику и фундаментальный христианский принцип человеческого достоинства, Гитлер способствовал сплочению оппозиции. Такие разные люди, как Канарис и Нимёллер, такие противоположности, как воинствующие рабочие лидеры, с одной стороны, и военные, как Хаммерштейн и Бек, — с другой, объединились ради общей цели.

Осознание варварской сущности нацизма произошло в Германии в значительной степени в христианских кругах. В 1942 году Мольтке писал, что основу духовного антифашистского пробуждения составляют протестантская и католическая церкви, и именно на этом фундаменте делаются попытки выстроить оппозицию. «Сегодня, — добавил он, — представителям не очень большой, но активной части общества становится ясно, что они не просто заблуждались, что у них не просто тяжелые времена, что они не просто могут проиграть войну, но что совершенное — это грех. И что, как христиане, они несут ответственность за каждый акт этого варварства.

Гитлер вобрал в свое тоталитарное государство, нейтрализовал или подавил все объединения, кроме церквей. Нацистские документы говорят о том, что максимум, чего надеялся добиться фюрер, — это своего рода modus vivendi с религией — перемирие, основанное на циничной нацистской теории, согласно которой Гитлер позволит церкви заботиться «о вечном», если церковь оставит ему настоящее.

Но перейти пропасть между христианским и национал-социалистическим образом жизни было невозможно, и наиболее умные нацисты это понимали. Среди документов Нюрнбергского процесса много писем на эту тему, написанных Борманом Альфреду Розенбергу — теоретику нацизма и автору одного из самых важных для нацистской идеологии текстов «Миф двадцатого века», который католическая церковь внесла в черный список. «Христианство, — писал Борман, — настолько фундаментально отличается от национал-социализма, что невозможно создать христианское учение, которое бы было полностью совместимо с точкой зрения национал-социалистов». И еще: «Церковь нельзя завоевать путем компромисса между национал-социализмом и христианской доктриной. Это можно сделать только с помощью новой идеологии». В письмах Бормана чувствуется определенное раздражение, связанное с попытками печально известного рейхсминистра по делам церкви доктора Керрла примирить христианскую и национал-социалистическую доктрины. Не меньше его раздражал Розенберг с его неспособностью создать идеологию, которая могла бы заменить христианство. «Я полагаю, что сегодня, — писал он Розенбергу в 1940 году, — через семь лет после того, как мы взяли власть, можно было бы сформулировать принципы национал-социалистического образа жизни».

Однако решить эту проблему нацисты так и не сумели. «Майн кампф» не смогла заменить Нагорную проповедь.

Учитывая численный состав и древние традиции обеих германских церквей, протестантской и католической, и неспособность Гитлера добиться полного контроля над ними, удивительно, что опасность, которую они представляли для него, оказалась не такой большой, как можно было бы ожидать. К несчастью, обе церкви слишком медленно осознавали, что нацизм — это не просто «политические изменения», а атака на базовые христианские принципы. Впрочем, так же медленно немецкий народ осознавал угрозу, которую он нес его свободе, а зарубежные страны осознавали угрозу, которую он нес миру у них дома. Благодаря приверженности к невмешательству в мирские дела и стремлению избегать конфликтов с «Цезарем» — традиции, почитаемой церковью и поддерживаемой Священным Писанием — церковь на какое-то время стала жертвой самообмана не меньше, чем коварства Гитлера. После того как гестаповское государство полностью оформилось, церковь, за редким исключением, была низведена до роли пусть и не согласного, но пассивного наблюдателя.

Не следует забывать, что во время проведения свободных выборов, когда Гитлеру нужны были голоса, антихристианский характер нацизма не акцентировался. Кроме того, и в протестантской, и в католической церкви нашлись люди, полагавшие, что национализм станет оружием против коммунизма и марксистского материализма. В то же время в смятенном сознании нижнего слоя среднего класса, составлявшего основную массу прихожан, Веймарская республика несла ответственность за инфляцию, экономические невзгоды и упадок морали, наступившие после Первой мировой войны. А христиане, принадлежавшие к аристократии и верхушке среднего класса, а также многие служители церкви верили, что Гитлер покончит с политическими распрями и обеспечит экономическое оживление. Они обманывали себя, принимая за чистую монету утверждение нацистов, что они выступают за «позитивное христианство».

Когда Адольф Гитлер и престарелый президент фон Гинденбург вместе приехали в историческую Гарнизонную церковь Потсдама, чтобы просить Господнего благословения для нового рейха, большая часть немецких прихожан почувствовали себя уверенно. «Благочестивые» высказывания Гитлера и хорошо известная религиозность Гинденбурга успокоили протестантов, а присутствие в правительстве Папена внушило уверенность католикам. Сегодня такая наивность может показаться невероятной. Но в первом кабинете Гитлера нацистами были только трое из двенадцати министров: Адольф Гитлер, Вильгельм Фрик (министерство внутренних дел) и Герман Геринг (поначалу министр без портфеля). Иными словами, не считая канцлера, в руках нацистов был только один важный пост. Франц фон Папен являлся вице-канцлером и рейхскомиссаром прусского государства. Другими министрами и, значит, членами кабинета были: Константин фон Нейрат — иностранные дела, Альфред Гутенберг — экономика, Лутц Шверин фон Крозиг — финансы, Франц Гюртнер — юстиция, Пауль фон Эльц-Рюбенах — почта и транспорт, Франц Зельдте — министерство труда, генерал Вернер фон Бломберг — военное министерство и Ялмар Шахт — президент Рейхсбанка.

Только один из этих людей продемонстрировал истинную заботу о христианстве. В январе 1937 года Эльц отказался от партийной эмблемы, написал Гитлеру, что совесть и верность христианским принципам делают для него невозможным членство в партии и что он больше не может терпеть нападки партии на христианскую веру. Он ушел в отставку. Другие престарелые реакционеры из первого кабинета — если не считать судорожных возражений переменчивого тщеславного Шахта в 1938 году — служили фюреру до самой смерти, были сняты с должности или схвачены союзниками.

Католики (партия Центра) поначалу верили, что смогут играть ту же роль, что и в 1919-м, когда они вошли в коалицию с социал-демократами, чтобы нанести поражение левым активистам и революционерам. В начале 1933 года Центр проголосовал за «Разрешающий акт» (Ermachtigungsgesetz), наделявший кабинет Гитлера всей полнотой власти, видимо, в надежде, что ненацистское большинство кабинета сможет эффективней ограничивать Гитлера, чем рейхстаг, где доминировали нацисты. Мнимое стремление фюрера заключить соглашение с папой тоже способствовало тому, что партия Центра продолжала держаться этого курса. Но конкордат, подписанный Папеном 20 июля 1933-го и ставший первым реальным политическим успехом гитлеровского правительства (в нем содержался отзыв принятого ранее церковью запрета для католиков на вступление в нацистскую партию), стал серьезным сигналом начала нацистского давления на католическую церковь. Члены партии Центра, занимавшие официальные должности, были сняты, а сама партия распущена в декабре 1933 года. Молодежные католические организации по большей части вошли в гитлерюгенд. У протестантов дела обстояли похожим образом. Во время избирательной кампании Гитлер засыпал их обещаниями и заверил протестантских лидеров, что антирелигиозные высказывания некоторых известных нацистов — это всего лишь частные мнения и что Германия останется христианским государством. Нацисты получили власть не раньше, чем смогли «объединить» различные протестантские конфессии под верховенством своего марионеточного рейхсепископа Мюллера — глупого армейского капеллана, получившего прозвище «лживый Мюллер», и заманили организацию евангелической молодежи в гитлерюгенд. Для борьбы с «Немецкими христианами» Мюллера пастор Нимёллер, епископ Вурм — протестантский епископ из Вюртемберга — и другие сформировали движение протестантского возрождения, известное как Конфессиональная церковь. Это дало активным протестантам-антифашистам средство, с помощью которого они могли выразить свой протест против антихристианского государства Гитлера.

И католическая, и протестантская церковь пребывали в сомнении, какого курса придерживаться под властью Гитлера. В каждой из них имелась определенная доля амбициозных адептов, утративших твердую приверженность христианской вере, которые, поддавшись соблазну власти, последовали за нацистами. Такие выходцы из протестантов помогли Гитлеру создать церковь Немецких христиан, которая особенно пышно расцвела в Тюрингии, где ее членами стали некоторые из самых отпетых нацистов. Некоторые протестантские пасторы поддались слабости и убедили себя в том, что их долг — просто проповедовать христианство и что задачу делать выводы о практическом применении их проповедей в нацистском государстве они могут оставить на совести своей паствы. Другие — и среди них были честные люди — сочли, что бессмысленно подставлять своих прихожан под угрозу оказаться в концентрационном лагере. Они чувствовали, что должны оставаться со своим стадом и наставлять его по возможности наилучшим образом, не нападая на политику государства. Но была и третья группа людей из обеих церквей, которые чувствовали, что должны бороться с нацизмом, невзирая на риск. Среди протестантов нашлось много тех, кто последовал примеру Нимёллера и епископа Вурма и, подобно Нимёллеру, был брошен в концлагерь.

Католическое приходское духовенство страдало так же, как протестантские пасторы, но высшие иерархи католической церкви находились в несколько более благоприятном положении, чем их протестантские коллеги, поскольку Гитлер никогда не хотел полного разрыва с Ватиканом. Однажды епископ Бреслау публично взмолился, чтобы его отправили в концентрационный лагерь. Гитлер отдал приказ не трогать епископов и, таким образом, не давать им «возможности стать мучениками».

Епископ Мюнстера (граф фон Гален, который стал кардиналом после войны и умер в 1946 году) был одним из первых и наиболее мужественных противников нацизма. Его проповеди часто читались вслух в других церквях, распространялись в виде писем по всей Германии и воспроизводились в эфире радиостанций союзников. Нацисты никак не могли решить, что с ним делать. Он был предметом бесконечных совещаний, и эта проблема отражена в адресованном Мартину Борману докладе одного из помощников Геббельса, где обсуждается предложение о том, чтобы повесить Галена:

«Вопрос о применении этой меры может быть решен только самим фюрером. Однако он [Геббельс] опасается, что если будет сделано что-нибудь против епископа, то все население Мюнстера придется списать со счетов на время войны. А может быть, это затронет всю Вестфалию… Он придерживается той точки зрения, что на время войны лучше попридержать свои претензии к церкви. Атаковать оппонента можно лишь в том случае, если есть реальные силы выдержать контратаку. Но очень трудно контратаковать церковь во время войны. Пожалуй, это даже невозможно… После войны фюрер вместе с другими социальными мерами объявит, что отныне вся собственность церкви принадлежит народу Германии. В атмосфере радости по поводу победы и социальных преобразований реализовать это предложение будет детской забавой».

Мнение Геббельса не нашло понимания, и в течение всей войны нацисты делали все, что могли, чтобы поставить церковь на колени. Церковные процессии были запрещены, поскольку они способствовали «изнашиванию обуви». Строптивых пастырей призывали на военную службу (приходские священники не были освобождены от воинской обязанности, пока в январе 1944 года один из заговорщиков генерал Ольбрихт не издал соответствующий приказ). Нацисты подкупали свидетелей, чтобы те давали ложные показания о том, что тот или иной священник или пастор гомосексуалист, замешан в валютных махинациях или присвоил себе церковные деньги. Семинарии закрывались — обычно под тем предлогом, что они являются рассадниками безнравственности. И хотя немецким мальчикам и девочкам по-прежнему рассказывали историю о пяти хлебах и двух рыбах, сразу же после этого они узнавали, что их фюрер сотворил чудо гораздо большего масштаба: нашел пищу, кров и работу для миллионов.

Борман хотел уничтожить религиозное образование. В 1941 году он писал гаулейтерам:

«Ни одно живое существо не знало бы ничего о христианстве, если бы священники с детства не вбивали его в голову всем подряд. Так называемый Всемогущий Бог никоим образом заранее не наделяет молодых людей знанием о своем существовании, но, что удивительно, вопреки своему всемогуществу оставляет заниматься этим своим пастырям. Если в будущем ваша молодежь не будет ничего знать о христианстве, чья доктрина во многом уступает нашей, Христос исчезнет автоматически».

На одном из процессов Фрейслера произошла история, демонстрирующая типичное отношение католиков к Гитлеру. Майор Людвиг фон Леонрод, обвиненный в участии в заговоре 20 июля, в свое оправдание рассказал, что спросил армейского капеллана, который был католическим священником, является ли грехом убийство тирана. Священник ответил, что нет. Фрейслер потребовал, чтобы священника вызвали как свидетеля со стороны защиты. Когда священник подтвердил, что обвиняемый действительно задавал ему этот гипотетический вопрос и получил на него гипотетический ответ, Фрейслер повернулся к нему и сказал, что теперь он не свидетель, а обвиняемый. По решению суда капеллана тоже повесили.

Ни протестантская, ни католическая церковь как институты не были вовлечены в заговор против Гитлера. Но многие священнослужители были. Среди них особое место занимает пастор Дирих Бонхёффер, чья поездка в Швецию, чтобы проинформировать епископа Чичестера о планах заговорщиков, уже упоминалась ранее. Бонхёффер, сын известного психиатра, являлся одним из самых выдающихся протестантских теологов своего времени. Его позиция, высказанная на проходившем в 1941 году в Женеве тайном церковном совещании, была следующей: «Я молюсь о поражении моей нации. Только поражением мы сможем искупить страшные преступления, которые мы совершили против Европы и всего мира». Бонхёффер принимал активное участие в заговоре, и после 20 июля его арестовали. Ему исполнилось всего тридцать восемь лет, когда 9 апреля 1945 года он был убит пьяными эсэсовцами в концентрационном лагере незадолго до того, как туда пришли американские войска.

Член кружка Крейзау доктор Ойген Герстенмайер, которого мне довелось хорошо узнать, являлся одним из мирян, занимавшим видное место в совете Евангелической церкви. Как и Бонхёффер, он был убежден, что одной духовной оппозиции нацизму недостаточно, и, чтобы христианство в Германии сохранилось, нацизм должен быть уничтожен. До войны он старался переломить нежелание многих протестантских священников словом и делом совершить то, что нацисты называли «государственной изменой». Когда началась война, Герстенмайер организовал помощь военнопленным и рабочим-славянам, которых нацисты привозили из оккупированных стран. Эта работа позволяла ему выезжать за рубеж.

Герстенмайер так и не понял, почему, будучи 20 июля арестован в военном министерстве на Бендлерштрассе, он не был казнен сразу уже, как многие другие заговорщики. По его предположению, гестапо надеялось получить через него компрометирующую информацию о других религиозных лидерах. Но не понятно, почему после суда его приговорили всего к семи годам заключения и принудительных работ, в то время как тех, кого судили вместе с ним, приговорили к смерти. Герстенмайер был освобожден из Байройтской тюрьмы американскими войсками и сразу же активно включился в работу по восстановлению Германии.

В годы войны, находясь в Швейцарии, я получал информацию о происходящем в германской протестантской церкви через доктора Ганса Шонфельда, работа которого с Всемирным советом церквей часто приводила его в Женеву. Он многие годы старался бороться с влиянием нацизма и развивать отношения между германской евангелической церковью и церковными лидерами Европы и Соединенных Штатов. В Швейцарии я познакомился с замечательной личностью из католического лагеря — иезуитом, отцом Фридрихом Мукерманом. Вынужденный покинуть Германию с приходом Гитлера к власти, он продолжил писать и проповедовать против нацистов сначала из Голландии, а потом из Франции. В конце концов он бежал в Швейцарию. Его издание Der Deutsche Weg продолжало тайно распространяться в Германии, а его радиопередачи из Франции в первые дни войны были красноречивым обвинением нацизма.

Гёрделер и Мольтке придавали огромное значение сотрудничеству с представителями церкви. Они часто консультировались с церковными лидерами, особенно с протестантскими епископами из Вюртемберга, Берлина и Штутгарта, а также с католическим кардиналом фон Прейсингом. Ими двигало не только желание заручиться поддержкой церкви для правительства, которое, как они надеялись, сменит Гитлера, но и заинтересованность в практической кооперации между великими христианскими церквями. Они понимали, что разобщенность между ними работает на Гитлера, заставившего протестантов поверить, что он вот-вот начнет финальную борьбу против католической церкви, а католиков — что он защитит Рим от коммунизма.

Определенного прогресса добиться удалось. Представители лютеранской и реформаторской церквей осознали, что их общая участь под властью нацистов сделала теологические различия между Лютером и Цвингли несущественными. Католики и протестанты тайно встретились в монастыре Этталь и нащупали общую почву для сопротивления нацистскому язычеству. Есть основания верить, что это сотрудничество, рожденное в горькие годы подполья, продолжится, когда Германия столкнется с наследием нацистов: страданием, нуждой и неверием. В апреле 1946 года в Лимбурге католический епископ Хилфрич сказал: «Между лидерами католической и протестантской церкви возникло больше понимания, чем когда-либо раньше».

Именно кружок Крейзау внес большой вклад в создание этого христианского сотрудничества на общей основе. Протестанты, католики и социал-демократы работали в тесном контакте. Когда в январе 1945 года графа фон Мольтке судили, вместе с ним на скамье подсудимых сидел отец Дельп — иезуит из Мюнхена, лютеране Ойген Герстенмайер и Теодор Стельцер, лидер социал-демократов Теодор Хаубах. Фрейслера особенно взбесило сотрудничество Мольтке с иезуитами. В одном из своих последних писем к жене[17], где он описал подробности суда над ним, Мольтке процитировал вспышку ярости Фрейслера:

«Но кто же там был? Отец иезуит! Не кто иной, как отец иезуит! И протестантский священник, и еще трое, которые потом были приговорены к смерти за участие в заговоре 20 июля! Но ни одного национал-социалиста! Ни единого! Ладно, все, что я могу сказать, это что теперь мы действительно получили голую правду. Отец иезуит, и именно с ним вы обсуждаете вопрос о гражданском неповиновении! А провинциал иезуитов[18], его вы тоже знаете! Однажды он даже приезжал в Крейзау! Провинциал иезуитов — один из высших иерархов этого самого опасного врага Германии — посещает графа Мольтке в Крейзау! И вы не стыдитесь этого, притом что любой приличный немец не подойдет к иезуиту даже на пушечный выстрел! Эти люди отстранены от всех видов государственной службы из-за своей жизненной позиции! Если бы я узнал, что в каком-то городе находится провинциал иезуитов, этого было бы достаточно, чтобы я держался подальше от этого города! И что другие почтенные господа тоже! Что ему там было нужно? Такие люди должны ограничить свое внимание загробным миром, а нас здесь оставить в покое! И к епископам вы ездили! Полагаю, чтобы поискать то, что вы там потеряли! Откуда вы получаете приказы? Вы получаете приказы от фюрера и национал-социалистической партии! Они касаются вас, как и любого другого немца. А каждый, кто получает приказы, пусть даже косвенно, от агентов другого мира, получает их от врага, и с ним поступят соответственно!»

Пример мужества, который подавали Нимёллер, Бонхёффер, Бодельшвинг, Вурм, Гален, Прейслинг и многие другие священники, пасторы и миряне, единые в своей христианской вере, помог создать атмосферу, в которой вызревал заговор против Гитлера. Благодаря таким людям церковь, безусловно, играла свою роль в сопротивлении нацизму. Почему они не сделали больше, чтобы подорвать антихристианский гитлеровский режим, и почему в первые дни его существования даже в христианских кругах возникали колебания относительно нацизма, — это вопросы, над которыми германским церквям было бы хорошо подумать сегодня.

Германские университеты тоже должны внимательно посмотреть на себя в свете того, что они делали и чего не делали при нацистах.

По целому ряду различных причин германские университеты, их преподаватели и студенты сыграли намного меньшую роль в сопротивлении Гитлеру, чем церковь. Атмосфера нацизма парализовала интеллектуальную жизнь, и в предвоенные годы многие выдающиеся представители германской мысли из академических кругов покинули Германию. Пастору пристало оставаться со своей паствой, но многие профессора уехали туда, где они могли свободно выражать свои взгляды, что является основой истинного знания. Более того, нацисты могли регламентировать жизнь университетов и их преподавателей в гораздо большей степени, чем жизнь церкви. Даже до прихода Гитлера к власти некоторые университеты являлись рассадниками нацизма и милитаризма, а после этого в каждом университете появились большие квоты для преподавателей-нацистов. Часто здравомыслящие профессора, которые остались в Германии, отстранялись от всякой политики и уходили в то, что некоторые из них называли «внутренней эмиграцией».

Выразителем такой позиции был дирижер и композитор Вильгельм Фуртвенглер, когда предстал перед судом по денацификации в Берлине. В своем пламенном воззвании к суду он попытался оправдать свою работу в нацистской Германии. «Искусство, — сказал он, — должно стоять выше политики». Те профессоры и артисты, которые на собственном опыте познали, что нацистский режим сделал с их призванием, не захотели бы согласиться с мнением Фуртвенглера.

Студенты оказались особенно подвержены нацистской философии. К 1939 году они в подавляющем большинстве были членами нацистской партии или сочувствовали ей. Конечно, были и исключения как среди преподавателей, так и среди студентов, и случай, произошедший в 1943 году в Мюнхенском университете, является ярким примером университетской оппозиции Гитлеру и войне.

Когда после разгрома немцев в Сталинграде русское радио заполнило эфир названиями взятых в плен частей немецких войск, в каждом немецком городе и деревне поднялась волна горечи и недовольства. В то время в университетах оставалось мало физически здоровых студентов-мужчин. Так, например, в Мюнхенском университете основную массу составляли девушки, инвалиды и нацистские «студенческие лидеры». Однажды в феврале 1943-го гаулейтер Баварии Гизель обратился к студентам Мюнхенского университета и заявил, что студентки-женщины лучше послужили бы нацистскому государству, рожая детей, чем получая высшее образование. Аудитория освистала его, оттолкнула стоявших в дверях эсэсовцев, сбросив некоторых с лестницы, и устроила демонстрацию на улицах Мюнхена.

