Мое рождение было счастливой случайностью или просто прихотью судьбы. Спустя пять лет после окончания второй мировой войны противозачаточные таблетки не успели изобрести. По крайней мере они не нашли еще широкого применения, так что моей маме, молодой красавице из Молдовы, они стали известны лишь много позже, когда мне было уже двадцать. Дом, в котором родилась и выросла моя мать, я видел всего один раз, и с тех пор Дорохой, ее родной город, запечатлелся в моей памяти: он состоит из крутой улочки, упирающейся в казарму, нескольких лавок, кинотеатра, небольшой кондитерской, пыли и мух. О прошлом можно узнать у памяти, а вот о будущем…

В «Трактате о постоянной обороне» (именно этот мой сборник был удостоен в 1983 году премии Союза румынских писателей за литературный дебют) я с признательностью говорю о реальной действительности, ведь «…только благодаря ей я взялся писать и завершил эту книгу. Она (реальная действительность) расстаралась и превратилась ради меня в мудрого профессора, архитектора, прораба, сторожа, обывателя, уборщицу, нищего и шлюху, и все они помогли мне собрать необходимые данные. Я признателен также хирургу — маленькому человечку, угнездившемуся в моей душе. Я благодарен памяти — спутнику моих странствий… Благодарю надежду, что обнимает и целует меня. Ну и, наконец, я признаюсь, что многим обязан своему фотоаппарату, снабженному самым широкоугольным объективом («рыбий глаз»)». Все это сказано не шутки ради. Пишу от бессонницы. Причем считаю, что на сегодня «Илиада» несколько устарела — в этой книге прославляются деяния, сами по себе достославные, кои прославлять нет нужды. Сегодня я, совсем напротив, описываю незатейливые действия и пишу о простых людях, которые постоянно попадаются мне на улице, на вокзалах и в разных конторах. На первый взгляд они ничего особенного не совершают, поступки их незначительны, однако все, вместе взятое, — люди и их поступки — составляет целый мир, такой же удивительный и загадочный, как Великая Вселенная. Я пишу, потому что повседневная борьба этих простых людей представляется мне подобной стараниям Сизифа, безвестного, простого и одинокого труженика, стачивающего свои дни при полном неведении и безразличии окружающих. Не думаете же вы, на самом деле, что хоть кого-нибудь на всем белом свете действительно интересует судьба прачки с красными от стирки руками, матери четырех детей? Да, такому вот персонажу я дал имя Помни, и новый роман назван «Помни, танго!»; другой персонаж, называется Сокол — он, правда, ползает, но мечтает летать, и в конце концов (в романе) он обязательно полетит. Вообще роман, стоит ему захотеть, может оказаться сильнее действительности. И я этого боюсь: вдруг литература, объединив в один прекрасный день все свои силы, набросится на нас, схватит за горло и задушит.

Проза — это нечто вроде кун-фу — система оборонительных (хотя нередко и наступательных) приемов. Вот бы узнать до конца, от кого защищался, какие применял приемы столь спокойный, решительный и беспощадный Антон Павлович Чехов в «Палате № 6»? А Достоевский — в «Бесах»? Мое приобщение к этой технике самообороны началось именно с «Палаты № 6». Это не единственный рассказ, научивший меня обороняться, но он — первый. Позже я постиг творчество космического пришельца Достоевского и еще одного звездного гостя — Шекспира, за ними последовали Караджале, Лоренс Стерн, Л. Ф. Селин, Габриель Гарсиа Маркес, Х. Л. Борхес, Хулио Кортасар и другие. От них я узнал, что вечны лишь персонажи, а для меня самого вечность измеряется несколькими мгновениями.

Все, что сочиняю, отстукиваю прямо на машинке. От руки не писал уже лет двадцать. Пишу очень быстро, при включенном телевизоре, радиоприемнике и орущем магнитофоне. Изображение и звук дополняют художества моих детей, телефонная болтовня жены и крики дворовых мальчишек за окном. Пишу и в жару, и в холод. При любом уровне радиоактивности, любой мощности ядерных взрывов и любых колебаниях солнечной короны. Окружающая действительность непрерывно угрожает мне, и я постоянно защищаюсь — пишу. А как еще можно защищаться?

Иногда я беру своих детей за ручки и веду их смотреть город. Так я стараюсь доказать самому себе, что жизнь могущественней литературы. Дети запоминают все, что видят, и когда-нибудь сами будут водить по улицам города своих детей. Но вечно каждый из нас носит во чреве смерть, таинственный плод, что никогда не родится. Вот, собственно, и все.

Привет, друзья, в эфире передача ДИСКОТЕКА В ВАШЕМ ДОМЕ, которую представляет Раду Валеда вместе со своей музыкой.

Честно говоря, можете не придавать этому значения, поскольку все, что я сказал, стоит не дороже значка на майке или крючка на вешалке. Но-о-о не торопитесь снимать с него пальто, не то… своим уходом вы обожжете мне душу, оставив на ней незаживающий рубец. Он будет болеть, нарывать, наконец, он будет гореть, да, гореть, словно тридцать тонн угля в гитаре, когда гитарист в ударе, как будто отель, в котором служители забыли про огнетушители… вы еще слушаете меня? Ого, значит, вы уже потеряли голову или по крайней мере свою возлюбленную с бульвара Бэлческу, и если вы еще слушаете мою зажигательную трескотню из своих транзисторов и ваши сердца еще не окаменели, то вы узнаете историю о печальной Эммануэле, которая-пытается-любой-ценой-победить-на-конкурсе, пусть-на-самом-паршивом, чтоб-только-успокоилась-ее-душа, за-которую-никто-не-дал-бы-и-гроша, — историю, рассказанную самым сумасшедшим парнем в мире по имени Раду. Вы рады? Аплодисментов не надо. А, да-а-а, простите, чуть было не забыл: я обещал вам час назад песню, пе-е-е-сню, которая тронет даже дерево, даже камень, НЕ ПОКИДАЙ МЕНЯ в этот вечер под облаками, на вольном ветру и в тумане, вам стоит послушать историю о заурядном романе, о том, как девчонка оставила парня, она равнодушна, а он все страдает, чудак, вы слышите, как постепенно, подобно дымку сигареты, мелодия песни приходит, как буря, как молния, как вспышка огня, НЕ ПОКИДАЙ МЕНЯ, надеюсь, она равнодушными вас не оставит, да и кого не проймет эта песня? Тогда я дарю вам за поцелуй один совершенно убийственный ритм, электросмерть, высоковольтный ток — рок! рок! рок! рок! рок! — чтоб по утрам вы вместо масла намазывали его на хлеб, приятного аппетита! Закрыты институты, закрыты двери общепита, и забегаловки, похоже, закрыты тоже, лишь музыка, друзья, открыта, не нужно в дверь ломиться, ведь музыка у вас, не нужно прыгать из окна, музыка рядом с вами, этого не объяснишь словами, вот она, друзья, на улице и на балконе, как свежий ветерок, — рок! рок! рок! рок! рок! — упакованная и промаркированная, расфасованная и дистиллированная, ароматизированная и нецензурированная, воспроизведенная и утвержденная в срок — рок! рок! рок! рок! рок! — на площадках, на тротуарах, в стекляшках «соки-воды», в барах, она, ребята, вам принадлежит, она ваш паспорт, ваше удостоверение личности и золотая цепь на диск-жокее, стало быть, на мне, не думайте, что это бред, хотите знать один секрет? Точней, секрет лишь одного мгновенья, нет, дуновенья музыки, секрет запоминанья музыки, рока, живущего без позвоночника и ДНК, вот он секрет, которого наверняка никто не знает, и вы узнаете не раньше, чем ответите мне на один вопрос: эй, парни, вы случайно не видали, в какие дали улетают птицы на зиму? Ко-о-онечно, коне-е-ечно, в теплые страны, не правда ли, странно? Ха-ха-ха! И только музыка, друзья, не исчезает никуда и остается зимовать, вот в чем «трагедия», нет, нет, вы не пугайтесь, ничто не замерзает и не умирает в песне, ведь целый мир в ней крепко держится за руки, почти как я держусь за микрофон, настолько замусоленный, что он… вернее, я хочу, чтоб кто-нибудь из вас, друзья, его бы свистнул у меня, но только не забудьте мне оставить кепку и футболку с четырьмя обнявшимися парнями и значок на ней, вы спрашиваете, как зовут парней? Вы спрашиваете, как зовут четверку «Битлз»? Нет, кроме шуток, это вас интересует? Ведь, честно говоря, такой вопрос сегодня никого не волнует, и даже бабушку, да, кстати, эту песню я посвящаю бабушке Николь Дэвис, моей любимой, конечно, я имею в виду Николь Дэвис, а не ее бабушку, погромче звук, погромче, старина, сурдина не для вас, ведь музыка должна на полную катушку врубаться и крутиться так, чтобы сбивать в полете птицу, растапливать снега и ледники и зиму превращать, конечно, в лето, друзья, говорит Раду Валеда, музыка — это трамвай, теплоход, самолет, да, да-а, да, музыка — это чудесный воздушный шар, которому не страшен ни ураган, ни пожар, ни столкновенье, потому что музыка, эй, слушайте, музыка — это самый надежный из видов транспорта, неуязвимый для катастроф и крушений, эй, слышите? — вы не должны сидеть в углу без движений, как, неужели вы все еще сидите? Тогда включаем Му-у-у-узыку-у-у-у! Так, музыку, ребята, а слабонервных, как говорится, просим удалиться, те, кто остался, давайте в приемниках усилим звук, поскольку ваш друг, ведущий по имени Раду Валеда, который в свои тридцать лет имеет всего два костюма — для музыки и для театра, — сейчас перед вами взорвет музыкальную бомбу с нейтронным эффектом, но после этого взрыва вы все останетесь живы, а сахарный город рассыплется и растворится в ночи, лишь только в эфире у нас зазвучит: «В горький час, когда душа в печали, дева Мария шлет мне знак мудрой фразой ПУСТЬ ВСЕ БУДЕТ ТАК…», эй, вы, бросьте это, бросьте, слышишь, друг, не прижимай так судорожно свою подружку, расслабься и танцуй себе, не думая о завтрашнем уроке математики, танцуй себе, пляши, как говорится, от души, вертись вокруг нее, как хочешь, и выкинь все из головы, во всяком случае, прогулам можно объясненья подыскать, а року, а року — НЕТ, его никто не объяснит. А-а-а, все понятно, вам, видно, это дело надоело? Наверное, домой вернулись предки? А может быть, соседи колошматят табуреткой по батарее?.. А, ничего, переживут, танцуйте на здоровье и помните, что музыка не требует священных жертв лишь на других планетах. Кому наскучило? Ах, вам, барышня… Для мадемуазель Николь Дэвис, свернувшейся комочком в моей груди, как раненая птица, дарю медовый дух музыки, сплошные соты для Николь Дэвис, вы слышите, я, Раду Валеда, то есть тот, кому вы не наскучили, друзья, кто вас ни в чем не упрекает и все еще вас любит так же сильно, как театр и как вот этот вот сарай для выхода в эфир, я раскручу вам музыку о вас и о себе — СМЕРТЬ КЛОУНА, эй, только попрошу не плакать, не будьте, в самом деле, нытиками, глотните-ка пивка и закусите губы, алые, как ЗЕМЛЯНИЧНЫЕ ПОЛЯНЫ, займитесь, наконец, любовью, надеюсь, это ваших стариков уже не испугает, да что же вы заладили, как будто попугаи, изображающие верх любопытства: «Как зовут четверку «Битлз»? Как зовут четверку «Битлз»?»… Ну ладно, так и быть, прошу всех к столу на брэкфэст, на динэ, на саппэ, зовут их Джон Леннон, Пол Маккартни, Ринго Стар и Джордж Харрисон, ну теперь-то вы успокоились? Ах нет, простите, конечно же, вы не сможете успокоиться, пока не услышите вот эту проникновенную — да, я сказал «проникновенную» — мелодию СТРИТ ФАЙТИНГ МЭН, да, да, вы угадали, это «Роллинг Стоунз»! Ну что, я здорово поднял ваш тонус? Еще бы! Моя мама — это Роллинг Стоун, мой папа — это Роллинг Стоун, а Раду Валеда — самый большой Роллинг Стоун, ловите же меня, я грохочу, качусь, я скатываюсь, но, разумеется, не дальше, не дальше сладких, сахарных объятий Николь Дэвис с ее бездонной улыбкой, в которой могут утонуть все здания города, о, я забыл о том, что сахар всюду — в арбузах, в музыке, в магнитофоне, в студийном микрофоне, ну и, конечно же, в моем неповторимом голосе, поющем вместе в вами: «Май шерона, май шерона, май шерона…» Кстати, у кого нет магнитофона, а главное — радиоприемника, скорее купите, купите все, что работает на интегральных микросхемах, на интегра-а-альных ми-и-икросхемах, они надежней ламповых, эй, нет, нет, нет, не зажигайте свет, пускай горит, пускай играет только музыка, музыка и интегральные микросхемы — так будет называться солнце завтрашнего утра, ах, Николь Дэвис, где ты сейчас?.. Дома? Николь, тебе не холодно? Тебе не холодно такой нагой и беззащитно молодой?.. Эй, вы, друзья, не смейтесь надо мной, мне иногда к лицу быть несколько сентиментальным, ей-богу, извините, я исправлюсь, я вам поставлю сингл Рода Стюарта… Ну как? Теперь-то я вам нравлюсь? Не правда ли, я — парень секси, и контролеры в трамваях немножко секси, и моя сиамская кошка тоже секси, ну да, друзья, возможно, что ее зовут иначе, ее зовут… нет, кроме шуток, вы не догадываетесь, как ее зовут? Тогда я вам скажу, скажу, но прежде скажет Донна Саммер: Любимая, сегодня вечером хочу, чтоб ты была самая-самая горячая, ХОТ СТАФ, горячая, как десять батарей, согрей меня скорей, чтоб губы твои, ах, а-ах, я помнил бы всегда, друзья, а кошку, между прочим, зовут Немезида, она царапает меня, когда я завожу плохую музыку, уй!.. уйя-а-а-а!.. Вы слышите, моя кошка понимает музыку, как взрослый человек, что ж, видимо, судьба такая у диск-жокея: терпеть, корпеть, потеть, курить, но, слава богу, не гашиш, иначе вместо музыки вам был бы… зачитан некролог с прискорбным извещением о том, что мы погибли за музыку на баррикадах, да, за музыку, черт бы ее побрал, конечно, было бы неплохо, чтоб вместе с ней черт прихватил и меня, но одному ему, наверно, будет трудно справиться с двумя, поэтому я объявляю в микрофон: «Уан, ту-у, фри-и, фо-о…» Сегодняшний вечер — это наш с вами вечер, это вечер нашей семейной встречи за столом с остывшим чаем, вокруг которого собрались гости, приглашенные на свадьбу, гости, которые поднимают тосты и пьют дорогие напитки: шампанское, бренди, коньяк или виски, которые курят и слушают диски, и только лопух, проигравшийся в пух, или же псих, сбежавший из больницы, захочет жениться в такой дивный вечер, овеянный мирным покоем, но знайте, друзья, что со мной приключилось и то и другое, о да, я хотел бы жениться сейчас, и, конечно, на музыке, на музыке группы «Пинк Флойд», ЕЩЕ ОДИН КИРПИЧ В СТЕНЕ, не-е-е-е отходите от ваших приемников, не-е-е-е оставляйте меня наедине-е-е с микрофоном, в этой бесстыдной маске, которую я не могу сорвать с лица, ну ладно, оставьте меня, подлеца, а вы-то, в какой маске вы, деловые девчонки и парни, валяющие дурака? Однако примите в подарок пока эту великую музыку: ЙЕСТЭДЭЙ… Да, был и я вчера парнем что надо и тоже умел бить баклуши и слушать хипповые записи с модных кассет, вчера, когда было мне столько же лет, сколько вам, и я беззаботно слонялся по городу без мусора, без огорчений и умственных перегрузок, вчера, когда мой дедушка слушал Карузо и, не подпадая под насмешки соседей, мог преспокойно ходить в оперу, ставшую нынче корзиной для старых бумаг, которую по вечерам высыпает в свой мусорный бак уборщик по имени Джордже, да, опера умерла, да здравствует опера, рок-опера ИИСУС ХРИСТОС СУПЕРЗВЕЗДА; да-а, Мария-Магдалина была не той особой, которая вешалась на шею первому попавшемуся парню, вы мне не верите? Тогда что скажете об этих новостях, горячих, словно блинчики в гостях, о том, что и полиция, поли-и-ис, запела вслед за ней на бис: «Не стой ко мне так близко», а я скажу: нет, нет, ты стой, ты встань ко мне, пожалуйста, поближе, чтоб я прочувствовал твое воздушное и нежное дыханье и обнял бы тебя, как обнимаю Город, весь огого-о-о…род с его троллейбусами, с юбками, развешанными на балконах, чтоб я обнял его с тобой, со мной и снова научился бы смеяться — ха-а-ха-ха, — смеяться над телеграфными столбами, над женщинами с алебастровыми лбами, запрятанными в меховые шляпки, и над прожженными пижонами с их дюжиной костюмов, пахнущих лавандой, да, я сказал, лавандой, бррррух! — каким же холодом несет от этой кошки, которая поет, от пальца, который нажимает кнопку, от меня, вашего друга Раду Валеды! Но речь моя, ребята, горяча, друзья, любите же друг друга и постарайтесь не пропустить ни единого звука, ни единого шанса, ни единого слова, я с вами, я рядом, а они — это поли-и-ис, поющая «не стой ко мне так близко» с поставленного мною диска. Алло? Да, я у телефона, погромче говорите, не расслышал, кто? А, мадемуазель Николь Дэвис, я вас слушаю, алло? Не понял, что вам нужно? Конкурс? Какой конкурс? Друзья, это я делаю вид, будто бы не знаю, о чем идет речь. Алло, какой еще конкурс, мадемуазель Николь? Не существует никакого другого конкурса, кроме этой чу-у-уткой апрельской ночи, чуть схваченной инеем, ночи, которую Раду Валеда предлагает вам, незнакомым друзьям. А тебе? Конечно, конечно, моя дорогая, и тебе я дарю эти капельки жизни с магнитофонной ленты, эти миндальные мелодии, эти сентиментальные песни… Как это на каком месте? Ребята, слышали вопрос — на каком она месте, дорогая Николь Дэвис, не волнуйся, ты в безопасном месте, но это все частности, ребята, особенно когда магнитофон взрывает динамит с названьем МАРАФОН, да, марафон в зыбучих песках Азии, и тот, кто выдержит его накал и первым разорвет в экстазе магнитофонную — нет, финишную — ленту, получит чек, который он заполнит сам, не веря собственным глазам, в деньгах он будет просто-напросто купаться, уж в этом можете не сомневаться, итак, мы продолжаем наш «Марафон» с сумасшедшими парнями из «НЕОТОН ФЭМИЛИ», в то время как я продолжаю деловой разговор с прелестной Николь Дэвис, которая на другом конце провода сидит такая полусонная, томная и теплая, как пара меховых перчаток, да, милая, как пара меховых перчаток… Конечно, я тебя люблю, да, я тебя всегда любил так сильно, что у меня от этого сводило скулы, сильнее, чем прогулы уроков математики в гимназии, сильнее, чем… но что я говорю? Что я мелю? Какие глупости! Конечно же, тебя я не люблю, я не-е лю-у-блю тебя, любимая, ты слышишь? Не люблю тебя… К двенадцати? Прекрасно! Обязательно приеду, когда закончу передачу… К тебе на дачу? Да, жди, моя дорогая, на террасе, ты знаешь, я уже в атасе! А ты пока что почитай какой-нибудь роман, чтоб успокоиться до нашей встречи, я знаю, что, когда ты ждешь меня, читать уже не можешь от избытка чувств, от музыки, достигшей критической массы, скорее уходи с террасы, сейчас раздастся взрыв! О да, друзья, его устроит Раду Валеда с помощью ИНДЕЙСКОГО ЛЕТА, неповторимого лета, сме-е-е-ртельного, как сальто-мортале! Я жду, Николь Дэвис, приговори меня к смерти, расстреляй меня самыми слепыми пулями из всех когда-либо отлитых на земле, скажи мне, что ты любишь, что ты ненавидишь эту музыку, а с ней — меня, и эту жизнь, и этот круг, который замыкается. Да, замыкается круг, но не моя передача, друзья, у микрофона по-прежнему Раду Валеда, не помышляющий о том, чтобы сказать вам «спокойной ночи», а кто захочет сказать «спокойной ночи» в такую ночь, тот точно заболеет неизлечимой хандрой и печалью, не забывайте о том, что я не врач, не делаю уколов, не прописываю стрептоцид и не знаю, что такое аппендицит — может, хвост у кенгуру, так что, девочки, не надо целоваться на ветру и тем более прощаться, ночь никогда не кончается, рассветы созданы для малодушных, для скучных недоверчивых людей, для сухарей, а музыка — она зеленая и сочная, так пейте же ее, смакуйте, берите в жены, пока еще не слишком поздно. Слишком поздно? Кто сказал: слишком поздно?.. Как зовут четверку «Битлз»? Ребята, честно говоря, какая разница? В такую ночь это уже не играет роли, их зовут так же, как и вас, кроме разве что одного, которого зовут Николь Дэвис, и того, который вам известен как Раду Валеда, да, следовательно, это я, ребята, — оуоу! — я, такой же я, как и все вы, друзья, такой же, как вы, как и мелодия, да, эта вот мелодия, этот компресс на горячем лбу, конечно же, «Всевышний — всего лишь термин», да, «Битлз» — старье, но я прошу, не торопитесь бога ради поливать меня последними словами, сентиментальный парень Раду не заслуживает миллионной ругани радиослушателей, вы можете меня бросить, но только умоляю, не ругайте, давайте обойдемся без бранных слов, вы же хотели знать, ребята, как зовут «битлов», вот я и рассказал вам, более того, я постарался тронуть ваши души, друзья, я приглашаю вас послушать песню, которая мне стоила когда-то переэкзаменовки по музыке, поскольку в свое время я сбежал с урока по канону лишь для того, чтобы послушать это, это, эээээ-это… КАМ ТУГЕЗЭ! Эй, слышите, идем все вместе, все вме-е-есте, слышите, идем со мной все вместе к завтрашнему дню, к огню, к восходу солнца, у нас ведь есть на это право, есть, потому что мы высокие, способные и молодые, о да! способные и молодые ребята, черт побери! Теперь я музыку врублю еще сильней, чтоб ночь тихонечко ушла на место, на свое место, не так ли, девочки, согласны? ИДЕМ ВСЕ ВМЕСТЕ — вот и прекрасно, скорей глотайте эту музыку, глотайте, вам говорят, ведь это же не яд, ребята, это же лекарство, аспирин, тетрациклин, нет, я не врач, но мне не стыдно в этом вам признаться, и если я кого не исцелил, то всех вас горячо целую и с этого момента впредь передаю вас в добрые доверенные руки, я думаю, что вы их знаете, мои друзья, мои подруги, это — великое, неповторимое, божественное, любимое…»

Музыка звучит все громче, заглушая голос Раду Валеды. Я ТЕБЯ ТЕРЯЮ в исполнении Джона и Йоко.

Итак, Белый Арап держит путь в замок Рыжего царя. По правде говоря, ни для кого не секрет, почему так рвется туда добрый молодец — его ждет юная царевна и, как водится, полцарства в придачу. Но об этом в другой сказке. Мы же начнем нашу историю с описания замка Рыжего царя Лютое Сердце. Конечно, это слишком громко сказано — замок. Рыжий царь живет в новом микрорайоне Красная Монтана, в корпусе Р-15. Квартира трехкомнатная, смежно-изолированная, со всеми удобствами, с подсобками, пол линолеумный, дом блочный. Путь к Рыжему царю лежит через темный дремучий лес. Впрочем, возможно, когда-то этот лес и в самом деле был дремучим, а теперь же от него остались лишь чахлые деревца, да и то местами выродившиеся в кустарник. Он больше похож на заросший чертополохом пустырь, где зимой собираются облезлые псы да изредка завывают волки. Зато весной, когда пробуждается природа, источая дивные запахи, здесь просто благодать.

Белый Арап бредет себе по дороге, тихонько насвистывая популярную мелодию «I want an operator for my pocket calculator»[1], как вдруг навстречу ему Безбородый. И чего он тут забыл? То ли уже пронюхал, что наш герой здесь объявится? То ли уговорился о встрече с драконом? А может быть, просто-напросто отдыхал посреди дороги. Чуть позже мы узнаем, что привело Безбородого в лес, а пока опишем его наружность. Это грузный мужчина со всклокоченной бородой. На нем велюровые брюки, распахнутая на груди рубаха подпоясана широким ремнем, молнии же на сапогах то и дело расходятся. Он беспрестанно жует табак, изредка сплевывая.

Безбородый прибегает ко всевозможным уловкам, демонстрируя свои познания в искусстве лицедейства. Прикинувшись простачком, он обводит Белого Арапа вокруг пальца и в конце концов заманивает его в колодец.

А теперь послушайте, как ловко он это провернул.

— Сынок, — окликает парня Безбородый, — у тебя огонька не найдется?

— Sorry, — отвечает Белый Арап, — не курю.

— И прекрасно, сынок! Слава учителям, что научили тебя только хорошему, — одобряет Безбородый. — Вот взгляни на меня, старого куряку, и увидишь, до чего я дошел. Да к тому же умудрился и зажигалку обронить в этот колодец. Что поделаешь, сынок, старость не радость.

— Я вам ее мигом достану, дяденька, — предлагает Белый Арап и лезет в колодец.

А Безбородый тем временем быстренько захлопывает стальную крышку колодца и запирает ее на семь китайских замков. Затем, припав лицом к крышке и довольно осклабясь, говорит:

— Научили вас в школе переводить старичков через улицу, но на мне ты споткнулся. Кончилась твоя дорожка, Белый Арап. Слишком громкая разнеслась повсюду молва о тебе: будто ты и краше всех, и добрей, и сильней. Смотрел я на тебя по телевизору и от зависти волосы на голове рвал. Но наконец-то ты мне попался. Теперь ты в моих руках. Отныне нет в мире человека могущественнее меня.

Изредка Безбородый замолкал, прислушиваясь к звукам, доносившимся из глубины колодца. Тихо, только вода журчит. Тогда он продолжал:

— Поклянись же, что будешь служить мне верой и правдой до самой смерти, и я выпущу тебя на волю. С этого дня никто не сможет помешать мне взять в жены дочь Рыжего царя и полцарства в придачу. Настал мой черед владеть роскошным дворцом с бассейном, слугами и автомобилем.

Из колодца ни гугу.

— Ты меня слышишь? Клянись же, а коли нет — в колодце тебя сгною.

Предлагая альтернативу, Безбородый всегда рисовал второй вариант в черных красках, при этом давая понять, что первый и есть единственно возможный.

К счастью для Белого Арапа, бедняга не мог похвастать большим умом. А все потому, что привык судить о других по себе. Что я имею в виду? А то, что Безбородый и на минуту не допускал мысли о том, что Белый Арап предпочтет сгнить в колодце, чем подчиниться тирану. Если бы Безбородый хоть на миг задумался об этом, он иначе бы сформулировал свое предложение.

Но из колодца опять ни вздоха в ответ.

Безбородый с дьявольским блеском во взоре угрожал, метая громы и молнии.

— Я разделаюсь с тобой, искромсаю тебя на мелкие кусочки, сотру в порошок. Я посажу тебя в бочку, а затем сброшу с вершины горы. От тебя и мокрого места не останется. Имя твое исчезнет из памяти людской, а твой ум, красота и сила будут стоить не дороже кучки сухого помета!

Он еще раз прислушался, но ответом ему было только эхо. Наступила ночь, а Безбородый все бранился, угрожал, проклинал:

— Либо ты покоришься мне, либо я тебя в колодце сгною.

Ночь окутала лес туманом и холодом. А Безбородый вышел из дому легко одетый. Он даже не надел пальто и теперь трясся, как вибромассажная щетка. Вы, вероятно, догадываетесь, что он всю ночь не сомкнул глаз. Он лучше согласился бы работать ассенизатором, по крайней мере не так утомительно. Лес наполнился множеством звуков. Ухали от бессонницы совы, тявкали неугомонные собаки, стрекотали кузнечики. Безбородому казалось, что все твари земные собрались в окрестной чаще и подглядывают за ним. Настало утро, затем снова ночь. И так миновало три дня. Обезумевший от голода и холода Безбородый все еще выкрикивал:

— Не води меня за нос, Белый Арап. Учти, что не ты один пытался затеять со мной такую игру, а чем все заканчивалось? Полюбуйся-ка лучше на скелеты, чьи кости усеяли дно колодца. Их там видимо-невидимо, и они охотно примут тебя в свою компанию. Я припоминаю, что только одному смельчаку удалось избежать печальной участи, да и то потому, что он состоял в родстве с очень важными людьми. Но это не твой случай. Так что решайся поскорей. Лучше уж быть рабом, чем покойником. По крайней мере веселее.

Временами Безбородый озирался по сторонам в надежде увидеть случайного прохожего с фляжкой воды или кульком провианта. У него так страшно урчало в животе, что он и сам себя начал бояться. «Вот, братец ты мой, — скрипел он, — когда тебе никто не нужен, то и дело натыкаешься на снующих повсюду зевак и бездельников. Ума не приложишь, куда от них деться. А когда мечтаешь повстречать добрую душу, что угостит тебя бутербродом, а может быть, и кое-чем повкуснее, все прячутся по домам и смотрят эстрадную программу по телевизору. Черт бы их побрал! Или, на худой конец, за уши отодрал!» Примерно в таком духе распинался Безбородый, дрожа от голода и холода. А уж как он страдал от жажды, одиночества и непонимания! «Хоть бы Белый Арап отозвался и подтвердил, что я прав, или признал меня своим владыкой, а значит, и самым могущественным в этом мире», — обескураженно твердил он.

Прошло три недели. Белый Арап по-прежнему хранил упорное молчание. Властный и густой бас Безбородого превратился в тонюсенький писк. Живот у бедняги прилип к позвоночнику, и его уже никакими силами нельзя было отодрать. Одежда на Безбородом начала гнить, источая смердящий запах, которого он сам, впрочем, не ощущал. С его уст, помимо вздохов, изредка слетали робкие слова, уносимые даже легким дуновением ветерка.

— Дитя мое, я знавал тебя еще ребенком. Пару раз мне пришлось отводить тебя в детский садик. Эх, я и теперь помню, как однажды ты наделал в штанишки, сидя у меня на руках. Ты был так мил и рос не по дням, а по часам. Почему же ты не хочешь поладить со мной по-людски? Послушай, если ты окажешься столь любезен и вылезешь из колодца, я обещаю всю жизнь носить тебя на закорках в кино на любую белиберду. — И Безбородый слабо шевельнул ногой, скорее, судорожно дернулся, в знак того, что в нем еще теплится жизнь. В колодце по-прежнему царила мертвая тишина.

Еще через несколько дней Безбородый сулил:

— Я отдам тебе все свои сбережения, я избавлю тебя от болезней, напастей и алчных женщин. Я построю тебе дом и куплю автомобиль, а ты развлекайся как следует, ведь у тебя вся жизнь впереди.

Спустя месяц, черный и высохший, как черешневое дерево в Сахаре, Безбородый испустил дух. Вот его последние слова:

— …Если ты… вылезешь… то я… обещаю… спуститься… туда… сам. — От его былого достоинства и величия не осталось и следа. Один пшик.

А что же все-таки случилось с Белым Арапом? Он спас царскую дочку, но не женился на ней. Утверждают, будто девица оказалась с изъяном, и даже не с одним. Подробности мне, к сожалению, не известны. В конце концов он нашел себе девушку по душе, вступил с ней в законный брак и прожил счастливо до глубокой старости. Причем главным образом потому, что у обоих были дипломы. Она работала инженером-агрономом, а он — воспитателем в детском садике. Но вернемся к нашей истории с колодцем.

Белый Арап оказался смышленым малым. Увидев, что крышка колодца захлопнулась, он спустился к воде и храбро поплыл по течению. Проплыв метров триста, юноша очутился в Котрочени[2], на окраине парка. А оттуда на сто двадцать шестом автобусе можно за десять минут доехать до замка Рыжего царя.

На вечеринках, слегка захмелев, Белый Арап от души потешается над Безбородым, вспоминая свое приключение. Его жена уже выучила эту историю наизусть.

Посреди океана немолодой чиновник в черных сатиновых нарукавниках удил свою рыбку. Вода была прозрачной, как бриллиант, а высоко в небе пролетали птицы. Долго томился чиновник, и хотя ему не везло, он не отчаивался, а терпеливо ждал. Внезапно водная гладь всколыхнулась, леска задергалась, и из пучины вынырнула касатка. Ее крупное лоснящееся тело отливало голубизной. Чиновник вылупил глаза:

— Из всех морских тварей самую кровожадную поймал!

— Да, может, ты меня вовсе и не поймал. Что, если я сама, по своей воле приплыла к тебе? И поверь, люди сильно преувеличивают мою кровожадность.

Касатка грациозно обогнула лодку. Чиновник с восхищением смотрел на нее.

— А что ты делаешь после охоты? — спросил он.

— Да, наверное, то же самое, что и ты, — улыбнулась Касатка. — Заплываю в теплые воды, где суетятся стайки мелких рыбешек, ждущих меня, как царя небесного. Ну а как твои дела, главный человек на суше?

Польщенный таким обращением, Чиновник довольно осклабился.

— Разве можно сравнить мою власть с твоим безграничным могуществом? — не остался он в долгу. — Мое дело — при любых обстоятельствах выполнить вышестоящие указания. Правда, и вокруг меня вертится множество подхалимов, наперегонки предлагающих свои услуги. Но, откровенно говоря, я уже давно не радуюсь жизни. Мне грустно и одиноко.

Неожиданно Касатка ушла под воду, но тут же вынырнула с рыбиной в пасти.

— Неужто и впрямь бывают грустные чиновники? — усомнилась она. — А я-то думала, что бюрократизм и печаль — вещи абсолютно несовместимые. Ведь ты правишь миром, где исполняются любые твои прихоти, стоит только пожелать.

— Отчасти это, конечно, так. Но ты и вообразить не можешь, что за люди меня окружают. Казалось бы, их не в чем упрекнуть, они добросовестно выполняют все приказы. Но я-то этих лицемеров давно раскусил: за угодливыми улыбочками таится лютая ненависть. Ей-богу, мое положение безнадежно. По ночам я просыпаюсь в холодном поту от страха, а порой и вовсе заснуть не могу.

