Гудок паровоза известил о прибытии на станцию. Одинокие сапоги из дубленой кожи шагнули с высокой ступени и тут же утонули наполовину в снегу. Рядом с сапогами рухнул в снег чемодан, некогда кожаный, но протёртый до такой степени, что кое-где проглядывала фанерная основа. Хозяин вещей звучно выругался и зажал зубами папиросу. Двубортная шинель тут же пропиталась влагой от нескончаемого потока крупных снежных хлопьев. На пяти пуговицах, три из которых были явно пришиты от другой одежды, застыли ледяные капли. Из кармана мужчина достал отсыревший, кое-как сохраняющий целостность коробок спичек — настоящая редкость после войны. Дрожащими даже под кожаными перчатками пальцами, он выудил спичку. Пару раз безуспешно чиркнув и лишь полностью разорвав коробок он выругался ещё раз. Коробок полетел в снег и пропал в сплошной белизне, а лёгкая поклажа покинула снежную тюрьму и закачалась в руке. Не выпуская папиросы, мужчина быстрым строевым шагом устремился к началу перрона, где виднелась ещё одна человеческая фигура. Она двигалась вдоль состава и внимательно рассматривала что-то под каждым вагоном. Приблизившись, человек с чемоданом смог более детально разглядеть неизвестного. Это был мужчина, только-только перешагнувший ту возрастную черту, после которой начиналось понятие «пожилой». Невысокий, крепкий на вид, с изрядно заросшим лицом. В жилистой ладони он держал внушительный гаечный ключ, которым периодически постукивал по стыкам рельс. Поверх выцветшей зелёной формы имперской железнодорожной службы, был накинут овечий полушубок. На форме яркими пятнами непорченой временем краски виднелись места, где ранее были эмблемы. Таковые остались лишь на фуражке и ремне — золотые буквы «СЖД», Сибирская железная дорога.

Железнодорожник так же не обделил вниманием внезапного приезжего. Мутный взгляд его застыл на красном кольце нарукавной повязки с нашитым горизонтально чёрным бархатным ромбом, окаймлённым кантом тёмно-жёлтого цвета.

— Здравствуйте-с, господин военный комиссар!

— Я вам никакой не господин. Прошу обращаться к себе товарищ военный комиссар.

— Виноват, товарищ военный комиссар!

— Огоньку не найдётся?

— Отчего нет… для вас всегда найдём-с, — железнодорожник пошарил по карманам и вытащил гильзовую зажигалку. На корпусе виднелась потёртая надпись: «IMCO Austrian Patenet», — давайте-ка вашу цигаретку.

Смачно затянувшись и медленно выдохнув терпкий дым, комиссар спросил, мотнув головой на австрийскую диковинку.

— Трофей?

— Так точно, с австрийского фронту привёз. В тысяча девятьсот восемнадцатом году отбыл домой по ранению. Может, возьмёте?

— Это твоё по праву, я не могу принять.

— У нас в роте была традиция такая. Мол, кто его знает, когда умрём, ну и зачем нам мирское это всё? Ну и начали меняться не глядя. Подойдёт к тебе солдатик, стукнет по карману, на свой руку положит и скажет: «Махнёмся не глядя?». Вы, видно, человек служивый… мне с вами под честь. В наших краях без огню никуда. А у вас, вон, спички промокли. Я-то огонь отовсюду достану.

— Ну, будь по-твоему. Меняться, так меняться. На-ка, тоже вещь полезная, — мужчина спустил рукав и снял с запястья наручные часы с кустарно выгравированной на задней стороне надписью: «A decent-looking commander should have a proper watch», — один мой товарищ, английский рабочий, подарил мне их. Я же отдаю тебе. Ты по часам-то понимаешь?

— Кумекаю немного. Наш старшина давал мне свои, «Мальтамы», чтобы я считал время до команды атаки. Премного благодарен за такую честь. Память вашего друга не будет посрамлена.