Двадцатипятилетний студент-медик Ганс Шолль и его сестра Софи, двадцати одного года, изучавшая биологию, восприняли эту демонстрацию как знак того, что пришло время начать открытую агитацию против Гитлера. Еще в своем родном городе Ульм они боролись с гитлерюгендом и имели проблемы с гестапо. В университете они собрали вокруг себя небольшую группу и рассылали по всему рейху анонимные письма интеллектуалам и другим образованным людям, призывая их использовать свое влияние и объединяться против нацизма. С помощью почтенного профессора Карла Губера, преподававшего философию, Шолли печатали и распространяли листовки, содержавшие такие лозунги, как «Выходите из партийных структур… Боритесь с партией… Имя Германии навсегда покроется позором, если вы, наконец, не подниметесь, чтобы взять реванш… Погибшие в Сталинграде взывают к вам… Наш народ поднимается против порабощения Европы национал-социалистами». Их друзья из Вены и Йены распространяли эти листовки у себя.

В конце концов они слишком осмелели. 19 февраля 1943 года Ганс и Софи разбросали сотни своих листовок с балкона университета. Комендант здания увидел их и донес в гестапо. Суд над ними состоялся уже через три дня, и его сочли настолько важным, что из Берлина прилетел сам Фрейслер, чтобы председательствовать на процессе. Софи так страшно пытали, что на суде она появилась со сломанной ногой. Но она держалась и не уступала Фрейслеру. «Вы не хуже нас знаете, — сказала она, — что война проиграна. Почему у вас не хватает смелости признать это?»

В тот же вечер ее и ее брата обезглавили. Вскоре после этого были казнены профессор Губер и другие члены «клики Шолля», как назвали ее нацисты. Эти события имели глубокие последствия для Мюнхена. Весь город был потрясен смелостью молодой девушки. Сегодня ее имя носит одна из школ Берлина.

Между университетскими преподавателями и заговором Бека — Гёрделера существовали некоторые контакты.

Осенью 1942 года пастор Бонхёффер посетил Фрейбургский университет и убедил нескольких доверенных преподавателей подготовить меморандум о позиции конфессиональной церкви в деле восстановления Европы, основанном на предположении о поражении Германии. За этим последовала тайная встреча преподавателей и церковных лидеров с Гёрделером. В результате этой встречи появилась рукопись, ставшая частью интеллектуального арсенала путча. После 20 июля эти преподаватели: Адольф Лампе, Константин фон Дитце, Герхард Риттер, Вальтер Юкен и Эрик Вольф — были арестованы, но вошедшие в Берлин русские освободили их.

Кроме них Гёрделеру помогали несколько преподавателей Берлинского университета, в особенности профессор права Рудольф Сменд. Сменд и Гёрделер были близкими друзьями, и первый посоветовал потенциальному канцлеру, как прорваться сквозь правовую путаницу, которую создали нацисты, чтобы обезопасить себя, — не простая задача, что мог бы подтвердить любой военный правительственный чиновник.

Одной из самых странных фигур подполья был Альбрехт Хаусхофер, сын знаменитого гитлеровского геополитика. Это был толстый, эксцентричный, романтичный и, безусловно, блестящий человек. Так же как и его отец, он занимался геополитикой и путешествовал по всему миру. Кроме того, он был закадычным другом Рудольфа Гесса, и в те дни, когда он был нацистом, входил в штат Риббентропа, а затем Папена.

Впервые он засомневался в здравомыслии нацистов, когда Гитлер захватил Чехословакию. Позднее Хаусхофер убедился в том, что Германия не сможет завоевать мир, если считать критерием прозорливости нацистов перелет Гесса в Англию. «Как можно делать политику с такими глупцами?» — спросил он, услышав о безумной авантюре Гесса.

Гитлер, который был совсем не уверен, что за действиями Гесса не стоит сам Альбрехт, вызвал его в Берхтесгаден. Хаусхофер с легкостью оправдался, но позднее написал Гитлеру, что война будет иметь катастрофические последствия для Германии. Он был арестован, но вскоре отпущен, вероятно, из уважения к его отцу. Тогда он сблизился с заговорщиками и, в конце концов, стал душой заговора. После 20 июля он попытался перейти швейцарскую границу, но был схвачен в Баварских Альпах. За несколько дней до освобождения Берлина Альбрехт и несколько других заключенных тюрьмы Лехртерштрассе (Альбрехт знал о контактах Гиммлера с Попицем) были убиты эсэсовцами. Русские обнаружили его мертвое тело в подвале соседнего с тюрьмой дома, разрушенного бомбежкой.

Альбрехт Хаусхофер был типичным порождением германского молодежного движения, которое способствовало приходу катастрофы и, в конце концов, само стало ее жертвой. В последние дни перед смертью он написал серию сонетов на мятых клочках бумаги, добытой у тюремщиков. В них отражена история его разочарования в нацизме и разрыва с отцом — отцом, который «помог дьяволу вырваться в этот мир». Но Альбрехт осознал как свое участие в этом, так и свою вину. Его вина была совсем не в том, за что его посадили в тюрьму, а в том, что:

Я приехал в Швейцарию в ноябре 1942 года, когда в войне произошел перелом. Под Эль-Аламейном была одержана победа, успешно развивалась оборона Сталинграда, а войска союзников высадились в Африке за день до того, как я пересек швейцарскую границу. Я стал последним американцем, легально прибывшим в Швейцарию до того, как немцы заняли юг Франции и путь в Швейцарию оказался отрезан. До того, как в августе 1944-го американские войска пробились к границе в районе Женевы, Швейцария оставалась островом демократии в море нацистского и фашистского деспотизма. Единственным, что позволяло нам контактировать с внешним миром, была радиосвязь.

Швейцария являлась единственной нейтральной страной, имевшей сухопутную границу с Германией, и в любом случае была наилучшим местом для наблюдения за тем, что происходило в гитлеровской Германии. Все семь предвоенных лет в Швейцарию бежали люди, искавшие убежища, и этот поток беженцев продолжил течь через границу даже после начала войны, хотя, пытаясь пройти этот путь, многие люди гибли. Некоторым из беженцев удавалось тайными путями поддерживать контакты со своими друзьями на немецкой стороне. Такие люди являлись ценным источником информации. Кроме того, официальные лица и бизнесмены из Германии, имевшие законную причину для поездки, могли более-менее свободно ездить туда и обратно, если не попадали в черные списки гестапо. Некоторым из них удавалось обмануть гестапо, и они с радостью рассказывали о положении дел в Германии, когда были уверены, что их не выдадут. Со временем мы смогли придумать более дерзкий способ отправлять людей туда и обратно через опасную границу. Немецкая пресса, немецкое радио и даже немецкая пропаганда при правильном использовании тоже предоставляли исходный материал для оценки ситуации в Германии.

Одной из первых задач, порученных мне Вашингтоном, было выяснить все, что я смогу, о подпольных антинацистских группах в Германии. Естественно, что мне следовало начать с того, чтобы осторожно прощупать людей, которые по религиозным, расовым или политическим причинам бежали в Швейцарию. Среди них были члены профсоюзов, поддерживавшие контакты с разрозненными преследуемыми остатками германского профсоюзного движения, разгромленного Гитлером. Были также видные церковные лидеры: и протестанты, и католики, сохранившие связи со своими единоверцами по ту сторону границы.

В конце концов я вышел на Ганса Бернда Гизевиуса и через него смог достаточно рано связаться с заговорщиками, которые спланировали и осуществили заговор 20 июля.

Гизевиус происходил из старой семьи германских гражданских служащих и в 1933 году после сдачи экзамена по юриспруденции поступил на службу в администрацию Пруссии. В то время он являлся членом Немецкой национальной народной партии. Несмотря на то что он не был нацистом, его сочли политически благонадежным и включили в состав вновь сформированной тайной полиции — гестапо. Он пробыл всего несколько дней на своем новом посту, когда обнаружил, что реальная цель гестапо — не арестовывать тех, кто виновен в самых страшных преступлениях, а защищать их. Потрясенный тем, что узнал, он обратился с вопросом к одному из своих коллег, профессиональному гражданскому чиновнику: «Скажите мне, пожалуйста, я нахожусь в полиции или в пещере разбойников?» В ответ он услышал: «Вы в пещере разбойников, а скоро и не такое увидите». Он рассорился со своим шефом Рудольфом Дильсом и перешел в министерство внутренних дел, которым руководил Фрик. Через некоторое время он случайно познакомился с майором (позже генералом) Остером и через него, сделав рискованную карьеру, оказался в абвере.

После войны Гизевиус был вызван на Нюрнбергский процесс как юрист-ассистент Шахта и Фрика, но в действительности он стал свидетелем обвинения против Геринга и большинства ответчиков, за исключением Шахта. После его показаний, которые оказались сокрушительными для многих нацистских преступников, защитник Гесса и гаулейтера Франка доктор Зайдль попытался дискредитировать его свидетельства.

«Вопрос. Свидетель, во время войны вы активно работали на службе иностранной державы, в какой период?

Ответ. Ни в какой».

Председательствовавший на процессе представитель Великобритании вмешался, чтобы прояснить цель такой линии защиты. Зайдль ответил, что это имеет отношение к тому, можно ли доверять показаниям свидетеля. Если он работал на иностранную разведку, это могло повлиять на его правдивость. Несмотря на протест судьи мистера Джексона, вопрос не был отклонен, и Гизевиус ответил: «Как уже сказал, я никогда не работал на иностранную державу. Я служил доброй Германии».

Защитник продолжил.

«Вопрос. Получали ли вы во время войны деньги от другой державы, участвовавшей в войне?

Ответ. Нет.

Вопрос. Вы знаете, что означают три буквы OSS?

Ответ. Да.

Вопрос. Что они означают?

Ответ. Они означают американскую организацию.

Вопрос. И вы не были связаны с этой организацией?

Ответ. Я имел контакты с членами этой организации на дружеской и политической основе».

Гизевиус говорил правду. Он всегда был независимым представителем движения за освобождение Германии от Гитлера. Ни он, ни его соратники не были агентами иностранной державы и не просили и не получали никаких обещаний на будущее за какие-либо действия, которые можно рассматривать как достижение целей этой державы.

Прежде чем произошло мое знакомство с Гизевиусом, с обеих сторон была проведена немалая предварительная работа. Он служил вице-консулом в Генеральном консульстве Германии в Цюрихе. Я был американским правительственным чиновником при дипмиссии США в Берне. Наши страны находились в состоянии войны, и встреча между нами едва ли соответствовала протоколу. Я постарался узнать все, что можно, о человеке, с которым мне предстояло встретиться, и полагаю, он сделал то же самое. Гизевиус был хорошо знаком с находившимися в Женеве представителями церкви, которым я полностью доверял, был другом Нимёллера, и познакомил нас мой близкий коллега и главный советник по германским делам Геро фон Шульце-Геверниц — блестящий знаток немецкого характера. Геверниц был американцем немецкого происхождения. Его отец — ведущий либеральный профессор в университетах Фрейбурга и Бреслау — имел нескольких близких друзей среди видных немецких антинацистов и знал, кому можно доверять. Его друзья, в свою очередь, понимали, что он будет достаточно осторожен, чтобы не подвергать риску их безопасность, поскольку сознает, что на кону их жизнь и жизнь их родных. Из этого взаимного доверия родились взаимоотношения, позволявшие нам тесно взаимодействовать с антинацистами в Германии.

Конечно, у Гизевиуса имелись причины для осторожности. Неосмотрительность была бы фатальна не только для него, поскольку он курсировал между Цюрихом и Берлином, она могла навлечь опасность на заговорщиков в Германии. Тем более что он не принадлежал к тем людям, которые могут с легкостью оставаться незамеченными. Шести футов четырех дюймов ростом, соответствующего телосложения — на нашем подпольном жаргоне мы звали его Малыш — и близорукий настолько, что получил освобождение от службы в армии, Гизевиус походил скорее на ученого профессора латыни или греческого, чем на человека, занятого самой опасной в мире работой, участника немецкого подполья и заговорщика. Свою деятельность он вел под прикрытием сотрудника службы адмирала Канариса и чиновника Германского генерального консульства в Цюрихе. Несмотря на свое длительное участие в тайной нелегальной работе, Гизевиус, похоже, никогда не мог совладать со своим страстным желанием высказать, что он думает о нацистах. К счастью, люди воспринимали его несдержанность только как попытки спровоцировать их на неосмотрительные высказывания — излюбленную практику нацистов.

Гизевиус входил в группу заговорщиков из абвера. Являясь близким другом адмирала Канариса и генерала Остера, он был отправлен ими в Швейцарию для установления контактов с внешним миром, которые могли бы помочь заговору против Гитлера. Они, естественно, надеялись, что ему удастся вызвать интерес со стороны западных союзников, особенно Соединенных Штатов и Англии.

В ходе моей работы в Швейцарии я познакомился и с некоторыми другими немцами, имевшими в целом такие же взгляды, как Гизевиус. Эти люди считали, что победа нацизма и уничтожение свободы в Европе, а может быть, и во всем мире, стали бы гораздо более страшной катастрофой, чем поражение Германии. Фактически они чувствовали, что возрождение Германии возможно только через поражение Гитлера, и хотели добиться этого поражения как можно быстрее и до того, как ядро германской цивилизации будет уничтожено тотальной войной. Они хотели, чтобы союзники победили прежде, чем Германия будет превращена в прах и все ее ценности — как материальные, так и духовные — исчезнут. Они верили, что еще остается то, что может стать основой для строительства новой Германии. И прежде всего смотрели на запад, но часто с завуалированной угрозой, что, если мы откажемся поддержать их надежды, им ничего не останется, как броситься в объятия России.

Только постепенно по мере укрепления взаимного доверия я стал узнавать первые подробности об организации и планах немецкого движения Сопротивления.

Мои контакты с Гизевиусом требовалось обставить всеми возможными предосторожностями, которые мы могли обеспечить. Обычно мы встречались поздно ночью в Цюрихе или в Берне под защитой швейцарского блэкаута, делавшего практически невозможным опознание или слежку. Но одна опасность оставалась неизменной — это то, что наши шифры могли взломать. Я хорошо помню тот день в феврале 1943 года, когда во время одной из наших первых встреч с Гизевиусом он сказал нам с Геверницем, что, как ни печально, нам придется прекратить наши встречи. Он вынул из кармана маленькую черную записную книжку и показал вкратце содержание нескольких телеграмм, отправленных из Берна в Вашингтон. Гизевиус только что вернулся из Берлина, где по счастливой случайности один из его друзей в абвере узнал, что немецкие службы расшифровки смогли взломать один из американских шифров. К счастью, это был не мой личный шифр, и я не пользовался им для отправки оперативных сообщений, но иногда из-за нехватки шифровальщиков я прибегал к нему для отправки общеполитических докладов. Среди расшифрованных немцами сообщений оказался мой доклад о ситуации в Италии, где содержалась оказавшаяся практически точной картина раскола в рядах итальянцев и описание антигерманской группы, которая уже в начале 1943 года сформировалась вокруг Бадольо, Чиано и других. По словам Гизевиуса, эта расшифрованная телеграмма легла на стол Гитлера и с приветом была переслана им Муссолини. Спустя несколько дней Чиано сняли с поста министра иностранных дел, и он уехал в Ватикан. Мне так и не удалось узнать, было ли это совпадением, или причиной стала телеграмма.

В любом случае с того времени мы использовали этот шифр только тогда, когда сами хотели, чтобы немцы прочитали наши сообщения, а через несколько месяцев мы отказались от него окончательно. Немедленный отказ от использования шифра дал бы немцам понять, что мы узнали о том, что шифр взломан. После этого, насколько мы смогли узнать — а теперь нам доступна большая часть докладов гестапо, — немцам так и не удалось расшифровать ни одного из моих сообщений, и я чувствую удовлетворение от того, что ни один из тех, кто работал со мной, не подвергался риску из-за расшифрованной телеграммы. Однако это было беспокойное занятие, и, выпуская в эфир шифрованное сообщение, содержащее конкретные факты о подполье, я всегда испытывал опасения. И конечно, мы постоянно меняли кодовые имена всех тех, кто с нами работал и оставался в опасности.

На самом деле инцидент с взломанным шифром сблизил нас с Гизевиусом. Для меня он стал дополнительным доказательством его искренности, а его убедил в том, что я использую все меры предосторожности в отношении его сообщений, и я начал знакомиться с секретами немецкого подполья. Примерно в то же время, когда познакомился с Гизевиусом, я вступил в контакт с Адамом фон Троттом цу Зольцом из германского министерства иностранных дел, который был одним из лидеров кружка Крейзау. По соображениям безопасности я никогда не был знаком с ним лично. В последние годы войны он только два раза приезжал в Швейцарию, и ему приходилось вести себя крайне осторожно. Но в обоих случаях у меня была возможность получить представление о том, что он думает.

Во время его приезда в январе 1943 года Тротт сообщил, что его соратники по заговору в Германии очень разочарованы отсутствием поддержки со стороны западных держав. Ниже я привожу то, что он сказал:

«В ответ они [антинацисты] постоянно слышат, что Германия должна пережить военное поражение. Из чего они делают вывод, что бесполезно продолжать дальнейшие переговоры, поскольку западные державы не могут понять, что немцы сами являются угнетенными людьми, которые живут в оккупированной стране, и оппозиция подвергается огромному риску, продолжая свою деятельность. В результате оппозиция считает, что англосаксонские страны погрязли в буржуазных предрассудках и фарисейском теоретизировании. Существует сильный соблазн повернуться на Восток. Причиной восточной ориентации является вера в возможность братания между немецким и русским народами, но не между правительствами. Оба народа порвали с буржуазной идеологией, оба сильно пострадали, оба хотят радикального решения социальных проблем, выходящих за пределы национальных границ, оба находятся в процессе возвращения к традициям христианства (но не церковным). Немецкий солдат не испытывает ненависти к русскому, он его уважает. Оппозиция считает, что решающие события в Европе произойдут в социальной, а не в военной сфере. Когда кампания в России забуксует и немецкую армию отбросят назад, с обеих сторон может возникнуть революционная ситуация. Братание между немцами и иностранными рабочими тоже существенный элемент. Гитлер был вынужден подыгрывать рабочим, и он обеспечил им неуклонно усиливающуюся позицию, а роль буржуазии, интеллектуалов и генералов все больше и больше снижается. Гитлер падет, и на базе единения угнетенных будет построена совершенно новая Европа».

Через несколько дней в Касабланке политика союзников в отношении Германии была окончательно отлита в формулу «безоговорочная капитуляция»[19]. Геббельс мгновенно превратил ее в формулу «тотальное порабощение» и в значительной степени убедил немецкий народ в том, что безоговорочная капитуляция означает именно это. В предвкушении полной военной победы для нас было немыслимо допустить существование в Германии любых сомнений в ее поражении. Между тем Геббельс и Борман смогли использовать «безоговорочную капитуляцию» для продления совершенно безнадежной войны на много месяцев. Мы прикусили язык из опасений, что любая попытка объяснить, что означает безоговорочная капитуляция, будет истолкована немцами как уничтожение некоего будущего, обещанного Гитлером. Русских это касалось в меньшей степени, и они с успехом использовали созданный в Москве Комитет «Свободная Германия» для ослабления германского духа.

Гизевиус часто придерживался той же общей линии, что и Тротт, но он был достаточным реалистом, чтобы воспринять мои слова о том, что речь не идет о капитуляции Германии исключительно Западу. Однажды поверив мне, он использовал влияние на своих друзей в Берлине, чтобы убедить их, что это «одна» война и будет «один» мир — мир с Западом и с Востоком.

В течение нескольких месяцев после нашей первой встречи Гизевиус оказал неоценимую помощь, снабжая меня информацией о подготовке заговора. Кроме того, через него мы смогли помочь защитить от Гиммлера некоторых заговорщиков. В какой-то момент Гиммлер стал серьезно подозревать генерала Гальдера, несмотря на то что его уже сняли с поста начальника Генерального штаба. Гестапо это не удовлетворило, и оно хотело окончательно разделаться с генералом. С этой целью Гиммлер отправил в Швейцарию агентов, якобы посланных генералом Гальдером к бывшему канцлеру Германии Вирту, убежденному антинацисту, о котором уже упоминалось выше. Гиммлер надеялся поймать Вирта на отправке Гальдеру каких-нибудь сообщений, компрометирующих последнего. Гизевиус получил сигнал, Вирта своевременно предупредили, и агенты Гиммлера вернулись с пустыми руками. Другой похожий случай произошел, когда Гизевиус нашел в Генеральном консульстве в Цюрихе письма, компрометировавшие одного немецкого промышленника, который тайно боролся с нацистами. Еще раньше, чем соответствующий доклад дошел до гестапо, промышленника предупредили, и он бежал в Швейцарию за несколько часов до того, как был дан приказ его арестовать.

Сам Гизевиус несколько раз подвергался большому риску. Когда Гиммлер присутствовал на процессе по делу генерала Остера, он стал подозревать Гизевиуса, и во время одного из его приездов в Германию Гизевиуса вызвали на допрос по поводу его контактов в Швейцарии. Адмирал Канарис, который на тот момент не вызывал серьезных подозрений, вступился за подчиненного, заявив, что это он санкционировал и одобрил эти контакты. Гизевиус вернулся на свой пост в Цюрихе, но больше не мог совершать рискованные вояжи в Германию. К счастью, генерал Остер сделал так, что место связного между Швейцарией и Германией занял Эдуард Ватьен, немецкий адвокат, мать которого была американкой. Ватьена тоже прикомандировали к Генеральному консульству в Цюрихе, и он в течение нескольких месяцев ездил туда и обратно. Потом он тоже попал под подозрение, и его заменил Теодор Штрюнк, который, в конце концов, после 20 июля поплатился за это своей жизнью. Через этих троих и других людей мы поддерживали постоянную связь с антинацистами в Германии.