— А я-то была уверена, что наша последняя встреча послужила тебе хорошим уроком. Почему же ты отказываешься подражать мне? Никто не предлагает тебе переселиться в океан — твое царство и так достаточно велико, но если ты станешь, подобно мне, безжалостным и беспощадным, тебе нечего будет бояться. Я открою тебе маленький секрет. Ни одна рыбешка в этом огромном глупом океане не сделала ничего дурного, за что ее следовало бы съесть. Все они отнюдь не заслуживают своей участи, и тем не менее ни одной не удается ее избежать. Так чего же ты выжидаешь?

Чиновник опустил удочку на дно лодки. Пусть он не поймал за весь день ни одной рыбки, все равно его улов оказался бесценным: редко кому посчастливится встретить касатку, известную под прозванием кит-убийца.

— По этому вопросу наши мнения слегка расходятся, — возразил он. — У меня особая тактика. Я заранее тщательно продумываю свои действия и порою годами терпеливо жду, оплетая свою жертву такой плотной сетью, чтобы и шевельнуться было нельзя. Не подумай, что я хвастаю, но даже блоха у нее из-за ворота не выскочит. Разумеется, куда проще треснуть противника дубинкой по голове, но ты же знаешь, я ненавижу насилие… А у тебя есть недруги? У тебя, властительницы океана!

— Наивный вопрос. В нашем мире, в отличие от вашего, действуют совсем иные законы. К примеру, тактика выжидания не имеет никакого смысла. Мы используем лобовые атаки. Ты восседаешь в тиши кабинета, обложившись всевозможными бумагами и папками. И если время для расправы с противником еще не пришло, они служат тебе прикрытием, своего рода щитом. На дне океана все иначе: побеждает тот, кто атакует первым, и каждый начеку, потому что опасность подстерегает за любым камнем, а сопротивление бесполезно. Порою и мне становится не по себе, когда я опускаюсь на дно. Поэтому ты напрасно жалуешься, дружок! — промолвила Касатка и горестно вздохнула.

— А меня за каждым углом подстерегают просители — оклеветанный профессор, директор, спекулянт. И обо всех я обязан позаботиться, со всеми разобраться. Выпусти я хоть на мгновение поводья из рук — и вся система рассыплется как карточный домик. Я трачу столько сил и энергии, а взамен никакой благодарности. Если б эти ничтожные людишки догадались, что их жизнь у меня в руках, они бы собственными слезами захлебнулись. Но, к сожалению, они чаще смеются, чем плачут.

Чиновник сладострастно хихикнул, вероятно что-то припомнив.

— Я расскажу тебе, как забавно играть с ними в кошки-мышки. Набравшись наглости, они заходят в мой кабинет, воображая, что меня сразят наповал их благородные идеи, веские аргументы и высокие принципы. А уходят опустошенными, словно выброшенная на помойку консервная банка. Это чертовски забавно. Даже начни я топтать их ногами, они и тогда пикнуть не посмеют из страха рассердить меня.

Касатка ударила хвостом по воде, подплыла к лодке и с восхищением заглянула в глаза человеку.

— В океанских водах можно скрыть любые страдания, — ласково сказала она.

— А я соответствующей бумажкой могу прикрыть любую рану, — самодовольно ответил Чиновник.

Он вытянулся на дне лодки, заложив руки за голову. Воздух был так прозрачен, что казалось, будто сквозь распахнутое небо открываются великие тайны мироздания. Касатка исчезла в океанских глубинах. Через час она вынырнула в прекрасном настроении. Чиновник все еще спал.

— Эй, — закричала Касатка, — просыпайся! Буря идет, пропадешь ведь!

Чиновник приподнялся, протирая глаза.

— Как, ты опять здесь? А я-то надеялся, что уже избавился от тебя. Чего тебе еще?

— Я размышляла о переселении душ. Возможно, ты поднимешь меня на смех, но мне кажется, что в будущей жизни и я стану чиновником. Ты мне очень нравишься, — заискивающе произнесла Касатка.

— Видно, ты умираешь со скуки, раз уж занялась метемпсихозом. Но, если хочешь знать мое мнение, дело это непростое. Души могут перемещаться не только во времени, но и в пространстве. Ты не поверишь, но сейчас одновременно я нахожусь не только здесь, в лодке посреди океана, но и в своем рабочем кабинете, и на супружеском ложе, и в объятиях других приятных женщин. Я спихиваю вниз со служебной лестницы одного и вместо него проталкиваю другого. Ты предупредила меня о буре, но твои хлопоты излишни. Я абсолютно спокоен. Нет на свете силы, способной стереть меня с лица земли. Я вездесущ.

— Ты — настоящий властелин мира, — почтительно проговорила Касатка. — Разве кто-нибудь отважится стать у тебя на пути? Ложь и правда — твои очи. Одной рукой ты караешь, другой милуешь. Твой прозорливый взор всегда отличит преданность от предательства. Красотой и могуществом ты превосходишь всех на свете.

Выслушав столь искренний панегирик в свой адрес, Чиновник растрогался и, чтобы не выдать волнения, завозился в лодке.

— Ты не думай, все это не свалилось на меня прямо с неба, — наконец изрек он. — Шаг за шагом я упорно завоевывал себе место под солнцем. Я ловко проникал туда, где перед моим носом захлопывали двери. Порою я исчезал и появлялся в самый подходящий момент. Одни встречали меня овациями, как победителя, другие рычали от ярости. Главное, что я всегда достигал намеченной цели, и моя исключительная последовательность наконец принесла плоды. Теперь никто не смеет дышать, любить и ненавидеть иначе, чем я, мир жесток, как и я. Мои подчиненные — неглупые люди, но я использую их ум, чтобы посеять между ними вражду. Это самый верный способ превратить их в послушных рабов. Понимаешь? Все делается с помощью мозговых извилин. Прошла пора пионеров зла, когда в ходу было только насилие. В наше просвещенное время, чтобы сломить человека, требуется немало серого вещества. Так приятно, когда вокруг верноподданные!

Касатка понимающе кивнула.

— Все это мне хорошо знакомо, коллега. Признаюсь, для меня нет больше радости, чем поплавать на мелководье, где песчаное дно, а водичка теплая и прозрачная. Я опускаюсь на песок кверху брюхом, а стайки рыбок-прилипал занимаются моим туалетом. Они чистят мне все тело, осматривают зубы, хвост, плавники. Это так приятно, что порою я, разомлев, засыпаю. И никак не могу отказать себе в этом удовольствии, хотя знаю, что подвергаюсь смертельной опасности — в любую минуту можно ожидать нападения.

— И я нуждаюсь в прилипалах. А они счастливы, что могут оказать мне услугу. Это называется симбиозом, не так ли?

— Совершенно верно, — подтвердила Касатка.

— Подчиняясь законам симбиоза, я использую их для укрепления собственных позиций и приумножаю число зависящих от меня людей. По своей глупости все, кто переступает порог моего кабинета, воображают, будто сумеют избежать ловушки, если станут сопротивляться, угрожать или игнорировать меня. Олухи, да и только. Во-первых, потому что я вездесущ. А во-вторых, потому что без меня они попросту бы не существовали. Ты бы посмотрела, какими они приползают через несколько дней, на коленях умоляя о пощаде! Жаль, что никто, кроме меня, не видит этой комедии. А как жалобно стонут!..

— Вода заглушает любые стоны. В глубинах океана драмы совершаются в полном безмолвии. И в этом мы превосходим вас.

— Не думаю, — с живостью возразил Чиновник. — Бесспорно, что выше и совершеннее то общество, где малочисленная элита умудряется орудовать бесшумно в окружении миллионов, чутко прислушивающихся даже к слабому шороху. По-настоящему могущественной оказывается та власть, при которой никто не слышит криков отчаяния, даже если несчастный мечется нахватается за соломинку у всех на глазах. Или же дело обставляют так, что по крайней мере внешне драма выглядит весьма благопристойно. А иначе жизнь теряет свою привлекательность.

— Подобно тебе, я проглатываю любую рыбешку, действующую мне на нервы, — призналась Касатка. — И не расстраиваюсь, когда море окрашивается кровью. Очень скоро вода вновь становится чистой. Некоторые рыбы взывают о помощи, вернее, по-вашему, посылают какие-то сигналы, но никого это не трогает. Кому суждено быть проглоченным, тот не избежит своей участи. Думаю, что и у вас все происходит точно так же.

— Я правлю царством куда более спокойным и респектабельным, чем ваше. Разве я могу допустить, чтобы какой-нибудь болван устроил даже малейший шум? Поверхность суши в пять раз меньше поверхности воды, поэтому все звуки распространяются здесь намного быстрее. Надо работать так, чтобы обезглавленный был и через неделю уверен, что голова по-прежнему у него на плечах. Это столь тонкое мастерство, что оно может сравниться лишь с искусством ювелира. Того, кто уже предвкушает победу, я окружаю сворой злобно шушукающихся сплетников и легко превращаю в угодливого подлеца. Впрочем, в любой момент можно все переиграть. В нашем мире нет победителей и побежденных, есть только масса обездоленных судьбой. А судьба — это я.

Касатка восхищенно захлопала плавниками.

— Браво! Браво! Я давно догадалась, что ты незаурядная личность. Иначе бы я не стала терять с тобой время. Твои суждения отличаются лаконизмом, ясностью и прогрессивностью. Я всегда высказывала мнение, хотя оно порою и шло вразрез с общепринятым, что людям есть чему у тебя поучиться. Твои деяния надо занести золотыми буквами в Почетную книгу человечества. А я давно уже следую по проторенному тобою пути, — провозгласила Касатка.

— Дорогая моя, — добродушно продолжил Чиновник, — прогресс — это мой путеводный маяк. Но, откровенно говоря, чем сильнее я стремлюсь к нему, тем больше от него удаляюсь. Я уже давно убедился, что прогресс не яблочко, которое легко сорвать с дерева. Чтобы его достичь, одних желаний мало. В данном случае они служат лишь дополнением к интеллекту. Желания и воля должны идти рука об руку с разумом. Вот составляющие прогресса, который я насаждаю на земле. Новые отношения людей не имеют ничего общего с законом джунглей прошлых веков, сохранившим свою актуальность лишь для семейного очага. Только злобный недоброжелатель отказывается видеть перемены, происшедшие в обществе. Закон джунглей исключает организующее начало, власть разума. Нескончаемые распри, войны, кровная месть привели бы человечество к гибели. В прежние времена мое господство не могло бы достичь такого уровня — оно нуждается в общественном порядке и развитии цивилизации.

Настроение у Чиновника было превосходное. Ему всегда нравилось беседовать с женщинами, особенно когда они выступали в роли слушательниц. В присутствии прекрасного пола его желание разглагольствовать об устройстве мира разрасталось, как мусорная куча. Он оценил тот неподдельный интерес, с которым внимала ему Касатка, признавая, что многое почерпнул от нее. Безжалостность, хладнокровие, умение затаиться на глубине, равно как и достичь максимального напряжения в ключевые моменты — все эти азбучные истины он усвоил во время их предыдущих встреч. Теперь Чиновник вступил в пору зрелости. Он выучился всему, что обязан был знать.

— А с чего, собственно, начался наш разговор? — вдруг встрепенулся Чиновник.

Солнце клонилось к закату, океанские воды слились с небом, напоминавшим теперь китайские акварели.

— Ты спросил, чем я занимаюсь после охоты, — проворковала Касатка.

Чиновник хмыкнул и принялся наводить порядок в лодке. Касатка наблюдала за ним. Он собрал удочки и связал их, затем вытряхнул в воду наживку из консервной банки. Это означало, что рыбная ловля закончилась. Стянул с ног резиновые сапоги, а с рук — черные нарукавники, снял синий халат и шапочку. Уложив все это в засаленную парусиновую сумку, достал из кожаного чемодана белую рубашку, темно-синий шелковый галстук и серый шерстяной костюм. Облачившись, он всунул ноги в изящные черные туфли и выпрямился во весь рост. Выглядел Чиновник весьма импозантно.

— Пришла пора доказать, что и мы не лыком шиты, — с важностью объявил он.

Касатка смотрела на него влюбленными глазами. В следующее мгновение Чиновник выпрыгнул из лодки, с головой погрузившись в холодные океанские волны. Он вынырнул рядом с Касаткой и, хищно оскалившись, набросился на нее. Тщетно отбивалась от человека Касатка, и то, что в народе ее прозвали китом-убийцей, ничуть ей не помогло. Через несколько секунд от нее и потрохов не осталось. На окрасившейся в фиолетовый цвет воде взбивалось пенное кружево волн.

Городские часы показывали пять часов пополудни, когда Маленький Монстр покончил с делами на океанских просторах. Точно в семнадцать десять Чиновник вошел в кабинет и велел секретарше принести ему сигару и чашечку кофе, а также почту и досье на двух лидеров предвыборной кампании.

Не шумела листва. Замерла равнина. Заснули и полевые мыши, и кроты в своих нескончаемых коридорах, и даже колорадские жуки. Неподвижно застыло солнце, словно в его механизме лопнула какая-то шестеренка. Вся земля была в струпьях от палящего зноя. Поначалу люди еще изредка выбегали на улицу, чтобы плеснуть воды на мостовую перед домом, — влага впитывалась мгновенно. Затем один за другим повысыхали последние источники и колодцы, и, чтобы сохранить жизнь, люди укрылись в высоких жаронепроницаемых башнях из слоновой кости.

Эти гладкие островерхие башни в причудливом беспорядке возвышались над равниной, словно некому было позаботиться об архитектурном ансамбле города. Зато сами здания были весьма и весьма основательные. Тщательно продумывались не только размеры комнат и кухонь, но и расположение внутренних лестниц, вентиляции и мусоропроводов. Башни казались непроницаемыми монолитами, однако внимательный взгляд различал в отполированных стенах массивные двери, окна со ставнями и подзорные трубы, через которые их обитатели часами вглядывались в небо в надежде первыми обнаружить малейшие признаки дождя. Укрывшись за костяными стенами, одни терпеливо изучали горизонт в поисках самого ничтожного облачка. Другие, смирившись с жизнью в башнях, изучали в подзорные трубы городские новости. Вечером за чаем они обсуждали необычайное происшествие: появление ямки на безымянной улице. Однажды какой-то хорек, заблудившийся в подземных ходах, по ошибке выскочил на поверхность прямо в городе. Знатоки тотчас же занялись статистикой и подсчитали, сколько хорьков в неделю пробегает по городским улицам, какой процент их живет под выгребной ямой, в подполе булочной или гастронома. Подзорные трубы, встроенные в толстые стены, позволяли кое-кому следить и за любовными свиданиями. Правда, по общему мнению, время было отнюдь не подходящее для подобных мероприятий. И сами люди были уже не те, да и любовь порядком изменилась за двадцать долгих лет и теперь то ли попахивала нафталином, то ли отдавала болотной гнилью. К тому же у большинства появилась масса неотложных забот, вырывавших их из робких любовных объятий. Но тем не менее любовь не покинула город башен из слоновой кости, и любопытствующие могли убедиться в этом воочию. Остались даже любовные послания — теплые волны ласковых слов, захлестывающие влюбленных. Стоит, однако, оговориться, что витиеватость стиля, отличавшая эпистолярный жанр в доброе старое время, окончательно исчезла из обихода. И все же эти листочки смягчали сердца и подготавливали почву для будущих брачных церемоний. Вот так начиналось послание двадцатилетнего юноши своей избраннице, обитавшей в одной из соседних башен:

ЛАРМ! ОДЛИ НО КККРАГ! ВЕЙ, КУР БРИНЦЦЦИ ХЛИГГ. ЖХЫННЛ П ЛБО МИИТЕНЕН РГ7. ДМЗЗ ВЛУН? ПРИТБМ, АФДРЕТ ХЛИГГ! РТЕЗРБВ ФХТ ГГФТЕРР. Ф. ХМУЗ ДФЕРЕ УЗ БРУСТ ЗУУИЗО ДФКА МЛЖИ УНСТЕД КР! ГГФ ДГРТЕ. САЧЕРДР М-Н ХЛИГГ.

Охваченный нетерпением, он изливал свои пылкие чувства, весьма умело соблюдая правила тонкой игры упреков и уступок:

НГБ РТЗ. КВФГР ТУИ ЗИТЗИГ ОП В-Б TOE РСВАО ЗАСОАДТУЗ РТУЗХЛ Н МВГГР БКУОЖК ТУЙУ Л-М КФДО ЗНГНТИН КХЛ ХЛИГГ ТОЕРСВА БРАНДЕТ РЫТ ХЛУБ САА ПИОЗОЙ О!!!

В конце своего признания юноша молил девушку хотя бы о капле благосклонности:

Р ТУРИНГ ТФНФ ССС ЩНИТН ЛИС Д МВЕЛТ РАНБ.

В постскриптуме он приписал пару нежных слов:

ВВРН. ЛАТ-ПИЛ.

Только письма и имели хождение в городе. Хождение — единственно точное слово, потому что по улицам вообще никто не ходил. Лишь изредка пробегали крысы или ослепленные светом хорьки. Под землей пролегала сложная система тоннелей. По ним переправлялись все послания. Среди писем попадались и деловые: люди продавали и покупали земельные участки, впрочем, никому не нужные, а порою и не существующие. Вся эта переписка смахивала на спортивную разминку, своего рода шведскую гимнастику. В письменной форме опрашивалось общественное мнение о возможном запуске воздушного шара для получения метеосводок. Разумеется, все соглашались, но никто не решался выйти на улицу — это было небезопасно. Солнце по-прежнему палило безжалостно, не щадя ни людей, ни землю. Только иногда по вечерам редкие искатели приключений, вооружившись охотничьими ружьями и прихватив кое-какой инструмент, пускались в путь к морю. Смельчаки и не надеялись увидеть там поджидающие их корабли, они намеревались добраться до моря и построить плот, чтобы затем отплыть в Гожоло — плавни, где жили рыбаки. Правда, дальнейшая их участь оставалась неизвестной.

Язык печатных изданий, так же как и разговорный, беспрестанно оттачивался и обогащался новыми понятиями, хотя многие и сомневались, что они лучше старых. В городе выходила одна газета, но для жителей оставалось тайной, кто ее печатает, сочиняет передовицы и заказывает рекламу, выезжает в командировки и кто, в конце концов, ею руководит. Читатели недоумевали: где же состоялся футбольный матч, если стадион так и забыли построить? С кем соревновался рекордсмен по прыжкам с шестом? Что это за нефтеперегонный завод, на котором якобы произошел взрыв? В округе на десятки километров и не пахло нефтью. Куда приземлялись самолеты? Об аэродромах в этих краях и слыхом не слыхали. Кто совершал растраты, если уже давно никуда не отчисляли никаких средств, да и сама профессия бухгалтера сделалась ненужной. Газета распространялась о различных происшествиях, торжественных открытиях монументов, давала обещания, придерживалась определенных позиций, распространяла опыт. Жители башен из слоновой кости читали обо всем этом без малейшего интереса. Им было глубоко наплевать на то, что написано в газете, как, впрочем, и на нее саму. Поговаривали, будто она поступает из специального тоннеля, в чем, по правде сказать, многие сомневались, считая, что газету выпускают в обычной башне из слоновой кости, да и откуда взяться специальному тоннелю на этой выжженной солнцем равнине, напоминающей утыканного белыми колючками ежа.

Жители давно уже не удивлялись лозунгам типа: «ДРАБ ННЕР, НВБЖГФРТЗЛД РИН КЛ!» Они их попросту не замечали. Впрочем, они пренебрегали и советами о поведении в дневное время на улице, которыми пестрели газетные полосы: «ДВ НВ ПУСТ ЛИННЕТ НХР МВН ХМУЛЖ УММ ТУЙМИ ВШЕСЕЛАНТРА ЫЫИН ЕВО РТКЫС Л-ЖУЛ КВБИФХ!» И так далее. На призыв газеты: «КВ ПО О ЗИЛ ОТПР КСЕРТО ЭЖЕБЕХЫ НЬЯД ХРУТ С ЛЕГ!» — они отвечали: «ТРМН КУД ВО!» Даже самые неумелые хозяйки обходились без изучения примитивных кулинарных рецептов, включавших теперь такие компоненты, как: ГДНФ, МЭР, ТИЗОТМ, ВОП, КУМФЖУ, ЛОПОДУ, или ТИДОРИТ, а отнюдь не ПЯСА, РИВА, ЯССА, УФАСИ, ТРУХТЫ, которые уже давным-давно исчезли. Зато возникли всевозможные диеты, предохраняющие человеческий организм от гастрономических излишеств и благотворно влияющие на него, где знак равенства ставился между тарелкой супа и стаканом дистиллированной воды или между бифштексом и ложкой марганца. Жители города свыклись с занятиями, строго ограниченными только физиологическими потребностями. Все остальное утратило смысл. Разве кто-нибудь теперь читал книги и журналы? Вспоминал концерты? Театр и кино превратились в экспонаты музея, куда, впрочем, уже давно никто не захаживал. Люди потеряли вкус к езде на велосипеде. Позабыли о пикниках и вылазках на природу. Только крысы еще собирались вместе, имитируя подобие деятельности. В их писке порою слышались нотки человеческого голоса. Затем они проворно прятались под выгребной ямой. Никто, кроме хорьков, уже не делал продуктовых запасов. А кроты превратились в единственных зодчих мегаполиса. И даже ночь, казалось, позабыла, как плавно она опускалась на землю в былые времена. Любители багровых закатов, всякий раз вспоминавшие свое беспокойное, полное унижений детство, глядя на солнце, медленно заползающее за холмы, точно улитка, придавленная тяжестью собственного панциря, лишились этого зрелища. Куда исчезли закатные краски, посвечивающие пурпуром облака? Где эти непередаваемые оттенки? Где бледно-голубой, розовый, оранжевый? Фиолетовый, зеленый или морской волны? Неужели отошли в прошлое вечера с их зыбкой изменчивостью? Сумерки, сгущавшиеся в ночь, и луна, яркая, как уличный фонарь. Что осталось от всего этого, кроме реальности, пропахшей тухлыми овощами? Совсем иначе опускалась теперь ночь на равнину. Солнце нещадно палило по двенадцать часов кряду, а потом буквально падало с неба, как картина со стены. И тотчас же становилось темно. Как будто кто-то выдергивал штепсель из розетки. Все погружалось в кромешную тьму, поглощавшую даже слабые лунные блики. И только башни из слоновой кости, наперекор всему, мерцали белизной в густом мраке. Такими они и пребудут вовеки.

Время от времени я навещаю Владию и, когда решаюсь, говорю себе, что это в ее же интересах. В самом деле, от меня Владии одна прибыль: то в виде нового сарая, то в виде особняка со множеством ходов и выходов, где натыкаешься на самые неожиданные вещи, от кринолина таинственной дамы в розовом — о, эти дамы из книжек — до какого-нибудь треснутого аквариума с ошметками полусгнивших водорослей. А то может прибавиться чудо-другое: даст зеленые побеги рассохшийся шкаф или вот еще — кто держал окна целый день открытыми и закрыл их перед закатом, вдруг видел, что набрал полный дом света, свет несколько минут медлит, потом начинает утекать в щели и в трубу, так что с улицы еще долго заметны тонкие молочные струйки вокруг дома, как лепестки самого красивого на свете цветка, они распускаются в теплом дыхании города и гаснут вдали, за грядой холмов.

Конечно, это всего лишь жалкие и беспомощные попытки оправдания. Я знаю, что не ради Владии я навещаю Владию, а ради себя самого. Кошачий обычай возвращаться в дом, даже если в нем давно уже никто не живет. И тем больше нужда во Владии, чем чаще я нахожу там непостижимым образом знакомые приметы — дерево, выступ дома; так со мной случается то, о чем я только слышал или читал — несколько раз в жизни ты можешь попасть в места, физически тебе не известные, но известные как-то по-другому. Я думаю, это одно из самых захватывающих состояний поэзии — узнавать незнакомое место. А бывает, я слышал, и так: можно вдруг как бы перенестись в некий город, на некую улицу, вполне реальную, но существующую не в этом мире, не в это время. У меня с такими видениями туго, поэтому я стараюсь бывать во Владии. Завел там нескольких знакомых, очень замечательных личностей. И хотя я их никогда не видел, это меня не беспокоит, потому что их образы имеют странное свойство проясняться в памяти с течением времени. Это целый мир, Владия, мир, который живет по-своему, в постоянной игре, по правилам, строгим, как в шахматах. Десятки тысяч возможных комбинаций, но в любом случае ладья ходит только по прямой, а конь — только под своим излюбленным углом. Мне ни разу не удавалось сдвинуть лейтенанта Копачиу с позиций доброго малого, а все мои юные учителя — как мне хочется спутать автобусы, шумящие под моим окном, с теми, что всегда обходят Владию стороной, — так вот, мои юные учителя при любых обстоятельствах сохраняют простодушие, им все западает в душу, так колодец подставляет себя под монету, звезду, каплю дождя. Со своими пешками и офицерами, со своими ладьями и конницей, Владия раскрывается, как огромная шахматная доска, черные и белые клетки которой надо сначала придумать, а уже потом завоевывать, и предоставляет себя для самых увлекательных игр — но игр.

Изобрести механизм, способный передвигаться по полю, по склону холма или даже по пересохшему руслу реки, — штука трудная, и не всякий это сумеет. Но изобрести лошадь, чтобы она грызла коновязь и, когда ржет, чтобы гладь ее шеи шла волнами, как вода в озере, — изобрести красоту и тепло этого тела вряд ли возможно. Можно заново изобрести одеколон, велосипед и швейную машину, как это произошло не так давно в одном из медвежьих углов планеты, но, например, цветок жасмина или руки женщины не подарит миру никакая сила ума; и все же я почему-то верю, что мои набеги на Владию — мир, которого нет иначе как в воображении, — житие и деяния инженера Башалиги, которому кажется, что для него нет ничего невозможного, и который больно обжигается на возможном, это и многое другое может найти себе место под солнцем — так травинка просыпается под внезапной защитой расцветшего за ночь мака…

Люди кругом торопятся, спешат по своим делам. А у старика извозчика умер сын. Бедняга не в силах сдержать свое горе и готов рассказывать о нем первому встречному. Да где найти добрую душу, того, кто посочувствует и молвит ласковое слово? И тогда чеховский герой (помните этот рассказ?) изливает свою душу лошади. Только у лошади и хватает терпения часами выслушивать человеческую исповедь.

Я вспомнил об этом потому, что в наш сложный век технического прогресса и нравственного разложения каждый мечтает найти свою лошадь, способную выслушать то, что скопилось у него в душе. Поверив в могущество и безграничность собственных сил, человек в то же время стал более ранимым. «Нам следует быть добрее друг к другу и не забывать о душе в оглушительном грохоте века высоких скоростей. Люди всегда должны помнить о том, что они люди. Ведь каждому из нас суждено прожить на земле только единожды. Так давайте же понимать и ценить друг друга». Примерно с этими словами обращался Василий Шукшин к жителям Белозерска, наблюдавшим за съемками фильма «Калина красная».

В погоне за красивыми вещами и сытной пищей мы обязаны не забывать, во имя чего и как следует жить. На протяжении всей своей истории человечество задавалось этими вопросами. Но, может быть, кто-нибудь все-таки ответит на них, поговорив хотя бы с лошадью.

Не знаю, что произошло на планете, но, судя по моему городу, весь мир поголовно читает Борхеса и Маркеса.

Латиноамериканцы вторглись после войны на наш старенький континент, выгрузив со своих кораблей виртуозной техники футбол, танец самбу, кофе в зернах, огонь в крови и под конец — пышную сдобу романа, от которой все поторопились вкусить.

Испания со своим языком и со всем прочим послужила только мостом. Переводы разошлись, как теплый хлеб, среди одиноких женщин и бравых студентов. В Европе и в моем городе. Воротишь нос от «Осени патриарха» или от «Вавилонской библиотеки»? Стендаль и Флобер, говоришь? Значит, ты отстал от века и зря получаешь жалованье.

Так многие мои соседи, не очень твердо представляющие, где это — Латинская Америка, приобрели там добрых друзей. Стариков, юношей, офицеров, сто лет одиночества и даже красивых женщин. Знак того, что сближение между людьми — вопрос не географии и календаря («В этом году весна у нас ранняя, подснежники зацвели к тридцатому февраля»), а душевной расположенности, культуры. И усилия — в духовном плане. Все-таки.

Я никогда не бывал в Макондо. А кто побывал, говорят, что ничего особенного. Имя Эрендира звучит, на мой слух, довольно дико. В моем городе его не носит никто, потому что в фильмах, которые у нас крутили, персонажей с таким именем не попадалось. Борхеса я видел только на фотографии. Он был в очках и произвел на меня впечатление человека очень душевного. Жаль, что ему отказали в Нобелевской премии. Так же как Благе[5].

При всем том, но больше всего летом, ближе к его концу, что может быть лучше, чем ломоть спелого красного арбуза! Погрузившись в него по уши, капая на рубашку, я утоляю свою жажду путешествий. Я смакую Габриэля Гарсию, палец о палец для этого не ударив, ни на миллиметр не стронувшись с места. Похоже, что Латинская Америка гораздо ближе, чем мы себе представляем.

Потом приходит осень, дожди нависают над низиной за Броштенами, журавли бесконечно тянутся через границу, и мое сердце становится все меньше, все меньше. Теперь Макондо — не более чем химера. Сидя у печки, мы перебираем все, что ушло за год. За годы…

У меня была собака по имени Улис. Именно так, как вы видите, с одним «с». Пес ничего не знал о Гомере и господине Блюме. Он был дворнягой чистой воды, бесприютным и беспризорным, но стал моим. Он нашел покровителя. Это не так уж мало, если у тебя нет ни родных, ни друзей. Он был один как перст и с дефектом зрения — в память о бурной молодости. Он любил читать, то есть читал я, а он слушал. Его это устраивало. Он щадил свои слабые глаза. Так же как Борхес.

Ел он мало, а по вечерам мы вместе гуляли. Особенно хорошо у нас гуляется после дождя. Как и в Макондо. Мы отдавали предпочтение улицам плохо освещенным, где больше деревьев и меньше шума. Мы уважали молчание друг друга.

Во время наших промакондовских прогулок весь мир смотрел телевизор или читал Маркеса и Борхеса. И мой город не отставал от мира. Улицы были счастливы, что могут отдохнуть.

Улис умел лаять, но никогда этого не делал. У него был врожденный такт. Он все понимал, и ему можно было открыть душу с уверенностью, что он тебя не предаст.

Он ложился спать рано, чтобы не нарываться на замечания. Он был сыт добрыми советами насчет того, как надо жить. Я думаю, что постоянная оглядка на меня и на латиноамериканскую литературу давала ему ощущение опоры. Он смотрел в будущее с оптимизмом.

Может быть, я тут что-то напутал, не знаю.

Наступил день, когда моего Улиса отравили соседи. Люди, мое, не его племя. У них была породистая собака, утомленная триумфами и международными наградами, и они ревностно блюли благородство ее кровей. Кажется, завязывалась скромная история любви, о которой Улис не хотел болтать. А ведь, может быть, мне удалось бы как-то помочь ему и его подруге. Но соседская семья, будучи во власти не то что католических догм о браке и разводе, а скорее пережитков буржуазной морали, отравила дерзкого влюбленного. Как и в трагедиях Шекспира, смерть не разрешила ничего.

Началась, разумеется, столетодиночественная война, продлившаяся до зимы. «Надо уметь и забыть, и простить». Не знаю, ушла в монастырь или нет добродетельная собака, сохранившая в чистоте свою родословную, но в Макондо, далеко от моего дома, впервые пошел снег — снег по Улису. Дальнее небо приняло часть моей боли, лишний раз подтвердив, что человеческие переживания, в общем-то, одни и те же на всей земле.

Теперь по утрам меня некому будить. Внутри живой материи существует такая осечка — смерть. Поэтому я солидарен даже с акулами Карибского моря. Без малейшей неприязни к их дурной славе.

У меня тоже есть свои недостатки.

Я живу с ощущением, что земной шар слишком кругл, чтобы его можно было раскатать, как дорожку. С ощущением — иногда, — что я держу его на ладони. Конечно, любому школьнику ничего не стоит уличить меня в невежестве: «Такой большой и такой глупый». А кто-то скажет, что это все риторика и что сила слов сейчас под большим сомнением. «Нам нужны дела, мы устали от благих намерений».

Когда я смотрю в зеркало, я вижу лицо человека, который меньше всего похож на меня. Кто бы это мог быть? Тогда я сажусь за Борхеса и Маркеса, пытаясь найти у них ответ.

Напрасно.

Все запутывается еще сильнее, вопросы повисают в воздухе. Ломтик слоеного утра в Макондо говорит мне гораздо больше о дожде и обо мне самом. Не там ли ответ? Не знаю.

Понедельник

Вечером, попив чаю, он стал прибираться перед сном. Телевизор кончился. Он открыл окно, проветрить на ночь, постелил постель и понес на кухню поднос с сахарницей и чашкой. Включив свет, вскрикнул «а!» и выронил поднос из рук. Чашка со звоном разбилась.

С плиты метнулся прочь мышонок.

Он нагнулся за сахарницей, подносом. С чего начать? Оглянулся с опаской, не за спиной ли мышонок, не кинется ли на него?

У мышонка, наверное, были такие же мысли.

Он поискал глазами какой-нибудь предмет для защиты. «Ишь, затаился…» Взял веник и подмел с полу осколки. «Этого мне только не хватало. Надо его поймать, стыд какой. Мыши в доме. Откуда он взялся!..»

Он походил по кухне, пиная ногой шкафчик, плиту, помойное ведро, холодильник, чтобы спугнуть зверька и заставить его показаться.

Потом махнул рукой. Погасил свет и вернулся в комнату. Что прикажете делать? Он пришел к выводу, что мышонок забрался с улицы по виноградным плетям. Больше неоткуда.

«Ясное дело. Не спорами же они размножаются. Вот я завтра спрошу на работе, откуда могла взяться на четвертом этаже мышь». Он лег, закрыв дверь в комнату, из страха, как бы непрошеный гость не пожаловал ночью к нему.

Когда она встала в очередь, впереди было человек десять-пятнадцать, не больше. Она поколебалась, прежде чем решиться. Постою раз в жизни. Праздник все-таки.

Она встала со своей скромных размеров кошелкой. Было еще темно и довольно холодно, весна запаздывала. Весну ждали все. На работе только об этом и разговоров. Зима затянулась и до сих пор так или иначе еще давала о себе знать.