— Мальтамы? Ах… ха-ха-ха… Ты, верно, имел в виду «Уолтемы», да тоже неплохие часы. Ну да неважно. В каком звании был?

— Да что там за звание, скажете тоже… младший унтеръ-офицеръ мы, прапорщик. 3-ий симбирский стрелковый полк.

— Ясно. Звать-то как тебя? Какой чин на службе имеешь?

— Дмитрий Воронцов. Железнодорожных путей обходчик.

— Вот что, Дима, где у вас тут комендант железнодорожной станции и дежурный по станции?

— Да тута недалеко. Вон, видите два огонька? — Обходчик указал куда-то вглубь метели, — это станционная администрация. Только вы вряд ли кого застанете — господин комендант отбыли ещё утром. Тут такой бардак был. Уж второй поезд с рельс сходит.

— Спасибо за помощь, и прошу вас искоренить из употребляемых слов любые «господин», «офицер» и прочие. Вы же государственный служащий! — с этими словами комиссар стал отдаляться в указанную сторону.

— Есть искоренить! — Обходчик привычно вытянулся по стойке смирно и со смесью уважения и ужаса проводил внезапное начальство взглядом, — вы, товарищ комиссар, издалека ль?

— Издалека, издалека, — послышалось из-за снежней пелены, сквозь которую виднелся лишь удаляющийся красный огонёк зажженной папиросы, — приехал разбираться с вашим бардаком.

Продвигался комиссар медленно. Чем дальше от перрона, тем выше сугробы и вязче снег. При каждом шаге по бедру приятно похлопывал наган в кобуре, немного мешалась сабля, закреплённая на поясе. В чемодане переваливался небогатый жизненный скарб: бритва, тетрадь-журнал, рубаха, шкатулка с посменными принадлежностями и коробочка с орденом красного знамени. В нагрудном кармане позвякивал кошель и похрустывал распечатанный конверт. Этот конверт пришел ему в войсковое расположение неделю назад и хранил приказ примерного такого содержания:

«Приказ военного комиссариата СГ, от 18. 01. 1920 года.

Военному комиссару Валерию Сергеевичу Волкову, проявившему недюжинную смелость и командирское умение в недавних боях, а также находчивость и самоотверженность в расследовании дела о расхитительстве военной государственной собственности в уезде N, предписывается срочно прибыть в город Ухабинск, где участились случаи нападения на поезда. Здесь комиссар Волков должен организовать сыскную деятельность, защиту железнодорожных путей, провести просветительскую агитационную работу среди населения и очистить область от бандитских формирований. Для этого он снабжается самыми высокими полномочиями. Местное командование и администрация уже уведомлены о таковых. Для квартирования комиссара выбрана деревня Темнолесное. Ввиду непрекращающихся боевых действий с группами белых сепаратистов на дальних рубежах РСФСР, Волкову предписывается действовать только местными силами и вызывать военный контингент из соседствующего округа только ввиду острой необходимости.

Приказ подписан командующим округом Л.»

Целую неделю он добирался до загадочного Ухабинска, меняя поезда на стрелках и станциях. Составлял компанию стволам деревьев или домашнему скоту. Замерзая в комьях сена, отлёживая спину на неудобных лавках, голодая в ожидании очередной попутки в опустевшем городке, ругаясь с проводниками и извозчиками, пешком пробираясь через густые ельники, отбиваясь от диких зверей, он зарывался в холодное нутро одичавшей, измученной, разграбленной страны. Туда, дальше изломанного хребта Уральских гор, пересекая бездонные венозные потоки Оби, Енисея. Однотипные пейзажи облепленных снегом деревьев и редких телеграфных столбов, мигающих в окнах, напоминали заевшие кадры киноплёнки, беспрестанно и бессмысленно прокручиваемые барабаном, и навевали уныние. Каждый километр отзывался в сердце Валерия горечью. Ему не хотелось оставлять боевых товарищей. В то время как в Таврических губерниях расцветала Врангелевщина, а на Забайкалье чинил террор Колчак, он, свежеиспеченный комиссар, прошедший бои, должен был гонять по сибирским лесам вшивых бандюг. Но тут же Валерий отгонял от себя эти мысли. В конце концов, это был приказ. Родина звала его, ей нужна была помощь.