В январе 1944 года я отправил в Вашингтон свои итоговые заключения насчет заговора. Я сообщил, что внутри его имеется три направления: военное, революционное и эволюционное. Сторонники первых двух считали, что необходимо свергнуть Гитлера и сформировать новое правительство до окончания военных действий. Сторонники эволюционного направления были ориентированы на Восток и считали, что Гитлер и его банда должны перед лицом истории и немецкого народа испить до дна чашу поражения. Я добавил, что большинство заговорщиков ратуют за ориентацию на Запад и быстрые социальные изменения, но опасаются, что ход событий повлечет Германию в сторону Востока.

1 февраля я с использованием одного из своих шифров сообщил имена лидеров заговора: социалиста Лёйшнера, правой руки Канариса генерала Остера и бывшего мэра Лейпцига Гёрделера. Позднее в том же месяце я доложил, что переход к союзникам двух агентов абвера в Турции настолько скомпрометировал ведомство адмирала Канариса, что Гиммлер и СД смогли наконец получить контроль над абвером. Я боялся, что это приведет к разрыву нашего канала связи с заговорщиками, но, к счастью, этого не произошло. Еще через несколько дней мне пришлось сообщить об аресте Гельмута фон Мольтке, Отто Кипа (бывшего генерального консула в Нью-Йорке), фрау Ханны Солф и других.

В начале апреля, основываясь на сообщениях от Гёрделера и генерала Бека, переданных Гизевиусом и Ватьеном, я смог передать в Вашингтон следующее резюме о положении заговорщиков:

«Ситуация в Германии быстро приближается к кульминации. Конец войны в Европе виден уже с достаточной ясностью. В этот кризисный момент группа немецкого Сопротивления во главе с Гёрделером и генералом Беком заявляет о своем стремлении и готовности приступить к устранению Гитлера и свержению нацистов. Эта группа единственная в Германии обладает достаточным авторитетом в армии и среди ряда действующих представителей командования, чтобы сделать это свержение возможным. Также она единственная имеет непосредственный доступ к нацистским лидерам, включая Гитлера, и обладает необходимыми техническими средствами и оружием для проведения этой акции.

Группа готова действовать только в том случае, если получит определенные гарантии со стороны западных держав, что после устранения нацистов она сможет вступить в прямые переговоры с англосаксами по поводу практических шагов, которые будут приняты. Группа особенно заинтересована, чтобы переговоры велись через Вашингтон или Лондон и чтобы ей не пришлось иметь дела непосредственно с Москвой. Группа имеет в виду процедуру, похожую на ту, которая использовалась в случае недавних переговоров о мире в Финляндии, только в обратном смысле. Финны, находившиеся в состоянии войны и с Россией, и с Великобританией, вели переговоры только с Россией. Хотя группа хорошо понимает, что в случае с Германией ситуация сильно отличается, ее просьба основана на том, что люди, планирующие свержение нацистов, исповедуют достаточно консервативные взгляды, несмотря на то что они будут работать совместно с любыми имеющимися левыми силами, за исключением коммунистов. Главным мотивом их действий является страстное желание не допустить, чтобы Центральная Европа идеологически и фактически попала под контроль России. Они убеждены, что в таком случае христианская культура, демократия и все, что с ними связано, в Европе исчезнут и нынешняя нацистская диктатура будет заменена новой диктатурой. Группа с крайней озабоченностью указывает, что такое развитие событий ни в коем случае нельзя недооценивать, особенно с учетом того, что в настоящий момент Центральную Европу населяют миллионы людей, превращенных в пролетариев. Кроме того, группа указывает, что, если переговоры о капитуляции Германии будут вестись в первую очередь с Москвой, то их будут вести другие люди. После свержения нацистов германские генералы, которые в настоящее время командуют войсками на Западном фронте, в особенности Фалькенхаузен и Рунштедт, готовы оказать сопротивление центральному командованию и облегчить высадку союзных войск. Аналогичная подготовка может быть проведена для встречи парашютного десанта союзников в ключевых пунктах Германии».

Также Гёрделер и Бек добавили, что время быстро уходит, и хотя пока они не могут гарантировать успех переворота, намерены продолжить работу. Будем ли мы заинтересованы в этом?

К тому времени я знал, что заговорщиков разделяют расхождения по политическим и социальным взглядам. Те, с кем мы в основном контактировали, выражали взгляды правых. К счастью, мы получали информацию не только с одной стороны, и Гизевиус, глубоко разочарованный в прусской военной касте, постоянно предупреждал, чтобы мы не считали заговорщиков всего лишь военной хунтой. Он рассказал нам, что все более важную роль в заговоре начинает играть социалист Лёйшнер. Тротт, в очередной раз приехавший в Швейцарию в апреле, тайно встретился с Геверницем, который подготовил для меня следующий доклад относительно точки зрения Тротта:

«В Германии существует Центральный комитет коммунистической партии, который руководит и координирует деятельность немецких коммунистов. Этот комитет связан с комитетом „Свободная Германия“ в Москве и получает помощь от русского правительства. Его сила многократно возросла благодаря присутствию в Германии миллионов русских военнопленных и рабочих, многие из которых объединены в тайные организации и получают приказы из Москвы. Их деятельности способствует нехватка немецкой охраны.

Из России постоянно поступают конструктивные идеи и планы по устройству послевоенной Германии. Эти идеи и планы распространяются коммунистами среди германских масс посредством хорошо организованных кампаний по распространению слухов.

В отличие от них демократические страны не предлагают ничего относительно будущего Центральной Европы. Лидеры германских социалистов подчеркивают, что важно заполнить этот вакуум как можно скорее, чтобы воспрепятствовать растущему влиянию коммунистов. Крен в крайнюю левизну достиг огромного масштаба и уверенно набирает обороты. Если позволить этому продолжаться, то немецкие рабочие лидеры опасаются, что, несмотря на военную победу, демократии могут проиграть мир, и нынешняя диктатура сменится новой.

Чтобы склонить немецкий рабочий класс к умеренной методичной политике восстановления, лидеры немецких рабочих выдвинули следующие предложения:

1. Демократиям следует сделать ряд заявлений, адресованных немецким рабочим. В этих заявлениях подчеркнуть, что участие лидеров социалистов в любом будущем правительстве Германии и участие немецкого рабочего класса в восстановлении страны будут приветствоваться.

2. Следует сделать заявление о том, что немецким рабочим разрешат и будут приветствовать создание рабочего движения в соответствии с их пожеланиями и без вмешательства со стороны западных капиталистических групп с антирабочим уклоном.

3. Необходимо базовое заявление о будущем самоуправлении Германии с указанием того, какую степень свободы западные демократии предоставят немецкой администрации. Рекомендуется отдельно подчеркнуть вопросы регионального и местного самоуправления.

4. Необходимо заявить, что демократии не имеют намерения использовать гитлеровские методы и создавать для управления народом Германии марионеточное правительство из немецких коллаборационистов, представляющих интересы союзников.

5. Нужно, чтобы со стороны американского правительства было получено сообщение со словами поддержки для тайной передачи его лидерам социалистов, находящимся в Германии.

6. Несмотря на то что в золотые дни немецких побед разбрасывание в Германии листовок оказалось неэффективным, сейчас немцы морально готовы к восприятию пропаганды, распространяемой с помощью листовок. Чтобы сделать эти действия эффективными, необходимо разнести по времени разбрасывание листовок с бомбежками. Количество листовок должно быть достаточно большим, чтобы гестапо не смогло быстро убрать их. Тексты листовок следует составлять при участии немецкого движения Сопротивления, чтобы они соответствовали постоянно меняющейся психологической атмосфере Германии.

7. Тесные контакты немецких коммунистов с Россией необходимо уравновесить столь же активными контактами немецкого социалистического рабочего движения с прогрессивными силами Запада. Следует положить начало активному обмену идеями между ними.

8. Бомбардировки обширных густонаселенных территорий стремительно завершают пролетаризацию Центральной Европы. В связи с этим рабочие лидеры предлагают сосредоточить бомбардировки на военных и индустриальных целях».

В начале мая 1944 года Гизевиус получил из Берлина предлагаемый группой военных заговорщиков план переворота, который по-прежнему предполагал, чтобы Германия могла сдаться одному Западу. Суть плана заключалась в том, что генералы-антинацисты откроют путь, чтобы Германию оккупировали американские и британские войска, в то время как русские будут удерживаться на Восточном фронте. Предлагались четыре варианта соответствующей тактической операции. Согласно первому, три воздушно-десантные дивизии союзников сбрасывались на Берлин, где местные немецкие командиры оказывали им всевозможное содействие. Согласно второму, производилась широкомасштабная одновременная высадка на побережье Германии в районе Бремена и Гамбурга. В соответствии с третьим надежные антинацистские немецкие войска, находившиеся в районе Мюнхена, изолировали Гитлера и нацистскую верхушку в Оберзальцберге. Согласно четвертому, высадка должна была произойти на побережье Франции. В этом случае нам было обещано лишь небольшое содействие из-за позиции маршала Роммеля (он не присоединялся к заговору до самой последней минуты, когда поверил, что наше вторжение будет успешным).

Гизевиус, придерживавшийся невысокого мнения о политической стойкости генералов, рассказал мне, что уже отправил этот план назад в Германию, поскольку бесполезно надеяться, что мы обманем доверие нашего русского союзника. Я заверил его, что он совершенно прав. Гизевиус, в свою очередь, дал заговорщикам слово, что не станет предпринимать дальнейших действий.

В течение нескольких недель у нас не было никаких серьезных сообщений от нашего связного. Позже мы узнали, что заговорщики в Германии начали готовить безоговорочную и одновременную сдачу и Западу, и Востоку. По моему мнению, реализация этого варианта помогла сближению левых и правых, военных и гражданских, тех, кто ориентировался на Восток, и тех, кто хотел иметь дело только с Западом. В любом случае наступление союзных армий заставило заговорщиков забыть свои идеологические разногласия.

В начале июля наш верный посланец Штрюнк прибыл в Швейцарию и сообщил Гизевиусу и Ватьену подробности плана покушения на Гитлера. 12 июля я сообщил в Вашингтон, что «возможно, на севере надвигаются драматические события. Надеюсь сегодня вечером сделать всеобъемлющий доклад. Безжалостные репрессии, конечно, возможны и даже весьма вероятны». Я добавил, что Гизевиус немедленно отбывает в Берлин, чтобы участвовать в событиях, что Гёрделер попал под подозрение и вынужден скрываться, что шеф берлинской полиции Хелльдорф и главнокомандующий резервной армией и непосредственный начальник генерала Ольбрихта генерал-полковник Фриц Фромм присоединились к заговору.

На следующий день, 13 июля, я сообщил следующее: заговорщики понимают, что у них есть только несколько недель, чтобы доказать, что немцы могут сами избавиться от Гитлера и его банды и установить достойный режим. И еще что угроза германской территории с Востока и их страстное желание спасти как можно большую часть Германии от советской оккупации придали движению новый импульс. Таким образом, если переворот закончится успешно, на Западе, вероятно, будет осуществлено организованное отступление, тогда как лучшие немецкие дивизии будут отправлены держать оборону на восточной границе. Позже я узнал, что прямо перед тем, как граф фон Штауффенберг заложил бомбу, заговорщики согласились, что, когда Гитлер будет убит, Германия безоговорочно сдастся американским, британским и русским войскам.

Таковы — без учета того, что мы узнали позже, — сведения, которые мы в Швейцарии обладали о заговоре, получившем кодовое название «Валькирия». Они доказывают, что, прежде чем заговор достиг кульминационной точки, были предприняты серьезные усилия, чтобы заговорщики вступили в контакт с союзниками, что они получали поддержку от Запада и что им неоднократно со всей определенностью было сказано, что у нас с русскими общая цель и что мы полны решимости добиться общей победы.

Просматривая свои записи, сделанные в те дни (июль 1944 года), я вижу, что стимулом для дальнейших действий заговорщиков стало самое невинное заявление, сделанное господином Эттли в палате общин. Его содержание в целом сводилось к тому, что до нового рассмотрения ситуации в Германии немцам следовало бы самим сделать первые шаги, чтобы избавиться от своей преступной власти. Кроме того, их воодушевило прозвучавшее примерно в то же время заявление премьер-министра Черчилля, советовавшего немецкому народу свергнуть нацистскую диктатуру. Я настаивал, чтобы Америка тоже сделала подобное заявление, поскольку был убежден, что, каким бы ни оказался результат, попытка, предпринятая заговорщиками, — даже если она закончится неудачей — ускорит окончание войны. Ничего подобного не произошло.

Когда примерно за неделю до 20 июля Гизевиус уехал из Швейцарии, я боялся, что больше его не увижу. Гестапо сидело у него на хвосте; его поездка в Берлин была сопряжена со всеми возможными опасностями. Но его жизнь не закончилась годами подготовки заговора. Он прибыл как раз вовремя, чтобы пережить последние лихорадочные дни перед покушением, а после его провала спрятался в Берлине и стал одним из тех немногих, кому удалось спастись от облавы, устроенной гестапо на заговорщиков. Чтобы прикрыть его, мы распустили слух, будто ему удалось выбраться назад в Швейцарию и он скрывается там. Гестапо прочесало Швейцарию вдоль и поперек.

Гизевиус смог прислать нам адрес того места, где он скрывался. Через несколько месяцев тщательной подготовки с использованием разнообразных средств мы раздобыли ему надежные документы сотрудника гестапо с его собственной фотографией, но, конечно, с фальшивым именем. Также мы переслали ему один из секретных идентификационных жетонов гестапо. С ними он спокойно ездил «со специальной миссией» туда и обратно через швейцарскую границу. Когда в январе 1945 года он живым и здоровым вернулся в Берн, я почувствовал, что мы, похоже, обскакали хваленое гестапо. На самом деле тайная полиция и разведка Гиммлера, если не считать их безграничной жестокости, не были ни более умелыми, ни более изощренными, чем мы.

Помимо Швейцарии германское подполье предпринимало попытки связаться с внешним миром и в ряде других нейтральных стран. Использовались Турция, Испания и даже Ватикан, но после Швейцарии наибольшие усилия такого рода были сосредоточены в Швеции. Я уже упоминал, что в мае 1942 года епископ Чичестер тайно встретился в Стокгольме с двумя немецкими представителями церкви: доктором Гансом Шёнфельдом и пастором Дитрихом Бонхёффером, участвовавшими в антинацистском заговоре. Они дали епископу подробный отчет о планах устранения Гитлера, окончания войны и создания в Германии нового правительства. Их конечной целью была объединенная Европа. Нацистский режим предполагалось уничтожить в два этапа: первый — революция внутри партии, в ходе которой предполагалось подтолкнуть Гиммлера и СС к уничтожению Гитлера, а на втором — двинуть армию против СС и свергнуть Гиммлера. Епископ Чичестер передал эту информацию Энтони Идену, но она не произвела впечатления на британское правительство.

Наиболее плодотворными оказались контакты немецких подпольщиков в Стокгольме с семейством известных шведских банкиров Валленбергов. Глава семьи Маркус Валленберг имел близкие связи с Брюннингом, когда тот был канцлером, а также с Гёрделером. После смерти Маркуса Валленберга контакты продолжились, особенно со стороны его сына Якоба Валленберга, который был членом шведской правительственной комиссии по экономическим связям между Швецией и Германией. Именно Якобу Валленбергу Гёрделер открыл свои взгляды на ситуацию в Германии и, в конечном итоге, на свои планы по свержению Гитлера. Якоб Валленберг в общих чертах передал мне содержание своих разговоров с Гёрделером:

«Очень давно, вероятно в 1940 году, мы обсуждали возможность государственного переворота в Германии. Я часто подчеркивал, что за рубежом удивлены отсутствием организованного антинацистского движения в Германии, особенно когда стало известно, что значительная часть населения страны и многие видные фигуры находятся в оппозиции нацизму. Гёрделер повторил, что эта критика не вполне обоснованна, поскольку почти 200 000 немцев отправлены в тюрьмы и концентрационные лагеря за противодействие режиму. Военный переворот невозможен без помощи со стороны армии, а такую помощь трудно обеспечить, пока продолжаются военные успехи.

В ноябре 1941 года Гёрделер сообщил мне о поражении немцев под Москвой. Во время своего приезда в феврале 1942 года он рассказал, что из-за такого тяжелого поражения Гитлер разжаловал и отдал под трибунал нескольких офицеров, хотя все знают, что виноват сам Гитлер. Большинство офицеров были оправданы трибуналом, но после этого в офицерских кругах возникло чувство ожесточения в отношении Гитлера. Это породило у Гёрделера новые надежды.

В апреле 1942 года Гёрделер снова приехал в Стокгольм и предложил, что нам [Валленбергам] нужно вступить в контакт с Черчиллем, с которым до начала войны Гёрделер общался лично. Ему хотелось, чтобы союзники заранее пришли к согласию относительно условий мира, в случае если ему и его товарищам по заговору удастся отправить Гитлера в тюрьму и свергнуть нацистский режим. Это был не первый раз, когда Гёрделер поднимал эту тему. Я всегда пытался дать ему понять, что никаких предварительных обещаний не будет. Чтобы его убедить, я организовал его встречу с моим братом Марком Валленбергом, который имел тесные связи с британцами. Мой брат тоже категорически заявил Гёрделеру, что получить какие-либо предварительные обещания не удастся.

Во время моих последних визитов в Берлин Гёрделер вернулся к этой теме, и у нас было несколько долгих дискуссий. Я объяснил ему, какому риску подвергнутся он сам и его товарищи, ведь если к этому вопросу будет допущено большое число людей в Англии и Соединенных Штатах, то неизбежно возникнет опасность утечки. Это его не испугало. Тогда я постарался дать ему понять, что он и его друзья должны добиваться изменений независимо от позиции Лондона или Вашингтона. Полагаю, этот аргумент произвел на него больше впечатления, чем риск, связанный с попыткой добиться поддержки союзников. Он сказал, что обсудит это со своими друзьями и даст мне знать. Прошло несколько дней, и он сообщил мне, что они убедились в правильности мысли о том, что нужно действовать, не дожидаясь обещаний от союзников. При этом он попросил, чтобы я связался с союзниками, как только гитлеровский режим будет свергнут.

В следующий раз я встретился с Гёрделером в феврале 1943 года. Он сказал, что решение Касабланкской конференции о безоговорочной капитуляции осложнило его работу с военными, поскольку некоторые из них настаивали, что, если германским войскам придется капитулировать, они хотят, чтобы ответственность за это нес Гитлер. Между тем катастрофа в Сталинграде заставила некоторых военных понять, что необходимо что-то делать, чтобы убрать Гитлера. Гёрделер рассказал мне, что у заговорщиков есть план осуществить государственный переворот в марте 1943 года, но он не уверен, что они смогут его реализовать, поскольку Гитлер предпринимает все мыслимые предосторожности. Он окружил себя охраной из 3000 человек и едва ли посмеет когда-нибудь еще появиться на фронте.

В мае 1943 года Гёрделер снова приехал в Стокгольм. Он знал, что мой брат находится в Лондоне, и просил его незамедлительно связаться с Черчиллем. Я также попросил его написать меморандум в отношении всех пунктов, которые готов принять новый режим, включая наказание военных преступников, возмещение ущерба, причиненного войной, разоружение, установление демократического режима и т. д. Гёрделер сделал это и передал мне подробный меморандум. Он просил также, чтобы, как только произойдет переворот, союзники перестали бомбить немецкие города, и народ Германии увидел, что они благожелательно настроены к новой власти. Кроме того, он хотел, чтобы в ближайшее время не производились бомбардировки Берлина и Лейпцига, так как эти города являлись центрами антинацистского движения и разрушение коммуникаций создало бы дополнительные трудности для осуществления переворота. Я связался с братом, который передал эту информацию британцам.

В августе я получил от Гёрделера сообщение, в котором он просил меня приехать в Берлин. Я придумал предлог для такой поездки и несколько раз встретился с ним. Он рассказал, что все готово к перевороту и он произойдет в сентябре, после чего заговорщики намерены без промедления отправить в Стокгольм некоего Фабиана фон Шлабрендорфа. Гёрделер просил меня убедить британцев прислать связного для встречи со Шлабрендорфом. Я ответил, что буду рад сделать это, как только произойдет переворот, и проинформирую союзников, что немец, представляющий новую власть, прибудет в Стокгольм, но не для проведения переговоров, а лишь для того, чтобы получить от союзников совет, как следует действовать новому правительству, чтобы добиться мира. На таких условиях я взял на себя это поручение.

На этот раз, как неоднократно до этого, Гёрделер упомянул о некоторых персоналиях. В особенности его интересовала перспектива Шахта. Шахт, видимо, хотел играть ведущую роль и считал, что подходит на должность министра иностранных дел, не понимая того, что он не пользуется расположением союзников и народ настроен к нему критически. Гёрделер сказал мне, что германские социал-демократы против включения Шахта в новое правительство, однако его можно было бы назначить главой Рейхсбанка. Гёрделер уже говорил о намерении заговорщиков, если переворот окажется успешен, сделать главой государства генерала Бека и сформировать временное правительство из военных, гражданских чиновников, а также представителей профсоюзов и лиц, представляющих интересы земель. Гёрделер считал, что в дальнейшем, после проведения выборов, ведущие позиции, скорее всего, займут социал-демократы. Гёрделер никогда не говорил мне, какую позицию в новом правительстве займет он сам.

В этот раз, как и в предыдущие, Гёрделер сказал, что ему и его друзьям поступали авансы со стороны Гиммлера. Этим авансам не придавалось никакого значения, поскольку заговорщики намерены посадить Гиммлера в камеру одновременно с Гитлером.