Снег стаял совсем, но на улицах упорно держалась слякоть, и ветры, налетавшие с равнины, поднимали в воздух серые грязные брызги, усугублявшие холод.

Она чувствовала себя усталой. Недосыпает в последнее время. И спит плохо. Принимает пилюли, но что-то мало помогает. И ребенок перестал слушаться. «Это нервы, надо поберечься…» — сказал врач. Сказать-то легко. У кого сейчас есть время слушать врачей? Нервы. Тоже еще нашли болезнь, сейчас у всех нервы. Блажь.

Выходя из дому, она взглянула в зеркало. Господи, на кого я похожа… Надо в парикмахерскую хотя бы… Совсем опустилась.

За ней занял высокий гражданин с усами. Он не находил себе места, вертелся во все стороны. Поняв, что у нее нет охоты вступать в контакт, он завязал разговор через ее голову, с передними, и на том успокоился.

Обсуждали снос домов. В их квартале начинают затемно. Бульдозеры и экскаваторы ожили после вынужденного зимнего перерыва.

— Вглубь они не пойдут. Так, передние ряды сломают… Хотя кто их знает, могут и передумать прямо на ходу…

У нее не было сил следить за разговором, да и предмет ее не интересовал.

Проезжали машины, натужно сигналя. На перекрестке то и дело собирались пробки. Автобусы, троллейбусы, пешеходы, самосвалы, строительные рабочие, крестьяне с товаром для рынка, трамваи но двум встречным линиям, настоящий ад. Бедные светофоры, сумеют они все распутать?

Хоть бы мы двигались поживее…

Она мерзла. Попыталась разглядывать очередь. Люди как люди. Такие же, как она. Не на что смотреть.

Озябшие, кто больше, кто меньше. Большинство беседуют. Сколько можно говорить, о чем?

Она думает о своем бывшем муже. Она не видела его два года. Алименты он присылает регулярно. Два его письма остались без ответа. Ребенок спрашивает о нем все реже. Не сегодня завтра забудет. Неужели так ничего и не осталось от их истории? По праздникам, если не заставить себя суетиться, приходят не очень веселые мысли. Столько жизни вокруг, все чего-то хотят, добиваются…

Хуже всего, что ребенок перестал слушаться. А мама без авторитета как полковник без солдат: все вхолостую. «Мыть посуду? Еще чего!» Дерзкая девчонка.

Был бы отец, может, она бы так не отвечала.

А сама она не в состоянии, не способна не то что ее нашлепать, даже просто одернуть.

Хотя следовало бы.

Но, может быть, все еще уладится? Просто так, само собой? «Перемелется — мука будет». Как же. Сколько ее, такой мудрости, она слышала за свою жизнь.

А толку?

Просто так ничего ей не далось. За все пришлось платить, иногда слишком дорого.

Очередь продвигалась вяло.

— Чего они там ковыряются? Деньги, чек — и пошел.

— Настоимся еще, пока до нас дойдет…

— Похоже на то… Хоть бы досталось…

— Вчера и после обеда подвозили…

Конечно, если вот так, ощетинившись, стоять, собеседниками не обзаведешься.

Что поделать?

Она стареет. Ей тревожно. Несколько месяцев назад перенесла операцию. Боялась, что умрет, но не умерла.

Все время думала о ребенке. Что станет с девочкой без нее? И вот — поправилась, только ребенок не слушается. Надо радоваться, что осталась жива и что все более или менее.

Но нет сил. Даже для радости нужны силы. Где их взять? Она и улыбается-то редко — когда скажут доброе слово или подарят цветы.

Цветы она очень любит. Девочка знает эту ее слабость и пользуется, когда хочет чего-то от матери. Хитрунья какая выросла. Как не улыбнуться, как не поцеловать ее. Совсем большая, разбирается, что к чему.

Уже совсем светло, час как она стоит в очереди.

Ничего особенного. Все нормально.

— Вы говядину тоже берете?

Она вздрагивает, оторванная от своих мыслей.

— Н-нет, я только свинину.

— Тогда можно вас попросить… Возьмите для меня два кило говядины. Больше двух не дают в одни руки. Раз вы все равно не берете. Очень вас попрошу…

— Хорошо, пожалуйста.

Почему бы не взять? Она перекладывает кошелку из одной руки в другую и сует в карман сотенную, которую ей дает гражданка сзади.

Все мы люди, надо помогать друг другу.

Она возьмет два кило свинины для себя и два кило говядины для этой женщины с хитрыми глазами. Она бы ее не заметила, если бы та к ней не обратилась. Но просьба кажется ей естественной.

Снова молчание. Ее молчание. Другие разговаривают.

Холод пробирает до костей. Сыро.

Чем ближе они к кассе, тем больше волнения. Все время вспыхивают скандалы. Под разными предлогами некоторые пытаются пролезть вперед. Очередь протестует. Еще бы.

Вообще-то мясные страсти ее никогда не задевали. Ребенок рос при ней, без претензий, забота о желудке — всегда на заднем плане. Она старалась привить девочке другие интересы. И сама непривередлива. В этом они похожи, мама и дочка.

Черт ее дернул встать в эту очередь!

Голубцов захотелось! Будут тебе голубцы!

Она в ярости, она окоченела. Знала бы, что придется столько стоять, хотя бы оделась потеплее.

Она молчит.

Холодно. Здорово холодно. Солнце и не думает появляться. И уже восемь. Все утро псу под хвост. Пока выберешься отсюда… А еще белье с вечера замочено…

Она стоит, съежившись, подле высокого гражданина с усами. Он что-то примолк. Видно, тоже замерз.

— Совсем замерз, — говорит он ей, как будто прочтя ее мысли.

— Да, холодно, — отвечает она, удивляясь совпадению.

Она больше не может. Надо уходить. Ничего ей не нужно, никакого мяса. Кому сказать, кому поплакаться?

Ей ответят: «Ты что, милая, разве можно, стояла-стояла, уж потерпи еще, обидно же!»

И будут правы. Но эта логика сейчас не для нее. Она продрогла, измучилась. Она хочет домой.

Как хорошо в детстве, когда о тебе думают другие. Теперь она взрослая женщина. Детство вспоминать не приходится. У самой дочка.

Ком в горле, ноги как деревяшки. А главное — эта промозглая сырость.

— Вы очень любезны. Я вас заранее благодарю, — говорит ей гражданка, для которой она возьмет два килограмма говядины.

— Не за что, — роняет она чуть слышно.

И дает подтолкнуть себя вперед. До кассы осталось несколько человек. Тут настоящая давка. Как всегда у кассы.

Она могла бы уйти. Но она этого не сделает. Это абсурд. А она должна быть логичной. Она купит мясо. У нее на глазах слезы. Но тут этого никто не заметит. Не до того.

— А теперь помянем умерших. Упокой господи наших отцов.

Он отлил каплю вина в полную окурков пепельницу и залпом выпил стакан.

Пил он много, но не пьянел. По крайней мере не признавался. У него скребло на душе. Черный бес скребся. Невыносимо. Раздирал до крови. Так он говорил.

«Я потому и пью только черное вино — утопить беса».

Он проучился четыре года в духовной семинарии, но его исключили за связь с одной бухгалтершей из соседнего банка. Друзья советовали ему все отрицать. Или хотя бы уходить от прямых ответов. Он твердил, что не может солгать, не приучен, и против совести не пойдет. Он оступился, что и говорить, сделанного не воротишь.

Цельная натура.

Заплатить пришлось дорого. Подобные признания участь не облегчали. Он не унижался, не просил ни прощения, ни даже снисхождения. Сказал, что любит эту женщину. Ему напомнили, кто он такой и что такое любовь к Господу: женщина была замужем.

Он пошел на стройку. Проработал там год, потом приятель устроил его к себе на фабрику. Кладовщиком. Он писал красивым почерком, не пил, разговору был вежливого, никогда никого не подводил. На фабрике не знали, что он из духовной семинарии. Он работал и жил как все, ничем не выделяясь. Женился, завел ребенка. Один пожилой техник из снабжения советовал ему выучиться на инженера. «При такой голове, как у тебя, не дело просто так небо коптить». Как будто непременно надо быть инженером, чтобы не коптить небо.

Когда у него умер отец, он с горя запил. Не каждый запьет, потеряв отца.

«Это не причина, товарищ…»

Тем не менее к выпивке он пристрастился, начались неприятности на работе. Обнаружилась недостача в несколько тысяч леев. Кому-то выдал лишний шланг, кому-то дополнительный набор инструментов. На него наложили штраф и перевели в цех. На «грязную» работу. Он стал работать в бригаде. Товарищи прозвали его батюшкой. Напившись, он заводил псалмы или «Господи помилуй».

Начальник цеха хотел даже уволить его за пьянство. Он каялся, обещал исправиться, заверял, что больше в рот не возьмет, но его твердости хватало на неделю, на две. Почему? Зачем? Все пытали его, зачем он пьет. Откуда он знал зачем? «Пьянство до добра не доводит. Смотри, угробишь себя». Все давали ему советы, все его учили. Как мальчишку. И все смеялись над ним. Над пьяным человеком легко потешаться, он беззащитен. Потому-то собаки никогда не кусают пьяных и детей. Он и сам знал все истины, которые ему вдалбливали. Одно дело знать, другое… Кто это сказал, что человек знает добро, но следует злу?

Его положили в больницу. С печенью. Пролежал два месяца. Анализы, лечение, все как полагается. Выйдя из больницы, к спиртному больше не прикасался. На работе говорили, что это врачи постарались, припугнули его хорошенько. «Эге, чего только не сделаешь, чтобы еще пожить. И я, помнится, курил, покамест…»

А он помалкивал. Думайте что хотите, дело ваше. Когда речь шла о нем, все знали, что хорошо и что плохо, встревать со своим мнением не имело смысла. Действительно, врачи грозили, что, если он будет пить и дальше, заработает цирроз. Плевать ему было на цирроз и на врачей.

Только одна медсестра была к нему добра, это она попросила его не пить. Первый человек, который его попросил. Без крика, не поминая кару небесную и общественную, развод и прочая, и прочая. И он ей пообещал. Усовестившись. Было нелегко, но он сдержал обещание. Стоило ли об этом болтать? Пришлось бы выдерживать всякие вопросики: «Ты с ней…» А он бы не выдержал.

«Вот что значит коллектив, взаимопомощь. Послушал, что тебе говорят старшие, опытные, — и все с тобой в порядке, ты опять среди нас, хоть и батюшка. И семье радость».

Жена поблагодарила профсоюз, а дети стали получать в школе хорошие отметки.

Он не пьет, разве что стаканчик по праздникам и по торжественным случаям. И то через силу, без всякой охоты.

Ту медсестру он больше никогда не встречал. И даже не знает, как ее зовут.

1. Утро. Двоякая функция слова.

Солнце подает робкие признаки жизни. Утро. Из жэковской квартиры («С положениями закона № 4/1973 ознакомилась и обязуюсь их соблюдать») выходит Миорица Белшуг. Она идет на работу. Как обычно по утрам, с тех пор, как стала человеком труда. На остановке (А.Т.Т. Бухупртранс), предусматривающей островок безопасности, она встречает соседку с первого этажа, у которой ужасный муж: держит ее в черном теле, иногда бьет. Это ни для кого не секрет, хотя, может быть, таким образом он просто по-своему выражает супружеские чувства. Он у нее военный, ротный старшина. Любит выпить и пьяный впадает в буйство. Горланит песни, бранится и куражится на весь дом — не подступись. «Мне никто не указ, я у себя дома, пью на свои деньги…» Трезвый, он при встрече с соседями отводит глаза и бурчит что-то вроде «Здрассь…». Он довольно тучный и выглядит старше своих сорока пяти лет. Вечно копается в мотоцикле с коляской, который никак не дочинит до конца.

Соседка начинает привычно плакаться на жизнь. Конечно, ей тоже нужна разрядка. Все знают, сколько ей приходится терпеть. Слушают с должным сочувствием, но до какого-то предела, потом вакхические выходки старшины начинают обрастать смягчающими вину обстоятельствами.

Миорица худа, субтильна, не коротышка и не дылда, у нее голубые глаза, нос больше, чем нужно, и нет привычки носить лифчик. «Из-за этого я и не вышла замуж…» «Как же, — возражает ее мать, — просто ты у меня дуреха безмозглая…» Вздыхает: иметь бы нормальную дочь, чтоб все как у людей. «У людей в твои-то годы семья, дети, а у тебя все дурь в голове, гулянки да кино». Мать Миорицы зла на все кинематографы мира и на прочие развлечения, потому что они только морочат Миорицу, а ничего путного взамен не дают. Как всякая мать, она пытается найти объяснение дочкиным неудачам.

«Да, я люблю кино, что тут такого? Нужно же и мне какое-то удовольствие». Это правда, она часто ходит в кино. И выписывает киношный журнал, даже после подорожания. «Господи, столько денег на ветер…» Она в курсе всех новостей кинематографического мира.

«Мне сегодня будет удача, Миорица, такую светлую душу встретить с утра — это к добру… А мой-то — что опять выкинул! Он с еще одним, с капитаном…»

Автобус не идет, и соседка талдычит свое. Жалуется, душу, видите ли, изливает. Не может без этого. А Миорица может? Она себе такого давным-давно не позволяет. Со школьных времен, когда была несмышленая и не умела держать язык за зубами.

«Я слышала, ты замуж выходишь. Мама говорит, помолвка уже была! Умница. Как я за тебя рада, самое время, ничего не скажешь…»

Мать Миорицы примерно раз в год выдает желаемое за действительное. Ее не устраивает истинное положение вещей. Она одержима одним: увидеть дочь хозяйкой в собственном доме.

«Еще не пришел ее час, — пытается увещевать сестру тетя Ралука, — ну, не попался хороший парень, чем она виновата? Не выходить же за первого встречного. Охотников-то много в столице прописаться. Сама подумай, сестра… В мое время девушки так рано замуж не выскакивали… Нет, вру… Некоторые очень даже выскакивали… Даже очень молоденькие… Да… Всякое бывало… И чего ты так переживаешь, не пойму. Оставь девчонку в покое, найдет она себе пару, никуда не денется…»

Сначала он не понял, что там за шум. Женщина кричит, что ли? Потом подумал, что это пьяная компания. По субботам, если не спится, он позволяет себе читать допоздна. Бессонница — зато можно насладиться тишиной, городской, блочной. В деревне тишина не та, она тяжелее и давит.

Он не оторвался от книги, не встал с кресла. Опять раздались крики. Любопытство толкнуло его к окну. Он погасил свет и распахнул створки. На Александрийском шоссе было пусто и почти темно: то тут, то там анемичный фонарь, как старик на казенных харчах.

Кто-то кричал: «Человек умирает! Стойте! Умирает человек!»

Это еще что такое?.. Толком разглядеть ничего не удавалось. Какие-то тени метались на обочине, у купы деревьев. Женщина в белом платье пыталась остановить машину. Отвезти кого-то в больницу, предположил он. Ночью звуки становятся неузнаваемыми. «Мы заплатим!»

Машины замедляли ход, некоторые даже притормаживали, шоферы высовывались из окон, но, поняв, чего от них хотят, проезжали мимо.

Желающих не находилось, хотя это «мы заплатим!» раздирало пелену покоя и ночи.

Белое длинное платье, свитер наброшен на плечи, каблуки, женщина была молодая. «Что делать, Мирча, если он умрет?» Дальше расслышать было трудно.

На мгновение он задумался, не спуститься ли к ним. «Подать руку помощи». Но тут же умерил свой пыл. К чему?

Он был сыт по горло красивыми жестами, благими намерениями, которые плохо кончались. Его редко понимали правильно. Когда и понимать-то было нечего, когда он просто, по-человечески протягивал руку, то натыкался на: «Твое какое дело!», «Ты-то что лезешь?» или «Шел бы своей дорогой».

Он курил в оконной пустоте, не приходя ни к какому решению. Всякая ночь — путешествие, говорил он себе. И сам себя осаживал: книжности.

Было трудно оставаться спокойным, даже при самой твердой установке на спокойствие. «Стойте! Остановитесь… Пожалуйста! Человек умирает! Надо в больницу! Мы заплатим!»

Все ехали мимо. Женщина в белом перебегала с одного края шоссе на другой. Он — курил.

Каждый любит, кого не следует, каждый счастлив, когда не следует, никто никого не понимает, все связаны друг с другом насмерть… И всегда эта надежда, крохотная, слабая, где-нибудь в закоулке души, что, может быть, в другой раз, может быть, еще будет случай… И вот тогда-то… Тогда попытаемся… Еще и Чехов на нашу голову. Бросить к чертям книги… хоть на недельку!

Со скрежетом остановилась «дачия-1300». Женщина в белом бросилась к ней, пока шофер вылезал из машины. «Простите, там человек под деревом, он умрет. Его надо в больницу. Он вдруг весь задрожал и упал, как будто спит. Надо что-то делать». Шофер нарочито спокойно сказал: «Похоже на эпилептический припадок. Ничего страшного. От этого не умирают. Не волнуйтесь. Для них это нормально».

Сел за руль и тронул с места, а женщина, все еще пытаясь вникнуть в его слова, кинула вслед ошалелое «спасибо» и отошла в тень.

Он стоял у окна. Сигарета докурена, продолжение следует. Продолжение чего?

Из-за деревьев показался высокий человек в темном костюме. Он обнял женщину за плечи, и они пошли по шоссе, прижавшись друг к другу, гуляющим шагом, как будто ничего не случилось.

А что случилось? И случилось ли?

Откуда ему знать, есть там кто-нибудь под деревьями на самом деле или нет?

Он затворил окно и взялся за книгу. Через полчаса опять разразились крики. Наверное, тот все-таки умер и на него кто-то наткнулся…

Он снова погасил свет и снова открыл окно. Другая женщина кричала другому мужчине:

«Заткнись! Заткнись! — Ее голос звенел от негодования. — Так не говорят с женщиной, когда от нее чего-то хотят…»

Они шли, то и дело останавливаясь. Мужчина бранился. Спокойно. Уверенно. Беззлобно.

«А этот чего тут разлегся?»

«Тебе-то что, рожа твоя бесстыжая? Такая же пьянь отпетая, вроде тебя… — Она бросилась на него с кулаками. — Ну? Ударь меня тоже, ударь!»

Мужчина пошел вперед, не оглядываясь. Она — за ним. Больше ничего слышно не было, шума драки тоже.

А этот якобы пьяный — что, так и лежит? На земле? Спуститься, посмотреть на него? А вдруг дождь? Что будет, если дождь?

Человек, человек на земле. Что делать? Позвонить? Кому? В этот час все спят. В «Скорую»? В милицию? Там спросят фамилию, что да как, если тот умер — считай, я попал в историю: показания, подозрения, почему не заявил немедленно, почему то, почему сё… Еще и дело пришьют… А чем я виноват? Если тот умер, считай, что я влип. Следствие… Прокуратура. Этого мне только недоставало… И кто я такой, чтобы вмешиваться? В каком качестве? Нет, решено раз и навсегда, ни к чему такому близко не подходить. Гуманность всегда подозревают в эгоизме. Хватит с меня косых взглядов. «Вам-то что за дело? Больше всех надо?» Попробуй ответь на такое. Нет, я не выйду!

То, что он оказался поблизости, это еще не причина… Угораздило же его не спать! Это все Чехов.

Когда станет светло, тогда и выйду, взгляну, что там такое. Подожду, пока подойдет народ, зачем мне лишние проблемы?.. Зачем Соне было влюбляться в доктора?.. Зачем? Абсурд, и все так перепутано… Как в жизни. Жизнь пройдет, а ты так и не… Никакого просвета…

Из них двоих томик пьес уснул первым.

Утром он проснулся в кресле. Подобрал Чехова с пола, положил на стол, подошел к окну. Воскресенье… Я проспал… Может, все-таки успею?

Он наскоро оделся и вышел из дому. Город уже вошел в привычный ритм: дорожное движение, спешащие люди, играющие дети.

Он увидел толпу на обочине. Нашли того, наверное!

Милиционер пытался навести порядок. «Проходите! Чего вы тут не видели? Не положено собираться! Ну-ка, двигай отсюда, ты! Куда лезешь?.. Расходитесь, граждане, не мешайте работать. Ох, смотрите, не нарывайтесь, меня если рассердить…»

Он подошел поближе и полюбопытствовал у мужчины средних лет: «Что случилось?»

«Столкновение. Грузовик виноват, смял «москвича» в лепешку…»

Он опешил. Бросился под деревья. Никого. Он смотрел во все глаза — может быть, какой-нибудь знак, какой-нибудь след вчерашнего. Женский крик «Человек умирает! Мы заплатим!» стоял в ушах.

Кто умирает? Кто заплатит? Ни знака, ни следа на траве.

«А вон там, — он махнул рукой в сторону деревьев, — никого не нашли?»

Он ничего не понимал. Как никого?

«Нет, гражданин, шофера выкинуло вон туда, на трамвайные пути. Увезли на «скорой». Насмерть разбился. А виноват грузовик».

Никого, никого под деревьями. Он стоял и смотрел, забыв про толпу. Как же так, я же ясно слышал, я не мог ошибиться… «Мы заплатим! Человек умирает!»

«А машина только-только в обкатку пошла. Новехонькая. Надо же, жалость какая!»

Обратите внимание, братья: вот и весна, вот и солнышко. Благодать-то какая! Погреем наши старые косточки… Кончено! Выходите из домов! Примерим все новое, с иголочки: дружество… любовь… Без оглядки, без ложного стыда! Все так прекрасно, чего еще желать? Обнимемся. Братья, братья мои, я люблю вас, всем сердцем, возьмите, возьмите мою любовь… Будемте один за всех, все за одного… Меня все любили, как я был помоложе. Вот и жена мне говаривала: «Хороший ты парень, Ион, страсть какой хороший. Только люди этого не понимают. Достался мне подарок, деваться некуда. Я тебя люблю, какой ты есть». Слышите, братья: «Люблю, какой есть». Это жена, упокой господи ее душу, так мне говаривала: «Люблю, какой есть». Правда и то, что я был помоложе, не без этого… Смотрите, матушка природа как оживает… Хоть и скверик, далеко до гор и до синего моря. Почки, бутончики, и трава зазеленела. Снова зеленая трава, братья! Ну не радость ли? Так давайте же радоваться, давайте кричать во весь голос, оповестим землю, оповестим небо, оповестим космос! Пусть и в космосе знают: трава зеленеет, братья! Трава наша, насущная, как хлеб. Когда весна, разве хочется есть? Ты воздухом сыт, такой он свежий и вкусный, на что тебе брюхо, когда солнышко светит? Не прячьтесь от солнца, не сторонитесь травы! Как хорошо! Душа в душу со всем светом. С круглой землей. Господи, сколько счастья! Я недостоин, недостоин. Я ничто, я всего лишь человек, ей-богу, ей-богу, я не стою такого счастья. Моя бедная слабая душа не выдержит… А дети, посмотрите на детей! Они бегают, они играют, они смеются. Пусть их бегают, пусть рвут цветы. Позволим им рвать цветы, почему мы им никогда не позволяем? Поставим таблички во всех парках: «Ходите по траве! На здоровье!» Хотя бы на недельку. Братья, братья, я люблю вас!

Как говаривала моя бедная жена…

Он сел на скамейку, расстегнул пиджак, вынул сверток с краюхой хлеба и куском брынзы и тихонько принялся за еду, улыбаясь каждому прохожему:

— Весна, брат, здравствуй!

Люди проходили мимо, прибавляя шаг, глядя с неприязнью, брезгливо. Тунеядец. С утра уже готов. Позор какой. Почему не примут меры?

— Весна, братья и сестры. Здравствуйте! — отвечал он с улыбкой, как будто его осыпали не бранью, но дарами.

Солнце стояло сзади, облокотясь на его плечи.

— Кореей у нас вообще-то занимался такой Дину. Он все провернул от начала до конца. Проекты — его. Переговоры с заказчиком — на нем. Партнеров уламывать — тоже он. «Электроника» только все визировала, как поставщик… И вот является он ко мне со своими бумажками, тут-то я его за грудки, дескать, а обо мне, дорогой товарищ, ты не подумал? Я, правда, до этого Кореей не интересовался. Да и дела с ней были запущены. Так что Корею я ему предоставил — и вдруг получилось. Врать не стану, уладил он все отлично… Я возился с бельгийцами. Пришлось поездить. Строительство было в самом начале. То в Антверпен, то в Стрежа-Кырцишоару, мы там предполагали разместить объект, чтобы поближе к Дунаю… Когда Дину явился ко мне на подпись, я уже вполне созрел для Кореи… Что ему оставалось, Дину-то? Мы слишком давно были знакомы, чтобы он мог мне отказать. Так если подумать, я лет десять заведую КБ… Деваться ему было некуда, он меня включил в список на Корею… Поехал в «Электронику», завизировал… Хороший парень… Мог бы и я сам, конечно, но эти, из «Электроники», знаете, привыкли работать непосредственно с ним. Он все хлопоты на себя взял, я вам уже говорил. Ну, до этих пор все шло ничего. А дальше — нужна виза замдиректора. И тут — гром среди ясного неба, он меня вызывает на ковер. «Молодцы, ребятишки, выбили себе Пхеньян, а я тут сиди и отвечай за то, что мы напортачили в Кымпулунге и в Ораде?..» Что ж, его тоже можно понять. До пенсии всего ничего, а ни разу не был в Азии… Не скажешь же: выходите спокойно на пенсию, без Азии перебьетесь? Это было бы жестоко. Я отвел Дину в сторонку и объяснил ему ситуацию. Просто, по-человечески… Ему пришлось проглотить пилюлю. Куда нам тягаться с начальством? У начальства нюх, оно своего не упустит. Вместо того чтобы посылать тех, кто действительно занимается проблемой. Тут ведь вопрос компетенции… Дину сначала кривился, и так нас, дескать, уже шестеро, потому что эти, из «Электроники», тоже кого-то вставили. И без представителя главка нельзя обойтись, плюс один из министерства для координации, плюс две переводчицы, одна немецкая, другая французская, поскольку мы летим через Москву с пересадкой… Все-то он, этот Дину, знал, просто чудо… Но по моему настоянию все-таки пошел в «Электронику», попросил, чтобы включили в список шефа. Они — тыр-пыр, но деваться некуда, включили. Я было успокоился. Больше вроде никаких загвоздок быть не могло. Все вроде по форме. Бумаги пошли в министерство. Ну, список составляется, естественно, в порядке должностной иерархии, так что Дину поставили в хвост. Хотя, конечно, он, это я и сейчас скажу, один провел всю предварительную подготовку и, разумеется, досконально знал дело. Это несомненно. Никто из нас, я вам честно признаюсь, ничего не смыслил, все ключи были у Дину. И вот — ждем мы решения, а тем временем по своим каналам узнаем, что возникли трудности: слишком большое число специалистов на одну командировку. В конце концов решили сократить двоих товарищей. Одного от «Электроники», одного — от нас. Ну, и чтобы не было ненужных разговоров, обид… Да-а, знаете, как бывает, все мы люди… Надо было спасать коллектив от разброда… Так что пришлось отказаться от Дину. Тем более — он стоял последним в списке. Мне было его искренне жаль… И эти, из «Электроники», тоже урезали одного инженера, напарника Дину… С ним и так не знали, что делать: разведен, платит алименты, куда его такого? Ну, а мы, каково нам было ехать без Дину? И шеф, и я понимали, что без него нам не обойтись. Попробовали даже возражать, но нас поставили перед выбором: либо Дину, либо один из нас. Пришлось, по справедливости, заткнуться… Принялись мы тогда за Дину. Встретились с ним несколько раз, то у меня дома, то у шефа, а то, знаете, если на работе, пойдут толки. Любопытных-то у нас хватает… Я зубрил, как в школе, записывал, чтобы ничего не забыть. Если они скажут то-то и то-то, мы им — то-то и то-то. Если они так-то и так-то, мы их вот так и вот эдак. Целый воз вариантов, Дину все продумал. Отличный был инженер этот Дину, дело свое знал. И с характером: твердый характер, волевой, трансильванский, что называется. Ну кто другой проявил бы такую выдержку в сложившейся ситуации?.. Я себе пообещал, что привезу ему оттуда что-нибудь симпатичное… Правда, ничего как-то не попалось… Мне действительно было его очень жаль. Хотя Дину держался прекрасно, а я как будто перед ним заискивал, не знаю почему. Это перед подчиненным-то! Когда мы вернулись, через шесть месяцев, Дину от нас перевели. Мне объяснили, что была реорганизация и нескольких специалистов главк перераспределил по горячим точкам индустрии. Так что Дину направили в Балш, я его с тех пор и не видел. То есть он к нам заходил как-то под Новый год, но я как раз уезжал с делегацией. В Копенгаген… Это вы сказали — «Корея», я и вспомнил… Если бы вы знали, как там красиво по утрам. Солнце мягкое. Ласковое до невозможности. Американцы их бомбили, изранили город, но раны затянулись. Ничего не заметно. И всюду цветы!

Когда меня впервые укусила собака, у меня были билеты на «Тристана и Изольду». Пришлось отказаться от театра и выслушать заверения одного доброхота, что ничего худого не случится, если я пройду курс известных инъекций в живот. Я отправился в соответствующий Центр, талончик был выдан, карточка заведена, консультация с дежурным врачом пройдена, и таким образом я поступил в распоряжение медицинского персонала. Целую неделю у меня маковой росинки во рту не было.

Пришлось круто, но я выжил. Великий ученый Пастер и моя ярко выраженная воля к жизни позволили человечеству вздохнуть с облегчением: уф! еще один индивид спасен и возвращен обществу.

Во имя гуманизма и всеобщего блага.

Я исходил благодарностью к человечеству.

Спасибо! Спасибо! Спасибо!

Человечество смотрело на меня снисходительно и пожимало плечами. Только один раз меня спросили: «Что это с вами, гражданин?» Я попытался объяснить интересующемуся суть моей радости и моей признательности, но он не стал слушать. Произошло недоразумение.

Потом я узнал, что маркиз де Сад вовсе не был садистом. Напротив, он был мученик идеи. Некоторое время провел в изоляции. В полной. В его время не было отелей и блочных многоэтажек. Поэтому он жил больше по тюрьмам.

Когда я был в Сиднее, в краю кенгуру, меня поселили в одном отеле неподалеку от оперного театра. На берегу океана. Как это все называлось, не помню. Так или иначе, но в тот сезон не давали «Тристана и Изольду».

С утра я ходил по делам, а вечером гулял по набережной, слушая шум волн в темноте и тумане. «Ночь ступала на ножах». Мне было страшно возвращаться в отель. Я остался при убеждении, что Вагнер родился в Австралии, — ложное убеждение, как оказалось после.

Номер мне отвели большой и светлый, хотя и без телевизора. Мелочь, но меня она обескуражила. «Как можно жить в гостинице одному и без телевизора?»

Я задал этот вопрос в бюро обслуживания, мне ответили, что по заказу было без телевизора, но если я желаю, нет проблем, мне немедленно его доставят. «Да нет, спасибо, это я так…» — ответил я, нащупывая в кармане командировочные в свободно конвертируемой валюте.

В Австралии меня не укусила ни одна собака и все прошло нормально, хотя у ночей были голые и холодные стены.

Мне недоставало друзей, и я во множестве отправлял домой открытки с дикой собакой динго. Даже тем, кто чинил мне препятствия при выезде. Слава богу, мне было ради кого жить.

Я вернулся на родину счастливый, что наконец-то соединюсь с семьей и друзьями. Я привез для каждого по милому пустячку, и жизнь больше не казалась мне как в отеле.

«Тристана и Изольду» мне удалось послушать только в следующем сезоне, вместе с женой. Она была бесконечно довольна, что может по этому случаю справить себе новое платье.

Разъезжая по командировкам, я понял, что надо избегать жить в отелях и ходить на оперы Вагнера.

У меня нет призвания к одиночеству и героизму. Меня страшат голые стены и певцы со слишком зычными голосами.

Теперь из поездок я каждый вечер звоню жене, сколько бы это ни стоило, просто поболтать. Ее потрясает такое внимание, и она платит мне заверениями в своей совершенной преданности. Как тут не растрогаться, как не смотреть в будущее с надеждой!

Фамилия: Стэнеску.

Имя: Тудор Богдан.

Возраст: тридцать четыре года.

Место жительства: Бухарест, ул. Венеры, д. 8, кв. 2.

Образование: Бухарестский строительный институт.

Место работы: Бухарестский ремонтный завод.

Внешние данные: рост — 1 м 84 см, телосложение атлетическое, вес — около 80 кг, глаза голубые, волосы светлые, черты лица правильные. Одним словом, красавец мужчина. К тому же играет в волейбол за республиканскую команду второй лиги. По непонятным причинам то отпускает короткие усики, то начисто их сбривает.

Характер: вспыльчивый, заносчивый, тщеславный. Легко переходит от оптимизма к пессимизму и наоборот. С виду груб и суров, но под непробиваемым панцирем скрывается сентиментальная натура.

Дополнительные сведения: стрижется коротко. Иногда может здорово напиться и тогда сквернословит. Работал на стройках в Банате и Кришане. Был женат, детей, однако, не завел. Жена ушла от него, прихватив с собой жилплощадь бывшей свекрови, то есть его матери. Последней пришлось переселиться в однокомнатную квартиру в доме второй категории в Рахове[7]. А если ты преподаешь такую древность, как латынь, да и сама к тому же не первой молодости, то начинать жизнь заново, даже и в хорошем районе, уж поверьте, совсем непросто. Там и знакомых-то нет никаких, с кем можно душу отвести. Тут уж что в Рахове, что в новой квартире на окраине, где-нибудь в Ватра-Луминоасэ, — все едино. Это случилось несколько лет назад, понемногу все утряслось, но неприятный осадок, что ни говорите, остался.

Сам Тудор Богдан теперь живет неподалеку от церкви Сильвестру, в маленькой комнатушке с окнами во двор-колодец. У него нет ни ванной, ни кухни. «Удобства» во дворе, рядом со складом. Но его и дома-то почти не бывает. Спит он при свете. «Иначе крысы замучают…» Кофе варит на плитке. «Все имущество я ей оставил. В тот момент мне не до того было…» Белье относит в прачечную. В свободное от основной работы время Тудор Богдан подрабатывает — преподает технологию стройматериалов в индустриальном лицее. Одним словом, парень серьезный. Директор ценит его, он и сам человек неболтливый — о Тудоре Богдане мало кто чего знает, да это и к лучшему.