Я с огромной тревогой ждал сентября. Он наступил, но ничего не произошло. У меня не было возможности связаться с Гёрделером до конца ноября 1943 года, когда я снова приехал в Берлин. Гёрделер заявил, что было предпринято две попытки убить Гитлера. Он сказал, что они ни в коем случае не отказываются от своих планов, но их пришлось изменить в одном конкретном пункте. Первоначально они намеревались посадить Гитлера и Гиммлера в камеру, чтобы затем предать их суду. Но теперь стало ясно, что их необходимо убить.

Это был мой последний приезд в Берлин и последняя встреча с Гёрделером. Зимой, весной и летом года я получил от него кое-какие известия, где сообщалось, что планы по-прежнему в силе, что убийство непременно произойдет и меня просят придерживаться ранее достигнутых договоренностей. В начале июля я получил телеграмму, где говорилось, что статс-секретарь Планк желает посетить меня в Стокгольме около 20 июля. Я ответил, что меня не будет в городе по случаю каникул и вернусь только в начале августа. Потом пришло еще одно сообщение, где говорилось, что очень важно, чтобы у него была возможность встретиться со мной. Я согласился встретиться с ним 22 июля. 20-го произошло покушение. Планк, который по какой-то причине заменил Шлабрендорфа, так и не приехал. Он был арестован и казнен. Гёрделера арестовали, когда он собирался бежать в Швецию. Его допрашивали, пытали и казнили. Говорили, что многих арестовали, обнаружив в их вещах меморандум или другие подобные записи.

Меня предупредили, чтобы я подольше не приезжал в Германию, поскольку о моем тесном сотрудничестве с Гёрделером стало известно. В ноябре я получил приглашение посетить Гиммлера, которое не принял. Я не думал, что со мной что-нибудь произойдет, но считал вполне возможным, что Гиммлер попросит меня выполнить такое же поручение, которое я согласился выполнить для Гёрделера. Тот факт, что я не собирался делать ничего подобного, заставил меня принять решение не ехать».

Заговорщики, находившиеся в Швеции, Швейцарии, а также в Испании, Турции и Ватикане, понимали, что не могут ждать обещаний от союзников и должны двигаться вперед не в надежде добиться более выгодных условий мира, а просто потому, что их долг — очистить свой дом. И он не зависит от обещаний и помощи других стран.

В самые последние дни Третьего рейха гестаповцы прилагали все возможные усилия, чтобы спрятать или уничтожить любые записи, которые, как они знали, откроют миру все гнусности нацистов. Они опоздали и смогли уничтожить лишь немногое. В один из дней товарные вагоны, груженные документами в основном из министерства юстиции и частично из министерства иностранных дел, были пущены под откос бомбежкой союзников. Бумаги чрезвычайной важности разлетелись по железнодорожному полотну и окрестным полям. Русские собрали большую часть, в особенности те, что относились к министерству иностранных дел. Но некоторые были найдены моими друзьями, которые принесли мне папку, представлявшую особый интерес, поскольку она являлась недостающим звеном в цепи свидетельств о заговоре, которые я собирал. В ней содержалась история о том, что нацистская верхушка узнала о заговоре после 20 июля и как она к этому отнеслась. Папка была помечена немецким эквивалентом грифа «Совершенно секретно». Что ж, должно быть, так оно и было, поскольку из этой папки следовало, что уже с начала 1943 года Гиммлер проявлял интерес к заговору против Гитлера. В папке хранилось секретное обвинение против доктора Йоханнеса Попица, прусского министра финансов, уже упомянутого мной выше, и известного берлинского адвоката доктора Карла Лангбена, которые были нацистами, но стали участниками антинацистского заговора. Благодаря капризу случая за несколько лет до войны Лангбен сблизился с Гиммлером. Однажды юная дочь Лангбена вернулась из школы с приглашением от школьной подруги посетить дом ее родителей в Баварии. Но она знала только имя подруги. Отец попросил ее узнать фамилию, и на следующий день дочь сказала, что ее фамилия Гиммлер и что ее отец «имеет какое-то отношение к СС»! Девочке разрешили поехать, а потом подруга приехала к ней. Двое отцов встретились, и в ходе знакомства возник серьезный разговор о политике. Гиммлер дал Лангбену номер своего секретного берлинского телефона и сказал, что был рад послушать его, поскольку у него мало возможностей знакомиться с людьми за пределами своей организации. Двое мужчин стали часто встречаться и говорить о политике с такой откровенностью, которая для других могла стать причиной отправки в концлагерь.

У Лангбена, как у адвоката, бывали самые разные клиенты. Среди них встречались и нацисты, и даже коммунисты. На каком-то этапе суда над коммунистами по обвинению в совершенном Герингом поджоге Рейхстага Лангбену предложили защищать одного из лидеров коммунистов Эрнста Торглера. Однако этого не случилось. Дело было в том, что коммунисты предложили ему чек, выписанный на голландский банк, который оплачивался в гульденах. Говорят, будто Лангбен оскорбился, поскольку коммунисты сочли, что он взялся за это дело исключительно из-за денег и что после судебного разбирательства у него не хватило бы смелости остаться в Германии.

Лангбен стал отрицательно относиться к нацизму после того, как профессор Фриц Прингсхейм, у которого он учился праву, был отправлен в концентрационный лагерь за свое неарийское происхождение. Лангбен пошел к Гиммлеру и добился, чтобы Прингсхейма освободили и дали ему возможность уехать из страны. Это было в 1938 году.

Впервые я услышал историю о контактах Лангбена с гестапо от скульптора Мари Луизы Саар, дочери известного немецкого историка искусства и директора музея. Пуппи, как ее звали, была возмущена жестокостью нацистов и в течение долгого времени мужественно защищала от них людей. Она сотрудничала с подпольем, являясь, по ее собственному скромному выражению, «неприметным посланцем». Многие месяцы она провела в тюрьме на Принц-Альбрехтштрассе, где сидели Гельмут фон Мольтке и генерал Гальдер, и чудом избежала казни за участие в заговоре на том этапе, когда в него втянулся Лангбен. Она предоставила мне следующее ниже объяснение попытки Попица и Лангбена привлечь к заговору Гиммлера:

«Планы по устранению Гитлера военными, которые так долго разрабатывались, раз за разом терпели провал. Говорить о причинах — не мое дело, я не могу их судить. Как указывают документы — и это верно, — Попиц, Лангбен и Йессен сомневались в способности армии совершить революцию. Они считали, что смогут свергнуть режим, подорвав его единство.

Я присутствовала на беседе с фельдмаршалом фон Боком из группы армий «Центр» (русский фронт). Это было в 1943-м. Бок считал, что путч, организованный генералами вермахта, непременно провалится. Он соглашался участвовать в нем только при условии, что к путчу привлекут Гиммлера. Только при участии СС можно ожидать успеха. (Я точно помню его слова.) Возможно, будет интересно узнать, что в ходе этого разговора Бок предупреждал относительно надежности генерала Фромма.

Еще одна причина. Приверженность ваффен СС духу национал-социализма становилась все более сомнительной. Они чувствовали себя единым целым с войсками вермахта, которые были аполитичны. Им в особенности не хотелось иметь ничего общего с действиями гестапо в тылу. Лангбен несколько раз беседовал с генералом СС (я не помню его имени), который дал ему полный отчет о состоянии духа на фронте.

Следующие факты указывают на то, что Гиммлер по собственной воле склонялся к военному перевороту под своим руководством.

Власть Гиммлера достигла вершины в 1943 году. СС подчинялись ему беспрекословно. Но в окружении тирана у него были враги, среди которых все сильнее и опаснее становился Мартин Борман, поскольку он пользовался безграничным доверием фюрера.

Кто-то может спросить: почему не было ни одной попытки убить кого-нибудь из нацистов второго или третьего ряда? Ответ заключается в том, что только Гитлер являлся источником власти. Даже Гиммлер стал бы менее опасным с момента уничтожения Гитлера. Будучи обезглавленной, партия — эта пустотелая структура — рассыпалась бы как карточный домик».

В 1933 году, когда Гитлер захватил власть и распределил властные трофеи между своими приспешниками, Гиммлер был всего лишь командиром маленького, но крепкого отряда специальной охраны — СС — и обладал намного меньшей властью, чем Эрнст Рём, командовавший штурмовиками, среди которых СС были просто своего рода элитной ветвью. Гиммлер получил сравнительно невысокую должность начальника баварской полиции и подчинялся многим товарищам по партии, вступившим в нее намного позже его. Однако в течение очень короткого времени Гиммлер получал во власти один пост за другим. В 1943 году он стал министром внутренних дел. Почему он должен был на этом остановиться? Разве не возможно, чтобы он пожелал сделать следующий шаг?

Как бы трудно и опасно ни было приблизиться к нему с таким вопросом, Лангбен решил рискнуть. У Лангбена имелись основания считать, что Гиммлер тоже был недоволен «интуицией» своего хозяина и чувствовал, что мог бы делать дела намного лучше, чем фюрер. Ослепленный тщеславием и опьяненный могуществом своей тайной полиции, он никогда не понимал, что внутри Германии у него нет сторонников, а за границей его все ненавидят. Таким образом, психологически он был готов к контакту с теми заговорщиками, которые видели в таком маневре шанс вбить клин между Гитлером, Борманом и прочими их сторонниками и СС.

В обвинительном заключении в отношении Попица и Лангбена, найденном на железнодорожных путях и подготовленном для разбирательства судьей Фрейслером, говорилось не только о филерах, внедренных в лагерь Гиммлера, там раскрывалась степень знания о заговоре, которым обладало гестапо к тому времени. Однако читатель должен помнить, что все это заключение было написано с целью обелить Гиммлера. Заговорщики Попиц и Лангбен лгали, когда требовалось спасти товарищей, которых еще не убили, или они были слишком сильно замешаны, чтобы быть оправданными; и нацистские следователи старались преуменьшить значимость заговора или осмеять его.

Обвинительное заключение датировано 25 сентября 1944 года и подписано обвинителем доктором Лауцем.

«Я обвиняю ответчиков в следующих деяниях:

До 1943–1944 года как члены немногочисленной клики заговорщиков и офицеров-пораженцев они планировали заговор против государства и устранение фюрера насильственным путем, в том числе путем убийства с целью свержения национал-социалистического режима, захвата государственной и военной власти и прекращения войны путем недостойных переговоров с врагом.

Предав Германию, они исключили себя из состава немецкого народа.

Обвиняемый Попиц изучал право в нескольких университетах как в Германии, так и за границей и сдал экзамены, показавшие, что при его квалификации он достоин занимать высокие посты на гражданской службе. Прослужив несколько лет в прусской администрации, он в 1913 году стал ассистентом в прусском административном суде. Через некоторое время его перевели в министерство внутренних дел. После Первой мировой войны он поступил в рейхсминистерство финансов и в 1919 году стал помощником начальника отдела этого министерства. Позднее Попиц стал директором департамента и, наконец, с 1925 по 1929 год был статс-секретарем. Затем он ушел с государственной службы и стал преподавателем в университете Берлина. В конце 1932 года он получил пост рейхсминистра без портфеля и одновременно с этим стал рейскомиссаром в министерстве финансов Пруссии.

После прихода к власти национал-социалистов доктор Попиц по прямому желанию фюрера и рейхсмаршала Геринга возглавил прусское министерство финансов и стал государственным министром Пруссии. В этом качестве он присутствовал на всех совещаниях Кабинета министров рейха, и фюрер доверял ему выполнение многих задач за пределами его узкой сферы деятельности. До прихода к власти национал-социалистов доктор Попиц не принадлежал ни к одной политической партии, но голосовал он за Немецкую народную партию. 30 января 1937 года фюрер удостоил его золотым партийным значком и, таким образом, он стал членом партии. На основании фактов, изложенных в обвинении, доктор Попиц был отстранен от должности прусского государственного министра и исключен из партии.

Обвиняемый доктор Лангбен является сыном немецкого колониста из Нидерландской Индии. С девяти лет он проживал у родственников в Германии, где получил образование и профессию. Поскольку его родители лишились своего состояния из-за инфляции, он с 1922 по 1923 год, прервав обучение в университете, работал на фабрике. Чтобы получить работу, он вступил в социалистический профсоюз. После этого он закончил обучение на факультете права и сдал выпускные экзамены. Затем он был принят в коллегию адвокатов и до своего ареста вел юридическую практику. После прихода к власти национал-социалистов доктор Лангбен несколько раз добровольно принимал участие в маневрах новой германской армии и получил звание лейтенанта резервных войск. Когда началась нынешняя война, его призвали на военную службу, но первоначально благодаря своему знанию языков он поступил в распоряжение абвера. Позднее он добровольно вызвался идти на фронт, но был отозван, чтобы заниматься военной экономикой.

До прихода к власти национал-социалистов доктор Лангбен какое-то время был членом бывшей Немецкой национальной народной партии, но в 1929 году вступил в контакт с НСДАП и в 1933 году стал ее членом. На основании обвинений, изложенных в этом заключении, доктор Лангбен был исключен из партии и из адвокатской коллегии.

Ответчики познакомились в 1941 году или в начале 1942 года и вскоре стали добрыми друзьями.

Обвиняемый Попиц утверждает, что поначалу положительно отнесся к приходу национал-социалистов к власти и что он прилагал все усилия для построения нового государства. В годы, предшествовавшие войне, он стал все критичнее относиться к различным политическим мерам, принятым германским правительством внутри страны. Он утверждает, что с нарастающей остротой предчувствовал, что, следуя дорогой, указанной фюрером, Германия неизбежно придет к катастрофе. Он утверждает, что пришел к выводу, что внешняя политика фюрера и министра иностранных дел фон Риббентропа представляет опасность для самого существования Германского рейха.

Когда началась нынешняя мировая война, доктор Попиц поделился своими опасениями с бывшим генерал-полковником Беком, с которым уже был некоторое время знаком. Бек выразил сходные пессимистические взгляды и сомнения в том, что нынешнюю войну удастся довести до победного конца. Они обсудили отношение со стороны ведущих генералов, которые, по мнению Бека, считали ситуацию серьезной, но еще не были готовы предпринимать какие-то определенные действия против фюрера. Незадолго до начала кампании на западе доктор Попиц попытался убедить фельдмаршала фон Браухича повлиять на фюрера, но Браухич отказался.

В ходе последовавших бесед Бек снова подчеркнул свой пессимистический взгляд на происходящее. Однако он отказался ответить на вопрос Попица о том, готовы ли генералы действовать, и заявил, что это должен решать вермахт. Он намекнул, что некие „видные гражданские лица“ обсуждают, что может быть сделано в сфере внутренней и внешней политики в случае прихода к власти нового правительства.

В это время к доктору Попицу приходил бургомистр доктор Гёрделер, которого он знал раньше. Доктор Гёрделер объяснил, что от Бека он узнал о беспокойстве Попица. Гёрделер уверял, что единственно возможное спасение — это захватит власти вермахтом и формирование нового правительства. Потом он спросил, будет ли Попиц участвовать, если вермахт свергнет национал-социалистический режим. Доктор Попиц согласился. На вопрос о том, кого из военных лидеров считают потенциальным главой нового правительства, доктор Гёрделер ответил, что этим вопросом занимается Бек и что он не может называть никаких имен.

В течение следующих лет доктор Попиц несколько раз беседовал о предполагаемом государственном перевороте с Беком, доктором Гёрделером и их общим другом бывшим послом фон Хасселем. В более поздних беседах принимал участие также бывший статс-секретарь Планк и бывший профессор университета Йессен, который служил в звании капитана при главном квартирмейстере. В ходе этих бесед Хассель заявил, что, по его мнению, все еще можно добиться от врага приемлемых условий мира. Однако предварительные переговоры об этих условиях будут возможны, только если в Германии будет сформировано правительство, способное вести эти переговоры, поскольку Великобритания откажется вести переговоры с фюрером и министром иностранных дел фон Риббентропом.

По ходу разговоров стало ясно, что больной и озлобленный Бек, который с таким пессимизмом смотрел на военную ситуацию и полагал, что только чудо может спасти рейх, должен стать главой государства, а Гёрделер канцлером рейха. Что же касается представителя военного командования, которого выберут для проведения военной акции по свержению фюрера и нацистского режима, то он станет главнокомандующим вермахтом. Доктор Попиц поначалу придерживался мнения, что после того, как фюрер будет смещен, во главе страны должен стать рейхсмаршал Геринг.

Однако другие заговорщики отказались от этого предложения точно так же, как отказались от возможного возвращения монархии. Подготовка должна была вестись к бескровному захвату государственной власти вермахтом.

Обсуждалась и возможность введения осадного положения, и план, согласно которому командующим военных округов будет поручено устранение нынешних лидеров государства и партии и временное поддержание порядка в своих округах. Доктор Попиц знал, что военные приготовления находятся в руках бывшего генерала Ольбрихта, которому в том, что касается Берлина, было обещано содействие со стороны начальника полиции графа Хелльдорфа.

Доктор Попиц разговаривал с обоими, но не узнал от них никаких деталей планируемого переворота. Бек намекнул, что ряд представителей высшего военного руководства собираются выдвинуть ультиматум с требованием, чтобы фюрер ушел со своих постов. Но постепенно росла уверенность, что этот вариант не приведет к успеху, и было решено, что фюрер должен быть „каким-то образом устранен“. Как будет осуществляться это устранение, в присутствии доктора Попица не обсуждалось. Ему было сказано, что всей подготовкой занимаются Ольбрихт и Бек и что задача гражданских подготовить гражданские меры, которые будут приняты после переворота.

При обсуждении этого пункта с Беком, Гёрделером и другими заговорщиками доктор Попиц все сильнее вступал в противоречия с Гёрделером. Если Гёрделер предусматривал народное представительство, Попиц считал, что это совершенно невозможно, и высказывался за продление авторитарного правления. В ходе этих дискуссий о реконструкции рейха доктор Попиц внес письменное предложение по формированию централизованной структуры государства. В то время как доктор Гёрделер хотел возродить экономику, основанную на конкуренции, доктор Попиц выступал за поддержание жесткого регулирования экономики на длительное время, если не навсегда. Самые сильные разногласия возникли по вопросам труда. Доктор Попиц знал, что Гёрделер поддерживает связи с бывшим лидером социал-демократических профсоюзов Лёйшнером и другими, целью которых является создание одного объединенного профсоюза. Доктор Попиц был категорически против создания такой организации рабочих, против их влияния на политику и фактически против любых уступок рабочим. Попиц проинформировал Бека о своем несогласии с Гёрделером, не пытаясь склонить его к своей точке зрения.

Разногласия между доктором Попицем и доктором Гёрделером возникли также по вопросу о том, кто должен занять важные посты в новом правительстве. Попиц был против предложения Бека назначить Гёрделера канцлером и предложил вместо него своего знакомого генерала. Сам он отказался занять пост министра финансов, предложенный ему Гёрделером, объяснив это тем, что предпочел бы стать министром образования.

В ходе этих дискуссий доктор Попиц вступил в контакт с враждебной государству кликой, сформировавшейся вокруг графа фон Мольтке. Бывший старший лейтенант граф фон дер Шуленбург, который тоже принадлежал к этому кружку, несколько раз посетил доктора Попица, чтобы сообщить ему, что группа Мольтке считает Гёрделера реакционером и непопулярной фигурой и не хочет, чтобы он стал канцлером.

Из-за разногласий доктор Попиц и доктор Гёрделер отдалились, и в конце концов их отношения закончились.

Когда осенью 1942 года ответчики доктор Попиц и доктор Лангбен лучше узнали друг друга, они, говоря о политике, обнаружили, что в целом согласны в своем пессимистическом взгляде на военную ситуацию. Они чувствовали, что нужны предварительные переговоры о мире. Доктор Попиц спросил доктора Лангбена, который по долгу службы выезжал во время войны за рубеж, возможны ли такие переговоры, или личность фюрера является непреодолимым препятствием. Доктор Лангбен отметил, что в его разговоре с другом из Швеции у него сложилось впечатление, что переговоры с нашими западными врагами не исключены. Он сказал, что на основании нескольких бесед с этим другом, а также с представителями враждебных стран, некоторые из которых проходили с ведома германских официальных лиц, Великобритания и Северная Америка могут положительно отнестись к миру с Германией из страха перед большевизмом и по другим причинам. Однако у них вызывает опасения переменчивый характер фюрера, которого они считают ненадежным партнером по переговорам. Доктор Лангбен добавил, что эти сомнения наших врагов исчезли бы, если бы люди, кандидатуры которых они одобрят, дали гарантии, что Германия будет соблюдать свои обязательства.

Доктор Попиц ответил, что ради достижения мира определенно желательно сменить правительство, и проинформировал доктора Лангбена о существовании и состоянии предательских планов, в которых он сам принимал участие. Однако доктор Попиц сказал, что не питает больших надежд на успех революции сверху. Он заявил, что генералы считают свои чины и награды более важными, чем их страна. Затем он иронически отозвался о докторе Гёрделере, назвав его „сельским пастором“ и „политическим коммивояжером, пытающимся наскрести какую-нибудь оппозицию“».

За зиму 1942/43 года из разговоров, в которых участвовали Хассель, Планк и Йессен, доктор Лангбен получил дополнительную информацию о заговоре. По воле случая он познакомился и с Гёрделером. Из разговоров с Гёрделером, Попицем и другими у Лагбена сложилось впечатление, что все они возлагали свои надежды на генералов и теперь чувствовали себя разочарованными. Это, несомненно, относилось и к доктору Попицу.

Доктор Лангбен ясно дал понять доктору Попицу, что он тоже считает фигуру фюрера препятствием для достижения мира с западными державами, а также считает министра иностранных дел фон Риббентропа совершенно бездарным. Но доктор Лангбен и доктор Попиц опасались, что тотальное свержение национал-социалистического режима не только приведет к окончанию войны, но вызовет хаос внутри страны. Это соображение склоняло их в пользу такого изменения политического руководства Германии, которое не затронуло бы власть СС, что подразумевало привлечение к участию в их предательских планах самого рейхсфюрера СС Гиммлера. Для этой цели предполагалось воспользоваться личными и официальными связями с рейсфюрером СС, которые имелись у доктора Лангбена.

Доктор Лангбен объяснил, что, по его мнению, рейсфюрер СС и его окружение тоже считали ситуацию очень тяжелой, и он надеялся, что рейсфюрера СС можно склонить к тому, чтобы он убедил Гитлера уйти и, таким образом, убрать препятствие на пути переговоров с вражескими правительствами. Гиммлер должен был стать главой государства и сформировать правительство, способное вести эти переговоры. Доктор Попиц считал, что в случае, если фюрер откажется уйти, следует применить силу, и согласился, чтобы Лангбен организовал их встречу с рейхсфюрером СС. Попиц должен был предложить рейсфюреру СС, чтобы тот убедил фюрера передать военное руководство специальному военному штабу, который следовало сформировать, и согласиться на изменения в правительстве, в особенности это касалось министерства иностранных дел. Обо всем этом сообщили ближайшим друзьям доктора Попица, в частности Планку и Йессену. Однако те назвали план иллюзорным. Доктор Гёрделер, которого тоже поставили в известность, не стал возражать против встречи, но сомневался в том, что план приведет к успеху. Беку ничего не сообщали.

Примерно в мае 1943 года Лангбен начал подготовку к встрече через обергруппенфюрера СС Вольфа, с которым он был знаком. Предварительные контакты прервала долгая болезнь Вольфа, затянувшаяся до позднего лета. Доктор Лангбен объяснил Вольфу, что Германия уже не сможет выиграть войну, но что из своих разговоров за рубежом он вынес впечатление, что для рейха еще возможно заключение приемлемого мира. Однако англичане не считают фюрера надежным партнером по переговорам и хотят видеть вместо него маленькую группу здравомыслящих, умных и надежных людей, таких как рейхсфюрер СС и доктор Попиц. В связи с этим он, доктор Лангбен, хочет организовать встречу между рейхсфюрером СС и доктором Попицем. Обергруппенфюрер СС Вольф, который согласился с ним, поскольку хотел понять, к чему ведут старания Попица и Лангбена, указал, что рейхсфюрер СС хранит верность фюреру и не может обмануть его доверие. На это доктор Лангбен ответил, что помимо верности фюреру есть еще долг перед всем народом Германии. Кроме того, Лангбен сказал, что фюреру может быть предложена какая-нибудь «должность почетного отставника», чтобы он мог посвятить себя своим артистическим интересам и музам, но не политике. Вольф ответил, что доведет это до сведения рейхсфюрера СС и позже сообщит ответ.

В начале августа 1943 года доктор Попиц пригласил доктора Лангбена к себе домой, чтобы познакомить с другом, приехавшим с Восточного фронта, генералом фон Тресковом, которого Лангбен не знал. Тресков выразил сомнение, что офицеры вермахта, принадлежащие к шайке заговорщиков, решатся действовать. Он настаивал, что организовать осаду штаб-квартиры фюрера невозможно, поскольку существующая система подчинения устроена таким образом, что нельзя инициировать ни малейшего движения войск без того, чтобы об этом не узнал фюрер. Когда Лангбен и Попиц рассказали ему, что хотят организовать встречу с рейхсфюрером СС, чтобы создать военное руководство, независимое от фюрера, фон Тресков заявил, что при таких обстоятельствах прежний план изолировать штаб-квартиру фюрера стал бы вполне осуществимым. Таким образом, он оценил план доктора Попица и позже сказал Лангбену: «Ему придется выпить горькую пилюлю и войти в логово льва».

На встрече 21 августа 1943-го обергруппенфюрер СС Вольф сообщил доктору Лангбену, что рейхсфюрер СС примет доктора Попица 26 августа у себя в кабинете. Доктор Лангбен воспользовался возможностью, чтобы еще раз повторить обергруппенфюреру СС Вольфу, что Германия не сможет выиграть войну, что нужны предварительные переговоры о мире и что в руках доктора Попица ключ к реорганизации армии и государства. Доктор Лангбен не оставил ему сомнений в том, что целью предполагаемой беседы является ослабление власти фюрера. Он попросил обергруппенфюрера СС Вольфа подбодрить скромного и неразговорчивого доктора Попица, взяв на себя инициативу в его предстоящей беседе с Гиммлером.

Встреча состоялась 26 августа. Доктор Лангбен сопровождал доктора Попица до места встречи, министерства внутренних дел, которое только что возглавил рейхсфюрер СС. В ходе беседы, происходившей без свидетелей, доктор Попиц заявил следующее.

В настоящее время все пребывают в тревоге, и он рад возможности поговорить об этом. Какое-то время его беспокойство было серьезным, но носило общий характер. Коррупция выросла чрезвычайно и в длительной перспективе становится неприемлемой. Гаулейтеры не составляют исключения. Многие воспринимают их как тиранов, однако в действительности тираны занимают более высокие посты. Людей интересует, чего хочет Гиммлер. Хочет ли он начать кампанию террора или действительно хочет навести порядок? Если он хочет спокойно и ответственно сделать второе, то государство снова обретет прочный фундамент и в людях возродится вера в национал-социалистическую идеологию. Будет восстановлен твердый авторитет, и доктор Попиц не видит в этом большой опасности.

Но необходимо, конечно, обсудить вопросы внутренней политики. В управлении царит безнадежная неразбериха. Какова военная ситуация? Это служит источником постоянных терзаний. Устоит ли Восточный фронт? Является ли военное командование таким, каким должно быть? По этому вопросу нет единства. Оно воплощено в одном лишь фюрере. Если слишком перегнуть палку, окажется, что принцип одного фюрера непрактичен. С ним невозможно выиграть войну. Доктора Попица интересовало, будет ли неизбежным полное поражение, или все можно закончить патовой ситуацией. Но в таком случае понадобится хорошо известная личность. Человек с именем, человек решительный и смелый. Фюрер, конечно, гений, но он живет по своим законам. И не допускает критики. Но наступивший час требует от гражданина смелости, чтобы использовать все возможности и понять, что можно сделать.

Есть основания считать, что Великобритания и Соединенные Штаты видят большую опасность в большевизме. По этой и по другим причинам существует возможность для переговоров о мире. В нынешней ситуации такие переговоры невозможны; они были бы возможны, если бы врагу стало очевидно, что в окружении фюрера есть люди, с которыми можно вести эти переговоры. Они не станут говорить с фон Риббентропом. Фюреру нужно, чтобы его ассоциировали с людьми, по-настоящему приемлемыми для врага, а не с низкими коррумпированными существами. Но эта проблема не является неразрешимой даже для фюрера. Фюрер имеет право знать обо всем. Он, Попиц, будет в распоряжении Гиммлера, но предпочел бы оставаться на заднем плане.

В ходе этого разговора были затронуты и другие вопросы внутренней политики. Доктор Попиц назвал рейхсфюреру СС имена людей, которые могли бы занять ведущие позиции в армии и в министерстве иностранных дел. Предполагалось, что в скором времени разговор будет продолжен.

Все это время доктор Лангбен и обергруппенфюрер СС Вольф ждали в соседней комнате, и доктор Лангбен поделился с Вольфом своей надеждой на то, что доктор Попиц будет говорить откровенно и не станет слишком осторожничать. Он сказал, что только откровенная дискуссия может иметь смысл, даже если «кто-то рискует своей головой». Еще он говорил о том, как важно, чтобы умные и дальновидные люди восстановили в Германии правовое государство и что эта почти невыносимая деспотическая власть должна исчезнуть.

На следующий день между доктором Лангбеном и Вольфом имел место еще один разговор, в ходе которого последний сообщил, что вскоре состоится еще одна встреча рейхсфюрера СС с доктором Попицем. Чтобы заставить Попица рассказать, поднимал ли он вопрос о том, чтобы ограничить власть фюрера и реорганизовать правительство, Лангбен спросил, будет ли ему позволено участвовать в следующей беседе. Доктор Попиц ответил, что предыдущий разговор закончился ничем, потому что он сам не хотел затрагивать критических пунктов.

Для того чтобы иметь возможность сделать Гиммлеру конкретные предложения относительно нового руководства армией, доктор Попиц через генерала Ольбрихта связался с бывшим фельдмаршалом фон Вицлебеном. Он спросил Вицлебена, можно ли сказать Гиммлеру, что он, Вицлебен, готов принять верховное командование армией в случае, если Гиммлер присоединится к заговору. Вицлебен ответил, что он согласится, только если рейхсфюрер СС сам сделает ему это предложение. Доктор Попиц пообещал довести это до сведения рейхсфюрера СС.

Доктор Попиц, который не скрывал от других заговорщиков, что ведет переговоры с рейхсфюрером СС, поговорил также с Хелльдорфом и сказал ему, что не исключена возможность, что рейхсфюрер СС согласится взять власть, если это будет единственным способом начать переговоры за рубежом.

В сентябре доктор Лангбен был арестован тайной полицией (гестапо). Вторая встреча доктора Попица с рейхсфюрером СС так и не состоялась.

Следующие несколько месяцев доктор Попиц оставался практически в изоляции. К его давним разногласиям с Гёрделером добавилось недовольство других заговорщиков, и прежде всего Бека, потому что он самовольно пошел на контакт с рейхсфюрером СС и тем самым подверг опасности планы заговорщиков. От профессора Йессена Попиц узнал, что заговорщики продолжают строить планы переворота, но уже не считают его, Попица, своим. Примерно в начале июня 1944 года доктор Попиц прямо спросил, возможны ли по-прежнему действия со стороны военных и почему ему ничего не говорят. Бек ответил уклончиво, что некоторые люди, под которыми он подразумевал Гёрделера и бывших профсоюзных лидеров, не хотят, чтобы Попиц участвовал в заговоре, поскольку он был министром Третьего рейха, чем дискредитировал себя в глазах многих. Доктор Попиц потребовал, чтобы ему сказали, реализуют ли они сейчас какие-нибудь планы, на что Бек ответил, что это не исключено. Доктор Попиц утверждает, что ничего не знал ни о том, что граф фон Штауффенберг готовился предпринимать попытки убийства, ни о датах этих попыток.

Обвиняемый Попиц полностью признал изложенные выше факты.

Обвиняемый Лангбен признал изложенные выше факты в той части, в которой это касалось его, но только сделав значительное количество оговорок и противоречивых заявлений. По его словам, он понимал, что доктор Попиц готовится совершить предательство, но настаивал, что не сочувствовал ему, а лишь старался расстроить его планы, и передать его в руки рейхсфюрера СС. Доктор Лангбен утверждал, что никогда не сомневался в верности последнего фюреру. По признанию Лангбена, он считал, что рейхсфюрер СС мог бы принять участие в узаконивании части пожеланий доктора Попица, а именно в создании нового штаба вермахта и оживлении внешней политики рейха под руководством нового министра иностранных дел. Однако он признал, что доктор Попиц воспользовался его, Лангбена, глупостью. Доктор Лангбен отрицал, что верил в предательские планы доктора Попица и других заговорщиков.

Эти утверждения доктора Лангбена опровергаются его собственными заявлениями. Им нельзя верить, потому что, если бы они были правдивы, он разоблачил бы планы заговорщиков сразу после ареста в сентябре 1943 года, чтобы обелить себя. Кроме того, его попытки защитить себя опровергаются заявлениями доктора Попица.

Оба обвиняемых признают, что применение силы в отношении фюрера являлось частью плана клики заговорщиков, в который они пытались втянуть рейхсфюрера СС. Ясно, что они ожидали решительного противодействия со стороны фюрера, которые должны были закончиться кровью и смертью фюрера. В конце концов обвиняемые это признали.

Я прошу, чтобы оба ответчика были преданы суду Народной судебной палаты».

Прочитав это обвинительное заключение, мисс Саар сделала несколько интересных замечаний. Она сказала, что неверно считать, будто Планк и Йессен выступали против привлечения к заговору Гиммлера. Вероятно, Попиц постарался не впутывать их так же, как генерала Бека и генерала Ольбрихта, которые соглашались с этим планом, по крайней мере летом 1943 года. Она сказала, что Попиц действительно возражал Гёрделеру насчет того, какого курса следует придерживаться после свержения нацистского режима, поскольку Попиц боялся крушения всей власти в рейхе, которое может произойти, если меры по социальной децентрализации будут реализованы со скоростью, предусмотренной заговорщиками. Из других свидетельств становится ясно, что группа Бека — Гёрделера не хотела иметь ничего общего с Гиммлером, но вначале они не возражали, если бывшие нацисты типа Попица и Лангбена сделают что-нибудь такое, что посеет смущение в рядах нацистов.

Арест Лангбена, положивший конец беседам с Гиммлером, произошел весьма забавным образом. В сентябре 1943 года Лангбен поехал в Швейцарию, чтобы озвучить представителям союзников, с которыми он поддерживал контакты, мысль о том, чтобы для свержения Гитлера использовать Гиммлера. Какая-то шифровка, отправленная неким агентством союзников, но не американским и не британским, была расшифрована гестапо. У Гиммлера имелось множество врагов среди тех, кто был близок к Гитлеру, в особенности следует отметить Бормана, завидовавшего усилению влиянию и власти Гиммлера. Непосредственный подчиненный Гиммлера, печально известный обергруппенфюрер Мюллер, был одним из самых отвратительных людей во всей иерархии СС, который тайно интриговал против Гиммлера. Враги Гиммлера проследили, чтобы расшифрованное сообщение дошло до Гитлера. Гиммлеру не оставалось ничего иного, как действовать.

Конечно, он был не заинтересован в том, чтобы отправить Лангбена под суд, и не делал этого еще год. Попица, не меньше Лангбена замешанного в этом деле, даже не стали арестовывать до тех пор, пока под шумок общей облавы после 20 июля Гиммлер не смог прикрыть себя, зачислив этих двоих в общий список заговорщиков. Но даже тогда он проследил, чтобы их судили отдельно и с особыми предосторожностями. Среди документов, лежавших в папке с обвинительным заключением, я обнаружил следующее письмо шефа полиции безопасности (СД) Эрнста Кальтенбруннера министру юстиции:

«Я знаю, что в скором времени в Народной судебной палате должен состояться суд над бывшим министром Попицем и адвокатом Лангбеном.

Ввиду известных вам фактов, а именно встречи рейхсфюрера СС с Попицем, я прошу вас проследить, чтобы, когда дойдет до дела, публика не была допущена на процесс.

Предполагаю, что вы согласитесь, чтобы я отправил в суд около десяти своих сотрудников, которые выступят в качестве аудитории. Что же касается присутствия других лиц, я прошу у вас права отказать им в допуске».

Мисс Саар, которая была арестована в то же время, что и Лангбен, рассказывала мне, что на бесконечных допросах в гестапо ей постоянно задавали один и тот же вопрос: «Когда доктор Лангбен последний раз виделся с Гиммлером?» Ответ на этот вопрос, а также все свидетельства их последней встречи в обвинительном заключении не упоминались. На самом деле имела место еще одна встреча, произошедшая после возвращения Лангбена из Швейцарии, но, очевидно, до того, как Гимлер узнал о расшифрованном сообщении. Лангбен рассказал мисс Саар, что коснулся вопроса о физическом уничтожении Гитлера только мимоходом; что Гиммлер был настроен серьезно, задавал существенные вопросы, но не пытался узнать никаких имен. Кроме того, мисс Саар сказала мне, что заключенные из соседней камеры в тюрьме на Принц-Альбрехт-штрассе говорили, что Лангбена стали пытать только после того, как ему был вынесен смертный приговор, но и тогда это делалось не с целью получения информации. Гиммлер хотел отправить Лангбена на смерть, но не хотел, чтобы он говорил.

Заигрывание Гиммлера с заговорщиками, строившими планы против фюрера, больше не повторилось до самых последних дней, когда он попытался заключить сепаратный мир при посредничестве Швеции. Гитлер перед смертью знал, что Гиммлер тоже предал его. 29 апреля 1945 года в своем так называемом «политическом завещании» он написал: «Перед смертью я исключаю бывшего рейхсфюрера СС и министра внутренних дел Генриха Гиммлера из партии и снимаю его со всех государственных должностей».

Геринг тоже был исключен, и Гитлер объяснил нам почему: «Геринг и Гиммлер помимо предательства меня лично нанесли неизмеримый ущерб стране и всей нации, участвуя в тайных переговорах с врагом, которые они вели без моего ведома и против моей воли, а также пытаясь незаконно захватить власть в государстве».

Подготовкой антинацистского переворота занимались очень разные люди. Они смогли отложить в сторону свои многочисленные разногласия и подчинить себя выполнению общей задачи. Однако их неспособность договориться о том, куда смотреть — на Восток в сторону коммунизма или на Запад в сторону демократии, — оставалась самой серьезной угрозой единству. Большинство заговорщиков предпочитало Англию и Соединенные Штаты, а некоторые даже надеялись, что после устранения Гитлера они смогут сдаться Западу и продолжить войну против Советов. В Вашингтоне и Лондоне знали о проблеме, и это было одной из причин, почему заговорщики не получали поддержки от Соединенных Штатов и Британии. На все, что исходило из Германии, в лагере союзников смотрели с вполне естественным подозрением, и предложения подобного рода воспринимались как попытки расколоть альянс, который определенно выигрывал войну, пока оставался единым.

Проблема Восток — Запад веками терзала Германию. Немецкие политики слишком часто пытались играть на стороне Востока против Запада или наоборот, переходя то на одну, то на другую сторону, чем нарушали равновесие в Европе. Эти колебания германской политики отражали старое историческое деление немецкого народа. Прусских монархов и помещиков прельщали автократические методы царских правительств. Позднее их место заняли те немцы, для которых такой же привлекательностью обладал тоталитаризм Кремля. Вместе с тем немецкие либералы всегда тяготели к демократическому Западу. Бисмарку удавалось ловко чередовать обе тенденции. Однако этого нельзя сказать о его преемниках. И дважды за четверть века Германия обнаруживала, что воюет и с Западом, и с Востоком, хотя первоначально была решительно настроена избежать войны на два фронта.

Гитлер ненавидел Советскую Россию. Но он без колебаний заключил с ней пакт в 1939 году, чтобы сделать свои странные «ухаживания» за Англией более эффективными. До самого конца Гитлер уповал на конфликт между Востоком и Западом. Генерал СС Вольф, который говорил с ним за несколько дней до финала, рассказывал мне, что Гитлер сказал ему: «Нам нужно продержаться еще пару месяцев! Тогда англо-американцы начнут драться с русскими, и мы присоединимся к той или иной стороне, мне все равно к какой». Этих двух месяцев у Гитлера не оказалось. Всего через десять дней англосаксонские и русские войска встретились в самом сердце Германии, но конфликта, на который он надеялся, так и не произошло.

Заговорщики были достаточными реалистами, чтобы предвидеть, что Германия, пережившая Гитлера, не будет ни военной, ни политической силой и окажется под контролем победителей. Но кого из победителей? Что лучше для Германии, стать сателлитом коммунистической России, которой нужно ее промышленное производство и высокий технический уровень, или быть частью Западной Европы под эгидой Англии и Франции? Многие полагали, что Россия с большей вероятностью заставит Германию работать и будет развивать ее, чем Британия и Франция — конкуренты Германии на мировом рынке. Но большинство участников заговора были людьми, воспитанными в традициях западной цивилизации, и, следовательно, предпочитали Запад. Ни один человек в руководстве заговора не был коммунистом. Из тех, кто смотрел на Восток, некоторых привлекала его сила и динамизм. Но в еще большей степени, даже вопреки самим себе, они были подвержены влиянию хитрой и эффективной русской пропаганды, тогда как все, что они слышали от Запада, — это требование безоговорочной капитуляции.

Около Рождества 1942 года социал-демократы с большим стажем, входившие в кружок Крейзау: Карло Мирендорф, Теодор Хаубах и Эмиль Хенк — встретились на курорте в Баварских Альпах. Их действия против Гитлера уже были описаны. Зная о планах покушения, они задавались вопросом: «Что после Гитлера?» Они понимали, что устранение Гитлера означает не только конец нацистского режима, но и политический вакуум. Куда повернет Германия? Американские и британские войска были еще далеко, что не позволяло ожидать их скорого вторжения на континент. До ворот Берлина им предстояла долгая дорога из Эль-Аламейна, где они только что одержали победу. Таким образом, заговорщики пришли к выводу, что исчезновение Гитлера в то время, когда русские единственные, кто обладает на континенте крупными военными силами, может очень быстро отдать Германию в руки коммунистов. Германия, потрясенная внезапно наступившим миром, окажется во власти Советской России.

По словам Эмиля Хенка, эти социал-демократы решили повлиять на своих товарищей по заговору, чтобы убийство Гитлера было отложено до тех пор, когда британские и американские армии закрепятся на континенте и смогут, по меньшей мере, конкурировать с Востоком за доминирование в Германии. Мирендорфу поручили убедить Лёйшнера, а Мольтке выбрали, чтобы он поговорил об этом с Беком. Лёйшнер согласился, несмотря на то что считал отсрочку опасной. Тень гестапо уже легла на них всех, и у Лёйшнера были серьезные основания бояться, что к началу вторжения англо-американских войск подполье будет истреблено. Реакция Бека неизвестна, но, поскольку попытка покушения на жизнь фюрера состоялась уже в 1943 году, похоже, что Бек и Гёрделер предпочитали избавиться от Гитлера, а дальше — как карта ляжет.