События разворачиваются в троллейбусе. Обычном троллейбусе, как две капли воды похожем на другие. Такие ежедневно, тринадцать на дюжину, скатываются с отечественных конвейеров. И пассажиры в нем едут самые рядовые, с будничными лицами, каких можно встретить в любом из этих образцов современного транспорта.

Народу едет мало. Человек десять. Ну, предположим, двенадцать. Девушка в коричневых вельветовых джинсах и белых кроссовках; подвыпивший смуглый парень в джемпере с надписью «BERKELEY UNIVERSITY»; Тудор Богдан, с тем же усердием поглощающий новости газеты «Народный спорт», с каким ученый архивариус корпит над пожелтевшими манускриптами; две преисполненные достоинства домохозяйки, самозабвенно перемывающие кости знакомым; пенсионер с внучонком; двое мужчин с «дипломатами» — типичные представители современной городской действительности; мамаша с двумя детьми, один из которых захлебывается криком. Ну что, пересчитали? Кажется, уже больше десяти.

Мы забыли про шофера. Значит, всего тринадцать. Из суеверия добавим еще одного пассажира, от себя.

Подвыпивший парень подсаживается к девушке в вельветовых джинсах и с увлечением ей что-то нашептывает. На чистом румынском языке, прекрасном и сладкозвучном, в ответ раздается слегка раздраженное:

— Отстаньте!

Девушка перемещается в середину троллейбуса и усаживается как раз напротив Тудора Богдана, не придавшего ни малейшего значения этому факту. Чего ради он станет вмешиваться в чужие дела?

Троллейбус плавно катится по привычному маршруту. Юный франт не собирается отказываться от своей затеи и топает вслед за девушкой. Он уже готов пуститься в пространные объяснения, но девушка отталкивает его, за что и получает грубое оскорбление в свой адрес. Почти по матери. Вне себя от негодования она перебегает вперед. Для того чтобы наш сюжет и дальше спокойно развивался, мы должны представить, что троллейбус длинный, гармошкой.

Одна из домохозяек вступается за девушку, но парень и ее, как говорится, обкладывает. Страсти накаляются. Тудор Богдан невозмутимо читает газету.

Настала очередь одного из мужчин с «дипломатами» выступить с речью от имени всех мужчин с «дипломатами». Но дерзкий парень и не думает скрывать свое истинное лицо.

— Ты, дядя, наверное, давно кулака не нюхал, — угрожает он.

Народ начинает нервничать. История, скажем сразу, нетипичная. В общественном транспорте у всех на глазах сопливый нахал ваньку валяет, и никто не может его образумить. Тудор Богдан поверх газеты наблюдает за событиями. Он уже не читает, но ему и в голову не приходит вмешиваться. А с чего это, собственно, он будет в чужие дела нос совать? Его что, кто-нибудь трогает? Нет. Он, конечно, читал, как надо вести себя в подобных случаях. Да мало ли что пишут. Вот он и сидит себе помалкивает, едет на тренировку.

Парень, что положил глаз на девушку в кроссовках, опять пытается ее обнять. Его так и распирает от нежности.

«Просто неслыханно! Неужели никто из пассажиров не может справиться с этим нахалом?» — воскликнет с негодованием усердный читатель, любитель литературы. К примеру, мать трех дочерей, обладающая феноменальным чутьем на всякого рода скандалы, в которых общественность принимает самое горячее участие и неизменно восстанавливает справедливость. Но вся беда в том, что читатель, пусть даже самый образцовый, остается всего-навсего читателем и не в силах повлиять на ход авторской мысли.

— Пустите! — громко отстаивает свою независимость девушка, вырываясь из цепких объятий агрессора. В пылу борьбы она нечаянно задевает сумочкой по лицу Тудора Богдана. А вот это ему уже не нравится. Он спокойно себе сидит, никого не трогает, зачем же впутывать его в какую-то историю?

— Что же это вы, девушка…

— Извините, я не нарочно, но вы же видите, я не могу справиться с этим типом…

Ну ладно, хотя бы извинилась, и достаточно вежливо, особенно если учесть, что положение ее весьма неустойчиво. Парень-то буквально повис на ней. Не пора ли Тудору Богдану вмешаться? Девушка косвенно попросила его о помощи, ведь и он как-никак мужчина. И если бы речь шла о его жене или подружке, он уже давно пустил бы в ход свои железные кулаки.

Как в кино, следует обмен взглядами. Тудор Богдан — девушка, девушка — хулиган (и где он так набрался с утра?) — Тудор Богдан.

— Ты чего к ней пристаешь? — наконец-то нехотя басит Тудор Богдан.

Его вмешательство напоминает политику США в первую мировую войну. Видно, что ему не нравится все происходящее, но у него и своих забот полон рот.

Ответ парня может служить первоклассным образцом городского фольклора, который разве что филологи высшей квалификации способны изучать без смущения. Однако Тудор Богдан не принадлежит к миру ученых — этнологов и лингвистов. Ему тридцать с лишним, он разведен, к тому же в последнее время настроен довольно мрачно. О своей матери он не слишком заботится. Живут они врозь, видятся редко, но слово «мать» для него свято. И такого оскорбления он не в силах стерпеть. Тудор Богдан резко срывается с места и, как разъяренный бык, бодает обидчика в шею, нанося ему одновременно удар в солнечное сплетение. Атака оказывается столь же неожиданной, как бомбежка Пёрл-Харбора. Правда, теперь поговаривают, что Рузвельт все же был в курсе. Парень падает как подкошенный, и Тудор Богдан пару раз пинает его носком ботинка, приговаривая: «Мразь… падаль…» Троллейбус тем временем подходит к остановке, двери открываются. Парень вылетает на мостовую, словно мешок с кукурузой, сброшенный ночью с товарняка лихими ворами.

Все происходит так быстро, что никто и глазом не успевает моргнуть. Шофер захлопывает двери, и машина катит дальше. Все пассажиры как сидели, так и сидят. Через две остановки конечная. Там неподалеку спортивный зал, куда Тудор Богдан едет на тренировку.

Троллейбус шуршит по асфальту, а пассажиры вдруг разом притихли. Где-то позади подвыпивший парень, ощупывая подбородок, пытается встать и со злостью плюет вслед троллейбусу.

(Повеселее ничего не нашлось для рассказа?)

— Переборщил ты, парень… — нарушает молчание одна из домохозяек. Ей явно не терпится прокомментировать выходку Тудора Богдана, хотя тот еще и сам толком не осознал, что же произошло.

Девушка в вельветовых джинсах и белых кроссовках как ни в чем не бывало восседает на переднем сиденье. Она и ухом не ведет, сосредоточенно рассматривая сквозь лобовое стекло городской пейзаж. Делает вид, будто только что здесь очутилась.

— Ты же мог ему и голову проломить, тихонько подхватывает мужчина с «дипломатом». И рассказывает похожую историю, когда кто-то при падении разбил себе голову.

— Тебе следовало просто предупредить его, а ты ввязался в драку и изувечил бедного мальчика, — замечает сердобольная мамаша с ребенком на коленях. Она укоризненно смотрит на Тудора Богдана.

— Да он и сам такой же хулиган! Вот вам и современная молодежь.

— А я считаю, он правильно его отколошматил, — выражает свое особое мнение пенсионер у окошка.

Ну и наглый народ! Теперь все с жаром защищают распоясавшегося хулигана. Впрочем, у нас всегда найдутся бесплатные адвокаты.

— Как же мы воспитаем нашу молодежь, чему ее научим… Что за пример ей подадим?

Тудор Богдан ушам своим не верит. Этот тип приставал к девушке, и никто слова поперек не сказал. А за что, спрашивается, обругал его по матери?

— Нет такого закона, чтобы каждый сам наводил справедливость… Куда же мы докатимся в таком случае, если каждый из нас…

Он поставил наглеца на место, а они цепляются к нему и ни больше ни меньше как обзывают хулиганом.

Так ему и надо. И чего влез? Как будто сам не знает, чем все это обычно заканчивается. Он всегда внушал себе, что его хата с краю, и все-таки влип в историю. Да к тому же еще и виноватым оказался.

— А ты из молодых да ранних, — бросает ему напоследок мужчина с «дипломатом», сходящий с передней площадки следом за девушкой в вельветовых джинсах. Она и взглядом Тудора Богдана не удостоила, не то чтобы поблагодарить. Как будто не он защитил ее от хулигана.

Нет, Тудор Богдан отказывается что-либо понимать. А чего ему, собственно, понимать? Он едет на тренировку, только и всего. И, кажется, приехал. Все пассажиры уже успели разбежаться в разные стороны. И про себя, как уж водится, продолжают муссировать случившееся. Шофер сидит расслабившись, покуривает. Он сочувственно разглядывает Тудора Богдана.

— Конечная. Не горюй, парень. Такова жизнь. Не принимай близко к сердцу!

Тудор Богдан засовывает руки в карманы кожаной куртки спортивного покроя. Куртка ему очень идет. Местами она уже потерлась, но все равно он к ней привык. Куртка подчеркивает его атлетическую фигуру.

В витрине продовольственного магазина он замечает новые красивые этикетки.

— Что это? — осведомляется он у знакомого продавца. Тудор Богдан парень вежливый и всегда угостит хорошей сигареткой.

— Это не для вас… «Слеза Овидия»… Чересчур ароматное вино, только для дам… Могу предложить вам «Кодаркэ» или «Фетяску из Тырнавы».

Бутылка летит в сумку с надписью «BRITISH AIRWAYS», где вперемешку лежат носки, свитер, тенниски, тренировочный костюм и целлофановый пакет с куском корейки и буханкой хлеба.

Тудор Богдан не забыл и о сигаретах. После тренировки он всегда крепко спит. Даже при свете лампочки.

Холодно. На улице заледенел снег. От его мертвенной белизны у них озноб по коже. Можно ли их в чем-то упрекнуть? Да и стоит ли задавать этот вопрос?

Тишина. Только фортепьянные аккорды рассыпались по дому и, словно от испуга, вновь слились.

Чего им бояться и кого?

Книги на полках тесно прижаты друг к другу, почти как люди в своих клетках. Квартира к квартире, дом к дому, улица к улице. Иногда жизнь становится скучной, как нудная книга.

На окраине города над заснувшим полем мечется сбившаяся с пути пурга.

— Хочешь кофейку?

— Уже поздно. Надо пораньше заснуть.

— Хорошо, как хочешь.

Обычный зимний вечер, согретый теплом калорифера и уютными аккордами фортепьяно. Первая пластинка альбома.

Гизекинг[8].

Она вяжет. Он читает «Возвращение автора»[9].

Он курит. Она улыбается.

Камю писал все как было. Монография Херберта Л. Лоттманна скрупулезно точна, слегка категорична, как протокол допроса, почти как о Прусте у Пэнтера[10].

Рукав к свитеру готов.

— А ты не хочешь почитать?

— Я слушаю музыку, может быть, попозже.

Он хотел бы оторваться от книги.

Это их жизнь. Только бы не впасть в заблуждение. Что в жизни важнее, чем осознание самих себя? Люди отличаются друг от друга числом прожитых лет, везением. Но лишь избранным дано нащупать четкий контур жизни. Они не из тех. Живут как все. Прозябают. До каких пор? Есть ли предел?

А время течет. Уходит в песок. Стекает, как яд. А порой льется впустую.

Жизнь. Жизнь.

Пластинка кончилась. Они прослушали альбом до конца.

Густая, вязкая, гнетущая тишина. Страшно ли им? Оба уткнулись в книги. Ничего не происходит.

Вздыхают. Слышно тиканье часов. Тик-так. Только и всего.

Он открывает окно, чтобы проветрить.

— Не стой у окна, простудишься…

Вероятно, в этом мире кто-то любит его. Эта любовь могла бы стать для него очень важной. Поглотить его. Ну и что из этого?

Они не решаются объясниться друг с другом. Книги уснули, плотно завернувшись в обложки. Что сквозь них увидишь? Что-то, как призрак, проскользнуло между ними. Зима, холод, кто бы это мог быть?

— Закрой окно, ты уже проветрил.

Он захлопывает раму. Почему так тихо? Что случилось с соседями? Ничего не слышно.

Зима все сковала. Но и она пройдет. Вечная смена. Абстрактный поток, независимый от времени. Вакуум. Кто сказал, что женщину нельзя завоевать абстракциями? Прошлое тянется следом со всеми воспоминаниями. Прогуливается перед лицом настоящего. Цепляется за будущее. Все распадается, исчезает всякая достоверность, блики пробегают по блестящей поверхности зеркала. Уже поздно. Они ложатся.

— Купи завтра лампочки. Одна опять перегорела.

Ночная комната холодна и пуста. Они прячутся от ночи. Невозможно питаться только неопределенностью. Существуют доверие и убеждения. Безысходность не может служить путеводным маяком.

Возможно, завтра они будут больше любить друг друга. Возможно, завтра они прослушают второй альбом, а он закончит «Возвращение автора».

Впрочем, авторы никуда и не уезжали. Они всегда были там, где им так удобно, — в тексте. А не написать ли «Против Сент-Симиона»?

Из их библиотеки пропала одна книга. Но они не помнят, какая именно.

В ее внешности не было ничего такого, что обычно привлекает внимание мужчин, — ни крутых бедер, ни высокой груди, ни стройных ног, ни соблазнительной пухлости. Худенькая, с маленькой головкой и телом подростка. На лице застыла испуганная улыбка — то ли от жизненных разочарований и меланхолии, то ли от безнадежного одиночества.

Она сидела с отрешенным видом на скамейке в парке. Бежевый комбинезон красиво контрастировал с голубизной скамьи. Со спины она походила на экзотическое декоративное растение. Времена ее юности давно миновали, но она по-прежнему распускала по плечам длинные рыжеватые волосы, чем неизменно вызывала потоки остроумия у проходящих школьников.

Одинокая женщина на скамье. Обмелевшее озеро; безлюдные, усыпанные листвой аллеи; болезненно тусклые лучи уже готового померкнуть солнца. Гуляющих мало. Зато мыслей много.

Она привыкла никогда не заходить слишком далеко в своих желаниях, трезво учитывая реальные возможности. И это казалось ей естественным. Зачем же лезть из кожи вон? Но за последнее время в ее мироощущение вкралось нечто новое. Она вдруг с болью ощутила свое невезение, прахом пошедшие мечты. Откуда взялось это чувство? Она не могла докопаться до причины. Душевное равновесие, давшееся с таким трудом, пошатнулось. И это угнетало ее. И ведь она отнюдь не слыла уродкой, жила в достатке. Впрочем, кто сейчас гоняется за богатством? Теперь каждый старается отыскать хоть частицу душевного тепла и нежности, как будто наш странный двадцатый век лишил людей самых естественных проявлений чувств. Могла ли она кого-то согреть?

И все же она не считала себя неудачницей. Она даже знала, что такое успех. Что же случилось с ней теперь?

Она была артисткой. Но только не такой, что выходят на сцену театра. Она была воздушной гимнасткой в цирке. Что ж, занятие не хуже всякого другого. Пожалуй, чуть больше риска. Задумывался ли кто-нибудь над тем, что значит стремительно пролетать в воздухе на двадцатиметровой высоте и чувствовать под собой пропасть? Местом ее работы и была пропасть.

Голуби постукивали клювами о камешки на аллее. Что им известно о тройном сальто? Порою люди завидуют голубям, их спокойной жизни. А что, если превратиться в птицу?

Голубю ничего не стоит перелететь с одной трапеции на другую. Но такой номер был бы слишком банальным. Зрители жаждут, чтобы у них дух захватывало. Они и платят за то, чтобы пощекотать себе нервы, отвлечься от забот. Одни лишь дети воспринимают цирк всерьез.

Она потянулась было за сигаретой, но раздумала. «Не следует курить на виду у всех…» То был один из последних внушенных ей матерью предрассудков. Как выяснилось, все остальные добрые советы также не стоили ни гроша. Быть вежливой, скромной, порядочной. Никогда не выходить за пределы разумного. Все окружающие признавали в ней множество достоинств… Почему же с недавних пор она начала сомневаться — нужны ли они? Мама позабыла открыть ей секрет счастья.

В чем же оно?

Сомнения будоражили ее. Кто знает, возможно, на самом деле она вовсе и не порядочная, скромная и вежливая. Что, если она злая, наглая, жадная и тщеславная? Как жить тогда?

Каждый человек видит другого по-своему.

Она сидела на лавочке в парке и мучилась. Возможно, улыбка случайного прохожего приободрила бы ее. Ведь так естественно — улыбнуться женщине, одиноко сидящей в парке.

Вечером предстоял очередной спектакль. Ее номер требует предельного напряжения. Физически она чувствовала себя превосходно. И все же этого было мало. Что-то исчезло. Она словно потеряла частицу себя. Взамен же в ней будто зародилось новое, непонятное существо, взбунтовавшееся против привычной, устоявшейся жизни. Она боролась с ним и не могла справиться. Существо вырывалось из рук, ускользало из-под контроля разума.

Появилась неуверенность.

Почему? Откуда?

Сомнение порождало страх. Чтобы избавиться от него, она должна была что-то изменить в своей жизни.

Что именно?

Там, вверху, под куполом, никто не протянет ей руку помощи. Там она одна, наедине со своей жизнью. Жизнь цепляется за ее руки и доверяет надежности ее мышц. В воздухе не приходится рассчитывать на поддержку любимого человека, детей или старых друзей.

Под куполом она одна. Но разве только там? Как избавиться от неуверенности? Как?

Вот что мучило ее. А прохожие в парке видели женщину, одиноко сидящую на скамейке.

Только и всего.

Тазлэу. Старинный монастырь, основанный еще Штефаном Великим. Только на страницах Пруста можно встретить нечто подобное. Ржавое солнце Паллади и величавость небес, как своды Палладио[11]. Стройные ряды высоких и горделивых елей поддерживают вселенский купол над нашей суетной землей. Развалины келий. Кошка. Незрелые яблоки. Безлюдье. Словно картина фламандской школы.

Пузатая колокольня — просторная, как постоялый двор в Трансильвании. Стебельки травы. Наглухо запертые двери. Но в окнах виднеется кухонная посуда, значит, и здесь живут люди.

Мысли путаются.

Респиги[12] был учеником Римского-Корсакова.

Разумовский стал графом, оттого что императрица влюбилась в статного крестьянина. Неужели и в тот день над полем сияло солнце?

Сохранилось ли в памяти человечества название древнего племени, чей боевой клич был: «Тхалатта! Тхалатта!»

История забыла о них, и никто не ведает, где они захоронены. Пожалуй, мы кое-что знаем о Ксенофонте. Или воображаем, что знаем.

Как глупы порою бывают люди. «Ну и уморил ты меня», — загоготала на весь рынок в Биказе ядреная бабенка, когда ее спутник, вероятно муж, робко заметил, что она выбрала незрелый арбуз.

«Нежелание сделать карьеру — это не доблесть», — заявил однажды Ханс Магнус Энценсбергер[13]. И не все в этом мире напрасно: вера в людей; время; длинный зал ожидания.

Я заснул бы в сиянии нашей собственной нежности.

Прохожу мимо казино, и течение моих мыслей меняется.

Они неразлучны. Случай и колесо Фортуны. Хотя и существует неотвратимость Рока.

Будет сырой вечер. И длинноногая девушка в туфельках на низком каблучке в неясном свете сумерек. Реальные образы на излете фантазии.

Дебюсси, «Имаж», Дезире Энгельбрехт где-то в долине Милков, в Андрейашу[14]. Газ, рвущийся из-под земли, — живой огонь. Снег и ветер прибивают пламя. Но приходят новые люди и разводят свой костер. Прекрасные юноша и девушка, озаренные вспыхнувшим в них чувством. Так было суждено, чтобы известный профессор шагал здесь с котомкой зеленой фасоли. Еще одно свидетельство современного нонконформизма.

Кто же в пылу сражения восклицал: «Тхалатта! Тхалатта!»?

Кто родился? Кто умер? Театр, актеры?

Все зыбко. Одни лишь условности. Литература.

Реальность рассыпана. Остается по крупинкам собрать ее.

Возможно, если бы в основу рассказов легли случаи, действительно имевшие место в жизни, это облегчило бы мою задачу, да и читателю, наверное, было бы интереснее. К тому же это позволило бы мне впоследствии дополнить их множеством важных подробностей, ведь когда у того, что описываешь, существует прототип, за рамками произведения остается множество деталей, которые из соображений художественности не могут быть включены в него. Детали эти оставляют в душе автора некий след, и он чувствует себя так, словно предпринял рискованное и полное приключений путешествие, которое оборвалось до срока.

Закончив работу над этой книгой, я считал, что мне удалось закрепить в ткани повествования свое понимание жизни, и всерьез опасался, что в дальнейшем писать мне будет уже не о чем. Насколько мне известно, некоторые авторы так и оставались пленниками первой своей книги, навеки приговорившей их к молчанию. Может быть, именно поэтому я долго не решался перечитывать эту книгу. Я вновь прочел ее только год спустя; мне показалось, что у меня в руках путеводитель прерванных дорог (существует ли на самом деле подобный путеводитель?), и было такое чувство, словно на карте жизни, еще недавно столь полной, осталось (или же появилось) бесчисленное множество белых пятен, о которых я не имел ни малейшего представления, но которые должен был изучить.

В ноябре по селу поползли слухи: будет амнистия.

А весной вернулись несколько мужчин; они стыдливо натягивали на уши береты или нахлобучивали шляпы по самые брови, стараясь спрятать свои бритые головы.

Эмилия специально ездила в Бухарест, к адвокату; он сказал, что на Паула эта амнистия не распространяется. Однако каждое утро по дороге в школу она подолгу стояла возле станции, всматриваясь в лица пассажиров, прибывших двенадцатичасовым поездом. Почему-то она надеялась, что если Паулу суждено вернуться, то приедет он именно этим поездом. За четыре года непрерывного ожидания эта надежда окрепла и превратилась в уверенность.

Во время весенних каникул она отпросилась с работы на два дня и поехала к нему — на свидание. Ночным поездом. Не желала она видеть средь бела дня эту колючую проволоку, насыпь из песка и вышки с часовыми.

В пустом купе стоял затхлый запах клеенки, протертой на скорую руку. Единственный попутчик — лицо его невозможно было разглядеть в тусклом синеватом мерцании ночника — битый час докучал ей, пытаясь завести разговор. Что-то в его вкрадчивых интонациях и нарочито плавных движениях насторожило Эмилию; она почувствовала, что спать нельзя — он тут же начнет распускать руки. Она застыла в напряжении, неотрывно глядя в окно, пока он не захрапел; так храпят старики — захлебываясь, точно в приступе удушья; в горле у него что-то страшно клокотало и свистело. Несколько минут Эмилия боролась с желанием зажать ему рот.

Она вышла из купе в коридор, опустила фрамугу и стала смотреть на желтеющие вдали огоньки деревень, разбросанных там и сям по степи. Достала из сумочки сигарету. Затягиваясь, Эмилия складывала губы трубочкой и легонько прикасалась к ним пальцами — как будто посылала кому-то воздушный поцелуй. Наконец поезд остановился на знакомом полустанке: низенький, выбеленный известкой домишко, узкая платформа, неверный свет фонарей. Она подошла к скамье — единственной на платформе. Из темноты, пахнущей машинным маслом, словно ночные мотыльки на свет, одна за другой выходили, осторожно ступая по шпалам, женщины — с сумками и свертками, как и она. Среди них выделялась высокая, статная крестьянка, с ног до головы в черном и в повязанном по-старушечьи домотканом платке.

На платформу поднялись и несколько мужчин; они смущенно озирались, делая вид, что случайно затесались в толпу женщин. Какой-то парень в выцветших джинсах и грязной болоньевой куртке ни с того ни с сего вдруг залихватски свистнул. Пронзительный свист разорвал тишину ночи; все обернулись. Парень втянул голову в плечи и съежился.

Женщины сбились вокруг той, в черном, и начали шушукаться — как все деревенские, они уже успели перезнакомиться.

Эмилия, забившись в угол скамьи, смотрела на них и курила. Сигарета впитала запах ее духов. Странно, прожив целых десять лет в деревне бок о бок с такими же, как эти, женщинами, она так и не сумела стать для них своей. Для них она была всего лишь учительницей французского в школе, где учились их дети. То-то и оно — из-за детей пропасть между ними только росла.

Пошептавшись еще немного, женщины тронулись в путь; высокая не старалась идти впереди всех, но ясно было, что она у них за старшую. Эмилия отбросила окурок и побрела вслед за всеми. У конца платформы она оглянулась — мужчины шли в ту же сторону.

Паул явно брился второпях. Порез на щеке был залеплен кусочком газеты; сквозь бумагу проступила капелька крови.

Увидев Эмилию, он машинально, по привычке смахнул с рукава невидимую пылинку. Эмилия невольно зажмурилась. Она так и не смогла привыкнуть к этой тюремной робе на нем. Они сидели лицом к лицу, разделенные тяжелым длинным столом. Вдоль стен, сжимая винтовки, стояли охранники.

Оба молчали, пока вокруг не раздались первые робкие голоса. Эмилия прикурила сигарету и через стол протянула Паулу, вопросительно глянув на солдата за его спиной. Тот, зевнув, нехотя кивнул.

— Как добралась? — спросил Паул, жадно затягиваясь.

Эмилия торопливо закивала в ответ. Во рту у нее пересохло; стараясь проглотить комок в горле, она не могла вымолвить ни слова. Паул не должен был видеть ее слез.

Паул снял свою арестантскую шапку, положил на стол и водил по ней ладонью — словно гладил кошку.

— Что новенького в деревне? От этой сигареты духами несет…

Эмилия сунула руку в сумку с передачей. Ей понадобилось добрых полторы минуты, чтобы нащупать другую пачку. Она достала сразу две сигареты.

— На днях старший инженер о тебе спрашивал… И председатель тоже… Когда в школу приходил — предупредить, чтобы дети не играли в окопах. Интересовался, что да как у тебя…

— А тот парень, что вместо меня взяли, он как — тянет?

— Тетушка Флорина мне по секрету рассказала, что председатель на него накричал — прямо на собрании, при всех. Он из-за электрички опаздывает на работу.

— Да, такого дурака, как я, теперь поискать — чтоб в деревню насовсем переехал…

— Поговаривают, будто он увольняется. Старший инженер тоже его ругает. В январе опять была драка — из-за Камелии.

— Неужто Пузан все еще с ней?

— Да… А она, как всегда, готова крутить с первым встречным. Пузан и застукал ее с этим, новеньким, в конторе.

— А ты?

— Что — я?!

— Не придуривайся. — Паул пристально смотрел ей в глаза. У Эмилии защемило сердце.

— Зачем ты так…

— Тяжко тебе одной? — Он перевел взгляд на свою арестантскую шапку и, растягивая слова, произнес: — Знаешь, этот чертов бром… Иногда мне кажется, что я уже никуда не гожусь. — Голос у него вдруг сел. — Не желаю я, чтобы обо мне все языки чесали, как о Пузане. Уж лучше развестись.

— Перестань, Паул. Все будет хорошо.

— Только не это, лучше уж развестись. Я тут всякого наслушался. Как подумаешь, ведь и женщины по-своему правы.

Он провел рукой по лицу. Кусочек газеты отклеился. Эмилия смотрела на его щеку. Она была уверена, порез глубокий, пусть и незаметный.

Под потолком стоял табачный дым — хоть топор вешай. Голоса вокруг них постепенно затихали. Только из угла, где сидел парень в куртке из болоньи, время от времени еще доносились выкрики и смех.

— Кто-нибудь еще вспоминает мою аварию?

Эмилия помолчала. За четыре года она так и не поняла, какого ответа ждал Паул, каждый раз спрашивая у нее одно и то же.

— Да вот, Жеан Гаврилеску на днях вспоминал; я тебе забыла сказать — он машину купил! В учительской кто-то завел разговор о всяких происшествиях, тут он и вспомнил о… Он говорит — тебе просто не повезло. Так и сказал: не повезло…

— Плевал я на твоего Гаврилеску! — рявкнул Паул. Те, кто сидел рядом, даже не обернулись. Зато охранник за его спиной сразу же встрепенулся:

— Эй, ты! Заткни хайло!

Понурившись, Паул кусал губы. Такой уж здесь был порядок — или отвечай: «Слушаюсь!» — или опускай голову.

— И дед Пистоль иногда вспоминает, ежели выпьет. А когда трезвый, так молчит.

— А еще что новенького?

— Фрусина в Бухарест переехала. И Мелаке теперь приезжает только по воскресеньям — в футбол с парнями погонять. Говорит, они оба по тебе скучают.

— Плевать я хотел на Пистолеву старуху, а вот как бабка Аурика — не померла еще за четыре-то года?

— Не говори так!

— А кой черт их понес в такую темень, да еще посреди дороги?!!

Она не ответила. Не нашлась, что ответить. Просто прикурила еще одну сигарету и протянула ему.

— А с машиной что? Нашла кого-нибудь, кто толк понимает?

— В сарае она. Я ее половиками прикрыла.

— Дались тебе эти половики! Лучше бы позвала дядьку Фане — мотор прочистить.

Опустив голову, она повторила его слова в первом лице единственного числа.

Повидав Паула, Эмилия почувствовала себя увереннее. Время побежало быстрее. Правда, ей не удалось сказать ему самое главное. Вернее, она не решилась сказать ему это. Ведь Паул и слышать не желал ни о чем, кроме того, что имело отношение к его аварии. Все остальное он считал ерундой. В самом деле, что интересного может произойти с одинокой женщиной, живущей в деревне? С тех пор как он попал «туда», Паул не мог понять, что и «на воле» есть о чем плакать. Бедняга, он воображал, что в селе еще говорят о нем! Словно всем делать нечего, кроме как вспоминать о той аварии. Старший инженер заговорил о нем, только когда она сказала, что едет на свидание. А если бы Паул слышал, каким тоном спрашивал о нем Пузан… Его лучший друг, Пузан! И что бы сказал Паул, если б узнал, что соседки снова называют ее «барышней», как десять лет назад…

А Паул держался так, словно этих четырех лет и в помине не было. Даже вопросы задавал одни и те же.

— Откуда тебе знать, каково это — считать каждый день, — сказал он ей как-то. Может, дни она и вправду не считала, но он-то почти не изменился за эти годы — время словно остановилось для него, у нее со временем были совсем другие отношения.

— А у тебя появились новые морщинки! — заметил Паул на последнем свидании. В его голосе она уловила злорадство. Но ведь и морщинки были той самой «ерундой», как и все, о чем ей так хотелось рассказать. Ей не по силам оказалось вычеркнуть эти годы из своей жизни, а ему это удалось. Она вся извелась от одиночества и ожидания, от этой «ерунды», которую он презирал. Каждый раз, приезжая к нему, она покорно встречала молчаливый упрек в его глазах. Такой же полный тоски взгляд был там у всех — в нем сквозило неосознанное сожаление, что у других есть то, чего они лишены. Но разве она виновата, что живет «на воле»? Зачем Паул мучит ее, вынуждая испытывать вину за то, что она сидит по другую сторону стола? Ничего себе свобода — сидеть напротив него!

В конце концов, если бы не он, она бы наверняка уехала из этой проклятой дыры или по крайней мере нашла бы какой-то выход, например снимала бы квартиру в Бухаресте, а сюда бы приезжала на работу — так делали почти все учителя, докторша и новый инженер, с которым подрался Пузан. За четыре года она просто возненавидела эту жизнь!

С раннего утра и допоздна она была в школе. То вскапывала с детьми пришкольный участок, то репетировала с ними концерт к очередному празднику, но, когда надо было провести урок французского, она, входя в класс, вся сжималась от страха и отвращения. Учебники ей опротивели: она давно знала их наизусть и, читая вслух, нарочно делала ошибки, предоставляя детям исправлять их.

Уроки стали для нее сущим наказанием, избежать которого она пыталась, позволяя ученикам рассказывать ей деревенские сплетни или ябедничать друг на друга.

Однажды после уроков Симона, учительница физики, пригласила Эмилию в гости.

Симона жила в двухкомнатной квартире неподалеку от Северного вокзала. Она была замужем за актером-трагиком и за несколько лет супружества переняла у него излишне аффектированную манеру говорить и страсть к собственным фотографиям. Стены в квартире были сплошь завешены ими. На обороте Симона всегда помечала, где и когда был сделан снимок. Почерк у нее был круглый, со множеством завитушек.

Показав Эмилии квартиру и пересмотрев с ней все свои фотографии, Симона прикатила из кухни сервировочный столик с латунными ножками и без одного колеса; на нем стоял кофейник и бутылка из-под «Чинзано», на три четверти заполненная наливкой из грецких орехов. Столик, с гордостью сообщила Симона, был антикварный. Она купила его в комиссионке. Отсутствие колеса — пустяки, конечно, если умеешь обращаться с такой вещью.

— Серджиу так даже больше нравится… — сказала она.

Кофе был горький. Наливка — такая сладкая, что склеивала рот. Симона посоветовала их смешать.

— Серджиу, правда, не в восторге от ореховой наливки.

Эмилия, хоть и не была знакома с Серджиу, про себя решила, что у него хороший вкус.

— Паул тоже терпеть не может наливки…

Симона заглянула ей в глаза:

— Прости, дорогая, но чтоб мне провалиться, если я тебя понимаю! Ну, сколько ты с ним прожила?

— Три года и восемь месяцев.

— Чтоб мне провалиться, если бы я на твоем месте все еще считала себя замужней. Я бы вряд ли смогла из любви к Серджиу… Понимаешь, о чем я?! Сомневаюсь, что на этом свете существует хоть один мужчина, которого стоило бы ждать…

Что касается мужчин, у Симоны был солидный опыт, и она без стеснения делилась им в учительской. По ее мнению, все мужчины были наделены одним-единственным полезным свойством, а в остальном…

До замужества Симона знала Серджиу всего несколько недель. Во время этого испытательного срока она называла его «мой жених». Впрочем, если не принимать в расчет ее взгляды на мужчин, Симона была замечательной подругой. Продукты для Паула доставала в основном она. Зимой она иногда ночевала у Эмилии в деревне. Они даже спали в одной кровати — так хотела Симона.

Вторая рюмочка наливки уже не показалась Эмилии чересчур сладкой. И фотографии на стенах выглядели совсем по-домашнему. Симона включила радиоприемник и упорхнула в соседнюю комнату — позвонить. «Наверное, Серджиу», — подумалось Эмилии. Она вдруг почувствовала себя лишней. Достала из сумочки часы на браслете. Обратный поезд был только через два часа — из Басараба через Бухарест. На станцию он прибывал совсем поздно, но многие женщины из их села работали в городе во вторую смену и тоже возвращались домой этим поездом. Идти вместе было не так страшно.