С каждой милей немецкого отступления на Востоке опасения насчет влияния и власти России в послевоенной Германии усиливались. Но одновременно усиливалось нетерпение заговорщиков, настроенных в пользу России. Они жаждали действовать. Влияние последних усиливалось благодаря росту в Германии скептицизма относительно того, на что можно надеяться со стороны Запада. Наша пропаганда состояла из единственного лозунга о «безоговорочной капитуляции», который сопровождался бомбардировками городов, огромными человеческими жертвами и разрушением тысяч домов, где обитали рабочие. То, что эти бомбардировки шли исключительно с Запада, производило глубокое впечатление на германские массы, приписывавшие это осознанному различию в политике Востока и Запада. Они не улавливали того факта, что русская авиация была не приспособлена для таких бомбардировок и, что еще более важно, была полностью занята выполнением стратегических задач на фронте, растянувшемся более чем на 1000 миль от Черного моря до Финского залива.

В связи с тем, что бомбардировки Германии оказывали важное политическое влияние на население Германии, они заслуживают более подробного обсуждения. Не вызывает вопросов, что бомбардировки немецких железных дорог, коммуникаций и других стратегических объектов — в особенности заводов по производству синтетического масла, самолетов и шарикоподшипников — имели жизненно важное военное значение. Они вели к децентрализации немецкой промышленности, что очень сильно снижало ее эффективность, а по мере того, как мы разрушали немецкие коммуникации, заводы лишались возможности получать сырье и запчасти.

Но я считаю, что ковровые бомбардировки городов, где больше всего страдали гражданские объекты, мало способствовали скорейшему окончанию войны. Во время Первой мировой войны разочарованное, но не подвергавшееся бомбардировкам население Германии осознало неизбежность поражения и помогло его ускорить. Во время Второй мировой войны население, пострадавшее от бомбежек, обращалось к государству, чтобы оно обеспечило его кровом и едой и вывезло с разоренных территорий. Так или иначе, эти мужчины и женщины проявляли тем больше готовности работать, чтобы поддержать это государство, чем больше они зависели от него, лишившись жилья и имущества.

Я откровенно признаюсь, что ошибался в отношении воздействия этих бомбардировок. Разрушительные налеты на Гамбург летом 1943 года, сопровождавшиеся первым крупномасштабным применением фосфорных зажигательных бомб, совпали с резким падением боевого духа немцев, последовавшим за падением Муссолини в Италии, и произвели оглушительный эффект. У меня возникло ощущение, что продолжение таких бомбардировок способно привести к падению Германии, о чем я тогда же сообщил в своем докладе. Спустя несколько месяцев я пришел к выводу, что ошибался. Германский боевой дух не только выдержал бомбардировки городов, но, похоже, даже укрепился. Вместо того чтобы приобретать новых сторонников, антинацисты потеряли их. Так, например, один из видных заговорщиков Карло Мирендорф погиб от бомбежки, многие места их тайных встреч оказались уничтожены бомбовыми ударами, а те, кто там собирался, — разобщены. Кроме того, возмущение, которое они породили и в рабочей среде, и в буржуазных кругах, ослабило влияние ориентированных на Запад заговорщиков и дало фору тем, кто связывал свои надежды с Советами. Антинацистский заговор, изначально базировавшийся на сотрудничестве с Западом, превратился в движение, сочетавшее в себе две практически равнозначные тенденции: одна западная, другая восточная.

Одним из наиболее видных заговорщиков, желавших сближения с Россией, был граф Вернер фон дер Шуленбург — до 22 июня 1941 года посол Германии в Москве. Он усердно пытался вернуть к равновесию пошатнувшиеся отношения между двумя странами, что при Гитлере было непростой задачей. Фюрер сказал, чего он хочет от России, и Шуленбургу пришлось извиняться за его высказывания в Кремле. Вернувшись домой глубоко разочарованным человеком, он примкнул к заговору. Летом 1943 года созрел тайный план: Шуленбург должен ехать в Москву и организовать мирные переговоры с Россией, что приведет к заключению мира в целом. В ходе личных переговоров со Сталиным он попытается узнать, каковы будут требования Москвы относительно Восточной Европы. Заговорщики предполагали провести Шуленбурга в Россию через линию фронта. Шуленбург был уверен, что, оказавшись на территории России, он сумеет добраться до Кремля. В качестве наилучшего места для проведения этой операции выбрали расположение группы армий «Центр», тем более что фельдмаршал фон Клюге, как говорили, изъявлял желание посодействовать. Однако по какой-то причине — утверждалось, что возникли трудности с тем, чтобы провести Шуленбурга через немецкие позиции, — из этого ничего не вышло.

Примерно в то же время среди заговорщиков стал завоевывать влияние граф фон Штауффенберг. Он собрал вокруг себя нескольких молодых армейских офицеров и гражданских, которых привлекал его сильный характер и готовность действовать. Среди них был племянник посла граф Фриц фон дер Шуленбург, бывший нацист, изменивший свои взгляды. Энергия Шуленбурга, его административные способности и положение второго человека в руководстве берлинской полиции сделали его важным членом узкого круга тех, кто настаивал на скорейших действиях еще до того, как на сцене появился Штауффенберг. Через свои связи с Троттом, Йорком и их друзьями он сблизил кружок Крейзау с военными участниками заговора.

Штауффенберг признавал общее лидерство Бека и Гёрделера, но не симпатизировал им политически. Он был одним из тех, кого привлекало возрождение Востока, кто считал либерализм упадочническим, а определение «западный» синонимом слова «буржуазный». Гизевиус рассказывал мне, что Штауффенберг носился с идеей рабоче-крестьянской и солдатской революции. Он надеялся, что Красная армия поддержит коммунистическую Германию, созданную на территории, граничащей с позициями русских войск. Его взгляды разделяли и другие заговорщики, в частности некоторые молодые люди из кружка Крейзау, включая братьев Хефтен и Тротта. В одних случаях это был вопрос идеологии, в других — вопрос политики. Одни пришли к заключению, что с Западом невозможно организовать ничего конструктивного. На других повлияла пропаганда Советов.

Комитет «Свободная Германия», хотя являлся всего лишь инструментом психологической войны, на многих немцев производил большое впечатление. Немцы, взятые русскими в плен на Восточном фронте, отправлялись назад в Германию, распространять коммунистические проповеди. Комитеты «Свободная Германия» стали тайно создаваться на Восточном фронте и в небольшом количестве появились даже в самой Германии. В то время как британские и американские самолеты разрушали немецкие города один за другим, а Лондон и Вашингтон твердили лишь о безоговорочной капитуляции, комитет «Свободная Германия» вещал по радио из Москвы:

«Советский союз не отождествляет немецкий народ с Гитлером… Наша новая Германия будет суверенной, независимой и свободной от контроля со стороны других наций… Наша новая Германия предаст Гитлера, его сторонников, его министров, представителей и помощников суду народа, но она не будет мстить тем, кого нацисты обманом привлекли на свою сторону, тем, кто сбился с пути, если в решающий момент они встанут на сторону народа… Наша цель — свободная Германия. Сильное демократическое государство, не имеющее ничего общего с несостоятельностью Веймарской республики. Демократия, которая остановит любые попытки снова встать на путь заговора против людей, против свобод граждан и мира в Европе… За народ и родину. Против гитлеровской войны. За немедленный мир. За спасение немецкого народа».

Русские не прекращали своей пропаганды до самого конца, и, когда в мае 1945 года они дошли до Берлина, город уже был наводнен ею, включая слова Сталина: «Гитлеры приходят и уходят, а Германия и немецкий народ остаются».

Руководящими членами комитета «Свободная Германия», являвшимися также лидерами связанной с ним Ассоциации немецких офицеров, известной как «комитет Зейдлица», стали генералы Вальтер фон Зейдлиц и Александер Эдлер фон Даниэльс. Во время «сталинградского путча» они тщетно пытались вовлечь в заговор генерала фон Паулюса. Сообщалось, что прямо накануне 20 июля Адам фон Тротт встречался с советским послом в Стокгольме мадам Коллонтай, чтобы установить связь с комитетом «Свободная Германия».

Московское радио уделило много времени и внимания участникам заговора 20 июля. 21 июля Зейдлиц произнес в эфир следующее:

«Жребий брошен. Смелые люди поднялись против Гитлера. И этим они подали сигнал к спасению Германии. Власть, которую держит в своих руках Гиммлер, может забрать у него только немецкий народ… Генералы, офицеры и солдаты! Прекратите огонь и поверните свое оружие против Гитлера. Идите толькоза теми, кто поведет вас против Гитлера. Не подведите этих мужественных людей».

Через несколько дней генерал Ганс фон Вартенберг, один из тех, кто был взят в плен в Сталинграде, добавил:

«Лидеры движения за освобождение еще живы и скрываются! Они рассчитывают на поддержку всех классов немецкого общества».

А что доносилось из Вашингтона и Лондона? Попытку убийства Гитлера проигнорировали, как не имевшую никаких последствий. Черчилль предположил, что это тот случай, когда «собака жрет собаку». А судья Фрейслер, вынося смертный приговор одному из участников заговора графу Шверин фон Шваненфельду, издевательски сказал: «Вы слышали про листовки, которые враг разбрасывал уже после вашего злосчастного покушения? В одной из них англичане написали: „Воистину, те, кто содействовал ему, кто его планировал, — все они ничего не стоят. В лучшем случае ими движет извращенная любовь к Германии!“»

И Вашингтону, и Лондону заранее сообщили обо всем, что попытаются сделать заговорщики, но иногда кажется, что те, кто определял политику в Америке и Англии, стремились максимально усложнить себе военную задачу, сплотив всех немцев в попытках сопротивляться страшному концу.

Вопреки росту «восточного» крыла, Бек, Гёрделер и другие участники, составлявшие ядро заговора, по-прежнему считали, что коммунизм не лучше национал-социализма. Однако им пришлось признать убедительность позиции вошедшего в их узкий круг Штауффенберга.

Он больше не был наблюдателем. Он требовал, чтобы ему предоставили право формировать политику заговора, поскольку именно он занимался организацией реального покушения на жизнь Гитлера. Свой выбор будущего канцлера Германии Штауффенберг остановил на социал-демократе Лёйшнере. Но Лёйшнер отказался, возможно, потому, что не хотел соперничать со своим другом Гёрделером, а возможно, потому, что не хотел возглавлять группу, дружественную Советам. После этого Штауффенберг предложил кандидатуру Юлиуса Лебера, который был хорошо известен в армейских кругах и выполнял функцию связного между армией и социал-демократической партией. Когда это предложение, как и другие требования, было отвергнуто, Штауффенберг пригрозил, что порвет с группой Бека — Гёрделера и даже начнет действовать сам по себе. Таким образом, в последнюю минуту перед покушением над самой основой взаимного доверия и единства нависла серьезная угроза. Неизменным оставался только непререкаемый авторитет Бека.

Начиная с июня 1944 года, когда стало ясно, что американские и британские войска обеспечили себе прочный плацдарм во Франции, активность Штауффенберга удвоилась. Он предложил привлечь к сотрудничеству коммунистов. Когда ему отказали из соображений безопасности, он убедил своих друзей социал-демократов вступить в контакт с коммунистическим подпольем без согласия других ключевых участников заговора.

22 июня Лебер и Рейхвейн как представители заговорщиков тайно встретились с Антоном Зефковом, Францем Якобом и третьим человеком, имя которого неизвестно, представлявшими Центральный комитет коммунистического подполья. Коммунистический ЦК, или Центральный комитет, был совсем недавно реорганизован. Зефков, некогда рабочий-металлург, действовал преимущественно в Рурском регионе и был другом Эрнста Тельмана, руководителя коммунистической партии до прихода Гитлера к власти. Когда в 1933 году Зефкова в Гамбурге схватило гестапо, тогдашний гаулейтер Рурского региона, а позднее Норвегии печально известный Тербовен отправил его в родной Эссен, где его так зверски пытали, что сама его жизнь оказалась под вопросом. Это настоящее чудо, что ему удалось пережить следующие десять лет, которые он провел в концлагере. Якоб в какой-то момент в 1943 году сумел ускользнуть и добраться до Берлина. Незадолго до этого был казнен лидер коммунистического подполья Бранденбурга. Зефков и Якоб немедленно взяли руководство на себя.

На встрече 22 июня 1944 года было внесено предложение, чтобы в состав постнацистского правительства Бека — Гёрделера вошли коммунисты. Кроме того, Зефкову, Якобу и их неизвестному товарищу были названы имена некоторых ведущих заговорщиков. Они попросили время, чтобы принять решение, и следующую встречу, на которой должен был присутствовать Штауффенберг, назначили на 4 июля.

Встреча так и не состоялась. 4 июля гестапо арестовало Рейхвейна, а на следующий день Лебера и еще несколько сотен левых, имевших связи с комитетом «Свободная Германия». Стало очевидно, что в ряды коммунистического подполья проникли агенты гестапо. Позднее Зефкова и Якоба казнили.

В узком кругу заговорщиков было объявлено перемирие между Востоком и Западом. Все сознавали, что настал момент сделать одно-единственное дело, ради которого и затевался заговор, — устранить Гитлера. И времени для этого осталось мало.

К 20 июля тучи над заговорщиками сгустились и их ряды поредели. Генерал Остер находился под домашним арестом. Мольтке с начала года сидел в тюрьме. За три дня до 20 июля был выдан ордер на арест Гёрделера, и ему пришлось скрываться. Лебер был арестован.

Само покушение планировалось на конец июля, но первая неудачная попытка состоялась 11-го, меньше чем через неделю после ареста Лебера. Говорили, что путч назначили так рано, поскольку Штауффенберг очень хотел вызволить Лебера, прежде чем его убьют в гестапо. В любом случае заговорщики понимали, что гестапо подбирается все ближе. Переворот превратился в гонку со временем. Кроме того, заговорщикам нужно было думать о своих семьях и о самих себе. Если бы переворот провалился, не пощадили бы ни женщин, ни детей.

11 июля из Швейцарии тайно прибыл Гизевиус с предложением, сделанным в последнюю минуту. Предлагалось, чтобы они с Гёрделером полетели к главнокомандующему Западным фронтом фельдмаршалу фон Клюге и убедили его, что ради спасения Германии он должен отказаться выполнять приказы фюрера и повернуть свои армии назад, против нацистов. Другие командующие, такие как Роммель и Штюльпнагель, последуют его примеру, и в результате начнется гражданская война между армией и нацистами. Тогда заговорщики смогли бы действовать. Но Бек не потерпел бы ничего подобного. Он не хотел никакого гражданского столкновения, если существовала возможность его избежать.

Когда фельдмаршала фон Клюге назначили главнокомандующим Западным фронтом вместо Рундштедта, казалось, что колесо Фортуны повернулось в сторону заговорщиков. В свое время они пытались привлечь к заговору Рундштедта, но он отказался, заявив, что слишком стар, чтобы быть заговорщиком. С Клюге у них появился шанс. Он то присоединялся к заговору, то выходил из него, поскольку в последний момент всегда начинал испытывать муки совести по поводу своей военной присяги. Однако теперь он неожиданно для заговорщиков по собственной инициативе прислал офицера своего штаба подполковника фон Хофакера, чтобы тот встретился с Беком. Вопреки мнению Эйзенхауэра новый главнокомандующий утверждал, что фронт в Нормандии невозможно удержать дольше двух недель. Как сказал фон Клюге, когда он получил назначение на Запад, его намеренно ввели в заблуждение относительно силы немецких войск во Франции. Рассерженный, разочарованный и убедившийся в том, что положение Германии безнадежно, фельдмаршал заявил Беку о своей готовности поддержать путч.

Фельдмаршал Роммель повел себе аналогично. Этот блестящий генерал, некогда командовавший победоносной танковой армией, устрашающий Лис Пустыни, командовал основными силами (группой армий Б), противостоявшими союзникам во Франции. Он был убежден, что союзники могут прорваться вглубь Франции в любой момент, и 9 июля во время бурной беседы с Гитлером потребовал, чтобы ему дали разрешение отступить из Нормандии, прежде чем его армия будет уничтожена. Гитлер отказал. Сразу же после этой встречи Роммель связался с Хофакером и — с некоторыми оговорками — согласился содействовать заговорщикам.

«Дезертирство» Роммеля было раскрыто только через некоторое время. Но за несколько дней до 20 июля он выпал из активного участия в событиях в результате ранения, полученного во время обстрела союзными силами. Тем не менее, когда Гитлеру стали известны факты, он отомстил генералу, хотя народу Германии о предательстве Роммеля так и не сообщили. По словам сына Роммеля, гестапо появилось в его доме в Германии, когда Роммель выздоравливал. Ему предложили альтернативу: или он кончает жизнь самоубийством, или предстает перед публичным судом с некоторыми сопутствующими «неудобствами» для его семьи. С целью помочь фельдмаршалу принять решение ему предложили пузырек с ядом. Роммель попрощался с семьей и сел в ожидавший у дома автомобиль. Через несколько часов из госпиталя, расположенного в соседнем городке, сообщили о его смерти. Ему устроили государственные похороны, но в высших партийных кругах ходила памятка о том, что Роммель «недостоин того доброго имени, которое приписывает ему пропаганда», и что он ни в коем случае «не может считаться национал-социалистом». Эта памятка, собственноручно подписанная секретарем партии Мартином Борманом, заканчивалась словами: «Вы, конечно, не должны говорить об этом».

К несчастью, главнокомандующий резервной армией генерал-полковник Фриц Фромм не покончил с собой. Фромм не был ярым приверженцем нацизма, и ему, как большинству генералов, была противна рабская трусость Кейтеля и его бесконечные интриги. Он отправил Кейтелю рапорт об отчаянной военной ситуации и призвал его принять меры. Кейтель просто пожал плечами и раздраженно ответил, что при сложившихся обстоятельствах лучше не делать совсем ничего. Предполагалось, что если покушение будет удачным, Фромм добровольно присоединится к перевороту. В конце концов, он знал, что происходит в его собственном ведомстве, и однажды сказал одному из заговорщиков: «Когда будете совершать свой путч, не забудьте про Кейтеля!»

Штауффенберг, назначение которого начальником штаба резервной армии было устроено заговорщиками, осторожно прощупал Фромма, но обнаружил, что, несмотря на свои пораженческие настроения, он больше беспокоился о званиях, должностях и медалях, чем о судьбе Германии. В результате было решено, что если после убийства Гитлера Фромм откажется подписывать приказы заговорщиков, его арестуют, и на смену ему придет генерал-полковник Гёпнер. Гёпнер был одним из первых немецких офицеров, который серьезно относился к возможности проведения танковых сражений и командовал первым полноценным танковым корпусом. Он способствовал достижению побед в Польше, Франции и России. Но Гёпнер не смог смириться с гитлеровской «интуицией» в отношении стратегии в России. За то, что он вопреки приказу фюрера выступил за отступление, его судили военным трибуналом. Нацисты хотели казнить Гёпнера «за проявленную перед лицом врага трусость», но в результате давления со стороны армии его просто отправили в отставку.

На рассвете судьбоносного 20 июля все, что могли сделать заговорщики, было сделано. Получив сообщение о том, что Гитлер мертв, Вицлебен должен был взять на себя командование всеми вооруженными силами Германии: на земле, на море и в воздухе. Резервная армия под командованием Фромма или Гёпнера должна была восстановить и поддерживать порядок в рейхе. Берлинский охранный батальон должен был окружить правительственные здания в Берлине и охранять военного министра до прибытия контингента резервной армии. Генерала Корцфляйша — нациста, командовавшего оборонной группой III, которая защищала территорию Берлина, — предполагалось арестовать и заменить участвовавшим в заговоре генерал-лейтенантом фон Тунгеном. Комендант Берлина генерал-лейтенант Пауль фон Хазе твердо стоял на стороне заговора, как и большинство офицеров его штаба.

Помимо Берлинского гарнизона заговорщики могли рассчитывать на резервные войска, стоявшие в лагерях Цоссена и Вюнсдорфа, а также на учащихся армейской школы в Дёберице, поскольку все они находились в окрестностях столицы. Штауффенберг и Ольбрихт договорились о размещении в этих лагерях старших офицеров, преимущественно антинацистов. Не все из них были вовлечены в заговор, но считалось, что большинство поддержит путч, когда он начнется. Кроме того, ожидалось, что местная полиция тоже будет содействовать путчистам, поскольку шеф берлинской полиции и в прошлом долгие годы убежденный нацист граф Вольф фон Хелльдорф связал свою судьбу с заговорщиками. «Однажды нам всем придется спрыгнуть с подножки гитлеровского поезда», — в сердцах бросил фон Хелльдорф на процессе судье Фрейслеру, когда тот задал ему вопрос, почему он отвернулся от фюрера. Хелльдорфу не предлагалось занять какое-то значительное место при будущем режиме, но помощь, которую он мог предоставить в достижении контроля над Берлином, делала его полезным союзником.

Ведущая роль в этот момент отводилась войскам резервной армии. Они должны были заключить под стражу нацистских лидеров, окружить казармы СС, арестовать командиров и разоружить солдат. Одновременно с этим командующие военных округов по всей Германии должны были получить телеграмму с указанием вскрыть хранящийся в сейфе у каждого из них конверт, предусмотрительно помеченный словом «Валькирия». Этим именем, согласно германской мифологии и одноименной опере Вагнера, звались девы-воительницы, кружившие над полем битвы и выбиравшие из тех, кто должен быть убит, воинов, достойных попасть в Вальгаллу.

Как во всех армиях мира, в немецкой армии существовал установленный регламент на случай возникновения внутренних беспорядков. Заговорщики из штаба резервной армии или те, кто имел отношение к этим регламентам в министерстве обороны, изменили порядок действий таким образом, чтобы в день путча начать маневры и, тем самым введя в заблуждение СС, обеспечить успех переворота. Новые приказы были отправлены командующим округами в запечатанных конвертах, которые они должны были вскрыть только после получения из Берлина телеграммы с кодовым словом «Валькирия». Эти приказы предписывали объявить военное положение, пресекать любую политическую активность и занять все общественные здания войсками вермахта. Кроме того, в приказах указывались данные о расположении штаб-квартир гестапо, мест, где могли скрываться ведущие нацисты, и сведения о надежности армейских офицеров каждого округа. В каждом конверте было указано имя гражданского лица, которое должно было консультировать командующего округом. Приказы были составлены таким образом, чтобы в случае преждевременного вскрытия конверта (учитывая дисциплинированность немецких офицеров, риск был практически нулевым) их истинная цель оставалась неочевидной. Но когда путч провалился, из-за этих приказов оказались скомпрометированы сотни людей.

Одновременно с этим генералы на фронте должны были арестовать нацистов и эсэсовцев, служивших под их началом. Конечно, ряд генералов были «в курсе» и могли действовать самопроизвольно. К таким генералам относились фельдмаршал Роммель, генерал Генрих фон Штюльпнагель, командующий войсками во Франции (не путать с его кузеном Отто фон Штюльпнагелем, который одно время тоже был командующим войсками во Франции), генерал фон Фалькенхаузен, командующий войсками в Бельгии, и фельдмаршал фон Клюге.

После начала путча генерал Бек должен был объявить по радио Deutschland Sender, что Гитлер мертв, что теперь он глава государства, что Вицлебен — командующий армией и что на три дня устанавливается чрезвычайное положение для подавления нацистского сопротивления и формирования нового кабинета. Предполагалось, что новый кабинет незамедлительно начнет переговоры о перемирии.

Заговорщики договорились о присутствии в Кабинете министров представителей всех антинацистских политических групп, за исключением коммунистов. Пост канцлера предназначался Гёрделеру, и он подготовил манифест, в котором было заявлено, что первоочередными целями новой власти являются прекращение войны, отказ от тоталитаризма и создание государства на основе христианских традиций западной цивилизации со значительной долей государственного социализма и национализацией тяжелой промышленности. Социал-демократ Лёйшнер должен был стать вице-канцлером и наиболее вероятным преемником Гёрделера в случае, если бы произошел ожидаемый многими поворот влево.

На пост министра иностранных дел предназначались двое. Если бы удалось подписать безоговорочную капитуляцию сначала с западными державами, то пост министра получил бы Ульрих фон Хассель. Если бы новому правительству пришлось иметь дело сначала с Москвой, то министром иностранных дел стал бы Вернер фон дер Шуленбург.

Важное министерство внутренних дел, в чьем ведении находилась полиция, не без жарких споров решили отдать социал-демократу Юлиусу Леберу. Для министерства культуры и образования выбрали компромиссного кандидата Евгения Антона Больца из (католической) партии Центр. Окончательного решения по поводу того, кто займет пост министра обороны, так и не приняли; предлагались две кандидатуры: генерал Фридрих Ольбрихт и генерал Ганс Остер. Лёйшнер выиграл баталию за министерство информации, которое решили отдать его товарищу социалисту Теодору Хаубаху. Министром экономики должен был стать католик Пауль Лежен-Юнг, а министерство финансов должно было отойти консерватору по фамилии Лесер. Министерство реконструкции, которое предполагалось создать, возглавил бы Бернхард Леттерхаус, большой друг трудящихся, помимо этого пользовавшийся доверием консервативных кругов. Бывший канцлер Брюнинг описывал мне этого человека как «одного из лучших».

Заговорщики подготовили кандидатуры и на множество других постов. Граф фон Штауффенберг должен был стать заместителем министра обороны. Чтобы укрепить отношения между социалистами и католическими профсоюзами, заместителем Лёйшнера предполагалось сделать Якоба Кайзера. Гизевиуса, чей опыт в гестапо и абвере мог принести пользу в розыске нацистов и предотвращении контрпереворота, предполагалось назначить специальным советником по общественной безопасности при главе государства.

Дата проведения очередных выборов определена не была. Многие участники заговора настаивали, что всеобщие выборы могут проводиться только после тщательной денацификации страны. Предполагалось, что до выборов Кабинет министров будет консультировать своего рода сенат, отобранный среди видных граждан-антинацистов (президентом должен был стать бывший председатель рейхстага социалист Пауль Лебе) и лиц, назначенных главами провинциальных правительств. На должности провинциальных губернаторов тоже предполагалось назначить проверенных участников заговора.

20 июля генерал Бек, ведущие заговорщики из военных и их гражданские советники собрались в кабинете Ольбрихта в военном министерстве в ожидании сигнала из Восточной Пруссии. То, что происходило в тот день в министерстве, поминутно до мельчайших подробностей можно восстановить из материалов судебных процессов и сообщений немногих выживших заговорщиков.

К ним присоединился прибывший из своего загородного дома Гёпнер. В портфеле он привез свою форму (Гитлер запретил ему надевать форму после отставки). Ольбрихт чувствовал себя уверенно. Когда они с Гёпнером завтракали, он поднял тост за переворот и скорый мир. Они вернулись в кабинет Ольбрихта и с растущим беспокойством ждали телефонного звонка от фельдмаршала Фельгибеля с сообщением о том, что Адольф Гитлер мертв. Звонка не последовало.

Ужас становился почти невыносимым.

В 3 часа они узнали, что с минуты на минуту ожидается обращение из штаб-квартиры Гитлера.

Что это значило?

Через тридцать минут вошел один из помощников Ольбрихта, генерал Тиле, который доложил, что через ставку в Растенбурге он, в конце концов, узнал, что произошел взрыв и несколько офицеров серьезно ранены.

В этот момент, примерно в 3:30, из аэропорта Адлерсхоф позвонил адъютант Штауффенберга Вернер фон Хефтен, чтобы сообщить, что Штауффенберг благополучно вернулся в Берлин. «Гитлер мертв», — коротко добавил он.

Заговорщики приступили к действию. Ольбрихт и начальник его штаба полковник Мерц фон Квирнхайм поехали к генералу Фромму, рассказать ему, что Гитлер мертв, и просить, чтобы он объявил резервной армии общую тревогу. Фромм потребовал, чтобы Ольбрихт рассказал, как он узнал, что Гитлер мертв, но все, что мог сказать Ольбрихт, его не убедило. Он набрал номер и, к ужасу Ольбрихта и Квирнхайма, застал Кейтеля в штабе Верховного командования. Очевидно, что-то пошло не так. Центр связи в штаб-квартире Гитлера работал. Кейтель сказал Фромму, что фюрер получил легкие ранения, и потребовал, чтобы ему сообщили, где Штауффенберг.

Положив трубку, Фромм повернулся к Ольбрихту и Квирнхайму. Он принял решение. Гитлер жив, и, значит, он, Фромм, не станет предпринимать действий, которые означали бы нарушение воинской клятвы и предательство фюрера. Ольбрихт и Квирнхайм возразили, что его долг перед страной выше, чем долг перед фюрером. Фромм был непреклонен.

После этого Ольбрихт поехал за Штауффенбергом, который только что прибыл из аэропорта. Штауффенберг попытался уговорить Фромма: «Я все видел с улицы. Когда произошел взрыв, мы с Фельгибелем стояли прямо перед казармами. Похоже, туда попал пятнадцатисантиметровый снаряд. Не может быть, чтобы внутри кто-нибудь остался в живых».

Фромма это не убедило.

В конце концов Штауффенберг воскликнул: «Фельдмаршал Кейтель врет, как обычно. Я сам видел, как оттуда вынесли труп Гитлера».

Фромм пожал плечами.

Ольбрихт попробовал по-другому. Он заявил, что Квирнхайм уже разослал телеграммы с кодовым словом «Валькирия» и что войска резервной армии в Берлине и в провинциях уже на марше. Фромм пришел в ярость и объявил, что Квирнхайм арестован.

В последней отчаянной попытке убедить Фромма Штауффенберг признался, что сам заложил бомбу. «Если мы сейчас ничего не сделаем, Гитлер уничтожит нашу страну».

Его прямота только еще больше разозлила Фромма. Он объявил, что все присутствующие арестованы, но заговорщики предусмотрели такую возможность. Они схватили Фромма. Ольбрихт разоружил генерала и сообщил Гёпнеру, чтобы тот взял на себя командование резервной армией[20].

Это назначение было первым актом «новой власти», подписанным «новым» главнокомандующим, фельдмаршалом Вицлебеном.

Когда Гёпнер вошел в кабинет Фромма, того выводили оттуда под охраной. Гёпнер выразил сожаление, что они встречаются при таких обстоятельствах, и сказал, что назначен его преемником. Фромм ответил: «Я ничего не могу с этим поделать, но считаю, что вы совершаете большую ошибку. Я убежден, что фюрер по-прежнему жив, и, следовательно, не могу подписывать ваши приказы».

К тому времени прошло полтора часа с тех пор, как заговорщики узнали о взрыве в штабе Верховного главнокомандования.

Ольбрихт и Гёпнер начали рассылать приказы начальникам военных округов и командующим на фронтах, которые должны были поддержать «Валькирию». Пятьдесят телетайпов и восемьсот телефонов работали на заговор. Начальникам военных округов и командных пунктов сообщали о смерти Гитлера и приказывали занять ключевые пункты и представлявшие особую важность здания на подконтрольной территории. Им давали понять, что произошла атака СС на вермахт — то, чего всегда опасались старые служаки. Приказано было арестовать высших офицеров СС, а в некоторых местах всех эсэсовцев и партийных лидеров. Единственное в Германии антинацистское восстание началось.

В 4 часа пополудни командующий Берлинским гарнизоном генерал-лейтенант Пауль фон Хазе приступил к окружению правительственного квартала и берлинского охранного батальона. Петер Йорк фон Вартенбург выдавал надежным служащим пропуска за подписью Штауффенберга. Молодой фон Клейст, Георг фон Оппен и Людвиг Хаммерштейн (сын генерала) — все трое выжили и смогли рассказать, что происходило тем вечером, — были назначены помощниками Бека и Ольбрихта. Хефтен помогал Штауффенбергу раздавать приказы. Вицлебен примчался на машине из Цоссена в Берлин и переговорил с Беком. С Бендлерштрассе он уехал явно неудовлетворенным. Поддержка со стороны армии, на которую рассчитывали заговорщики, оставалась под вопросом. Войска, которые должны были занять Берлин, медлили с прибытием.

У заговорщиков стали возникать сомнения. Некоторые из них, включая, очевидно, даже Бека, настаивали на том, чтобы убедиться, действительно ли Гитлер мертв. Они попытались связаться со штабом Верховного командования, но безуспешно.

Некоторые офицеры из министерства обороны, не участвовавшие в подготовке заговора, пришли в волнение. Стараясь их успокоить, Штауффенберг созвал совещание начальников департаментов. Он объяснил им ситуацию, как она ему виделась и как ему хотелось, чтобы они ее видели, и призвал проявить лояльность новому режиму. Один из офицеров, генерал Шпехт, решительно ответил, что отказывается. Но главным камнем преткновения, как и ожидалось, стал командующий Берлинским военным округом генерал Корцфляйш. Корцфляйша арестовали, и его место занял генерал-лейтенант фон Тюнген.

К тому времени — от 16 до 17 часов — некоторые из поднятых по тревоге войск, стоявших в окрестностях столицы, приближались к городским окраинам. Почти никто из их командиров не понимал, что происходит.

Около 17 часов на Бендлерштрассе появился граф фон Хелльдорф. Он выслушал версию событий, изложенную ему Беком, Гёпнером и Гизевиусом, и получил приказ передать контроль над полицией армии и ждать дальнейших указаний.

В 19 часов на Бендлерштрассе был получен еще один доклад о том, что Гитлер получил всего лишь легкие ранения. Взволнованные заговорщики провели совещание. Теперь они были безнадежно скомпрометированы. Командующие военными округами и военачальники на фронте уже получили их приказы и, вероятно, уже начали выполнять. Части, на которые они могли положиться, прибывали в столицу. Возможно, они еще могли взять город под контроль, пока нацисты не пришлют подкрепления. Надо было захватить радиостанцию, чтобы Бек смог выступить с обращением, опередив любые заявления нацистов. Это был ключевой вопрос.

Перед заговорщиками встала дилемма, обнажившая характер некоторых из них. Гёпнер хотел все бросить. Бек попытался его ободрить. «Сообщение о том, что Гитлер жив, может быть уловкой. Они не новички в пропаганде», — сказал он. Гёпнер ответил, что Гитлер может выступить по радио и все рухнет. Бек возразил: «Он еще не выступил. Я должен сделать это первым. Если он еще жив, нам надо не дать ему заговорить». — «Разве это в наших силах?» — нервно спросил Гёпнер. «Так давайте будем сильными. Во имя Германии», — спокойно ответил Бек.

Тот факт, что в центре Берлина не оказалось достаточно надежных войск, чтобы захватить радиостанцию, в конце концов заставил заговорщиков осознать, что войска, на которые они рассчитывали, не прибывают. И еще они поняли, что совершили фатальную ошибку, полагая, что их приказы будут выполняться беспрекословно, поскольку они проходили по официальным каналам. Нашлось слишком много офицеров, которые задумались, прежде чем действовать. Заговорщики полагались на слепое повиновение власти, которое веками проповедовалось в прусской армии. Однако нацистские доктрины проникли в армию гораздо глубже, чем они могли себе представить.

Генерал фон Кнезебек, командующий Венским военным округом[21], позвонил Гёпнеру и сказал, что у него возник «конфликт в сознании», поскольку приказ, полученный им от фельдмаршала Кейтеля, противоречит приказам Гёпнера. Он добавил, что эсэсовцы, которых он арестовал, освобождены. Не успел он повесить трубку, как позвонил заместитель командующего округа Щецин, чтобы сообщить, что Кейтель отменил приказы Гёпнера.

Тем временем в Париже переворот был в полном разгаре. Генерал фон Штюльпнагель арестовал многих эсэсовцев, расквартированных во французской столице. По свидетельствам одного из выживших участников заговора, Фридриха фон Тойхерта, служившего в штабе Штюльпнагеля, была проведена тщательная подготовка. Хофакер и Фриц фон Шуленбург — последний использовал в качестве прикрытия свое членство в комиссии по борьбе с местными беспорядками — обеспечивали связь между заговорщиками в Берлине и штабом Штюльпнагеля в парижском отеле «Рафаэль». Клюге, Роммель (до своего ранения) и начальник его штаба генерал Шпайдель тоже были предупреждены о предстоящем государственном перевороте. Вечером 19 июля Хофакер, Тойхерт и другие заговорщики провели последнее совещание и финальную подготовку к тому, чтобы взять под контроль Париж.

Ключевой фигурой являлся Клюге, но, как обычно, мужество ему изменило. 20 июля, как только услышал, что Гитлер выжил, он сразу же вызвал Штюльпнагеля в свою штаб-квартиру и вопреки всему, что тот мог сказать, упрямо твердил, что смерть Гитлера была непременным условием содействия с его стороны. «Но, фельдмаршал, — восклицал Штюльпнагель, — вы дали обещание, что будете бороться. На кону ваше слово и ваша честь. В ваших руках судьба миллионов людей и честь всей армии». На мгновение Клюге задумался, потом, резко бросив: «Нет», проводил Штюльпнагеля до его машины. Расставаясь, они не стали пожимать друг другу руки.

Вернувшись в отель «Рафаэль» еще до рассвета, Штюльпнагель был вынужден отпустить арестованных нацистов. Те из них, которых заперли в комнате, где стояло радио, слышали обращение Гитлера к народу Германии и, таким образом, узнали, что путч провалился. Тем временем Клюге, который еще мог спасти положение дел во Франции, поспешил сделать заявление, подтверждавшее его веру в фюрера. «У нас, — заявил он по повестке дня, — не будет повторения 1918 года или событий в Италии»[22].

Однако в Берлине еще не знали о том, что происходило в Париже. С наступлением ночи заговорщики по-прежнему удерживали министерство обороны в своих руках. В качестве последней отчаянной меры Гизевиус предложил напасть на министерство пропаганды Геббельса и штаб-квартиру гестапо на Принц-Альбрехт-штрассе. Штауффенберг высказался против этого. Он все еще верил, что войска, вызванные в Берлин, вот-вот прибудут. На тот момент у коменданта Берлина Пауля фон Хазе было тридцать взводов из солдат срочной службы, которых использовали для охраны зданий, контор и берлинского Арсенала, и Берлинский охранный батальон — подразделение дивизии «Великая Германия» под командованием майора Ремера. Граф фон Хелльдорф предупреждал заговорщиков относительно Ремера, которого он знал как ярого нациста, хотя и не члена партии. Предварительно заговорщики собирались отправить Ремера в день путча с какой-нибудь военной миссией в Кёнигсберг, где жила его семья. Впоследствии от этой идеи отказались, потому что большое число таких миссий — а их на этот день было запланировано немало — могло вызвать подозрения. Они посчитали, что Ремер, как хороший солдат, будет беспрекословно выполнять приказы вышестоящих офицеров.

Ремеру приказали поделить свой охранный батальон на тридцать частей, чтобы занять рейсканцелярию и арестовать ряд офицеров СС. Он созвал ротных командиров и сообщил им этот приказ. Ремер добавил, что сомневается в его правомерности, и попросил лейтенантов высказать свое мнение. Среди этих лейтенантов нашелся «офицер национал-социалистического руководства» (NSFO). Такой офицер прикреплялся к каждому подразделению германской армии. Отобранные из рядов фанатичных членов партии, эти люди должны были раздувать пламя нацизма в войсках и следить за командирами. В данном случае «офицером национал-социалистического руководства» оказался человек, в свое время работавший в министерстве пропаганды и лично знавший Геббельса. Он предложил, что позвонит Геббельсу и спросит у него, что происходит. Ремер согласился.

Геббельс уже понимал, что случилось, и велел Ремеру немедленно приехать к нему. На тот момент он не знал ни кто стоял за покушением, ни каков масштаб заговора. Более того, как человек гражданский, он не мог запретить армейскому офицеру выподнять законный приказ. Это мог сделать только сам Гитлер.

Геббельс встретил Ремера холодно и сообщил ему, что он, очевидно, стал жертвой какой-то «мистификации» со стороны врагов государства. Он рассказал Ремеру, что фюрер живее всех живых, и добавил, что докажет это, позвонив Гитлеру по прямому проводу. Ремер узнает голос своего хозяина! Позже Ремер говорил, что собирался арестовать Геббельса, если лично не услышит голос фюрера. В тот момент он думал не о политике или истории, а о разбирательствах и военных трибуналах.

Гитлер ответил на телефонный звонок. Он в бешенстве приказал Ремеру немедленно избавиться от офицеров из резервной армии и дал этому маленькому майору (которого после этого произвели в ранг генерал-майора) право «пристрелить столько людей, сколько ему захочется».

Ремер сразу же ушел. Он носился на своей машине по шоссе, ведущим в Берлин, и приказывал всем приближавшимся к городу частям остановиться. «Личный приказ фюрера!» — кричал он командирам, которые с удивлением видели обычного майора, который отменял приказы, отданные генералом. Возникали споры и возражения. Войска, понимавшие, что что-то не так, приходили в волнение. Слышались выстрелы. Одни части продолжали идти вперед, другие останавливались у городской черты.

Тем временем Геббельс убедил популярного в армии генерал-испектора бронетанковых войск Гудериана помочь остановить войска, двигавшиеся на Берлин. Гудериан знал о заговоре и негласно одобрял его. Звонок Геббельса убедил генерала, что путч, в котором были замешаны многие из его друзей, потерпел неудачу. Гудериан мог бы спасти положение дел, направив бронетанковые части против СС. Вместо этого он тоже принялся носиться по окрестностям Берлина, приказывая приближавшимся частям поворачивать назад. На Фербеллинерплац он столкнулся с танковым батальоном майора Вольфа, который намеревался обстрелять штаб-квартиру СС. Гудериан заорал: «Майор, вы с ума сошли? Фюрер жив! Разворачивайтесь и езжайте домой. Вы просто лишитесь головы, и все!» Майор Вольф последовал его совету и приказал своему батальону возвращаться в свое расположение в Крампнице. Но эсэсовцы оказались проворней. Элитные войска партии прибыли в Крампниц до возвращения батальона, сожгли казармы и убили остававшихся там солдат. У СС было куда меньше запретов, чем у армии.

Около 19 часов граф Хелльдорф, который, видимо, слышал, что говорил Геббельс, позвонил в штаб путчистов и попросил Гизевиуса немедленно приехать к нему. Когда Гизевиус вышел из министерства обороны, он увидел первые отряды охранного полка, которые пришли не для того, чтобы защищать заговорщиков, как все еще верили Штауффенберг и Ольбрихт, а чтобы их арестовать.

Примерно в то самое время, когда Ремер разговаривал с Геббельсом, в кабинете генерала фон Хазе на Унтер-дер-Линден появился полковник Ейгер, которому была поручена задача арестовать Геббельса, и потребовал, чтобы ему предоставили войска для выполнения этой задачи. У Хазе никого не было, поэтому ему пришлось просить Ейгера подождать.

Тем временем весть о том, что Гитлер жив и вскоре обратится к нации, разлеталась по Берлину со скоростью лесного пожара. К 20 часам новый командующий столичным военным округом фон Тюнген не выдержал напряжения и обратился к своему подчиненному Хазе с вопросом, стоит ли им продолжать свое участие в путче. Они решили подождать и посмотреть, действительно ли Гитлер выступит по радио.

К 21 часу нацисты вернули себе контроль над Берлином, и генерал Рейнике, один из самых безжалостных нацистских генералов, по приказу Гитлера и Кейтеля взял командование на себя. Он позвонил генералу фон Хазе и потребовал, чтобы все войска были выведены из города или переданы под его начало, в противном случае он начнет штурм Бендлерштрассе. Он не представлял, как мало сил было у заговорщиков в этом здании. Хазе тотчас же поехал в министерство пропаганды, чтобы посмотреть, что там делает Ремер. Геббельс оказал ему «сердечный» прием, сказав, что он, Хазе, может остаться и прямо здесь и дождаться своего ареста.