— Серджиу разрешил мне ничего не готовить на ужин, он захватит что-нибудь из ресторана, — объявила Симона, появляясь на пороге. — Они там отмечают победу нашей сборной над болгарами. Он вот-вот вернется; я ему сказала, пусть прихватит с собой кого-нибудь из приятелей. — Она взглянула на Эмилию, вопросительно улыбнувшись.

Эмилия сунула часы обратно в сумочку.

— Пожалуй, мне пора…

Симона коснулась ее руки:

— Ты ни с кем не хочешь знакомиться, правда, дорогая? Так я велю Серджиу спустить его с лестницы, ему это раз плюнуть. А хочешь, мы с тобой их обоих выставим, и дело с концом!

Ее разбудил солнечный зайчик, чудом пробившийся сквозь жалюзи. На ночном столике едва слышно тикал будильник. Подушка почему-то была влажная. Эмилия спустила ноги с кровати. Воспоминания о вечере в гостях у Симоны как-то чудно переплетались со снами этой ночи. Она вышла от Симоны и села в поезд. В вагоне длинные белесые лампы излучали холодный искусственный свет; одна такая лампа устрашающе гудела прямо у нее над головой. В памяти остались нестройный гам голосов вокруг, запах цуйки и хныканье ребенка на руках у старухи, клевавшей носом. Она пришла в себя лишь по дороге со станции. Кругом была ночь. Вначале мимо проносились лихие велосипедисты, освещая шоссе фарами; затем навстречу медленно и бесшумно, словно привидение, проплыла лошадь, тащившая телегу. Позади телеги раскачивался желтый фонарь. Эмилия то и дело оборачивалась, чтобы еще раз взглянуть на исчезающий вдали тусклый огонек. На повороте возле зарослей акации лошадь коротко заржала, нарушив тишину ночи. Эмилия вздрогнула, ей стало холодно…

…постепенно тьма вокруг стала рассеиваться, растворяясь в серебристом сиянии, которое, казалось, излучала дорожная пыль. Эмилия стояла у переправы, возле шаткого мостика. В глухом рокоте реки таилась угроза; сквозь трухлявые доски видны были гребешки волн. В густых зарослях камыша на другом берегу она вдруг увидела Паула — он боролся с течением, пытаясь вытащить машину, увязшую в иле. Брюки у него были закатаны до колен; утопая в скользкой грязи, он метался вокруг машины и что-то кричал, но рев воды заглушал его голос. Она хотела было кинуться на ту сторону, к нему, но внезапно мутный вал обрушился на старые доски — мостика как не бывало. Река вышла из берегов. Паул всем телом пытался удержать машину, но река окружила его; он исчез в волнах. Эмилия отшатнулась — прямо на нее неслась лавина воды, покрытая грязной пеной. Наконец она разглядела машину; течение уносило ее, кружа в водовороте. Выбиваясь из сил, Паул плыл вровень с машиной; он пытался дотянуться до двери в кабину. Лицо его было искажено страхом и яростью. Увидев Эмилию, он замахал руками — звал ее за собой. Она бежала вдоль берега, а река разливалась все шире и шире. Паул был теперь совсем далеко; силуэт его маячил среди плакучих ив, почти сливаясь с деревьями. Она, задыхаясь, остановилась; мелкие волны, ласково журча, набегали на берег; среди них качался обломок доски…

Она встала с кровати, открыла ставни. Солнце уже поднялось высоко — одиннадцатый час. Она распахнула окно: было свежо, влажная от росы листва яблонь сверкала и переливалась в голубизне майского утра. Из двора, что напротив, донесся визгливый крик соседки:

— Викторица-а-а!..

Эмилия отошла от окна. Накинула на плечи халатик. Спешить ей было некуда — по воскресеньям времени у нее хоть отбавляй.

Позавтракав в одиночестве, она надела платье и вышла в сад. Выпустила кур из курятника. Требовательно кудахтая, они сгрудились вокруг нее. Эмилия по привычке пересчитала их и достала из большого мешка на террасе несколько кукурузных початков. Присев на скамью под яблонями, вылущила зерна в подол. Солнышко начинало припекать.

Накормив птицу, она поднялась со скамьи и, не зная, как убить время, бесцельно прошлась по двору. До вечера было еще так далеко! Если бы она согласилась остаться у Симоны, в Бухаресте, то обязательно пошла бы в парк Хэрэстрэу. Или просто побродила бы по бульвару. В студенческие годы ей нравилось по воскресеньям гулять по бульвару. Веселая праздничная толчея, нарядные чистенькие дети — смотришь на все это и забываешь о своих бедах. Одиночество отступает, растворяясь в радости, царящей вокруг. Почему она не осталась в Бухаресте?! А ведь Симона так упрашивала ее, обещала, что спустит с лестницы и Серджиу, и его приятеля — пусть только сунутся! Паул просто-напросто связал ее по рукам и ногам, навечно приковал ее к дому, к сараю с машиной и к этой проклятой деревне! Эта мысль ошеломила ее своей холодной ясностью; она не впервые приходила ей в голову, но до сих пор Эмилия не готова была осознать ее, словно мысль эта принадлежала не ей, а кому-то другому. Эмилии казалось, что такие мысли выплывают из таинственной глубины, заглянуть в которую она не решалась, чтобы окончательно не растерять жалкие остатки душевного равновесия.

— Хозяйка! Эй, хозяюшка! — У калитки стоял незнакомец. Эмилия стряхнула оцепенение. В последнее время на нее будто что-то находило — частенько она не слышала, когда с ней заговаривали.

Спешить ей было некуда; до вечера еще так далеко! Неторопливо подойдя к калитке, она вопросительно взглянула на незнакомца. По лицу его струился пот, костюм был весь в дорожной пыли.

— Хозяюшка, стакана воды не найдется?

Он был не из их села и, судя по виду, вообще нездешний. У него был слегка растерянный вид горожанина, случайно попавшего в деревню. Она откинула щеколду и, не оглядываясь, побрела обратно во двор, к колонке. Повернула кран; вода так и хлынула из него — напор был сильный. Струя становилась все холоднее; Эмилия сняла с гвоздя большую жестяную кружку и наполнила ее до краев. Холодные капли брызнули ей на лицо и на руки — она вздрогнула. Вода в кружке показалась ей мутной. Под нетерпеливым взглядом путника она выплеснула ее наземь и, снова наполнив кружку, протянула ему, боясь встретиться с ним глазами.

Пил он жадно, захлебываясь, словно боясь, что у него отнимут кружку. Две струйки, бежавшие у него из уголков рта, падали на грудь и текли вниз по запыленному пиджаку. Он еще раз наполнил кружку — сам.

— Вы, верно, приехали двенадцатичасовым? — спросила она.

Глубоко вздохнув, он кивнул:

— К двоюродному брату еду; это третье село отсюда. Всю ночь в общем вагоне трясся, — в голосе его звучала просьба.

— Посидите пока на скамейке, передохните; надо подкрепиться.

— А где ваша собака?

— Кабы была собака, давно бы уже лай подняла!

— Лают на чужих не все собаки, — задумчиво произнес он, зачем-то дотронувшись рукой до кадыка, — некоторых специально натаскивают, чтобы не лаяли…

Она оставила его на скамье под яблоней. Вошла в дом. Немного помедлила в сенях. Она ни чуточки не волновалась, хоть и поняла, кто этот человек и откуда взялся. Она догадалась об этом по его не успевшим отрасти волосам; его помятый костюм безнадежно вышел из моды лет пять тому назад; нитки истлели, и швы там и сям разошлись. Она вошла в кухню. Даже не взглянула на холодильник — там было пусто. Достала из кладовки банку сардин, открыла ее и выложила рыбу на тарелку. Решив, что этого недостаточно, она открыла еще и банку тушёнки — последнюю. Вспомнила, что клеенку на столе в саду загадили воробьи. Нашла свежую льняную скатерть — красивую, клетчатую. Она уж и не помнила, когда в последний раз вынимала ее из комода.

Он в благодарном молчании смотрел, как она хлопочет вокруг стола. Разгладил рукой складки на скатерти.

— По воскресеньям я не стряпаю, — застенчиво сказала она, ставя перед ним тарелку. — И хлеб у меня вчерашний…

— Это не беда, хозяйка. Давненько я не пробовал консервов.

Он торопливо, почти не прожевав, проглотил и консервы, и хлеб. Она сказала, что так нельзя, что он испортит желудок; в ответ он только отрицательно помотал головой.

— Жаль, вина у меня нет — запить нечем…

— Ничего, и вода сойдет, — улыбнулся он.

Она принесла кофе в маленьких изящных чашечках. Он вскочил:

— Зачем вы утруждаетесь, хозяюшка!

Эмилия достала из кармана платья пачку сигарет и положила на стол, рядом с чашечками.

— Спички у вас есть? — спросила она.

— И спички есть, и сигареты найдутся, но я бы взял одну у вас.

Перед тем как притронуться к сигаретам, он провел рукой по волосам — непонятно для чего. Казалось, это доставляет ему удовольствие — он закурил только после того, как еще и еще раз попытался пригладить свой «ежик».

— Сколько вам лет? — Она дала бы ему примерно тридцать пять. Возможно, он был старше, но короткие волосы молодили его. Ей было все равно, ответит он или нет, но он сказал:

— В сентябре сорок один стукнет…

— У вас есть жена?

— Было дело…

Эмилия отшвырнула окурок; долго глядела, как он тлеет в траве.

— А в машинах вы разбираетесь?

Он подозрительно, искоса взглянул на нее:

— Это еще зачем? Я с устатку ног под собой не чую — так-то, хозяйка!

Она сделала вид, что не поняла.

— Вы не могли бы проверить мотор у моей машины?

— А-а-а… вот оно что! Худо-бедно, это я могу. Инструмент найдется? — Он встал со стула. Смешной неуверенности растерявшегося горожанина как не бывало. Точным движением он отбросил сигарету в самую середину розового куста.

Едва она увидала, как он стаскивает с машины половики, ее охватила необъяснимая тревога. Она уже готова была передумать, но он потребовал ключи. С трудом овладев собой, она протянула ему связку. Ящик с инструментами был в багажнике.

— В сарае есть все, что необходимо для ремонта, — сказала она.

Не в силах справиться с нарастающим волнением, она бросилась в спальню. Она ждала. Упав ничком на кровать, зажала уши и уткнулась лицом в подушку, чтобы не закричать. И не шелохнулась до тех пор, пока снаружи не донесся нарастающий шум мотора. Ее охватила дрожь. Мотор взревел; глухой рокот волнами ворвался в дом. Эмилия отняла руки от ушей. Все-таки он добился своего! В смятении она забилась в угол кровати. Добился!

Охватив колени руками, глядя на дверь, она вся сжалась. Паул, мокрый с головы до ног, стоял на пороге.

Воскресенье, 6 октября 197… года

14 часов

В данный момент дела обстоят довольно-таки сносно. Фотообои — незабываемый горный пейзаж! — заняли наконец свое место на стене в гостиной; стиральная машина в ванной работает просто великолепно. Влад П. ровно 73 минуты тому назад ушел на футбольный матч. Его жена, Мина П., сидит в кресле у телевизора; время от времени по лицу ее пробегает рассеянная улыбка.

В 14 часов 02 минуты она, громко расхохотавшись, восклицает: «Какая прелесть!» — и по привычке оборачивается к другому креслу — пустому. Она все еще смеется, но уже безо всякого воодушевления, можно сказать, машинально. Затем, словно вспомнив о чем-то чрезвычайно важном, вдруг вскакивает и испуганно бежит в ванную; однако стиральная машина — ну просто чудо, а не машина! — все так же работает на полную мощность. И следить за стиркой совершенно ни к чему… Читателю, конечно же, известно, как выглядит ванная комната в стандартной девятиэтажке, не говоря уже о бытовых стиральных машинах. Описывать все это — пустая трата времени. В отличие от Мины П. мы не можем позволить себе писать о чем вздумается и как вздумается. Например, написать что-нибудь вроде: «Наконец-то купили гарнитур для гостиной. Грузчиков пришлось нанимать частным образом, но они запросили деньги вперед…» — и т. п.; написать такое для нас равносильно сознательному самоустранению. Иногда, правда, автор дает понять, что его героиня — это он сам, и даже начинает верить в эту выдуманную им самим несуразицу; но я не столь наивен. Нет, уважаемый читатель, и еще раз нет! Я принадлежу к тем писателям, которые несут ответственность за действия своих героев только в специально отведенное для этого время; все прочее меня не касается! Я не могу воспрепятствовать персонажу икс изменять жене, а персонажу игрек предаваться азартным играм, мне это попросту безразлично. И я ничем не могу помочь обманутой супруге персонажа икс, хоть она и пытается заставить меня восстановить справедливость. Как и любая инстанция, автор не имеет права вмешиваться в семейные конфликты — это вне его компетенции. Словом, я не отделение милиции и не народный суд; должен также заметить, что я не обязан, подобно магнитофонной ленте, фиксировать все, что происходит вокруг. Я, как и всякая инстанция, принимаю к сведению только то, что входит в мои полномочия. Поэтому дневник Мины П. не вызывает у меня ни малейшего интереса, я тут абсолютно ни при чем. Впрочем, ничего хорошего я в нем не нахожу, поскольку эта писанина абсолютно не соответствует моим принципам. Тем не менее я не стану отрицать его вполне самостоятельное существование, в противном случае я был бы вынужден усомниться также и в существовании самой Мины П. Ни за что, уважаемый читатель, ни за что! Давайте-ка лучше вместе подождем, пока наша героиня выйдет из ванной. В конце концов (это излюбленное выражение Мины П.), наличие конкурента вовсе не означает моей несостоятельности как писателя. Сейчас Мина П. старательно дополаскивает в ванне безупречно выстиранное белье, погружая вещь за вещью в прохладную голубоватую воду («Пользуйтесь синькой «Блуто»!»), и, тихонько напевая, аккуратно развешивает на балконе. Теперь осталось только разогреть суп; с минуты на минуту явится этот ее идиот — как всегда, с банкой маринованного шпината под мышкой, он ведь жить без него не может; вся квартира опять будет прокурена — не продохнешь…

Холодно. Мелкая косая морось залетает под шляпу и студеными каплями стекает по лицу. Он идет, чеканя шаг, размеренно и твердо (он знает это наверняка — стук его недавно подкованных ботинок отчетливо выделяется среди лязга тормозов на перекрестках, рева моторов и разноголосой сумятицы чужих шагов, вздохов и слов, небрежно брошенных на ходу, — среди неразберихи огромного города, где множество прохожих так и снуют взад-вперед мимо него). Это что-нибудь да значит — суметь различить звук собственных шагов в несмолкающем шуме бульвара; но он до сих пор не может разобраться, зачем ему это нужно, да и вообще не очень-то понимает, что к чему на этом свете.

Вчера вечером он с гордостью признался мальцу, соседу по комнате в общаге, что ему удалось-таки за весь день ни разу не зайти в рюмочную.

— Так где же тебя носило до сих пор?

Парнишка разглядывал его — бесцеремонно, с искренним любопытством; в одних трусах он валялся на кровати, закинув руки за голову — вместо подушки. Ему нравилось выслушивать от старика всякую всячину, а частенько он и сам подтрунивал над ним: «Да полно, нене[18] Женел, будет врать-то, кому ты очки втираешь!» — а это свидетельствовало о том, что он парнишке небезразличен.

— Я серьезно, сынок, ни единого раза! Уж как после обеда тянуло зайти — дай, думаю, загляну куда-нибудь, пропущу глоточек… Знаешь ту забегаловку — на углу Каля-Викторией и Сфинци-Воевозь… или нет, не Сфинци-Воевозь… Там еще напротив — завод, «почтовый ящик»… В той забегаловке все время «Ямайку» крутят. Хотел было я туда сунуться — понимаешь, ведь до этого целый день продержался. Постоял я у входа минут этак пять: все поджилки трясутся — сил нет… то есть воли у меня хватило, но я — как тебе объяснить? — будто надвое разрывался… Понимаешь? Во всяком случае, я бы не стал там засиживаться допоздна, не то что позавчера, промочил бы горло — и привет! А знаешь, как мне удалось уйти? Я сам себе взял да и приказал: «Капитан Ионеску, кругом, шагом марш!»

Парнишка приподнялся на локте и недоверчиво усмехнулся:

— Как это — приказал? При всем народе, во весь голос — так, что ли?!

— Да ведь меня там никто не знал — кому какое дело!

— Да… — это «да» звучит не слишком почтительно… — Когда я в первый раз попал в Бухарест, я поначалу тоже так думал: раз меня никто здесь не знает, значит, всем на меня наплевать. Но ты-то городской, должен понимать, что прилично, а что нет. Ежели какой дурак на улице меня деревенщиной обзывал, я ему морду бил — и правильно! Никому, никогда не позволю меня попрекать тем, что я из деревни. Все должно быть как полагается!

— Знаешь, в чем ты не прав, сынок? Думаешь, на тебя здесь кто-то глядеть станет — что ты делаешь и как? Да здесь, в этом проклятом городе, ни одна собака на тебя и не взглянет, если только ты ей на хвост не наступишь. Третьего дня возвращался я из ресторана — не подумай чего худого, я там по делу был; стою себе на трамвайной остановке, возле Хала-Траян. Народу — почти никого. Рядом женщина, пожилая, на ней пальто послевоенного фасона, старомодное такое, длинное — ниже колен. Тротуар был весь в лужах, после дождя. Она знала наверняка, что никому до нее дела нет; где стояла, там и облегчилась — прямо при всех, на остановке. Я смотрел на нее, она — на меня… Смотрит и…

— Ты хочешь сказать, она…

— Вот-вот, то-то и оно!

— Может, она пьяная была? А может, чокнутая, вроде тех, кто в «Черного Кота» ходит?

— Какая разница, дело ведь не в ней. Из всех, кто там был, никто ничего не заметил — вот что важно! И с тех пор она все нейдет у меня из головы. И это дурацкое пальто, длиннющее, широченное, словно с чужого плеча, после войны так было модно. Я просто не могу представить ее в чем-нибудь другом — только в этом старом и грязном пальто. А с тобой когда-нибудь случалось такое?..

— Я стараюсь не очень-то пялиться на людей, нене Женел. Не то чтобы мне не хочется, но, если пристально посмотришь на человека, ему сразу же становится не по себе.

— …стоял я, сынок, и глаз не мог оторвать от этой женщины, а она делала то, что хотела; она прекрасно видела, что я гляжу на нее, но даже и не подумала хотя бы отвернуться. Стоит себе и смотрит на меня как ни в чем не бывало…

— Да ну ее, нене Женел, хватит об этом. Давай-ка лучше перекусим.

Он все стоял, не выпуская из рук свой потертый портфель. Парнишка спрыгнул с кровати… А ведь у него и в мыслях не было выкладывать мальцу все это, он только хотел похвастаться, что весь вечер просто бродил по городу. Не следовало говорить, что его била дрожь; главное, чтобы парень понял: ему удалось удержаться и ни разу не пропустить стаканчик. Если бы он знал, чего это стоило! Да откуда ему знать…

Тушёнку они ели прямо из банки, расстелив на его кровати старую газету. Конечно же, паренек заметил, как дрожат у него пальцы. Кивком указал на прыгающую в руке вилку:

— Нене Женел…

— Да, сынок? — Вилка неуверенно двигалась все ближе и ближе ко рту. Он сжимал ее сильнее, но напрасно: тряслись не только руки — все тело; опять эта проклятая дрожь… Он втянул голову в плечи: — Говори же, сынок…

— Я и забыл, что сказать-то хотел. Вот незадача — только что помнил, и все из головы вон… — запинаясь, пробормотал парнишка.

Он сделал вид, будто поверил. Говорить не хотелось. Они уже настолько привыкли друг к другу, что вполне могли обходиться без слов.

Он жевал тушёнку и молча разглядывал комнату; по правде говоря, и смотреть-то тут было не на что: самая обычная комнатушка на двоих в общаге для одиноких. Стенной шкаф с задвижкой; лоскутный половичок — парнишка привез его из дому, из деревни; коричневый линолеум на полу… Пол они моют по очереди, через день; иногда пареньку приходится мыть чаще, но он ни разу не упрекнул его. На подоконнике большая фаянсовая кружка; случается, парнишка ставит в нее цветы — так, чтобы было видно с улицы, и тогда у старика находится в городе какое-нибудь неотложное дело; в таких случаях он обычно звонит по телефону госпоже Мэркулеску и ночует у нее. Если же она почему-либо не расположена принять его в этот вечер, он, чтобы убить время, шатается по магазинам, до тех пор, пока не закроются. Ему нравится радостное оживление покупателей — частичка их счастья словно передается ему, и его жизнь, пусть лишь на несколько часов, наполняется скрытым смыслом. А потом он отыскивает укромное местечко, где можно потихоньку выпить бутылочку рома. В городе полно старых домов, там входная дверь не запирается на ночь и можно спрятаться до утра в уютном закутке под лестницей: ты никому не мешаешь, и тебе никто не мешает. Если хорошенько пораскинуть мозгами, станет ясно, что нет худа без добра, в такие ночи начинаешь понимать, что комнатушка в общаге — нечто большее, чем просто крыша над головой… У парня все иначе: когда ты молод, такое временное жилье — лишь обещание чего-то нового, лучшего. В его отсутствие парнишка — единственный и полновластный хозяин комнаты и, разумеется, не скрывает своей признательности; это, конечно, приятно, но каждый раз становится немного не по себе…

Покончив с тушёнкой, паренек хотел было выставить банку в коридор.

— Там есть такое местечко — никто и не заметит, нене Женел.

— Лучше выброси, сынок. Давай-ка я сам снесу ее вниз.

— Да будет тебе, все так делают. Черт с ним, и так в грязи живем! Ну ладно, ладно, выброшу… А у меня еще заначка есть — беленькое!

Эта новость застала его врасплох. Он замер, словно от удара под дых; с силой сжал лицо в ладонях, ощущая, как волной накатывает слабость, как обмякает каждая жилка. Он отвернулся; впился зубами в кончики пальцев. Сначала он не чувствовал ровно ничего боль пронзила его внезапно — и даже удивился: какая она острая, резкая.

— Я сам схожу вниз, — обернулся он к пареньку. Тот совсем смутился. — Заодно свежим воздухом подышу…

— А как же беленькое?

— С кем-нибудь да разопьешь, сынок.

— Да что ж это на свете творится, неужто и ты завязал? А я в одиночку не пью — ну его в болото!

— Мне, сынок, доктора не разрешают, — соврал он, сам не зная зачем.

Сейчас ему хочется только одного — поскорее уйти.

Возле свалки на задворках общаги темно, хоть глаз выколи; нечего опасаться, что кто-то увидит, как его рвет. Если бы он до конца придерживался той теории, которую только что излагал пареньку, то блевал бы не здесь, а посреди дороги, у всех на виду. В худшем случае вокруг были бы свидетели, на которых ему ровным счетом наплевать. Может, ему все-таки не безразлично, видит его кто-нибудь или нет?

Он перевел дух, оперся рукой о стену дома. И снова у него перед глазами возникла та женщина: безучастный ко всему взгляд одинокой старухи, старомодное, слишком длинное и широкое пальто… Она стояла рядом, как и позавчера, на трамвайной остановке — все в той же непотребной позе. Он грубо выругался.

Свернув с бульвара, он побрел куда глаза глядят. Теперь вокруг необычайно тихо — абсолютная тишина. Дождик, моросивший весь день, наконец кончился. Он прислонился спиной к высокой чугунной ограде, поставил портфель на асфальт и провел ладонью по лицу, вытирая последние капельки воды. Он уже часа два мотается по городу, усталость дает себя знать. Пальцы рук совсем застыли, а ноги и вовсе окоченели. Его вновь охватывают смутная тревога и слабость, как вчера вечером. Но сейчас ему еще хуже: никак не может привести в порядок собственные мысли… Малец — парень мировой, что за чертовщина на меня вчера накатила? Во влажном воздухе стоит странно знакомый запах — в нем таится угроза, скрытая опасность. Так же пахло в тот день в кабинете у полковника; этот запах, казалось, исходил и от самого полковника, как всегда выбритого до синевы; жилы у него на лбу вздулись, он гремел на весь штаб — так, чтобы было слышно в соседних кабинетах:

— Капитан Ионеску, наша армия не нуждается в таких офицерах! — Затем — шепотом, с отчаянием в голосе: — Ты что, думал, и это тебе с рук сойдет? Мало того, что пьянствовал в ресторане, у всех на виду, еще и оружие на стол выложил!

В памяти остались только слова полковника и хрустальное пресс-папье у него на столе; при каждом слове полковник с силой ударял по хрусталю указательным пальцем. Потом он долго старался забыть этот день, но все его старания привели лишь к одному: он напрочь забыл то, что сам говорил полковнику. Теперь он не может вспомнить ничего, кроме своей собственной, выдуманной впоследствии версии их разговора:

— Товарищ полковник, разрешите доложить! Прошу перевести меня в запас по причине болезни. Вот папка с заключением комиссии медицинских экспертов, которое свидетельствует о моей непригодности к кадровой службе, — будто бы заявил он полковнику. И ответ полковника был совсем не таким, как он привык вспоминать и рассказывать за все эти годы. Полковник и не подумал поздравить его с окончанием доблестной службы и не стал сокрушаться о том, как же он теперь будет справляться с подразделением без такого опытного офицера; в голосе его звучало лишь презрение. Говорил он так, словно хотел унизить:

— Весь день я только и делал, что обивал пороги — тебя выгораживал, чтобы не разжаловали. У тебя ведь и с женой были неприятности из-за твоего пьянства — я все знаю; а им я доказывал, что ты еще не все мозги пропил. Знаешь, что с тобой было бы, если б ты попал в ту женщину?

Он ответил сдержанно и четко:

— Я не понимаю, о чем вы говорите. Очевидно, я стал жертвой клеветы.

— Имей в виду, — продолжал полковник, не обратив никакого внимания на его слова, — тебя не лишили звания только из-за того, что у тебя двое детей. Я доложил наверху, что у них, кроме тебя, никого нет, а ты делаешь все, чтобы они не нуждались. Я просто в лепешку расшибся, лишь бы уберечь тебя от позора!

Налитые кровью глаза полковника внезапно исчезают. Кто-то незнакомый пронзительно и насмешливо кричит ему прямо в лицо: «Который час, не скажете? Который час?» — и он не может заставить этого человека замолчать, ведь он не знает его. Вопрос звучит все быстрей и быстрей, так, что уже невозможно разобрать слов. Он поднес ко рту закоченевшие пальцы, подышал на них… Еще раз попытался понять, что же все-таки с ним творится, и, не в силах справиться с охватившим его отчаянием, внезапно сорвался с места и бросился бежать вниз по улице. Зажав рот ладонями и тяжело ворочая плечами, он несется вперед со всех ног — словно пытается сбросить какое-то невидимое, невыносимое бремя. И вдруг ни с того ни с сего начинает считать в уме. «Только бы успеть сосчитать до ста, и тогда…» — твердит он про себя. Он и сам не знает, что означает это «тогда». То и дело сбиваясь, он упрямо и медленно, словно школьник, вновь и вновь начинает счет сначала. Досчитав до пятидесяти, он уже не так боится ошибки, но все же не осмеливается остановиться. Теперь он считает громко, вслух, немного смущаясь от того, что прохожие начинают оглядываться на него. Он выговаривает числительные с трудом, все более робко… Его заставляет считать нелепый, почти мистический страх: он загадал, что непременно сосчитает до ста, и теперь от этого зависит его уверенность в том, что он еще способен мыслить.

Он устало плетется по незнакомым улицам, где мостовая вымощена булыжником. Оказывается, его шляпа и портфель исчезли. Насчет шляпы он ничего не может вспомнить, но портфель-то он оставил на той улице, что рядом с бульваром! «Наверняка уже кто-нибудь подобрал», — говорит он себе и старается больше не думать о пропаже… Но ведь портфель был из настоящей свиной кожи, с двойными швами. Он купил его в те времена, когда служил в штабе, такой добротный, вместительный. Может, никто не заметил?.. Однако никакие доводы рассудка не могут заставить его вернуться на ту улицу. Он блуждает по лабиринту переулочков, среди одноэтажных домишек, крытых толем. В крошечных двориках за заборами, побеленными известкой, чернеют мокрые от дождя стволы абрикосовых деревьев — с них давно уже облетела вся листва.

Интересно, что скажет малец, когда увидит его без портфеля и без шляпы… Наверное, посмеется над ним, как всегда; ну и пусть — он все равно расскажет ему все как есть. Парень что-нибудь да поймет, ведь это только с первого взгляда кажется, будто он пропускает мимо ушей самое главное и только гогочет, как дурак, над всякими мелочами.

Нет, он много чего понимает; просто еще не успел научиться толково отвечать на то, что слышит. Можно подумать, что ему наплевать на то, как окружающие оценивают его умственные способности. Они третий год живут в этой комнатушке, но нельзя поручиться, что до конца научились доверять друг другу. Слушая историю о том, как он когда-то застукал свою жену дома с мужчиной — они заперлись в одной комнате, а дети сидели под замком в другой, — и как он спокойно дождался, пока любовник его жены оденется и уйдет, «потому что, сынок, к нему-то у меня никаких претензий не было», и как потом он повел ее ночью на берег Дуная и велел сделать десять шагов вперед и она сделала десять шагов вперед, и как он выстрелил в нее из пистолета и не попал, но думал, что попал, и как он повернулся и пошел обратно и только на следующий день узнал, что ее видели на вокзале: платье на ней было мокрое, но сама цела и невредима, без единой царапины, — так-то, сынок! — и что она села на поезд и уехала неизвестно куда и с тех пор ее никто не видел, то есть никто в городе, — слушая всю эту историю, парень только ухмылялся да отпускал плоские шуточки. А выслушав до конца, так ничего и не сказал. Он-то был убежден, что парнишка поверил. — он столько лет повторял этот рассказ, что и сам начал верить в него; тем более что жена его и вправду водила домой мужчин, когда он уезжал, а он и впрямь однажды выстрелил шагов с десяти в одну женщину, но не попал. Это была другая женщина, не его жена, хотя, стреляя, он был уверен, что это именно она — специально пришла в ресторан поиздеваться над ним. А потом он сбежал из города; нашелся и повод, чтобы сбежать, — ведь всем стало известно, что он уже ни на что не годен. Быть может, жена его сама и распускала эти слухи — у нее всякий, кто сам по себе, считался ни на что не годным…

Да, он выстрелил из пистолета в ту женщину, а думал, что стреляет в свою жену; но благодаря этому выстрелу у него пропала всякая охота мстить ей, даже после того как он понял, что то была не она. История его отношений с женой завершилась для него в тот самый вечер, когда ему так повезло: пуля попала в стену — высоко, почти в потолок, никому не причинив ни малейшего вреда.

И лишь недели через две он догадался, что парнишка не поверил ему. Однажды ночью перед сном, ворочаясь в темноте, он спросил:

— Нене Женел, ты и вправду повел тогда свою жену на берег Дуная?

— Я же тебе рассказал все как есть, сынок!

— Ну да, рассказать-то ты рассказал, но теперь скажи, как оно взаправду-то было? Я хоть и деревенский, а тоже кой-чего кумекаю…

— Значит, я тебе наврал — так, что ли?

— Наврать-то не наврал, но, может, чуток присочинил? — В голосе у него звучало напускное равнодушие, за которым скрывались тревога и напряжение. Старик не сразу понял, что́ он имеет в виду, а когда до него дошло, что к чему, весь сон как рукой сняло: «Неужто ему не все равно, правду я сказал тогда или нет?»

— Допустим, я тебе рассказал эту историю, как будто она не со мной, а с кем-то другим произошла. Ну какая тебе разница, приврал я или нет?

— Но ты же говорил, это все с тобой было!

— Ну и что с того?

— А то, что нечего было врать! Ты же сам говоришь, что я тебе друг!

— Вот поэтому-то и не «присочинил», хотя мог бы. Перед тобой, сынок, мне хвастать незачем!

— А эти, общежитские, говорят, что ты любишь прихвастнуть…

— Может, и люблю, сынок, — перед другими.

— Знаешь, нене Женел, по-моему, у каждого человека должен быть кто-то, с кем можно честно поговорить о таких делах. — Сейчас его голос звучал совсем по-мальчишечьи. Не ответить было нельзя.

— Сынок, знаешь, что такое позиционная война?

— Что-то с окопами… траншеи и всякое такое! — тотчас же отчеканил парнишка.

Он невольно улыбнулся:

— Позиционная война возможна до тех пор, пока один из равных по силе противников не получит перевес. Как только силы перестают быть равными, позиционная война сразу прекращается. Так и с дружбой, сынок.

Парнишка не ответил. С той поры он больше не спрашивал его о жене.

Плутая по незнакомым переулкам, он смутно чувствует, что есть какая-то таинственная связь между тем, что он никак не может выбраться из этого лабиринта, и тем, что тот разговор с парнишкой пришел ему в голову именно теперь. Возможно, это лишь случайное совпадение — и тогда, и сейчас он не может сказать, чем это кончится; как и тогда, его охватило смятение. Он был уязвим, беззащитен. Малец, окажись на его месте, наверняка обрадовался бы, что заблудился: как все юнцы, он только и ждет случая испытать себя. Чувство неуверенности лишь подхлестнуло бы парня, а он просто-напросто понуро отыскивает дорогу назад. Впрочем, это обстоятельство не слишком-то его огорчает: в его годы люди начинают относиться к жизни иначе и, как правило, довольствуются обороной… Тот спор был для него тоже своего рода обороной, как и отчаянные усилия во что бы то ни стало вырваться из сети переулков с неровной булыжной мостовой, от которой так ноют и без того усталые ноги.

Он уже не всматривается в даль, надеясь отыскать конец улочки, по которой бредет. Вокруг стемнело, хорошо хоть — видно еще, куда ступаешь. Но и тут нет худа без добра: по крайней мере сейчас он точно знает, что ему следует делать.

Он осторожно огибает небольшой пруд — с виду вполне безобидный; однако в темноте под водой наверняка скрывается канализационная труба — он уверен, что так оно и есть! С трудом сохраняя равновесие, он идет по кромке тротуара, старательно обходя лужи; на носках ботинок и так уже налипла аккуратная корочка грязи, подсыхающая по краям, но это сущий пустяк по сравнению с вязкой коричневой жижей, хлюпающей под ногами. Ноги то и дело соскальзывают в бездну водостока — поочередно то одна, то другая; интересно, что будет, если обе соскользнут одновременно? Но такая перспектива нисколько не тревожит его, наверное, потому, что это сейчас худшее из всего, что может произойти…

Наконец он добрался до улицы, по которой проложена трамвайная линия. Час пик давно миновал, и трамваи идут полупустые, почти бесшумно, призрачно мерцая желтоватыми проемами окон. Мощенная булыжником мостовая тускло поблескивает в холодном синевато-зеленом свете неоновых фонарей. Странное сочетание: шершавый гранит в нежном отблеске вечерних огней. В душе рождается смутная тоска по чему-то неведомому… Он влезает в трамвай и всю дорогу не отрываясь смотрит на девушку, сидящую напротив. В руках у нее книга, обернутая в газету; лицо, наполовину освещенное неверным косым светом, кажется удивительно умиротворенным. Другая половина ее лица остается в тени; склоненный над книгой лоб кажется воплощением безмятежности и покоя. А вдруг она сейчас закроет книгу, встанет с места и чудо исчезнет? Эта мысль повергает его в такое смятение, что он выходит из трамвая на две остановки раньше.

Сердце его переполняет тихая радость — неожиданная, непривычная и оттого немного гнетущая. Он стоит на остановке и ждет, когда подойдет другой трамвай. Несколько раз вдыхает полной грудью, втягивая в легкие студеный осенний воздух. «Как просто!» Он до того счастлив, что даже не задается вопросом, что же именно просто, отчего просто и т. п. Его восхищает удивительная ясность, бесхитростный смысл этих слов, звучащих так же светло и прозрачно, как те стихи, которые он выучил в детстве и которые все чаще и чаще всплывают в памяти…

— Вид у тебя нынче, прямо скажем, неважнецкий, нене Женел! — заявляет ему паренек вместо приветствия и подмигивает. Не ответив, он садится на кровать — на самый краешек — и тихонько улыбается.

— Да что это на тебя нашло?

Опустив глаза, он качает головой и улыбается еще шире. Парнишка садится рядышком на кровать:

— Какая муха тебя укусила, нене Женел? Случилось что-нибудь?

Искреннее недоумение мальца забавляет его; стараясь растянуть игру как можно дольше, он все так же молча улыбается и отворачивается. Паренек встревоженно кладет руку ему на плечо.

— Ничего, сынок. То-то и оно, что все как всегда. — И смеется. Парнишка задумчиво смотрит на него, все еще подозревая что-то неладное, а потом и сам начинает хохотать:

— Ну, ты даешь, нене Женел; а я уж было решил, что у тебя белая горячка!

— Целых два дня в рот не брал! — откликается он с гордостью.

— Неужто и впрямь завязал — это в твои-то годы?

— А что, по-твоему, пятьдесят один — так уж много?

— Да ты никак жениться собрался?!

— Не знаю, не знаю…

— Ни за что не поверю, что ты ни с того ни с сего взял да и бросил пить! Что-то здесь нечисто…

— Знаешь, сколько лет я провел в этой общаге? — спрашивает он внезапно севшим голосом.

— Ты вроде что-то когда-то говорил…

— Ничего я не говорил. Восемь лет и два месяца.

— Я от парней слыхал — ты тут самый «старенький», — вспоминает малец. — Да, как ни крути, а столько времени прожить здесь — это что-нибудь да значит.

— А прибавь-ка к этому сроку еще десяток лет — те, что я бродяжил. Как, по-твоему, хватит с меня или нет?

— Что значит — хватит?

— А то! Я тебя спрашиваю, хватит или нет?!

— Тебе виднее, — пожимает плечами паренек.

Вконец разнервничавшись, он барабанит ладонью по спинке кровати:

— Я ведь у тебя спросил, вот и отвечай: хватит или не хватит?!

— Да ты что, спятил, что ли? Откуда мне знать, что ты задумал?

Злость как рукой сняло; теперь он и сам удивляется, с чего это так завелся.

— Слышишь, сынок? — заискивающе начинает он. Тот сердито кивает — значит, слушает.

— Сынок, а ты смог бы мне рассказать что-нибудь такое, за что тебе когда-нибудь было стыдно? Такое, чего никому еще не рассказывал?

Парень серьезно смотрит на него; кажется, вопрос застал его врасплох.

— Это еще зачем? Ты мне что — друг-приятель, что ли? Да ведь мы с тобой случайно в одной комнате, только потому, что тебе деваться некуда — своего угла-то нет. Ты-то уж сколько здесь живешь, да так и останешься, а я сколько еще тут пробуду? Даже если мне не дадут квартиру от завода — а мне наверняка дадут, я четвертый в очереди на этот год, — даже тогда я по весне все равно где-нибудь сниму квартиру, и только меня здесь и видели. Сечешь теперь, что к чему?

— А откуда ты знаешь, может, я раньше твоего отсюда выберусь?

— Это вряд ли, ты уж извини. Я, как сюда попал, с тех пор только и жду, как бы поскорей на ноги встать да вырваться отсюда. А ты уж здесь притерпелся…

— И все эти три года — (он вдруг перестал называть парнишку как раньше — «сынок») — все эти три года ты считал, что мы должны друг друга терпеть, и больше ничего?

— Да не в том дело, как я считал. Ведь так оно и было. Ну что ты вздыхаешь? Ты мужик что надо, да и я старался держаться в рамках. Я и сам знаю, что ты меня за дурачка держал; может, мне это и не больно-то по нраву было, но я раз и навсегда решил: с нене Женелом — никаких ссор! И тебе я, помнится, как-то сказал, что другому кому бы спуску не дал, так и знай! Эх, нене Женел, я ведь и сам хотел было с тобой подружиться, да ты на меня тогда смотрел, как солдат на вошь. А теперь — я же еще и виноват!

Он медленно, с трудом поднимается с кровати; постояв возле паренька, проводит ладонью по заросшему подбородку — слышен сухой шорох, словно он дотронулся до щетки. «Надо бы побриться», — удивленно отмечает он про себя, а вслух произносит:

— Ты прав, сынок. Наверное, ты прав.

Затем он отпирает стенной шкафчик, достает помазок и бритву, сует их в карман пиджака и направляется в душевую. Пройдя мимо длинного ряда раковин, он останавливается как раз под лампочкой, вделанной в стену, и намыливает щеки, даже не глядя в зеркало. Однажды он сказал мальцу: «Бритье — самое подходящее занятие, когда ни о чем не хочется думать», — но теперь ему представляется случай убедиться, что его утверждение верно лишь отчасти.

Он начинает бриться; единственное, что он видит в зеркале, — это голубовато-белая пена, из-под которой проступает вслед за бритвой бледная веснушчатая кожа. Да разве смог бы малец — даже если бы захотел! — рассказать о чем-то таком, из-за чего ему было стыдно? Вспомнились скользкие годы отрочества, через которые неминуемо проходит каждый, в том числе и малец, которому наверняка нашлось бы что рассказать, но грубая прямота его слов обезоруживала. Интересно, много ли шансов оступиться в жизни у человека, который наперед знает, что и когда он будет делать? Наверное, немного; до тех пор, пока он один. А это для мальца сейчас — то же самое, что жить здесь, в общаге. Когда человеку ничего не нужно, кроме как «держаться в рамках», значит, он совершенно одинок (в эту минуту он воспринимает себя как некий элемент тактических маневров, в которых он когда-то участвовал вместе с другими офицерами своего подразделения). Однако чем шире та область, в которой действует данный человек, тем больше вероятность того, что в конце концов он все-таки совершит ошибку — ведь нельзя же до бесконечности предвидеть, что будут делать люди вокруг него; то есть его ошибки зависят уже от них, а не от него самого. И тогда человек впервые познает страх и учится защищать себя. Достаточно, чтобы кто-нибудь рядом с тобой сделал шаг — всего только шаг! — и ты автоматически, необратимо приговорен к ошибке. Он вытирает с лица остатки пены. Если бы он рассказал все это мальцу, тот должен был бы поблагодарить за науку; впрочем, он примирился с тем, что признательность паренька не означает ровно ничего — у него уже есть опыт в этом отношении.

Он торопливо идет назад по коридору. В комнате темно. Немного помедлив на пороге, он прислушивается к ровному дыханию паренька: или спит, или, скорее всего, притворяется, будто спит. Не зажигая света, он кладет в шкаф помазок, бритву и мыло — руки движутся машинально, сами собой, — и запирает дверцу. Свет ему совершенно не нужен, и ни к чему следить за тем, что он делает: все его движения давным-давно отработаны, а он сам — лишь свидетель размеренных и четких действий своих рук. И только услышав сухой щелчок замка, он на какую-то долю секунды испытывает растерянность.

Он крадется к двери — на цыпочках, словно парнишка и в самом деле спит; а может, он и вправду спит? Кладет ладонь на выключатель; вот-вот нажмет на кнопку, чтобы проверить: спит или нет?..

Он снова выходит в коридор, так и не решившись включить свет. Запирает дверь. Несколько секунд стоит неподвижно и, затаив дыхание, прислушивается, сжимая в кулаке ключ. За дверью полная тишина; впрочем, это ведь ничего не доказывает! И он удаляется от двери на цыпочках — именно потому, что ни в чем не уверен.

Он идет к автобусной остановке — там на углу есть телефон-автомат. Не заходя в кабину, он смотрит на часы: звонить уже поздно, ночь на дворе. Но он впервые говорит себе, что сейчас госпожа Мэркулеску обязательно должна принять его, независимо от того, в настроении она или нет. Он садится в пустой автобус. Две кондукторши в форменных жакетиках — совсем еще девчонки! — всю дорогу болтают с водителем, рассказывают, как какой-то Василе деньгу зашибает: покупает на толчке в Тимишоаре модные записи, размножает их на своем кассетнике и продает на черном рынке здесь, в Бухаресте. Водитель не очень-то разговорчив; видно, ему не по вкусу делишки, о которых так восторженно щебечут кондукторши. Наконец он бурчит сквозь зубы:

— Тоже мне, нашелся молодец против овец; посмотрим, что он запоет, когда попадется!

Автобус постепенно заполняется; свободных мест почти не осталось. Лица у обеих девчонок вытягиваются; одна из них что-то быстро шепчет водителю на ухо, а другая торопливо пробирается к задней двери.

Та, что осталась возле кабины, наконец подходит к нему и просит предъявить билет. Он предъявляет проездной, но она, недоверчиво оглядев его самого с головы до ног, требует проездной, чтобы рассмотреть его как следует. Он протягивает билет; девчонка тщательно изучает его с обеих сторон и вынуждена признать, что с проездным все в порядке. Он сует билет обратно в карман. Еще раз внимательно оглядев старика, девчонка идет дальше. Странно, что это ее так насторожило? Пуговицы на брюках все до единой застегнуты, грязные ботинки — это пустяк… Что же? Он поворачивается к окну и всматривается в свое отражение в темном стекле. Ничего особенного: впалые щеки, глубокая складка между бровями, поредевшие надо лбом волосы… Только вот шея кажется неестественно длинной. Дотронувшись до воротника рубашки, он обнаруживает, что на нем нет галстука! Холодные пальцы скользят по груди и касаются майки — рубашка расстегнута! Он поспешно приводит себя в порядок, оставив расстегнутой только пуговицу на воротнике, словно бы нарочно, по-молодежному. Старается припомнить все, что случилось с ним сегодня вечером. Наверное, он забыл галстук в душевой — можно считать, что потерял. Галстук был старый, немодный — в клеточку и, сказать по правде, довольно-таки засаленный, но вполне еще пригодный. Ну и черт с ним! Он купит новый, галстуки стоят дешево.

Теперь он идет по району, застроенному пятиэтажками. Сворачивает на аллею. Он почти бежит и, внезапно налетев на приземистого крепыша, начинает извиняться. Тот смеется-заливается, держась за бока, и, не обращая никакого внимания на его извинения, достает из кармана пачку дорогих сигарет.

— Бери, друг, не стесняйся! — И упрашивает его взять побольше.

Он благодарит и берет одну, стараясь выговаривать слова как можно отчетливее, чтобы, не дай бог, опять не возникло какого-нибудь недоразумения.

— Вот это по-джентльменски: ты взял только одну! Я ведь испытать тебя хотел, — снова хохочет крепыш и хочет еще что-то сказать, но он прерывает.

— Вы уж извините, я очень спешу, — просит он.

— Да ты же настоящий джентльмен! Пошли, завалимся в «Зеркала» — я угощаю!

Ему наконец удается вырваться из цепких объятий.

— Куда же ты? Эй, я угощаю! Ну и катись, скатертью дорожка! — несется ему вдогонку.

А вот и знакомый дом, весь увитый плющом. Третий подъезд, первый этаж. Коротко нажимает на кнопку звонка.

За дверью слышны шаги; он становится прямо напротив глазка, чтобы его можно было хорошенько рассмотреть. Интересно, насколько широко откроется дверь — если она вообще откроется… Вопреки его опасениям дверь распахивается во всю ширь и госпожа Мэркулеску приветливо приглашает его войти. Ее грудной, низкий голос звучит спокойно и естественно. Едва переступив порог, он с наслаждением вдыхает запах старой добротной мебели и отмечает про себя, что в этой прихожей, слава богу, ничего не изменилось. Мебель массивная, тяжелая, с обивкой из натуральной кожи… Разувшись, он ставит ботинки на плетеный коврик; госпожа Мэркулеску предлагает ему стоптанные мужские тапочки.

— Вы не предупредили меня, господин Ионеску, — это не упрек, она явно рада гостю.

— Я и сам не мог предположить, что так случится, — уклончиво бормочет он.

— За последние две недели вы ни разу не зашли к нам в отдел. Госпожа Булуджою спрашивала о вас.

Неужели эти женщины поверяют друг другу все свои секреты?

— Нет, ей ничего не известно. — Она словно читает его мысли. Отступив на шаг, она, как всегда, приглашает его в комнату.

— Надо было закончить дела, — произносит он, испытывая облегчение. — Томулец был в отпуске, мне пришлось самому выпутываться.

Он присаживается на стул возле длинного — на шесть персон! — обеденного стола; госпожа Мэркулеску уговаривает его пересесть в кресло — так ему будет удобнее. Он устраивается в кресле спиной к двери. Помолчав немного, они деликатно, то есть без излишней настойчивости, взглядывают друг на друга.

— Чашечку чая или чего-нибудь покрепче? — Тем самым она дает ему понять, что выглядит он неважно, значит, его свежевыбритый подбородок не произвел на нее должного впечатления — ее не обманешь!

— Я бы не отказался от чашечки чая. — Он подчеркнуто, с нажимом произносит «чашечки чая».

Она уходит на кухню; он остается один. Приходя сюда, он каждый раз удивляется, до чего же уютно здесь, в этой небольшой комнате, в которую она умудрилась втиснуть (другого слова и не подберешь) огромную двуспальную кровать, обеденный стол — даже сейчас, со сложенной столешницей, он кажется невероятно большим, — полдюжины мягких стульев, два кожаных кресла в аккуратных чехлах из ситца в цветочек, шифоньер длиной почти во всю стену, сервант со сверкающими стеклами, снизу доверху заставленный хрустальными фужерами и всевозможными безделушками, — хоть он и не очень-то разбирается во всяком таком, уверен, что все это стоит безумно дорого; стеллаж со старыми книгами — некоторые даже в кожаных переплетах. Над кроватью темнеет картина: несколько кошечек вокруг блюдца с мутным сероватым молоком.

Эта картина — единственное, что ему здесь не нравится. Он старается не замечать ее; скорее всего, тому виной неестественный цвет молока и голодный блеск в глазах кошек, бесцеремонно отпихивающих друг дружку от блюдечка, или же дело в неприятной, приглушенной гамме красок, а может быть, его раздражает все это, вместе взятое… Иногда он все же смотрит на картину — с равным успехом он мог бы уставиться в прямоугольный проем окна, за которым темно, хоть глаз коли. А иногда — может быть, из-за того, что картина висит над кроватью, — ему кажется, что госпожа Мэркулеску вот-вот прыгнет в раму и присоединится к кошкам вокруг блюдечка с молоком; в правом углу картины есть даже место для нее; впрочем, он отлично сознает всю нелепость подобного предположения.

Столь бурная игра воображения порождена, по всей вероятности, привычкой избегать подробностей в разговорах о прошлом — эта особенность их взаимоотношений до сих пор устраивала его как нельзя больше. О ней он знает почти столько же, сколько ее сослуживцы: что она занимает незначительную должность в отделе кадров, вдова и уже давно живет одна. Кроме того, госпожа Мэркулеску рассказала ему, что когда-то в молодости была замужем (он не пытался разобраться, ее «выдали замуж» или же она «вышла замуж») за человеком с блестящим положением, намного старше ее и что он оставил ей солидное наследство. Госпожа Мэркулеску — дама весьма здравомыслящая и воспитанная в добрых старых традициях, поэтому ее манера говорить выглядит несколько старомодно; однако его это давно уже не смущает.

Она вносит поднос с чаем; рядом с чашечкой — изящная сахарница и посеребренные щипчики; пользоваться ими он научился далеко не сразу. Он и сейчас просит, чтобы она сама бросила в чай два кусочка сахара.

— Подождите, еще чересчур горячо.

Она устраивается в кресле напротив.

— Как хорошо, что вы зашли…

— Я хотел было позвонить, да решил, что уже поздно.

— Я всегда ложусь поздно; сижу вот в этом кресле и слушаю радио. — Она улыбается. — К одиноким людям сон не идет…

— А все-таки по сравнению со мной вы в лучшем положении. В общежитии, бывает, и ночью глаз не сомкнешь — такой шум стоит.

— А почему бы вам оттуда не переехать?

— У меня нет такой возможности. Я ведь зачислен только на полставки. Таков порядок…

— Но — простите, что я спрашиваю, — разве вы не получаете пенсию за службу в армии? Помнится, вы как-то обмолвились об этом госпоже Булуджою.

— Она сама спросила, — уточняет он. — Насчет моей пенсии — долгая история, очень долгая…

Она смотрит на него вопросительно, но он все никак не может решиться. Он молчит, но выражение ее лица не меняется.

— Вы не могли бы пересесть поближе?

Она садится на краешек кровати, по левую руку от него; вид у нее такой, словно она оказывает ему любезность. Она все так же заинтересованно глядит на него, но на лице ее появляется улыбка.

— Пенсию я посылаю детям.

— У вас есть дети?

— Сын и дочка. Мне приходилось жить где попало, и я не мог взять их к себе. Они остались дома, на попечении тетки. Я все уладил, и мою пенсию пересылают им. Обстоятельства вынудили меня уехать. Если бы не обстоятельства… Запутанная история. Можно я вам расскажу?

— Отчего же нет? — отвечает она с той же интонацией, с какой предлагала ему чашечку чая.

— Это вопрос деликатный… не знаю… — Он замолкает, чтобы не показаться навязчивым.

— Вы сомневаетесь, что мне можно довериться? — уточняет она. При этом она совершенно не выглядит смущенной. — Но ведь если бы вы мне не доверяли, разве пришли бы вы сюда в столь поздний час?

— Я так и знал, что окажусь некстати.

— …я все пыталась понять, почему вы пришли так неожиданно. Вы ведь не юноша, чтобы в такой час явиться лишь затем, чтобы… в конце-то концов! — Она улыбается, морщинки становятся резче, но на щеках проступает нежный девический румянец. — А вначале я было решила, что у вас запоздалый эксцесс юности…

В голосе ее чувствуется искренняя теплота, а девическое выражение так и не сходит с лица — даже после того, как она перестает улыбаться. И вдруг он понимает, что должен все ей рассказать, хотя губы сами собой сжимаются в невольном желании промолчать, а в горле застрял комок. Он делает над собой усилие:

— Так вот, я вынужден был уехать из дому… Вернее, меня оттуда выжили — все равно что выгнали… Во всем, что со мной произошло, виновата моя жена… Я часто уезжал в командировки — инспектировать другие подразделения; приходилось отлучаться из дому на недельку-другую; а она путалась со всякими… Бывало, что и домой их водила… Детей сажали под замок в одной комнате, а сами запирались в другой… Мальчугану было уже пять, а дочурке — всего три годика… они частенько плакали и жаловались, что мама их запирает…

Он догадался, что означают их слезы, только когда сослуживцы начали делать довольно прозрачные намеки. Он знал, что в случаях такого рода муж, как правило, узнает обо всем в последнюю очередь, потому что окружающие уверены, что уж ему-то все давно известно. И в один прекрасный день он спросил ее, знает ли она о сплетнях, что ходят по городу. Почему он не верил, что все это чепуха, отчего сомневался в ней? Мало ли на свете злых языков! А она даже не ответила. Собрала свои вещи, пока он стоял перед нею — дурак дураком! — и ушла. Вся эта комедия длилась каких-нибудь полчаса; она переодевалась за дверцей шкафа, собирала на столе чемодан — нарочито, словно на сцене. Он прождал ее несколько часов. Услышав шум ночного поезда, подумал: а вдруг она пошла на вокзал? Но ему и в голову не могло прийти, что она уедет. Он лишь представил себе, что за слухи поползут, если ее увидят ночью, одну, с чемоданами, в зале ожидания… После ее исчезновения все вокруг почувствовали себя просто-напросто обязанными открыть ему глаза на то, что творилось у него дома, когда он был в отъезде.

— Ну, в этих случаях каждый обычно говорит больше, чем ему на самом деле известно, — замечает госпожа Мэркулеску.

Однако самое ужасное было впереди. Однажды старушка, которая приходила помогать по дому, опрокинув с ним по маленькой, сообщила, что жена его и сама на людях частенько говаривала, что он ей, видать, изменяет, не иначе… И выходило, что он сам же кругом и виноват… Он подал прошение о переводе в другой гарнизон. Как назло, полковник стал оттягивать решение.

— Мы с ним были вроде как друзья; начал он меня отговаривать, и так, и этак: какая разница, кто что болтает, у нас в подразделении все знают, что это сплетни, да и начальство наверху всегда было о тебе наилучшего мнения… Такие, как он, считают, что казарменный регламент распространяется на весь свет.

— И вы с ним поссорились?

Она слушает с неподдельным интересом; но в ее глазах мелькает что-то, чрезвычайно похожее на жалость. Он не знает, нужна ли ему эта жалость, но продолжает:

— Нам нельзя было ссориться…

Каждый вечер он заходил в ресторан в центре городка; сидел и пил там до закрытия. По утрам он опаздывал к построению, но полковник делал вид, будто не замечает этого. Конечно, он был благодарен ему, но в то же время надеялся, что, нарушая дисциплину, заставит-таки командира перевести его в другую часть. Он рассказал ей и про тот выстрел в ресторане — все, как оно было на самом деле.

— В те времена порядки были другие: офицерам полагалось всегда быть при оружии. А это возвышало тебя над остальными — над теми, у кого оружия не было. Им можно было приказывать — они обязаны были подчиняться.

Началось следствие, и все могло кончиться ох как скверно, если бы полковнику не удалось создать медицинскую комиссию, состоявшую из влиятельных лиц, и самому войти в нее. Комиссия установила, что с ним произошел припадок, вызванный нервным расстройством, и его уволили на пенсию. Полковник велел ему уехать из городка: поползли слухи о том, что все расследование было сфабриковано от начала до конца, а результат называли шедевром его стратегии. Может, вначале это была чья-то шутка, но поскольку никто толком не знал, как проходило расследование, то вскоре о нем стали судачить все от мала до велика. Он поручил детей заботам тетушки и уехал.

— Вначале я хотел поскорее обосноваться где-нибудь и взять их к себе, но целых десять лет мне это не удавалось. Мне все время не везло: жил где придется, никакой работой не гнушался; так и кочевал из города в город чуть ли не каждый месяц. На новом месте обрастаешь новыми знакомствами, и рано или поздно тебя начинают расспрашивать, как говорится, на чужой роток не накинешь платок… — Он никому о себе не рассказывал — боялся, что это свяжет его по рукам и ногам. И сам старался поменьше думать об этой истории, а ведь если чуть подольше поживешь где-нибудь да попривыкнешь — хочешь не хочешь, а начинаешь задумываться…

В ее взгляде он читает сомнение.

— Я имею в виду — если где-то вдруг начинаешь чувствовать, что это и есть твой дом… А у меня на такое просто не хватало времени.

Однако было бы правильнее сказать, что он сам не хотел, чтобы у него нашлось на это время. Как бы то ни было, эти десять лет тянулись невероятно медленно. Когда приходится постоянно переезжать с места на место, в нескончаемой спешке, то новости и перемены на каждом шагу просто-таки ошеломляют тебя — ты сам словно становишься неким прибором для измерения времени, кожей чувствуя, как уходит минута за минутой. Принято считать, что чем больше жизнь насыщена событиями, тем быстрее течет время; однако это верно только в том случае, если человек сам никуда не торопится, а в вечной спешке до того привыкаешь к переменам, что уже почти не замечаешь их, но чувствуешь себя так, будто кругом — темный лес.

И только здесь, в Бухаресте, он понял, на что ушли все эти десять лет — на то, чтобы более-менее правдоподобно объяснить людям, что с ним произошло тогда, и перестать стыдиться прошлого…

— Неужели за все десять лет вы так ни разу и не увиделись с детьми?

Странный вопрос. Нет… ему это и в голову не приходило. Ему хотелось окончательно осесть где-нибудь и только потом взять их к себе. Он даже не осмеливался написать им. Его письма, перед тем как попасть к ним, непременно пройдут через руки почтовиков в городишке — одна мысль об этом повергала его в ужас. Почему-то он был убежден, что всякое посланное им письмо, даже без адреса отправителя на конверте, напомнит всем о той истории и снова пойдут кривотолки…

— Первое письмо, которое я послал в наш город, было адресовано той женщине, которая тогда, в ресторане…

Адрес ее он бережно хранил в старой записной книжке, с которой никогда не расставался, хотя все время думал о том, что ее давно пора выбросить. Спустя два года после приезда в Бухарест он написал ей, объяснив — в который раз! — что то была ошибка, недоразумение. Больше всего его беспокоило, имеет ли она что-нибудь против его возвращения, но он не решился напрямик спросить об этом.

Он почти не надеялся получить ответное письмо, но оно не заставило себя ждать. Состояло оно всего из нескольких строчек и вполне могло бы уместиться на почтовой открытке.

— Я помню его наизусть: «Конечно, в тот вечер произошло недоразумение; всем известно, в каком состоянии ты был тогда. Однако твое поведение ничем нельзя оправдать». Какое-либо обращение к адресату в письме отсутствовало.

— Ничего не понимаю: ведь прошло столько лет…

— Наоборот, все встало на свои места! Ее ответ означал, что тогда она до смерти испугалась. И, наверное, мой поступок ужасно унизил ее. Если бы я попал в нее (поверьте, в моих словах нет ни капли цинизма), то страх ее обязательно был бы связан с болью от раны, а ненависть ко мне отошла бы на второй план. Но теперь она боится именно меня — наверное, она все это время думала только о том, что могло с ней случиться в тот вечер; какое ей дело до того, что я принял ее за другую?

И все же это письмо принесло ему облегчение, ведь одно то, что она ответила, значило, что путь назад открыт! Правда, вначале он надеялся на большее: ему казалось, что если она ответит ему — один шанс из ста, — то ответ непременно будет благожелательным.

— У меня складывается впечатление, что это письмо было не совсем искренним. Почему вы не написали ей снова, чтобы получить настоящий ответ, — так сказать, как мужчина мужчине? Уж очень необычны обстоятельства; может быть, поэтому она выбрала такой принужденный, официальный тон? Возможно, второе письмо заставило бы ее изменить свое мнение о вас.

— Вряд ли; по-моему, это письмо только на первый взгляд может показаться неискренним. В противном случае она обращалась бы ко мне на «вы»; видимо, ей хотелось оскорбить меня, поэтому-то она и написала: «твое поведение». О том же свидетельствует и вся последняя фраза. Без сомнения, эта женщина умеет выбирать слова! Впрочем, сейчас все это уже не имеет значения. Это было бы важно, если бы тогда, получив ее письмо, я сразу же написал детям. Моему пацану было уже семнадцать, а дочке — пятнадцать… Я мог бы попросить их приехать сюда — хотя бы на несколько дней, и они наверняка согласились бы. Или по крайней мере узнали бы, что меня волнует их судьба…

— Вы не правы, господин Ионеску. — Она явно растрогана и, словно адвокат на суде, пытается найти смягчающие обстоятельства. — Ведь все это время вы пересылали детям свою пенсию. Это ли не доказательство вашей любви к ним?

— Может быть; но детям необходимо чувствовать, что ты всегда рядом; надо, чтобы они в любую минуту могли прикоснуться к тебе. Словами этого не передашь…

А он для них превратился в почтовое извещение, отправленное из государственного учреждения, это все равно что не существовать вовсе… Он понял это, после того как в прошлом году все же решился и написал им; а точнее, два месяца назад, когда получил ответ. Он просил их приехать повидаться. Нельзя сказать, что их письмо было неуважительным, но то было холодное уважение — к учреждению, а не к человеку.

— Восемь страниц, исписанных старательным мелким почерком — правда, не очень разборчиво, но разве для женщины это такой уж серьезный недостаток? Дел у нее теперь по горло: замуж вышла, работает в ателье. А сын на сварщика выучился, тоже семьей обзавестись собирается. Кажется, они переехали; на старом месте осталась только тетка — за квартирой следит; ей уже лет семьдесят будет. Я и ей пару слов черкнул.

— А что же все-таки они ответили?

— Что не приедут. Написали, что встреча будет не слишком-то радостной — во всяком случае, сейчас; но немного погодя… Ведь существует множество способов сказать «нет». Я и сам хотел навестить их; по-моему, я имею на это право — после стольких-то мытарств.

Однако они недвусмысленно дали ему понять, что вовсе не будут в восторге от его приезда. Ехать было незачем. Он попытался понять их. Как случилось, что он стал для них чужим? В лучшем случае они бы сделали вид, будто рады ему. Знали бы они, что все эти годы он думал только о них! Тогда все было бы совсем иначе. Но и в этом он не был уверен. В последнее время у него появились приступы страха — он боялся, сам не зная чего; страх этот не имел никакого отношения к детям.

— Не знаю, чем это можно объяснить…

— Иногда, — произносит она, тщательно подбирая слова — словно подцепляя пинцетом крошечные гирьки для аптечных весов, — иногда и мне бывает страшно, неизвестно почему. Во время бессонницы я частенько боюсь, сама не знаю чего. Я не очень-то умею анализировать свои чувства; когда что-нибудь такое на меня находит, я включаю радио и слушаю музыку.

Глядя на него, она выжидательно молчит; молчит и он. Она поднимается с кровати, ставит обратно на поднос пустую чашку и сахарницу с посеребренными щипчиками и уходит на кухню; затем возвращается, неся на подносе две рюмочки, до половины наполненные густой темно-красной жидкостью; наверное, это вишневая наливка, которой она угощала его три недели тому назад. Он отказывается, уверяя, что уже несколько дней в рот не брал, но голосу его недостает уверенности.

— Пожалуйста, в виде исключения, — уговаривает она. По ее нарочито безразличному тону он догадывается, чем вызвана ее настойчивость.

— Право же, это совершенно излишне. — Ему понадобилось не меньше минуты, чтобы возразить ей наиболее дипломатично. И в этот момент он впервые по-настоящему понимает, что к чему; когда она принесла рюмку — и вправду с вишневой наливкой! он сразу понял, что сейчас все будет, в общем, точь-в-точь как всегда, когда она была в настроении и приглашала его зайти.

И действительно, она подходит к ночному столику, включает лампу (рюмка стоит на обеденном столе — словно только и ждет, чтобы он выпил наливку), а он выключает люстру; затем решительно протягивает руку к рюмке и залпом осушает ее до дна.

Когда ночник гаснет и комната погружается в темноту, первое, что ему удается различить, это безразлично-спокойное лицо женщины возле своего лица, а потом — ее пальто; то самое — старое, широкое и длинное…

Разумеется, я признаю за собой тягу к эксперименту, к рационалистическому самоанализу и усложненным писательским приемам, однако все это для меня лишь средства, позволяющие лучше понять мир, в котором я живу. Это мои инструменты: пользуясь ими, я стараюсь создавать такие картины и образы реального мира, которые, став частью самой жизни, влияли бы на ее естественное или, возможно, искаженное уже течение. Случается, я ощущаю ностальгическое влечение к традиционным способам письма; писать так, как писал Дюма, разумеется, тоже доставляет радость, простое и истинное наслаждение, подобное тому, что испытываешь при чтении пространных и занимательных романов; радостно и расшифровывать при помощи пера жизнь в единении с природой — это так же замечательно, как дышать полной грудью в лесу или читать книги Садовяну, Астафьева; есть особое удовольствие и в труде «наивного» человека, с невинным видом склонившегося над страницей и пишущего очень просто об очень простых вещах: такая работа тоже приносит наслаждение, оно внезапной наградой обрушивается на пишущего в конце всех трудов, когда масса ранее бесцветных страниц обретает вдруг глубокие оттенки и начинает издавать тревожный рокот океана (так писал о романах Ливию Ребряну крупнейший румынский критик Джордже Кэлинеску).

И все же вовсе не по программным соображениям и не из фрондерства я отказываю себе во всех вышеперечисленных удовольствиях: мир, о котором я пишу, мир, для которого я пишу, несовместим больше с такого рода радостями литературного творчества. Существует неведомая мне внешняя сила, властно диктующая границы. Я стараюсь обрести радость в письме и достигаю этого (достигаю ли?) только тогда, когда могу наблюдать мутации, возникающие на уровне текстовых средств. Причину этих мутаций, текстовых сдвигов вовсе не следует искать в моем безудержном стремлении к оригинальности — причина кроется в постоянно обновляющемся лике времени. Повествование, несомненно, может служить универсальным языком, следовательно, оно поддается логическому и математическому анализу в духе того, как подходил к этой проблеме В. Я. Пропп («Морфология сказки», 1928), вслед за ним — целая плеяда французских ученых (Бремон, Тодоров, Греймас), а также ряд американских исследователей. Однако этот язык становится действенным не тогда, когда его употребляют абсолютно грамотно, а тогда, когда на нем сказывается давление среды, когда он «деформируется» под воздействием этого внешнего давления. Новое содержание рождается в повествовании, только если в тексте срабатывают приемы актуализации. Искусство есть всеобщий прием актуализации, думаю, так сформулировал бы это правило В. Шкловский. На мой взгляд, из такого положения дел с необходимостью должна следовать некая «критическая переоценка» традиционных художественных приемов.