К 22 часам генерал Ольбрихт, все еще цеплявшийся за свои надежды, вероятно, осознал, что они растаяли навсегда. Собрав в кабинете офицеров своего штаба, он объявил, что, поскольку в его распоряжении нет солдат, они, эти офицеры, должны охранять министерство обороны. Никто не должен ни входить, не выходить из здания.

Генерал-лейтенант Гердер, не являвшийся участником заговора, взял слово: «В конце концов, какого черта здесь происходит? Кто и кого должен охранять? Что все это значит?»

Ольбрихту пришлось раскрыть карты. В попытке заручиться поддержкой штаба резервной армии он произнес следующую импровизированную речь: «Господа, мы долгое время с большим опасением наблюдали за ситуацией на фронте и здесь, дома. Нет никаких сомнений, что разворачивается гигантская катастрофа. Необходимо было принять меры, чтобы остановить ее. В настоящий момент мы принимаем эти меры. Я прошу вас помочь мне».

Офицеры вышли из комнаты, никак не обозначив свое решение.

Через несколько минут в холле министерства обороны прозвучали выстрелы. Бек, Ольбрихт, Хефтен, Штауффенберг, Квирнхайм и лейтенант Кламмрот находились в этот момент в кабинете Гёпнера. Ольбрихт и Штауффенберг разговаривали по телефону, Хефтен пошел посмотреть, что происходит. Вокруг царила такая суматоха, что невозможно было понять, кто стрелял и почему. Несколько офицеров с автоматами и ручными гранатами ворвались в кабинет Гёпнера. Подполковник Бодо фон дер Хейден крикнул: «Мы здесь, чтобы снабжать фронт! Этот генерал приказывает остановить все поставки и отправку резервов. Где генерал Фромм?»

Ошибка, возможно не меньшая, чем неспособность генерала Фельгибеля оборвать связь с Восточной Пруссией, состояла в том, что заговорщики не застрелили Фромма. Фон дер Хейден, потребовавший встречи с Фроммом, тоже не был застрелен. Вместо этого ему вежливо ответили, где он может найти командующего резервной армией. Он вышел и через несколько минут снова вошел с пистолетом наготове в сопровождении генерала Фромма и группы офицеров, которые до этого заявляли, что они в распоряжении Бека. Они не были участниками заговора, но, полагая, что Гитлер мертв, обещали поддержать путч.

Заговорщики не только оставили Фромма в живых, но, взяв с него обещание, что он не сбежит, разрешили ему остаться в его кабинете в министерстве обороны. Он каким-то образом сумел связаться с воинскими частями, где доминировали нацисты, и приказать им освободить его. Нет сомнений, что Фромм надеялся реабилитироваться в глазах фюрера, если бы только смог ликвидировать заговорщиков раньше, чем они попадут в руки партии и опорочат его. Когда через несколько недель Шлабрендорф увидел его в гестаповских застенках среди заключенных и услышал его часть этой истории, Фромм все еще пребывал в уверенности, что нацисты оценят совершенное им в последнюю минуту предательство и пощадят его. Он ошибался. Его тоже казнили… но только после того, как он испытал на себе все издевательства и унижения, на которые была способна система, сохранившаяся отчасти с его помощью.

Войдя в кабинет Гёпнера, Фромм воскликнул: «Теперь я сделаю с вами то же самое, что вы сделали со мной этим утром!»

Он велел заговорщикам сдать оружие. Бек попросил, чтобы ему оставили пистолет, поскольку он хотел застрелиться. Фромм согласился, но сказал, чтобы Бек сделал это прямо сейчас. По свидетельству Гёпнера, Бек начал произносить фразу: «В этот момент мне вспоминаются старые времена…», но Фромм перебил его и попросил приступить к делу. Бек произнес еще несколько слов, потом нацелил пистолет на себя и спустил курок. Пуля отлетела в потолок, лишь слегка зацепив генерала. Фромм повернулся к своим помощникам: «Помогите старику!»

Два офицера бросились к Беку, который тяжело осел на своем стуле. Пока они забирали у него пистолет, Фромм обратился к остальным, сказав, что дает им несколько минут, чтобы они написали прощальные записки своим родным. Гёпнер и Ольбрихт сели и стали писать. Фромм вышел из комнаты. Раненый Бек оставался на своем стуле. Через пять минут Фромм вернулся и сказал, чтобы Ольбрихт и Гёпнер побыстрее заканчивали, «чтобы не делать это слишком тяжелым для других». Когда они закончили, он встал и сказал: «Именем фюрера созванный мною по упрощенной процедуре военный трибунал вынес следующий вердикт: полковник Генерального штаба Мерц фон Квирнхайм, генерал инфантерии Ольбрихт, человек, чье имя я больше не решаюсь произносить [Штауффенберг], и лейтенант Вернер фон Хефтен приговариваются к смерти».

Потом он приказал лейтенанту вывести приговоренных во двор и расстрелять. Двор осветили фары бронированной машины. Команда из подразделения дивизии «Великая Германия» произвела выстрелы.

Теперь из тех заговорщиков, которые собрались в ту ночь в кабинете Гёпнера, остались только Бек и Гёпнер. Фромм попросил Гёпнера проследовать за ним в другую комнату, где они могли поговорить наедине. Беку он сказал: «И что теперь?» Бек попросил другой пистолет, который ему дали. Когда Гёпнер вышел из комнаты, он услышал выстрел.

Фромм предложил Гёпнеру, «ради нашей дружбы», привилегию совершить самоубийство. Однако Гёпнер отказался со словами: «Я не виновен по сути дела и не свинья, чтобы самому себя казнить». Поэтому, «как старый друг», Фромм отправил его в армейскую следственную тюрьму. Спустя три недели нацистская Народная судебная палата признала Гёпнера виновным «по сути дела». Я уверен, когда его пытали, перед тем как повесить, он пожалел, что не воспользовался предложением Фромма.

Между 22 и 23 часами были арестованы заговорщики, собравшиеся в кабинете Штауффенберга. Йорка фон Вартенбурга, Фрица фон дер Шуленбурга, Шверин-Шваненфельда, брата Штауффенберга Бертольда, подполковника Бернардиса и доктора Герштенмайера вывели во двор, где они ждали расстрела, когда прибыло гестапо с приказом, что в дальнейшем групповые казни отменяются. Гиммлер хотел получить узников живыми, чтобы иметь возможность узнать от них имена других заговорщиков и все подробности заговора. Настоящую облаву на заговорщиков он поручил Скорцени, самому безжалостному из эсэсовских головорезов, прославившемуся освобождением Муссолини.

В ту ночь начался террор и охота на людей, которые к утру распространились на всю Германию.

В марте 1945 года незадолго до окончания войны в Европе, когда отступающие немецкие армии оказались в самом сердце Германии, Гитлер приказал царю нацистской экономики Альберту Шпееру уничтожать мосты, железные дороги, заводы и коммунальные сооружения и выжигать немецкую землю. Шпеер, пришедший в ужас от такого чудовищного приказа, умолял своего фюрера подумать, что это будет означать для будущих поколений немцев. По свидетельству Шпеера, представленному Нюрнбергскому трибуналу, Гитлер повернулся к нему и сказал:

«Если нам суждено проиграть войну, нация погибнет. Это неизбежно. Нет никакой нужды думать о том, что понадобится людям, даже если иметь в виду самое примитивное существование. Напротив, мудрее будет уничтожить все самим. Эта нация доказала, что она слабее, и теперь будущее принадлежит исключительно более сильным восточным нациям. Кроме того, после битвы в живых остались самые худшие. Лучшие пали в бою».

В одном Гитлер был прав, но не в том, в чем он думал. Гестаповский террор, в особенности тот, что последовал за 20 июля, собрал в Германии богатую жатву среди тех немцев, которые были так необходимы для работы по возрождению страны. В этом смысле Гитлер действительно хорошо поработал, чтобы его пророчество сбылось и нация погибла. Раз уж фюрер не мог вести Германию вперед, он позаботился, чтобы у нее вообще не осталось лидеров.

Когда после окончания войны начал собирать сведения о германском подполье, которому содействовал начиная с 1943 года, я имел в виду одну весьма ограниченную цель: рассказать о тех людях в Германии, которым хватило смелости организовать заговор против Гитлера, и о том, как они это делали. Но по мере того, как работа продвигалась вперед, стало очевидно, что история этого заговора проливает свет на один из самых фундаментальных вопросов нашего поколения.

Она дает понять, какой была реакция различных социальных слоев немецкого общества на то, что диктатор решил уничтожить демократию. В глубинах немецкого общества, по меньшей мере, не нашлось защитных сил против атаки тоталитаризма. Стоило разрушить некоторые жизненно важные элементы, и битва была проиграна. Это должно заставить нас задуматься, насколько наши институты соответствуют задаче сбережения демократии, и насколько их сохранение зависит от преданности людей этим институтам и их готовности своевременно предпринимать действия для их защиты

В немецких документах, которые теперь стали нам доступны — особенно это касается многотомных протоколов Нюрнбергского трибунала, — анатомия диктатуры предстает во всей своей неприглядной наготе. Они дают нам беспрецедентную возможность изучить механику тоталитаризма и вынести из нее уроки, необходимые для нашей собственной защиты. И даже это краткое исследование германского подполья способно дать нам некоторые ключи.

Фатальная слабость Веймарской республики стала причиной той легкости, с которой абсолютную власть удалось отобрать у народа и передать в руки одного человека. Когда конституционные гарантии настолько хрупки, что их можно разрушить одним ударом, люди могут оказаться лишены даже самой возможности вести эффективную борьбу за сохранение демократии. До сих пор во многих европейских странах идет ожесточенная борьба за внесение в новые конституции сдержек и противовесов, позволяющих ограничить политическую власть. Временами эти сдержки и противовесы могут вызывать недовольство и выглядеть так, словно делают демократию менее эффективной, чем диктатура. Но на самом деле они бесценны.

История Германии доказывает справедливость этого утверждения. При Гитлере политические партии исчезли. Организованное рабочее движение, которое поначалу польстилось на демагогические обещания, позднее было железной рукой приведено в полное подчинение. Интеллектуалы, бизнесмены и техническая интеллигенция в смятении и страхе отошли в сторону и замкнулись в своей профессиональной деятельности. Армия вытянулась по струнке. Церковь сохранилась, но в области политики не имела существенного влияния. Результатом для Германии была катастрофа, а возникшие после нее проблемы политического и экономического восстановления стали настоящим испытанием человеческих способностей и изобретательности.

Семьдесят миллионов немцев отделяют Россию от того, что мы называем западным миром. Если эти немцы станут инструментом борьбы Запада против Востока или наоборот, это не создаст основы для мира в Европе и в мире. Если они останутся бездействующим непокорным элементом, устойчивое экономическое возрождение в Европе будет невозможно.

Со времен Бисмарка немцы слишком часто становились своенравной и опасной стихией. Победы добавляли им высокомерия, а поражения делали их опасность менее заметной. Сегодня тотальное поражение, за которым последовала военная оккупация и сужение германского жизненного пространства, обострили германский вопрос. Мы, победители, согнали немцев на территорию, которая ни сегодня, ни в ближайшем будущем не будет иметь ресурсов, чтобы прокормить их и обеспечить полезной работой. Отчаяние, голод и отсутствие работы грозит рождением новых опасных доктрин, и военная несостоятельность не сможет предотвратить того, что эта ситуация станет реальной угрозой миру. Горечь и обида, рожденные поражением, и невыносимые условия жизни, которые должны были бы обратить народную ненависть на Гитлера и нацистов — первопричину всех зол, весьма вероятно, обратится на оккупационные войска. Люди, в особенности молодые, повсеместно винят в своих несчастьях тех, кто находится у власти, а не их предшественников, даже если виновниками являются именно последние.

Те, кто ждет, что большинство немецкого народа смирится с поражением, признает свою коллективную вину и уже завтра утром проснется убежденным членом мирного демократического европейского сообщества, обманывают себя. Они обманывают себя как в отношении национального характера немцев, так и в отношении реакции любого человека, будь то немец или нет, на те условия, которые сложились в Германии. Столь же наивно ждать многого от программ переобучения, внедряемых оккупационными властями.

Немцы должны сами принять судьбоносное решение, порвать с прошлым: с прошлым Бисмарка, кайзера и гораздо более отвратительным прошлым Гитлера. Но, пытаясь порвать со всем, что изуродовало это прошлое, немцы, естественно, будут надеяться найти в своей собственной истории те добрые традиции, которые могли бы послужить руководством в их работе по возрождению. Именно в этом может заключаться ценность свидетельств того, что даже в самые черные дни гитлеровского режима существовали силы добра, которые хотя их и загнали в подполье, и часто они оказывались слишком слабыми, но все же не были до конца уничтожены. Эти силы, в значительной степени опиравшиеся на христианский порыв, были представлены теми немецкими мужчинами и женщинами, которые во имя своих принципов приняли участие в борьбе против нацистов.

Легко критиковать германское подполье за его медлительность, отсутствие единства, колебания и, в конечном счете, провал. Но в полицейском государстве, как то, которое создали Гитлер и Гиммлер, люди едва ли могут сделать намного больше, чем Бек, Гёрделер, Мольтке, Лёшнер и Штауффенберг.

То, что сами немцы внутри рейха сделали попытку избавить мир от Гитлера, рождает определенную надежду на светлое будущее Германии. На их примере, на их идеях немцы — если захотят — смогут построить свой путь к демократии.

Гитлер безгранично доверял Мореллу, который делал ему уколы и давал пилюли, обладающие «бодрящими свойствами». Его медицинские советы внесли свой вклад в физический упадок фюрера, наблюдавшийся в последние месяцы войны. В разговоре с Муссолини 23 апреля 1944 г. Гитлер описал профессора Морелла как «самого передового врача, разработавшего свою теорию бактерий, о которой современные университеты имеют лишь очень слабое представление». Гитлер признавал, что немецкие медики относятся к Мореллу с подозрением, но сравнил их неприятие с тем, как это было с Кохом, и заметил, что «не стоит ждать, что университетский профессор вдруг признает, что все его прежние знания бесполезны». (Здесь и далее примеч. авт., если не указано иного.)

Позднее Гитлер пожалел о своей «снисходительности» в отношении высшего слоя общества. Отто Мейсснер, который был руководителем президентской канцелярии после окончания Первой мировой войны и на протяжении Второй мировой войны, цитировал слова Гитлера о том, что Ленин и Сталин были правы, уничтожив высшие классы России, и что он, Гитлер, совершил ошибку, не сделав того же. После 20 июля 1944-го он попытался исправить эту «ошибку».

Сэр Невил Мейрик Хендерсон — британский политик и дипломат, член Тайного совета Великобритании. (Примеч. пер.)

Свинья, сволочь (нем.). (Примеч. пер.)

В разговоре с Муссолини 23 апреля 1944 г. Гитлер подтвердил этот инцидент, как один из нескольких, где «трудно понять, что же имело место: глупость или безумие». Он признал, что диверсанты нанесли определенный ущерб, но приписал случай с самолетом отсутствию предусмотрительности. «Человек, получивший определенное задание и все соответствующие бумаги, отправился в полет на самолете „Шторьх“ и приземлился в Бельгии. В документах, которые вез этот человек, были планы нашего марша по Бельгии. Похожие случаи имели место и в России, в окрестностях Воронежа и в Великих Луках».

Когда Манштейна спросили, согласен ли он присоединиться к Паулюсу и другим генералам с Восточного фронта и отказаться выполнять приказы Гитлера, он ответил, что не против этой идеи, но сначала хотел бы взять Севастополь. Его больше занимали военные вопросы, поскольку они могли принести ему награды.

Второе (разведывательное) управление сухопутных войск Франции. (Примеч. пер.)

«Красная капелла» — общее наименование, присвоенное гестапо самостоятельным группам антинацистского движения Сопротивления и разведывательным сетям, контактировавшим с СССР. (Примеч. пер.)

Ландбунд (Landbund) — Партия немецко-австрийских фермеров. (Примеч. пер.)

Гражданский корпус охраны природы — добровольная государственная программа помощи безработным, неженатым мужчинам в возрасте 18–28 лет, действовавшая с 1933 по 1942 г. в США. (Примеч. пер.)

Стипендия Родса (Rhodes Scholarship) — международная стипендия для обучения в Оксфордском университете. Учреждена в 1902 г. Сесилем Родсом для студентов из Британской империи, США и Германии. (Примеч. пер.)

Джей Джон — один из отцов-основателей США. (Примеч. пер.)

В своем аффидевите, предоставленном Нюрнбергскому трибуналу, генерал Гальдер заявил, что в 1942 г. на обеде по случаю дня рождения фюрера Геринг во время разговора выкрикнул:

«Единственный, кто по-настоящему знает Рейхстаг, — это я, потому что я поджигал его!» С этими словами он хлопнул себя ладонью по ляжке.

Торглер сделал это вопреки воле руководства партии и в 1935 г. был за это исключен из ее рядов. (Примеч. пер.)

Гейнц Нейман являлся деятелем Коминтерна, в 1932–1934 гг. был инструктором Коминтерна в Испании, после чего переехал в Швейцарию, где был арестован, а затем выслан из страны. С 1935 г. жил в СССР. В 1937 г. арестован НКВД, осужден и расстрелян. Эрнст Реммеле также был деятелем Коминтерна, эмигрировал из Германии в СССР в 1933 г. В 1937 г. арестован НКВД, в 1939-м расстрелян. (Примеч. пер.)

Даллес ошибается. В «Красную капеллу» входил Арвид Харнак, а Отто Харнак, отец Арвида, был профессором, крупным авторитетом в истории литературы и не имел к ней никакого отношения. (Примеч. пер.)

Письмо графа фон Мольтке к его жене Фрее фон Мольтке, написанное в тюрьме Тегель 10 января 1945 г. за несколько дней до его казни, вынес тюремный капеллан Гаральд Пёлхау, который тайком помогал многим жертвам Гитлера. Копию этого письма любезно предоставила мне графиня Мольтке, которая разделяла со своим мужем опасности антинацистского подполья. Отец иезуит, упомянутый Фрейслером в его обличительной речи, — это отец Дельп, протестант — это, без сомнения, Евгений Герштенмайер, провинциал иезуитов — это фра Рёш — провинциал иезуитов Баварии.

Провинциал иезуитов — глава ордена в одной из провинций. (Примеч. пер.)

В 1945 г. Кессель написал в своем дневнике, что некоторые заговорщики были убеждены, что формула безоговорочной капитуляции «подвергнет риску, а возможно, уничтожит» шесть лет работы антинацистской оппозиции. Хотя это некоторое преувеличение, наша формула действительно усложнила задачу вбить клин между Гитлером и немецким народом. Аргументы Кесселя были следующими: «Если бы Черчилль и Рузвельт заявили, что намереваются аннексировать великую Германию, то это была бы как минимум понятная программа. Но что означает безоговорочная капитуляция? Когда крепость сдается, ее защитники становятся пленниками до конца войны. Значит, такой будет судьба всего немецкого народа — стать пленниками на какой-то ограниченный период времени или, может быть, навсегда остаться рабами? Если так, то кто будет их хозяином? Раб может служить только одному хозяину. Чьими рабами они будут: американцев, англичан или русских? Если безоговорочная капитуляция не означает рабства, то почему бы не сказать об этом немцам? Потому что, объявив это немцам, союзники отказались бы от идеи безоговорочной капитуляции? И хотя с тех пор, как эта формула была придумана, прошло три года, ни на один из этих вопросов нет ответа».

Три недели спустя на суде над ним Гёпнер показал, что в тот момент уже испытывал сомнения и что он спрашивал Ольбрихта относительно законности такой передачи командования. Он заявил, что требовал письменный приказ. На это судья Фрейслер с неоправданным сарказмом заметил: «Ваша революция начиналась несколько бюрократически!» Он был прав. Заговорщики действительно пытались устроить «организованную» бескровную революцию против банды гангстеров.

Генерал Бек отправил в Вену проверенного участника заговора полковника Рудольфа Маронья-Редвица, чтобы он действовал совместно с генералом фон Кнезебоком. Однако взгляды австрийских антинацистов не совпадали с взглядами группы Бека — Гёрделера. Австрийское сопротивление скептически относилось к военным участникам заговора и не хотело, чтобы Австрия осталась в составе рейха, даже при условии автономии. После совместной декларации союзников с Москвой 1943 г. австрийские подпольщики высказались за полную независимость.

И Штюльпнагелю, и Клюге жить оставалось недолго. Получив приказ ехать в Берлин, Штюльпнагель понял, что игра окончена. Он поехал в Верден — место страшного поражения Германии во время Первой мировой войны. Остановив машину у реки Мёз, генерал вышел на берег, выстрелил себе в голову и упал в реку, будучи раненым, но живым. Его шофер вытащил Штюльпнагеля из воды и отвез в госпиталь. Там его, ослепшего и полумертвого, схватили, пытали и, в конце концов, задушили. Двенадцатичасовые колебания Клюге не спасли его. Он был слишком сильно замаран. Клюге понял это, когда генерал Модель, назначенный его преемником, в коротком телефонном звонке сообщил ему, что он снят с поста и должен отчитаться перед Гитлером. После тщетной попытки сдаться войскам генерала Паттона где-то в районе Фалезского разрыва (мне неизвестно, произошло это до его отставки или позже) он сел в Париже на самолет, летевший в Мец, и во время полета принял яд. Гитлер приказал похоронить фельдмаршала без всяких почестей, а тем немногим, кто знал о том, что он предал своего фюрера, было приказано молчать.