В исследованиях, посвященных творчеству современных молодых румынских прозаиков (я имею в виду тех, кто начал публиковаться в восьмидесятые годы), критика не скупилась на ярлыки: текстуализм, обновление технического арсенала и т. д. Имелись в виду оттенки, которыми, безусловно, не стоит пренебрегать. И все же, по-моему, «новые» формы возникли в этой литературе потому, что она отражает новый и постоянно меняющийся облик самого общества. Нет таких серьезных, глубинных превращений в обществе, которые не обрели бы своего, «особого» отражения в современной ему повествовательной литературе. Каждый раз, когда извечные сказания человечества соприкасаются с революционным обществом, должна возникнуть литература, отличающаяся абсолютно новыми формальными параметрами, — в противном случае не приходится говорить о реальных социальных сдвигах. Именно поэтому авангард в искусстве следует не осуждать, а приветствовать как признак глубинных общественных перемен.

В применении к моей прозе я считаю неуместным термин «текстуализм» (вот, кстати, пример ярлыка, который в спешке навесили на меня критики, весьма поверхностно знакомые с самим понятием «текстуализм»!). Поясню почему. Дело в том, что мне вовсе не кажется, будто литература должна стать некой «противопоставленной миру текстуальностью», как говорил Рикарду (полнее, в вольном пересказе — «литература позволяет нам лучше видеть мир, раскрывает его перед нами, дает его критику — при этом не предоставляя взамен суррогат мира, его изображение; литература способна в своей текстуальности противопоставить миру совершенно иную систему элементов и соотношений»). Я утверждаю, что литература — это такой процесс структурирования текста, посредством которого возможно вмешательство в реальный мир. Прежде всего потому, что литература занимается не только и не столько миром в его целостности, сколько самим человеком. При наложении извечного языка, хранителя абсолютных ценностей человечества, на конкретику реального общества литература, подобно химическому проявителю, должна сделать зримым оценочный образ общества; лишь так — и именно так — литература может осуществлять критику общества в интересах и во имя человека. То, что я рассказываю и как я рассказываю, существенно для меня потому, что я должен знать, чему может служить мой рассказ. Для меня было бы невыносимо, если бы моя проза служила антигуманным целям, и написанное возвращалось ко мне наподобие брошенного бумеранга. Единственную возможность защищаться от этого я вижу в том, чтобы внимательно следить за каждым используемым словом, за каждой повествовательной функцией, за каждым злокачественным паразитическим смыслом, который может прокрасться в текст. Итак — побольше внимания формальным аспектам.

Засохшие листья, в конторской пыли хранящие зелень ушедшего лета, замерзшая корка земли, пожелтевшие стопки бумаги и множество прочих предметов… Она их не видит — их словно бы нету… Мечты неустанно рисуют планету, где ночи прозрачным огнем серебрятся, а в звездных лучах, растворяясь к рассвету, гигантские бабочки шумно резвятся. Расчистив свой стол от потрепанных папок, из сумки она достает торопливо «Фантастику» (это любимое чтиво), чтоб хоть до обеденного перерыва не так подвергаться обыденным стрессам. Подшивки по бракоразводным процессам в томах, от которых ей хочется плакать (тут нет и намека на прозу Бальзака), засунуты в шкаф как подержанный хлам. Примарь укатил по служебным делам. Человек он солидный, хотя, очевидно, и он увлечен Человеком-лучом, хранящим огонь сверхъестественной силы… Тяжелый, томительный дух керосина — следы дезинфекции, гул перебранки супругов, сидящих в соседнем отделе: «А я-то при чем? Что пристал, в самом деле?!» Короткая дробь каблуков в коридоре (там кто-то внезапно споткнулся, похоже), рассыпанных бус дребезжанье в прихожей на голом цементном полу и в придачу к негромкому женскому плачу — взволнованный крик заместителя, Иона Марина Остаче:

— За что ты жену колошматишь, свинья?!

— Не лезьте! Жена-то покамест — моя!

— Тогда разведись.

— А к чему эта спешка? Зима на дворе…

С невеселой усмешкой роман закрываешь (сыта всем по горло) и вновь вынимаешь из шкафа покорно бумаги и пишешь, губу закусив, привычное: «Дело закрыто. В архив».

Над сонной, укутанной снегом деревней без умолку зимние птицы галдят. Певцы-петухи, набекрень сдвинув гребни, в горластое небо надменно глядят. Женика колдует над формой ногтей. Товарищ Остаче в приподнятом духе бормочет: «…на матч бы успеть…» Стук дверей, и следом, как выстрелы, две оплеухи.

— Вы что? Все до дому никак не дойдете?

— Так он не пускает же…

— Ну, вы даете!

Все трое выходят. Контора пустеет. Лишь печка гудит да окошко потеет. Она вырывает листок из тетради. Читает его… Это клятва Женики. О чем? Уверяю Вас, милый читатель, секрет мне неведом — ответа не ждите!.. Женика опять раскрывает роман и с ним, погружаясь в небесный туман, постылой земной суете вопреки, вступает в бескрайние волны реки, наполненной солнцем лилового цвета. И кто-то спускается к ней из ракеты, мерцая, как будто ночная зарница. То Юноша-луч! Его контур искрится… Но вот — поцелуй, и в пронзительном свете бессвязные фразы дробятся и тают… Они растворяются и пропадают. Лишь только в кустарнике царствует ветер… Чей разум способен хотя б на мгновенье представить, как формулу иль уравненье, контакт с антимиром, со звездным лучом, в котором живой человек воплощен?! Он запросто смог бы одним лишь дыханьем любовь превратить в настоящий огонь такого масштаба и силы такой, что вряд ли уложится в нашем сознанье!

Звонит телефон на столе у коллеги. Отложена книга с примятой страницей. На улице слышится грохот телеги… И кто-то пытается в трубке пробиться, крича сквозь помехи начальственным тоном:

— Женика! Да что там у вас с телефоном?! Свяжи с примарем! Что?.. С каким отравленьем?!

— Да он со вчерашнего дня в управленье!

— Когда возвратится?.. Не слышу я!.. Что ты?..

— Товарищ Вереску не дал мне отчета!

Она улыбается книге безмолвно. Грустит по-земному… Ей кажется, словно миры неземные лежат на бумаге и Юноша-луч — от нее в полушаге. И снова уйдут они вместе куда-то, в причудливый лес, обрамленный закатом… Но все же она понимает прекрасно, что тщетны надежды, поскольку из разных, из чуждых материй их плоть создана. Увы, он бессмертен… Что хочет она? Все это — гипотеза, предположенье, которое выдвинул дедушка Женни, весьма уважаемый физик-философ, вложивший разгадку всех этих вопросов в одну из своих гениальных идей: страх смерти роднит и сближает людей… И Женни отчаянно губы кусает, а в сердце как будто бы ангел рыдает… И спутались кудри его от рыданья… О, как глубоки в мире наши страданья! Повсюду квитанции, скрепки, талоны — обычный пейзаж на картине стола, — повестки, расписки, счета, телефоны и вечные дрязги большого села. В 15.00 на столе уже чисто. Все убрано. В сумку уложен транзистор. Минут через десять задернуты шторы и заперты двери унылой конторы.

.   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .

— Привет!

— Привет. Ну как дела?

— А ты сегодня так мила!..

С этих самых слов обычно начинается их встреча, когда Женни электричкой возвращается под вечер. Эта сцена с поцелуем, как в кино, полна лиризма. Он высок, она красива, а любовь… Любовь капризна…

— Ты не очень-то любезна, — говорит с упреком Джелу.

Покупая булку с джемом, Женни смотрит в сизый сумрак фантастической планеты, Джелу слушая при этом. Ясно, что его мамаша просто-напросто со сдвигом: лишь услышит о Женике — и уже звереет мигом! Он терзать ее не может:

— …Мама, знаешь ли, одна. И потом, тебе ж известно, она здорово больна! — Если б Женни захотела в городе найти работу, меньше было бы заботы. — …Ведь неплохо примоститься, скажем, в чистенькой больнице (это всем нам пригодится) или где-нибудь… конкретно не могу сейчас сказать, но тогда, возможно, мать постепенно согласится. Ну а я, как говорится, сколько надо — буду ждать.

— Я не смею утруждать ожиданьем вашу милость! — Женни вырывает руку, выходя из этой роли. — Я давно уж убедилась в том, что ты труслив как кролик.

— Слушай, Женни, что за тон? Хватит! Уши вянут даже!.. Может, лучше в бар зайдем, кофейку себе закажем? Ну, пойдем? Вот и чудесно!..

В винном баре было тесно. Он, подыскивая место, посмотрел по сторонам…

— Эй, братва, давайте к нам! — вдруг окликнул кто-то рядом. — Тут компания что надо!..

Но, блуждая странным взглядом меж коктейлей и крюшонов, Женни снова отрешенно предалась заветным грезам: борт ракеты в небе звездном, где растаяла Земля, индикаторов цепочка и светящаяся точка на визире корабля… Слышен хохот. В баре душном вся компашка духарится. Женни смотрит равнодушно сквозь хохочущие лица. За столом, напротив Женни, долговязый и худой, парень травит анекдоты с вот такой вот бородой. И опять они смеются — аж позвякивают блюдца. Но официантки профиль обрывает этот смех.

— Что закажете?

— Да кофе! Десять чашечек. На всех.

…То, что был он трусоват, с давних пор за ним водилось. Женни только лишний раз в этом факте убедилась. А на первый взгляд казался обходительным и милым, но потом, когда у Женни сокращенье штатов было и она без предрассудков место в сельской примарии подыскала для себя, он сказал ей, с раздраженьем модный галстук теребя: «Это всем известно, Женни! Я нисколько не пугаю. Поговорка есть такая: «С глаз долой — из сердца вон!»… Понимаешь, дело в том… Возвращайся в город срочно!» И она смеялась, зная, что его забудет, точно. А теперь, когда все в прошлом, ей уже смотреть забавно, как ему, должно быть, тошно говорить о самом главном: кашляет, глядит под ноги, ищет новые предлоги… А когда-то ждал, как теля, у дверей ее отеля. Вместе шли на дискотеку в клубе, где-то у вокзала. Мимо озера, бывало, возвращались поздней ночью. Он любил покрасоваться, покуражиться в ударе: «Как я, в норме? Классный парень?!» И тогда его мамаша относилась к ней иначе. А теперь — болезнь свалила: ах, какая неудача! Он студент, и о карьере время думать подошло, ведь не ехать к ней в село!.. И Женика обещала поскорей вернуться в город. Он ее встречал сначала, но забросил это скоро. А потом, когда однажды ей примарь доверил дело: чтоб она, смотавшись в город, для него бы приглядела парочку хороших книжек, она видела, как Джелу шел вдвоем с девицей рыжей — в тех же джинсах, что у Женни, только ростом чуть пониже. Пару месяцев она все это в душе копила, но в конце концов взяла и его разоблачила. Он же словно не заметил, помолчал, потом ответил: «Что ж ты из-за пустяка так шумишь? Тебе ль бояться? У нее кишка тонка, чтобы ей с тобой тягаться!» Женни горько усмехнулась и… влепила оплеуху. Холода прошли, потом за весной созрело лето, и тогда они вдвоем укатили на край света. Он — студент, она — блондинка… Жизнь прекрасна, как картинка! О деньгах не вспоминали. Жили весело и дружно. Загорали, отдыхали… Что еще для счастья нужно? А вернувшись из поездки, Джелу вновь затеял сборы: у него еще осталось время для похода в горы. Так что он уехал снова, «в куртке с модными делами, весь прикинутый и клевый», выражаясь их словами. Обещал писать — остались обещания одни: ни единой строчки даже не черкнул за эти дни. Он пытался оправдаться — получилась, мол, накладка, дескать, жил один, палатка, никаких цивилизаций, почта черт-те где была… Если бы она любила, может, и простить смогла.

Как-то раз, приехав в город и не встретив ухажера, Женни вышла из вагона и, к вокзалу подходя, увидала Нелу в давке — продавщицу книжной лавки. Год назад в одном отеле девушки служили вместе. Но на том тоскливом месте слишком душно было Неле, и она без сожалений с ним рассталась добровольно. А теперь она довольна: видит свет, читает книги… «Ой, пошли ко мне? — Женике предложила вдруг она. — Я живу сейчас одна…» И они поднялись к Неле. Кофейку себе сварили, а потом всю ночь сидели и о жизни говорили. Вдруг Женика спохватилась: «Кофе крепкий — просто жуть! Не смогу теперь уснуть». Та в ответ засуетилась: «А не хочешь пролистнуть фантастическую повесть?..»

До утра она читала, на работу опоздала, и примарь завел шарманку, как обычно спозаранку, наводя на всех зевоту: «Дисциплина! План! Работа!..» Но на этот раз Женика примарю всучила книгу в виде скромного презента. Оказалось, что не зря, так как с этого момента в кабинете примаря стала бурно обсуждаться жизнь иных цивилизаций. А примарь, читая книжку, удивлялся как мальчишка…

…Вечер был уже в разгаре. Все они согрелись в баре, и, дурачась то и дело, вся компания гудела. Но, поскольку ей казалось скучным это развлеченье, Женни снова заказала чашку кофе и печенье. А ребята по-простому перешли вовсю к спиртному.

.   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .

И опять, как раньше, Нела в честь чего-то захотела обратить вниманье Женни на лихие выраженья, что она употребляла зачастую не по делу: мол, конечно, что поделать, если уж вошло в привычку, только это непрактично — девушке нужны манеры и тем паче чувство меры! Женни было промолчала, не найдя ответ сначала, но позднее осознала.

Кое-что теперь она поняла — не суетилась, к Джелу, в общем, относилась без былых переживаний: он уже не доставлял ей никаких таких «страданий». И, встречаясь с ним, сначала потихоньку для забавы разжигала его пыл, а затем, чтоб он остыл, тут же Джелу называла трусом жалким и спесивым. Это так его бесило!

…И пришла зима со снегом, с одиноким санным следом, тающим в тени деревьев. Если не живешь в деревне, невозможно ощутить эти сказочные зимы. Даль искрящейся равнины с лентою товарняка; затонувшие в пространстве крохотные полустанки, дымные, как облака; рыночный сорочий грай в приближенье скорой вьюги, россыпи вороньих стай, разлетевшихся в испуге над заснеженным покоем, да и многое другое, что в душе владеет вами… Воздух, пахнущий дровами, разожженными в печи, и как будто не от солнца исходящие лучи, словно нити паутины. Тайна девственной равнины, спрятанная на рассвете в ней самой; туман и ветер, шелестящий в тишине листьями чертополоха… «В самом деле, разве плохо здесь, в селе, заночевать?» — рассудила как-то Женни. Ей хотелось помечтать, разбудить воображенье, предаваясь звездным снам… И она осталась там. На уютной раскладушке в доме тетушки Флорики. Были пончики, и плюшки, и варенье из клубники. И хозяйка с увлеченьем говорила ей о сыне, как он служит в Бухаресте «в офицерском важном чине». А под утро — на насесте прокричали петухи — Женки для себя решила, что не так уж и плохи наши здешние края по сравнению с иными, нереальными мирами. Тайна, в сущности, не может долго властвовать над нами, коль она отдалена. Ты витаешь в эмпиреях, но вблизи тебе виднее этой тайны глубина. Рядом с нею исчезают и невежество, и спесь…

Дней, наверно, через шесть Женни снова повстречала Джелу там же, у перрона: «Где так долго пропадала? Прямо важная персона…»

Женни тихо рассмеялась, поведя слегка плечом, про себя сравнив, конечно, Джелу с Юношей-лучом…

…Вдруг соседка по столу обратилась к ней с вопросом:

— Ты из дома тридцать восемь? Нам с тобою по пути.

— Да, — сказала Женни, — кстати, мне уже пора идти.

Джелу хмыкнул:

— Бога ради… Ну давай-давай, кати!..

И, налив бокал вина, осушил его до дна… Тускло брезжила луна в темном небе, и покуда шли они до дома вместе, по пути разговорились, подружились… А в подъезде вдруг попутчица Женики (по годам совсем девчонка), ее чмокнув на прощанье и со лба откинув челку, прошептала ей на ухо:

— Извини меня, старуха! Ты вообще очаровашка, но не обижайся, знаешь, уши вянут, слушать тяжко, как порой ты выступаешь!

.   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .

Глядя в зеркало, Женика платье медленно снимает. Юбки, кофточки и блузки каждый день она меняет. Вам скажу, привычка эта неспроста к ней привязалась — с той поры, когда одетой, в робе, Женни отсыпалась в общежитье после смены… Снилось ей, что утром в стену недостроенного храма заживо ее, Женику, как жену Маноле — Ану[19], — замуровывают парни. В те года она бедовым, дерзким норовом гордилась, и в карман за крепким словом Женни лезть не приходилось. Стройка ведь всему научит, лишь была бы только хватка: за день прогулять получку и питаться на двадцатку… «Да! — сказала Женни гордо. — Знаешь, сколько в жизни было… Как-никак, а все ж три года я на стройке протрубила. Вот такая, мать, картина… А теперь возьми, к примеру, рифмоплета и кретина, что писателем зовется[20]: описать мою манеру он не может, а берется… Потому я злюсь, как эта… Тоже мне, нашли поэта!» Нела, смирная овечка, тут же вспыхнула как спичка: для нее слова Женики, вероятно, были дики. (Что ж, она права, как видно. Речь ее так колоритна! Я сдаюсь… Ее манеру передать мне не под силу, но ругается, поверьте, эта девушка красиво!)

А когда весной на стройку в первый раз пришла Женика, то была в ту пору стройной, словно дикая гвоздика. И глаза ее, как поле в летний полдень, зеленели, и в обтяжечку на бедрах джинсы модные сидели. С недоверием, скептично на нее бросали взгляды: прилетела, дескать, птичка! Что ей тут, на стройке, надо? Теплое местечко, ясно! «Тут у нас конторы нету! Вам бы следовало в центре поискать работу где-то». «Но позвольте, я же техник, мне контора не нужна…» — робким тоном гимназистки возразила им она. Инженер скривился: «Ладно… с малышней всегда заботы! Бригадир, прими девчонку. Подбери там ей работу!..» Бригадир с лицом опухшим глянул и остолбенел, и малиновые уши стали белыми как мел.

Вскоре Женни научилась забираться на леса, чертыхаясь что есть силы, вверх на кран свой залезать и оттуда, из кабины, если что-то барахлило, гаркать голосом истошным: «Поживей чини, сапожник! Не сачкуй! Кончай трепаться!..» — и свистеть в четыре пальца. Закалила стройка нервы (испытаний тут хватало). И спустя квартал примерно бригадиром Женни стала. А в бригаде, кроме Женни, были женщины со стажем, только все с детьми, с мужьями и, естественно, постарше. Так, одна из женщин, Зина, с кличкой Сиплая Ангина, что нещадно материлась по строительной привычке, как-то к Женни обратилась со словами: «Слышь, сестричка! У тебя, ей-богу, драма. Расскажи об этом прямо, чтоб на сердце легче было. Подлеца, что ль, полюбила?» — «Да вы что? Какая драма? В жизни не было парней! Никого нет… Даже мамы, а так была бы я при ней». «Что ж сюда ты заявилась? — Зинаида вдруг взбесилась. — Тоже… Больно умная, скажу! Шла бы ты в торговлю, рожа, там бы вешала лапшу и налево и направо!..» Но вступился Зинин муж, штукатур Ион Зуграву: «Эй, придурочная баба! Ты в своих делах хотя бы для начала разберись! И с торговлей отцепись! Кто тебя просил об этом? Это дело не твое! Мать свою таким советом осчастливишь, ё-моё!..»

А была когда-то Зина молодой официанткой с горделивою осанкой. Фартук фирменный носила. Ион за нею волочился. А потом с ней приключился инцидент из-за чего-то… Зину выгнали с работы. Но она не унывала. По натуре непоседа, Зина всюду затевала задушевные беседы. Ей милей всего на свете были эти разговоры, свои собственные дети и еще — походы в горы. А другая, Деля Сводня, к Женни лезла прямо в душу: «Хочешь замуж? Хоть сегодня. Только ты меня послушай: для тебя есть, например, славный малый, инженер…» — «Успокойся, что ты, Деля? Брось ты это, в самом деле! Все придет само собой…»

И однажды в летний зной, обжигающий настолько, что уже дымилась стройка, обнажив под солнцем спины, Женни встретила случайно на площадке Нелу Спыну, парня ладного такого, с лучезарными глазами, родом, видно, из Молдовы, как ребята ей сказали. Был он скромный, симпатичный и немного флегматичный по характеру, несмелый… Так что очень скоро к Нелу кличка Дохлый прицепилась. Женни сразу же влюбилась.

Нелу не хотел таскаться с ней по паркам и буфетам, не водил ее на танцы («…знаешь, времени все нету…»). Но она его любила. И вот как-то, дело было ближе к осени, когда от родителей вернулся, он сказал Женике: «Да, думаю, тебе пора познакомиться с моими. Я как раз там был вчера, посоветовался с ними». Влюблена она была. Потому взяла отгулы и, оставив все дела, даже глазом не моргнула и поехала за ним.

Позади растаял город, мельтешащие огни… Вскоре миновали горы, на какой-то остановке три часа автобус ждали и, когда вконец устали, к ночи добрались до места. Их по случаю приезда в доме цуйкой угощали. Женни несколько смущали незнакомые ей лица. Но она не растерялась, а старалась веселиться, хохотала и курила… С виду было очень мило. Ну а сам хозяин дома за столом под общий смех говорил один за всех.

Он владел двумя домами, всех богаче был в селе. И на кладбище отгрохал для себя роскошный склеп. Был он толстый, низкорослый, чуть не всем соседям крестный. Числились за ним делишки, приносившие деньжишки. («Да и как прожить иначе? Дураки пускай ишачат!..») Иногда по воскресеньям скуки ради, для веселья, звал он крестников своих и на кладбище со всеми шел, затарившись вином, чтобы там же, на погосте, новый склеп обмыли гости. И гуде-е-е-ли в этом склепе!.. И таких ломали дров! Пили вусмерть, будь здоров! «Мой-то малый, вот балбес! Как в дерьмо, в работу влез. Даже некому помыть. Надо мне его женить! Пить так пить! — орал хозяин. — Пусть все слышат, мы гуляем! Глянь-ка цуйку у соседа, чтоб не выдохлась беседа!»

Ночью Женни не спала. Все лежала и курила. В спальне пахло нафталином, а в окне луна плыла и над звездами царила. Утром он принес в кувшине ей парного молока, но — казалось почему-то — был расстроенным слегка. «Что с тобой? — она спросила. — Отчего такая мина?» — «Ты моим не приглянулась, понимаешь…» — «Очень мило! Почему же, как же так?» — «Не понравилось, что куришь, губы красишь… Бог их знает… Мама в трансе, аж рыдает!» — «Убежим!» — «Куда бежать?» — «Хорошо, а сам что скажешь?» — «Я не знаю, что сказать…» — «Ясно все — и ты туда же…»

Больше Женни в этом доме оставаться не хотела. Побросала в сумку вещи, одеваясь по пути. А когда в автобус села, еще не было шести… Вдалеке перрон остался, поредевший лес качался и в окне листвой пестрел. Женни ехала к сестре. «Не расстраивайся, слушай, ты вернулась — и прекрасно! Не трави, сестренка, душу. Не терзай себя напрасно! Времена сейчас такие: в моде собственное „я“. У тебя — краса своя!» — «Что ты, я не огорчаюсь. Он того не стоит даже. Ну его к чертям!.. Вот только что теперь на стройке скажут?..» А наутро вся бригада лишь об этом и шумела. Парни ржали до упаду, обозвав теленком Нелу.

С той поры и стала Женни как-то круче в выраженьях.

Женни в зеркало глядится, отраженью улыбаясь. Говорит (переведу вам): «В жизни может все случиться — в этом я не сомневаюсь. Только тот, который все же мне судьбою предназначен, верю — сердце растревожит скоро… Впрочем, что гадать? Чему быть — не миновать!..» И потом, служа в отеле, от жаргона крановщицы Женни так и не сумела в полной мере отучиться. Но в душе она хотела стать приветливей, нежнее. Потихоньку хорошела… Только были рядом с нею постоянно бабьи свары и… обшарпанный паркет. А теперь вот — примария («Интересно — силы нет!»).

.   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .

Тов. примарь Вереску Паул был подтянутый, худой, занимался физкультурой и работал над собой. А еще — был тверд в решеньях и решал вопрос любой на своем рабочем месте, как положено мужчине. И верхом неплохо ездил, и носился на машине, элегантно одевался и ходил, слегка пружиня, настороженной походкой своего боксера Рекса, что любил с изюмом кексы. Коль примарь не в духе — значит, берегись, Марин Остаче! Зам.-то знал его натуру, и когда начальник сдуру начинал вдруг кипятиться, Ион Марин старался смыться. Но, снимая напряженье, будто бы свирель пастушья, легкий, нежный голос Женни очищал тогда их души… Как-то (дело было в мае) Ион, возможно даже, зная то, что пес Вереску — Рекс под окном жевал свой кекс, вылил в форточку, однако, кружку пива… А собака с аппетитом, суетливо, тут же вылизала пиво. Семь минут была счастливой, но потом ей стало хуже, и она вернула ужин и заснула в этой луже, не издав вообще не звука. Отвратительная штука! Ион Марин был ошарашен, а Вереску — просто страшен: «Ты! Безмозглый ты тупица, негодяй, садист, убийца! Знал же ведь, что бедный Рексик от природы эпилепсик! Как же изверга Остаче родила когда-то мама?! Да и кто вообще назначил вот сюда, на место зама, Иона чертова, Марина?! Туп, как тюбик «Поморина», да и то — уже без пасты!..» Но вмешалась Женни: «Баста! Что, уже нельзя без драки? Лучше б кто-нибудь из вас сульфазол принес собаке!..» Так вот Женни примирила руководство примарии.

А потом стряслось несчастье с виноградом «разакия», из которого Вереску собирался сделать вскоре бесподобное вино. Он мечтал об этом, но… зам., Ион Марин Остаче, как обычно, напортачил, положив в бродильный чан небольшой букет полыни («…да таких, как он, болванов гнать, чтоб не было в помине!..»). Но на этот раз у них обошлось без унижений, потому что снова Женни, мудрая, как Нефертити, объяснила им обоим, что спиртное из полыни помогает при нефрите, при неврозах и циррозах и особенно при раке (между прочим, это — враки!). Но для Паула Вереску все звучало очень веско. Он поверил Женни сразу и сказал такую фразу: «Если б скинуть мне годков эдак… дцать — без дураков, я б не был холостяком! Да-а, Женика — вот о ком я мечтал когда-то, с детства…» Женни скромно, без кокетства улыбнулась комплименту, но позднее, вспоминая смысл этого момента, Женни тихо чертыхалась и уже не улыбалась.

Дни зимой тянулись долго в нудном чтении бумаг; без особенного толка перебрав свои тома, Женни рылась в этом вздоре в предвкушении каких-то удивительных историй. Даже шеф Вереску Паул вместе с ней читал на пару. И тогда они часами перелистывали стопки, пожелтевшие с годами. Например, какой-то даме основаньем для развода послужил довольно веский аргумент такого рода:

Тем не менее другие были трогательней все же. Даже жалко становилось «ангелочков бедных»… Боже, и за что им эти муки, эти беды и напасти?! Сердце Женни наполнялось состраданьем и участьем:

Это было развлеченьем, но ее любимым чтеньем, как смогли вы убедиться, были мятые страницы «ФАНТАСТИЧЕСКОГО КЛУБА» — толстой книги приключений о космических Колумбах, о далеких звездных нимбах неизвестных нам галактик, о коралловых пещерах на затерянных планетах, где янтарные растенья и кустарники кристаллов излучали столько света, что земля вокруг сверкала… И она уже, как в детстве, верила во встречу с Принцем, на затрепанных страницах все следы его искала. Даже сам товарищ Паул, как известно, был во власти всевозможных небывалых фантастических напастей. Только зам. держался твердо (он разгадывал кроссворды), и нередко так случалось, что вопросом отвечал он на любой вопрос, который сослуживцы задавали: «Сколько букв по вертикали?..»

И ужасно возмущался, если на смех поднимали.

.   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .

И так миновала почти вся зима. Уже приближалась пора посевная, когда остывают и печки в домах, и трубы над крышами реже вздыхают… Примарь был в отъезде («Не смог отвязаться — опять совещанье»), зам. тоже был где-то. А Женни, оформив какому-то «зайцу» квитанцию (штраф за проезд без билета), в постылой своей примарии с тоски чертила на том же листке лепестки, сдувая засохшие листья, в конторской пыли хранящие зелень ушедшего лета, и вдруг, ослепив фиолетовым светом, таинственный луч промелькнул средь бумаг. Как скрытая мысль неземного ума того, кто в луче к ней дорогу искал. Она поняла этот тайный сигнал!.. И в мыслях о нем Женни тихо уснула на стопке отчетов, служивших подушкой. Ей снился не скрип канцелярского стула, не запах конторы, унылый и душный… Нет, в эти мгновенья, не чувствуя тела, Женика с Лучом-человеком летела, спокойно следя из кабины ракеты, как где-то вдали проплывают планеты. И, сидя у пульта в своем корабле, она рассмотрела внизу, на Земле, и Нелу, рыдающего по Женике, и дурня отца его, давшего дуба в своем новом склепе под пьяные крики уставившихся на покойника тупо кумов, чьих детей он когда-то крестил, и Джелу, повешенного на бюллетене с врачебным диагнозом «Полный кретин»… и дальше — все серый, безрадостный мир, роящийся в сотах безликих квартир, не знающий, что, кроме сумрачных стен, есть мир фантастических звездных систем.

Часа через два, возвратившись к обеду, примарь попытался ее добудиться:

— Женика, очнись! Ты читала газету? Гляди же — тут пишет одна журналистка о том, что симпозиум был в Сан-Франциско. Они собрались и решили, что вроде антимиров не бывает в природе!.. Так что ж получается? Враки все это?.. Не веришь? Возьми, почитай, вот газета…

Казалось, Женика спала. И Вереску — чудной холостяк, — проявляя участье, нагнулся утешить сестру по несчастью… и в тот же момент с оглушительным треском свалился под стол от удара Женики, почти захлебнувшись в отчаянном крике… И лишь после этого Женни в сердцах схватила газету, прочла два столбца и, плача от жгучей обиды, рванула из тумбочки ящик, набитый делами, подшивками, всяким старьем… И стала бумаги раскладывать в нем.

— Ты что делаешь? — выдохнул бледный примарь.

— Инвентаризацию… Ваш инвентарь сдаю. Увольняюсь.

— Скажи мне, в чем дело?!

— Так, из-за газеты… Мне все надоело.

Напрасно потом и Остаче, и Паул просили прощенья почти два часа: казалось, Женика в то время внимала не им, а каким-то иным голосам… Она собралась и ушла из конторы. Примарь долго дулся на зама, который всегда у него был козлом отпущенья.

.   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .

А вскоре пришло от нее приглашенье на свадьбу; и это их всех поразило: и Рекс даже пасть удивленно разинул, услышав об этом из собственной будки, поскольку отзывчивым был он и чутким. Они все втроем на машине успели приехать на свадьбу к ней в этот же вечер. И там от души веселились и пели…

И был этот день невесом и беспечен. Кончался апрель, отцветала ольха… И свадьбу справляли в саду жениха (а был это, кстати, знакомый нам Джелу). На улице к ночи слегка посвежело, и пьяный Остаче, отбросив тужурку, выплясывал с бабушкой Джелу мазурку. А после, когда завели «периницу» (жених в это время лежал — в дугаря), Женика в охапку сгребла примаря, прижав поцелуем его к шелковице у всех на виду. В общем, весело было, и радости этой сполна всем хватило. Невеста была, словно фея, прелестна, и все в этом мире казалось чудесным… всю ночь до рассвета, когда нашу Женни нашли полумертвой, с веревкой на шее. Ее, безусловно, спасли, но не скоро утихли потом разговоры и споры: «Зачем же она это сделать хотела? Скажите, зачем, почему? В чем же дело?!»

Но это трудно объяснить в моем положении. В конце концов, я ведь не Женни.

В четыре часа дня вошел Грэйт Биби и заорал во всю глотку:

— Эй, вы, вставайте, черт бы вас побрал! Пока спали, уже весь квартал провонялся!..

Мы проснулись полчаса назад, но, покуда я все еще лежал в кровати и думал о Корнелии, Г. В. поставил на электроплитку воду для кофе и отправился в туалет. Там, скорее всего, он нашел старую газету и углубился в чтение. Его постель так и осталась неубранной. Шторы на окнах были задернуты, и потому Грэйт Биби, не заметив отсутствия Г. В., вовсю продолжал его песочить.

— Ты взял нам чего-нибудь пожрать? — вклинился я.

— Пожрать?! — гаркнул он. — Вам?! На работу отваливайте, нахалы!

Именно в этот момент и заявился Г. В., как я и предполагал, с обрывком старой газеты в руке. Входя, он стукнул дверью Грэйт Биби. Тот остолбенел. Негодование на его лице сменилось изумлением, но ненадолго.

— Ничего вы от меня не получите! — крикнул он, вытряхивая полиэтиленовую сумку на свою кровать.

Четыре больших огурца, буханка хлеба, круг колбасы, две банки персикового компота и кулек арахиса.

— Все это мне! Тронете — дам в глаз обоим!

Он вопил как сумасшедший. Г. В. положил на кровать газету, отметил ногтем место, где остановился, и занялся кофе.

— Ты чего, Биби, кирнул, что ли?

— Да иди ты, я вон уже с часу дня на ногах, понял?

— Так ты же Лолу ходил встречать.

— Я-то ходил, а вот вы дрыхнете до сих пор!

— Нет, мы в три проснулись.

— И вы еще хотите, чтоб я вам харчи носил?

— Чего ж делать, если твоя очередь?..

— Как это моя очередь? — возмутился он, подходя к вывешенному на шкафу графику дежурства, в котором Г. В. уже успел «нахимичить» перед уходом в туалет, о чем заблаговременно меня предупредил.

Убедившись, что его не обманули, Биби успокоился.

— Ладно, Гогу… — согласился он. — Но тогда вы вдвоем поедете за бензином к Пилотеску.

Пока Г. В. пребывал в своей читальне, вода на электроплитке выкипела, так что ее хватило всего лишь на одну чашку кофе. Г. В. дипломатично предложил ее Биби и поставил воду еще на две чашки. После чего учтиво поинтересовался:

— А в чем тебе принести, Клювик, ты же продал наши канистры?

— Ладно, я тоже с вами поеду. Надо кое-что сказать Пилотеску.

Он окончательно успокоился… Так что я снова вернулся к Корнелии, которая солнечным апрельским днем спускалась ко мне по ступенькам и невольно покачивала бедрами. Я не мог удержаться от улыбки, настолько сладостной, что мне захотелось заплакать. Еще бы… Она покачивалась все мягче и приближалась ко мне все ближе, исполненная внутреннего сияния. Ну да… она покачивалась, потому что — высокие каблуки, белое воздушное платье, ступеньки, солнце… и потому что она приближалась ко мне, улыбаясь и протягивая руки…

Только после этого я встал с постели и начал одеваться. Г. В. снова принялся читать газету, ожидая, пока закипит вода для кофе, а Грэйт Биби, отхлебнув пару раз из чашки, стал кромсать колбасу, затем — хлеб и огурцы. Напоследок он откупорил ножом две банки персикового компота.

Одевшись, я раздвинул шторы. Солнце ударило прямо в лицо, ослепив меня и снова напомнив о Корнелии. На дощатом столе, застланном старыми газетами, свежая зелень нарезанных огурцов излучала прохладу, хотя солнечные лучи падали прямо на них. Лишь они одни олицетворяли надежду на этом чердаке, служившем нам жильем. В остальном это было царство нищеты и хаоса. Неприбранные, грязные постели, затхлый, пропитанный табаком воздух, задубевшие носки, разбросанные по замусоренному полу, какие-то рваные пакеты и кульки, сваленные в углу под умывальником, бумага, жирная от раздавленной баночки вазелина, на которую кто-то наступил ночью, залежи пыли, старые туфли, приспособленные под пепельницы…

Я все же пошел умыться, по возможности ступая босыми ногами там, где пол казался менее грязным. Но какие-то колючие крошки все равно прилипли к ступням.

Затем мы сели за стол, и было почти пять часов, когда раздались шаги на лестнице, и, прежде чем кто-нибудь из нас успел проглотить слюну и сказать «кто там?», дверь открылась и вошел Пилотеску.

— Вы все еще заправляетесь? Думаете, у меня уйма времени, чтобы вот так стоять над вами и дожидаться тыщу лет?!

Он был в новой кожаной куртке и белой рубашке с галстуком.

— Хорошо живешь, старый хрыч! — присвистнул Биби и с интересом пощупал куртку.

Пилотеску выдержал многозначительную паузу.

— Нравится? Отдам за две тысячи. По знакомству.

— Иди ты знаешь куда! За кого ты меня принимаешь?

— Сядь перекуси, — пригласил Г. В.

Пилотеску сел рядом со мной и усмехнулся:

— Как дела, бедолага? Поправился?

Я не ответил, и он, не обратив на это внимания, потянулся за огурцом.

Пилотеску был летчиком местной авиации. Работа его заключалась в распылении удобрений на сельскохозяйственных угодьях к востоку от Бухареста. Правда, была в ней одна хитрость: то количество порошка, которое нужно было распылить за четыре рейса, Пилотеску преспокойно мог израсходовать за три. Сначала он апробировал этот метод, а потом ему в голову пришла мысль, что сэкономленный бензин можно продавать. Как раз в тот момент мы его и откопали, предложив сбывать нам бензин за полцены. С тех пор каждые два дня мы покупали у него по 150 литров бензина, несмотря на то, что октановое число в нем наверняка не превышало 75. И хотя сам Пилотеску пытался убедить нас, что он продает какой-то особенный авиационный бензин — с октановым числом 100, — ему никто не верил. А наши «дачии» с этого бензина буквально изжогой мучились, заводясь с неимоверным трудом и отрыгивая голубоватые клубы дыма.

Обычно мы выезжали за бензином в 6 часов вечера, сначала забирали самого Пилотеску (на сей раз он пришел к нам — не иначе как за деньгами?), а потом уже вместе ехали заправляться на летное поле. Пока Пилотеску заправлял одного из нас, остальные прятали свои машины за пригорком и не спускали глаз с дороги. Конечно, парочка больших канистр упростила бы дело, но Грэйт Биби, у которого они хранились, продал их в период глубокого финансового кризиса. Так что теперь приходилось заправляться всем трем машинам, что соответственно в три раза увеличивало шансы засветиться. Но это нас не останавливало. Напротив, можно сказать, что мы даже искали подобных острых ощущений.

Стало быть, на этот раз мы выехали из дому еще до 6 часов. Г. В. возглавлял кортеж, следом ехал Грэйт Биби с Пилотеску, а я замыкал процессию.

Трогаясь, Г. В. высунул голову из окошка и крикнул нашему пилоту:

— Как председателя везем тебя, слышь, Пузатый! — И добавил тираду, которую я никогда не встречал в печати.

Когда мы подрулили к винограднику и Грэйт Биби отправился к навесу с горючим, в нашем обычном сценарии произошли изменения: на винограднике маячил какой-то крестьянин и орудовал ножницами. Мы все же остановились на нашем обычном месте и на всякий случай сделали вид, что осматриваем моторы. Потом уселись на траву, и Г. В., выросший в деревне, стал объяснять мне, почему весной надо подрезать лозы и почему на каждой должно быть от четырех до шести гроздьев. Эти подробности меня мало волновали, но Г. В. чем дальше, тем больше менялся в лице и вещал с таким жаром, что я не стал его трогать и погрузился в думы о Корнелии, о прошлогоднем апрельском деньке, когда я забрал ее с факультета и повез в парк «Пустник» на окраине города… Вечерело, и так же, как теперь, мы сидели на траве, солнце клонилось к закату, бросая прощальные блики на открытый капот машины, я покусывал травинку, и она мне впервые поведала о своем приятеле, ассистенте, умоляя при этом, чтобы я не сердился, потому что ей с ним хорошо, он водит ее в рестораны «люкс» и в респектабельные дома, и вообще она не создана для такой страшной жизни, как у меня… Г. В. замолчал, и когда машина Биби появилась из-за холма, он все еще следил за размеренными движениями крестьянина. Биби вышел из-машины и уселся рядом с нами.

— Давай, Гогуле, валяй теперь ты, только поживее!

— Я после тебя… — повернулся ко мне Г. В.

Захлопнув капот, я резко тронулся, оставив Корнелию в одиночестве сидеть на лесной траве. Она даже не успела спохватиться.

Хотя Пилотеску и сказал вначале, что ему плевать на крестьянина в винограднике, тем не менее он велел нам пошевеливаться и убираться отсюда ко всем чертям. Судя по всему, действительно произошел прокол. Когда я вернулся, предполагая застать Корнелию там, где оставил (но, увы, она уже исчезла без следа, словно растворилась в весеннем лесу среди деревьев, на которых только начали появляться почки), Грэйт Биби показал мне на незнакомую машину, приближавшуюся к навесу. Я пару раз просигналил, предупреждая Г. В., и Биби сказал, что, безусловно, Пилотеску неспроста сам заехал за нами, видно, что-то подозревал, так что лучше с ним больше дела не иметь, иначе мы обязательно влипнем…

На бульваре Республики мы, как обычно, расстались. Г. В. повернул налево, чтобы сначала подбросить домой Пилотеску, а затем отправиться за клиентами в Балта-Алба. По вечерам народ чаще всего едет с окраин в центр. Не будешь же, в самом деле, ждать автобус, если опаздываешь на свидание, свадьбу или крестины, тем более если зарядит дождь. Грэйт Биби ехал со мной до университета. Я затесался на среднюю полосу, направляясь к Таборному тракту, а он пристроился слева, чтобы потом свернуть к Магистральной и Берчень. Через открытое правое окошко он крикнул:

— Увидимся в полдвенадцатого в «Чине». Привет!

Грэйт Биби — хороший парень, но удивительно беспомощный в житейских вопросах. По специальности он инженер-автодорожник. Около семи лет работал на разных гидромелиоративных стройках Крайовы. Там он женился и купил машину. Супруга его работала бухгалтером в сельскохозяйственном банке Крайовы. Когда он обнаружил у себя рога, у нее уже был довольно внушительный послужной список любовников, со всего уезда Долж. Биби не ожидал такого поворота. Он всегда думал, что уютный семейный очаг, стабильное экономическое положение и трудолюбивый муж основные элементы счастья любой женщины.

До развода ему удалось получить служебный перевод на стройку в Рошу. Дом он оставил ей, взял два чемодана и уехал на машине. Однако в Рошу какой-то кадровик обнаружил, что Биби не хватает стажа, необходимого для работы на подобной стройке. Раньше он переходил с места на место по мере надобности и не обращал внимания, как оформляют его трудовую книжку. Зато здесь, на стройке, именно этот момент оказался самым важным. Если б он проработал еще несколько месяцев в Крайове, то все было бы в норме.

Во всяком случае, так он нам рассказывал, когда напивался. Попутно он сбрасывал со шкафа оба чемодана, те самые, с которыми приехал, и без особых эмоций методично топтал их ногами.

— Я мог бы запросто уладить это дело, — говорил он, — если бы пошел по инстанциям. Они бы привели в чувство этого бюрократа, который страшно гордится своим подвигом. Просто я не люблю ходить по конторам, обивать пороги, целовать ручки и писать объяснения…

Когда у Биби кончились деньги, он случайно встретился в «Автосервисе» с Г. В., и тот объяснил ему, как выгодно заниматься частным извозом.

У бульвара Могиорош (я уже зажег белую лампочку, незаметно вмонтированную справа под лобовым стеклом в пластмассовую розу) молодая нарядно одетая парочка приняла меня за государственное такси и попросила подкинуть к Народному Совету на площади Амзей. Там я захватил двух крестьян, приезжавших торговать на рынке овощами, и повез их к вокзалу «Прогресс». От «Прогресса» с двумя подвыпившими младшими офицерами Министерства обороны проехал через весь город до Нового Бухареста, откуда уже без клиентов направился было в центр, когда возле площади Победы увидел Корнелию, одиноко бредущую по тротуару. Я последовал за ней, держась чуть левее, до самой площади, на которой было более интенсивное освещение. И там понял, что обознался. Девушка, голосуя, подняла руку, но я в ту же секунду нажал на газ, заполнив всю площадь Победы синеватым дымом авиационного бензина.

В начале одиннадцатого я увидел Г. В., припарковавшегося у «Атенея», он высаживал трех девушек с двумя студентами-неграми. Я просигналил ему задними фонарями. Он выглянул, опустив боковое стекло:

— Как у тебя с выручкой?

— Да что-то около ста семидесяти пяти… А у тебя?

— Двести пятьдесят! Привет!

И он с шумом газанул по Дворцовой площади, оставив позади густой дымный шлейф.

Вот уже несколько дней он ездил без выхлопной трубы. Я развернулся и машинально выехал на бульвар. Там прихватил четверых гимназистов, спешивших выпить чаю в «Минутке», а затем рванул на вокзал с одним типом, который сообщил, что торопится в Клуж, к своей невесте. Он отстегнул мне целую сотню, видимо, считая, что таким образом купит и свою невесту, хоть она при этом даже не присутствовала. С вокзала я быстро смылся, памятуя о том, что там процветает здоровая конкуренция под бдительным оком милиции. На улице Плевны я снова увидел заряженного Г. В.

Сам он был из деревни, а машину выиграл в лотерею или же ему купили родители. А может, его родители выиграли ее в лотерею и подарили ему по случаю окончания пединститута, в общем, что-то в этом роде. Около года он учительствовал в одном из сел Арджеша, но поскольку ему частенько приходилось бывать в Бухаресте и к тому же испытывать трудности с деньгами на бензин, то идея подпольного такси пришла к нему сама собой. В результате несколько месяцев назад Г. В. окончательно распрощался с преподавательской деятельностью. Он пытался сагитировать и дядю Нае Б., но тот, будучи неимоверным лентяем и трусом, сдал свою машину мне, за 50 леев в день. Это было в то время, когда я еще не поссорился с Корнелией.

Так что я работаю на машине Нае Б., Грэйт Биби — на своей собственной, а Г. В. — на машине своих собственных родителей, которые об этом наверняка и не подозревают. Дела тем не менее идут исключительно, если, конечно, не задумываться о том, куда это может всех нас привести.

На улице Конский Хвост я наконец встретил и Грэйт Биби. Он стоял у Русской церкви и, не знаю почему, отказывал клиентам. Я остановился слева и крикнул:

— Привет, слышь, ты что-нибудь наварил?

— Нет, — ответил он, — ты знаешь, что такое гемофилия?

— Понятия не имею! — бросил я и тронулся в сторону «Лучаферул», где подобрал двух изрядно поддатых типов, которым надо было на площадь Труда.

Они непременно хотели, чтобы я вышел вместе с ними что-то там допить, но мне пришлось им вежливо отказать, после чего я поспешил к «Чине», где мы обычно встречались в полдвенадцатого.

С этого времени и позднее народ, как правило, разъезжается из центра города по окраинам, и пассажир навеселе в этот час не редкость.

У кафе «Минутка» меня чуть было не поцарапал какой-то «чайник» на зеленой «дачии», не имевший ни малейшего представления о правилах дорожного движения. Разумеется, я вышел и в течение пятнадцати минут прочищал ему мозги. Правда, вскоре я его пожалел, но уже не мог остановиться. Это был старикан лет пятидесяти, какой-то коротконогий недоносок с выпуклым лбом и лысиной, пестрой, как индюшачье яйцо. При этом еще и очкарик. Но разве его вина, что от природы ему досталась такая рожа? Рядом с ним сидела сильно наштукатуренная барышня, в глазах которой старик, несомненно, потерял всякий авторитет. Он не знал, что ответить, и глядел на меня одновременно с испугом и ненавистью. Когда он двинулся с места, то не нашел переключателя скорости и чуть не порвал сцепление. Однако это меня нисколько не развеселило, и я снова направился к центру, одной рукой держа руль, а другой пересчитывая деньги — почти четыре сотни. На секунду подумалось: а сколько же сегодня заработал тот человек с виноградника? Но я был не в состоянии размышлять на эту тему, потому что виноградник со свежей нежно-зеленой травой напомнил мне лужайку в парке «Пустник»…

Г. В. и Грэйт Биби ждали меня на стоянке у «Чины». Подъезжая, я увидел в машине Биби женщину. Это была Корнелия. Ну да, в конце концов она развелась со своим ассистентом и пришла сюда из-за меня. Она, конечно, знала, что мы здесь встречаемся каждый вечер, а так как я немного опоздал (я уже пожалел о том, что потерял время, ругая того несчастного старикана), она села в машину Биби рассказать, насколько глуп ее ассистент.

Я, естественно, вышел из машины, чтобы подойти и обнять Корнелию. В тот же момент из своей машины вышел Г. В. и крикнул мне:

— Слышь, этот пошел напролом…

— То есть?

— Он сегодня не привез ни лея, а теперь еще замышляет пьянку!

— А есть что пить?

— Да он купил, у него полный багажник.

И только когда Биби зажег в машине свет и подозвал нас, я увидел, что рядом с ним сидит не Корнелия, а Лола.

В принципе теперь уже и я не имел ничего против выпивона, но Г. В. даже слышать об этом не хотел. Он сказал, что, судя по всему, сейчас начнется дождь, а значит, клиент повалит косяком и мы сможем неплохо заработать, если будем вкалывать хотя бы до половины третьего.

Грэйт Биби заорал, что Г. В. застрелится из-за денег, что, кроме этих денег, для него ничего не существует, одни только деньги, деньги, и что Г. В. сдохнет, как скотина, погребенный под десятками тысяч леев, которые сам Биби употребил бы лишь в качестве туалетной бумаги…

На этом контрастном фоне социально-экономических противоречий появились два клиента, которым Г. В. тут же поспешил предложить свои услуги. У Лолы не было определенного мнения; она была скорее склонна согласиться с принципами Грэйт Биби.

И только дома я обратил внимание на то, что багажник у Биби в самом деле заполнен бутылками вина. Лолу он вытащил из общежития, когда она собиралась ложиться спать, чтобы жениться на ней в этот же вечер. Она убеждала его (пока я перетаскивал бутылки по неосвещенной спиральной лестнице), что сначала об этом надо сообщить родителям. Несмотря на то, что моего мнения никто не спрашивал, я целиком и полностью был согласен с обоими.

Добравшись до своего убогого чердака, мы молча погасили свет, врубили магнитофон и открыли бутылки.

Становилось все более очевидно, что наш сплоченный коллектив уже дал трещину. Неужели нам вскоре придется решать судьбу денег, которые мы собирали в общую кубышку, хранившуюся в шкафу (ежедневно мы откладывали по 100 леев)? С тех пор еще, как мы начали работать, нам хотелось приобрести какую-нибудь шикарную вещь, чтобы поразить всех, но мы только не знали какую. Разделить деньги между собой мы собирались лишь в самом крайнем случае. А сейчас я никак не мог понять, что это вдруг нашло на Биби и почему Г. В. стал так жаден к деньгам, и самое главное — почему совершенно исчезла Корнелия, и в городе я ее больше нигде не встречаю: ни с ассистентом, ни без него.

Г. В. вернулся к трем часам ночи (каждый из нас к тому времени уже выпил одну или две бутылки вина), включил свет (Биби с Лолой как раз целовались), открыл шкаф и демонстративно вложил 200 леев в общую копилку. Потом он плюхнулся на свою постель, продолжая читать газету, которую принес с собой. Вероятно, ее забыл в машине какой-нибудь пассажир.

Именно тогда Грэйт Биби и начал рассказывать ту самую историю про ребенка, страдавшего гемофилией. Г. В. сперва притворился, что не слышит, но спустя несколько минут и он отложил газету.

— В половине восьмого, — рассказывал Биби, — на площади Воссоединения ко мне сел один преподаватель. Он спешил на поезд в Джурджу и по дороге рассказал, что возвращается с похорон восьмилетнего мальчика, своего ученика. Я поинтересовался: отчего ж он умер? И услышал: гемофилия…

— А что это такое? — подал голос Г. В.

— Вот так и я спросил, — продолжал Биби, — и он ответил, что это такое заболевание крови, вроде как наследственное, но страдают им только мальчики, а передается оно только от матерей.

— Ну и?.. — перебил его я.

— Ты послушай, какая это идиотская болезнь! У человека бывают такие периоды, когда кровь совершенно не сворачивается. Ты понимаешь, тебе даже нельзя получить царапину, нельзя оперироваться, ну ничего нельзя! Если, не приведи господь, ты ударишься, в ту же секунду на месте ушиба внутри образуется кровяной сгусток, и ты обязательно должен прикладывать специальные компрессы с какой-то мазью, иначе сразу отдашь концы.

— То есть как это черт возьми? — удивился Г. В.

— Да вот так! И этот ребенок приходил в школу со своей подушечкой, на которой сидел, ему нельзя было шалить и всегда надо было иметь при себе на всякий случай лекарство для компрессов. У него был умный взгляд взрослого человека, и он говорил, что собирается стать пилотом.

Лола налила в кофейную чашку вина и пригубила его. Но мне показалось, что она намочила не губы, а глаза, потому что, когда она посмотрела на меня, я заметил, что они у нее мокрые.

— И каждый месяц его клали в больницу для переливания крови. Он был отличником и всегда просился в дежурные, чтобы ему позволили вытирать доску, но преподаватели не разрешали. И вот однажды, когда он выходил из школы, кто-то наступил ему на ногу. Ты понимаешь? Просто наступили на палец.

— И?.. — нетерпеливо спросил Г. В.

— И! Он даже ничего не сказал маме, просто пришел домой и лег спать. На другой день ему уже стало плохо, и домашние вызвали врача. Тот сразу обнаружил опухоль, поставил компресс, но при этом сказал, что лучше бы мальчика госпитализировать для нового переливания крови. Мальчишка ответил, что не хочет ложиться в больницу, ему надоело, и доктор уступил, сказал, что достаточно компресса, даже если его приложить с опозданием.

— А может, паренек хотел себя испытать и проверить, сможет ли он все-таки перебороть все это? — предположил Г. В., который теперь внимательно следил за ходом рассказа.

— Возможно… — задумчиво проговорил Биби и сделал паузу, чтобы снова глотнуть вина.

Он был уже пьян, но как-то иначе, чем обычно. Во всяком случае, он не был агрессивен.

— Возможно, это было его первое пари с жизнью. Первое и последнее, понимаешь?

— Разве от этого он умер?

— Да. На третий день у него произошло кровоизлияние в мозг.

Наступило долгое молчание. Позвякивали только бутылки на столе. Мы старались не смотреть друг на друга, а Лола молча плакала, сердитая на всех и вся, лишь время от времени чуть слышно вздыхала. Через час или полтора, когда темнота за окном приобрела молочный оттенок и все мы были уже совершенно пьяны, я увидел Корнелию, которая тихо скользила по комнате, переворачивая пепельницы и раскручивая магнитофонную ленту, Г. В. поднялся с постели и сказал:

— А если мы найдем его родителей и отдадим им деньги из копилки?

— Не имеет смысла, — категорично отрубил Биби, — его родители не нуждались в деньгах, не об этом речь. Ты ничего не понял.

— Если б мы раньше могли что-нибудь сделать… — произнес я минут через десять, словно оправдывая Биби, но после этого тут же уснул, и, видимо, с остальными произошло то же самое.

В 11 часов дня мы с Г. В. одновременно проснулись. Биби ушел с Лолой, захватив два своих чемодана, что лежали на шкафу. На двери мылом было написано: «Прощайте!»

Г. В. бросился к шкафу и вытащил коробку с деньгами. Они лежали там в целости и сохранности. Он подошел к моей постели.

— Давай их поделим!

— Мне не нужно, — ответил я.

— То есть как это тебе не нужно? — зарычал он и, схватив меня за ворот, приподнял с постели. Потом отпустил и грохнулся на колени, прямо на грязный пол. Теперь наступила его очередь выкидывать номера.

— Почему я всегда должен быть исключением? — причитал он. — Всюду со мной так! Всюду!.. Значит, вы уходите, а меня оставляете одного с деньгами, так? Для вас все просто, так? Для него облом с кадровиком то же самое, что ушиб на ноге, ты просто идешь и возвращаешь Нае машину — и все! А я… я… мне-то что делать, себе деньги забрать, да? Всюду, где бы я ни был, никто меня не выгонял, но всегда, всегда я чувствовал себя лишним! Почему? За что? Какой еще стороны не хватает этому свету?!

И все это время, пока рыдал, он стоял на коленях, держа перед собой коробку с деньгами.

В конце концов я согласился взять половину. В два часа дня, после того как мы забрали свои вещи с чердака и простились (Г. В. поехал в одну из деревень Арджеша, хоть я и не знаю зачем), я ждал Нае на стоянке возле строительного факультета, чтобы вернуть ему машину, и в этот момент услышал через открытое ветровое окно шум детворы, игравшей в сквере. Один из мальчишек все звал какую-то девочку:

— Корнелия, Корнелия!..

И это показалось мне просто НЕВЫНОСИМЫМ.

По утрам ноябрьское солнце появляется в туманах и снова исчезает в туманной мгле. На чугунной плите в огромном котле согревает Нора озерную воду и всыпает в нее лавину «перлана». Вода закипает, как кратер вулкана, в котором дымятся салфетки и скатерти, простыни, шторы — все то, что теперь, на исходе сезона, богиня Нора должна постирать. Руки сначала краснеют от пара, потом грубеет нежная кожа, ветер ломится в двери прихожей и, наливаясь горячей влагой, скоро со свистом уносится в горы. Будто гул урагана или грохот обвала, доносится эхо с горного перевала, где строят дорогу Транс-Фэгэраш. Как робкие лани спешат через кряж к желанному озеру, так и солдаты порою сбегают на эту турбазу, уже заготовив дежурную фразу:

— Целуем ручки, Нори́ка, нельзя ли водички попить?.. Заодно, кстати, можем помочь растопить буржуйку…

Пионовый чай, а если полковника нет — она выставляет и цуйку. Их лица краснеют, как руки Норики… И вот по озерному льду, на котором сверкают янтарные блики, солдаты в цепочке идут за дровами, и солнце сияет над их головами… Да только для ланей все нету питья. Горное озеро сковано льдом, ключи и источники спят мертвым сном, и ежели ты — дикий зверь, одинокий и гордый на гребне горы, то тебе и сочувствия негде просить. И все-таки, чем же для них должен быть этот слабый ручей с резким привкусом мыла? Но солдаты на крыльях душевного пыла уже прилетают обратно, и вот у ступенек крыльца грациозная лань попадается им на глаза.

— Тс-с-с! — успевает кто-то сказать.

— Такое, ей-богу, увидишь не часто! Ты глянь…

Конечно, ее отловили. Несчастная лань, как могла, вырывалась, пока еще в силах была, и даже свалила на пол одного из парней. Но солдатский напор оказался сильней, и теперь, безропотная, накрепко связанная, в оцепененьи застыла она на полу, не желая принять молоко от заботливой, ласковой Норы.

— Мы уходим, Норика, надо успеть на поверку к восьми.

А иначе — плешивый полковник, крича «черт возьми!», сожрет их тогда с потрохами и кирзовыми сапогами. С горной тропы на прощанье ей кто-то машет рукой, но туманы опять поглощают нависшее густой пеленой осеннее солнце. И вновь свою стирку белья оставляет она на часок и тут же один из балконов при помощи ровных досок легко превращает в загон. Избавленная от веревок, лань робко трепещет: о, сколько надежды в ее беспокойных ноздрях, в прозрачной полоске вольного воздуха ноября, который она осязает! Как глубоко увлажненные небом глаза погружаются в даль, как неподвижно и тихо застыла печаль, как Нора глядит в потеплевшее небо, где в сумерках вечера гулко и немо звучащие воспоминания требуют права на жизнь!

.   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .

Норе минуло шестнадцать… Как легко на свете жить, снам прекрасным предаваться, ждать, надеяться, любить и мечтать о малых детях и о милом Дору думать. Он инструктор-горнолыжник. Он рассказывает Норе о снегах, о замках горных, о вершинах, и о звездах, и о ветрах непокорных. На уроках то и дело тень в окне смущает Нору: там стоит на гребне смелый улыбающийся Дору.

— Нора, Нора, что с тобою? — обращается с укором к ней учитель у доски.

Нора прячет взор смущенно:

— Я прошу меня простить…

Ветер вновь о гребни бьется, и в снегу резвятся лани. Дору с нежностью их гладит, и ласкает, и смеется. Как в загоне нынче Нора: лишь за окнами свобода, море света, небо, горы — не удержит Нору школа! И тайком под вечер где-то будет встреча ненадолго, ведь отец у Норы — это сущий цербер, да и только! Он не знает, как прекрасен горный снег на диком склоне, как вершины рвутся к солнцу, словно вздыбленные кони… Он не знает, что учеба — для нее «одна химера», он надеется, что Нора скоро «выйдет в инженеры». Только Нора после школы, мимо гор спускаясь в город, по пути заходит в парк поиграть с собакой Дору. А хозяин — бородатый и красивый, — как во сне, появляется внезапно и садится прямо в снег.

— Не замерзнешь? — шепчет Нора, снег отряхивая с шубы.

— Я? — в ответ смеется Дору и целует Нору в губы.

Гор горячее дыханье обволакивает Нору, и к ногам ее нисходят облака, снега и горы, и невидимые волны в небесах ее встречают, и, волнистой лаской полный, свет небес ее качает… Так вот час проходит, скоро в магазин пора спешить — и бежит по снегу Нора хлеба к ужину купить. Но с предчувствием недобрым дочку спрашивает мать:

— Разве в очереди можно целый вечер простоять?

— Мам, прости, но я к подруге заходила поболтать…

Дни над городом проходят, над горою пролетают, и весна едва заметно, словно семя, прорастает, а затем уже — как ливень, как морской соленый ветер, что от книги отрывает мысли девушки и в свете солнца прямо в поднебесье увлекает на простор. Что же там, в далекой выси, за горбатой цепью гор, там, где грозных птиц в полете поглощает постепенно тайной дышащий простор?

— Нора, снова не учила? — возмущается учитель.

— Нет же, просто я… забыла!

И опять к вершинам снежным со страховочной веревкой поднимается спасатель и ныряет в пустоту. В ожиданье сердце Норы замирает от волненья, но, с небес спустившись, Дору возвращается назад и целует долго, нежно губы, волосы, глаза.

— Как там было?

— Как обычно, как во сне, как на картине — в этом мире бесподобном, что подобен лишь богине с дивным именем Норика…

— Что же там ты не остался?

— Мне чего-то не хватало!

— Ну а все же?

— Ты же знаешь — твоего святого лика, глаз твоих, моя богиня!

И тогда решилась Нора. Дом покинула украдкой, о себе оставив память лишь одной запиской краткой:

«Извини меня, мамуля, только там, на горном гребне, самый светлый, самый чистый мир погибнет без меня. Успокой, как можешь, папу и скажи ему потом, что напрасно он придумал, будто нужен мне диплом».

.   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .

Сначала они поднялись на Чибин, и после дневного перехода добрались до турбазы Кынайя. Целую неделю обливались они по утрам ледяной родниковой водой, прогуливались по Езеру-Маре, питались консервами и предавались любви в тишине.

(Ребята удивлялись:

— Что с Дору? Женится, похоже?

— Да вздор! Это он брякнул сдуру…

И на других турбазах и в горных приютах время от времени спрашивали то же самое.)

Затем они одолели перевалы Чиндрелу и Оаша. Вернулись обратно через Припоаре и Кринц. Чтобы не заходить в город, снова поднялись к Прежбе. И оттуда, безрассудно рискуя жизнью, переправились через Олт и поднялись на Клая-Булзулуй, Кика-Феделешулуй и Тэтару, чтобы добраться (в тот же день!) как можно ближе к Суру. Стемнело, а горы, случается, жестоко карают за дерзость. Дальше они не пошли. Для ночлега нашли себе нишу в скале, расстелили двухместный спальник. Северный ветер в ночи кричал, словно зверь или птица. Нора не слышала ветра и сладко во сне прижималась к доброй и сильной груди… Прекрасным и сказочным майским утром они полегоньку спустились к Суру. И вот здесь Дору встретил старых друзей.

Они сидели на солнечном склоне, грели пионовый чай, болтали и смотрели вниз, на долину. Появление Норы оживило беседу: все сразу вспомнили о том, как опасны горы в тех местах, где они проходили, и как лихо они одолели преграды. Словно на великанов из сказки, глядела на них Норика; они предложили ей рому, она разрумянилась и снова пригрелась на груди у Дору. А он бережно уложил ее спать. Перед тем как уснуть, она подумала, что покорять великанов несложно. Стоит только захотеть… Нора проснулась поздно, после полудня, с уверенностью в том, что все уже у ее ног. Они разожгли костер, приготовили мамалыгу, барашка на вертеле. Дору отправился в Себеш за пивом (почему именно он?). Она сидела у огня, накрывшись овчинным тулупом. Душа наполнялась предчувствием беды (будь что будет!).

В конце концов вечер удался. И выпили, и песни попели под гитару, и даже соленые шутки вовсю отпускали. Огромные звезды молча взирали из ночи. Уже засыпая, Нора снова взглянула на них с беспокойством. Кто-то сжал ее руку (но это был не Дору), и она, как во сне, ответила… После еще одного дневного перехода они наконец добрались до Быркачу. Спутники Дору отчасти сменились в дороге… И опять повторилось все, как вчера, но зато для него, для Дору, она выстирала рубашку. Так что это была первая проза большой любви. На Негое они снова ели консервы. Казалось, что Дору слегка не в духе. Почти что неделю они были в пути, пока не добрались до Плаю-Фои по дороге в Брашов. Больше уже ничего особенного не произошло. Только в Подрагу, когда Нора хотела постирать Дору носки, он не разрешил. Она настаивала. И он опять отказался. Она хотела вырвать носки у него из рук, и тогда он бросил их в пропасть. Нора заплакала горько, навзрыд, как ребенок…

— Хорошо бы найти для тебя работу, — сказал Дору в утро отъезда из Плаю. — Мы должны серьезно подумать о средствах к существованию.

.   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .

В магазине «Садовяну» продавщица Нора день за днем ждала с надеждой весточки от Дору… Как-то раз, когда в продаже детективы были и народ кругом толпился, а по стеклам плыли, молча плыли дождевые грустные потоки, у прилавка появился бородач высокий. И тотчас в груди у Норы сердце онемело: это был приятель Дору — звали его Нелу. Он глядел на продавщицу Нору, грея руки, и никак не мог решиться рассказать о друге. Кашлял, мялся и… решился: «Слушай, Нора, знаешь, я считаю, что напрасно ты переживаешь… Откровенно говоря, выглядишь ты броско, и мне нравится твоя новая прическа…»

В час закрытия опять же появился Нелу и сказал, что, мол, с ночлегом нынче плохо дело. Как там дело обстояло — плохо, хорошо ли, — девушка не представляла: до сих пор в Брашове новых завести друзей Нора не успела, — и тогда она к себе пригласила Нелу. Он смеялся без конца и глядел с ухмылкой, а у самого крыльца вдруг достал бутылку.

Небо в тучах за окном застилалось тьмою, Нелу, сидя за столом, наливал спиртное. Он о чем-то говорил (Нора не слыхала) и постукивал слегка ногтем по бокалу. Говорил и повторял: «Дору не мужчина. Я давно об этом знал, в этом вся причина! Ты его забудь теперь — это все пустое, ведь тебя, ты мне поверь, Дору недостоин!»…

И не выдержав, она бросилась на койку и, как в первый раз, в горах, зарыдала горько. Слезы тихо разбегались среди скал отвесных и в кристаллы превращались, повисая в безднах горных трещин и расселин тягостно и хмуро, растекаясь по постели из овчинной шкуры… Сколько можно выносить этот запах книжный, по холодным лужам плыть в этот дождь облыжный?..

Она вытерла глаза, на ноги вскочила, и вбежала на балкон, и рванула с силой дверь загона, где в углу лань ждала рассвета, словно чувствуя, как миг наступает этот… Колья ссыпались на пол, будто хлопья снега, и в прыжке высоком лань устремилась в небо. И в последний раз ее увидала Нора — тень скользнула в небесах и умчалась в горы. Нора вышла на балкон слушать, как в ущелье ветер вскидывал смычок над виолончелью.

.   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .

Давно «буржуйка» погасла у нее, в корыте осталось нетронутым белье… Но это, как говорится, совсем не беда — полгода она остается одна, наедине с собою, у озера Быля: времени для стирки у нее в изобилии. А сейчас — лучше просто стоять и слушать, как сумерки звучат все глуше и глуше…

Наутро полковник стремительной походкой поднялся к домику на склоне. Он хотел увидеть лань, живущую в загоне. Но ему это не удалось…

Перевод А. Вулыха.