И теперь он был полон решимости помочь ей, положить на это дело все свои силы, а если нужно, и жизнь. Добравшись до дверей администрации, он потянул на себя тугую дверь и прошёл в фойе. Тяжёлый взгляд упал на стол дежурного, стоящий у лестницы на второй этаж. Стол был чисто убран, и держал на своей глади лишь забытую кем-то краснознаменную будёновку, однако за самим столом никого не было. Дежурный — курчавый парень лет восемнадцати в расстегнутой солдатской рубахе сидел на стуле, подстелив собственную шинель, и грел бок об затопленную буржуйку, попутно усердно вчитываясь в какую-то книжку. Из литературного транса его вывел лишь хлопок двери. Встретившись глазами с Волковым, парень нехорошо побледнел.

— Понятно… — выдохнул Валерий, — дежурный, почему не на посту! Что за внешний вид?

— Я… я… минуту… — парень суетливо начал застёгивать пуговицы, книга выпала из его рук и раскрылась на развороте с дамой приятной внешности. Лицо парня переменилось и стало красным, как варёный рак.

— Приведите себя в порядок и доложите по форме!

Наконец, управившись с рубашкой и кое-как набросив на себя шинель, парень подхватил книгу и помчался к столу. Сильно приложившись бедром об его угол, он выдвинул шкафчик и сунул в него книженцию и будёновку. На секунду остановившись в растерянности и, видимо, вспоминая, что нужно сделать дальше, он вытянулся как струна и приложил ладонь к виску.

— Дежурный красноармеец Новиков в вашем распоряжении!

— Это, конечно, прекрасно… Знаете, Новиков, если оценивать состояние гарнизона по его самому низшему звену, то для меня становится ясна причина неспособности местных войск противодействовать бандам. Почему вы не выполняете своих обязанностей на посту?

— Виноват, товарищ войсковой комиссар, всю документацию я разобрал утром, все посты расставлены в соответствии с распоряжением коменданта Терентьева и проверены мною час назад. Прошу вас ознакомиться с журналом дежурств, — с этими словами Новиков вытащил из второго шкафа увесистую тетрадь.

— С удовольствием, — Волков принял рукопись и принялся неспешно её листать, — и что же, комендант не выдал вам дополнительных распоряжений?

— Никак нет.

— Что же, об этом я у него спрошу. Вольно, — Валерий слегка улыбнулся и передал журнал обратно, — Запомните, Новиков. Хороший солдат должен не только в точности выполнять приказы командира, но и обладать некоторой долей самостоятельности, а самое главное — всегда быть на том месте, где ему назначено и должно. Только тогда, когда все винтики на месте, военная, а впрочем, и любая другая машина работает исправно! Вам ясно?

— Так точно!

— Вы, кстати, неместный?

— Так точно… — парень посмотрел на командира удивлённо, — из Екатеринбурга. А вы как поняли?

— По говору… и книжка ваша екатеринбургской печати. Приказываю, кстати, от неё избавиться. Похоть не должна отвлекать бойца от службы. Хм… насколько я знаю, комендант… как вы сказали? Терентьев… отбыл на место крушения поезда?

— Так точно, вместе со своим заместителем Лунёвым и начальником по переезду Сычёвым они отбыли в шесть часов утра.

— Кто за старшего?

— Начальник станции Виктор Петрович Сарыченко.

— Ведите к нему.

Поднявшись в сопровождении бойца на второй этаж, Волков оценил обстановку.

Хлипенькое кирпичное здание еле-еле держалось под порывами ветра. Второй этаж представлял из себя коридор с тремя дверьми, ведущими в кабинеты Сарыченко, Терентьева и телеграфиста. Новиков постучал в первую и сразу же её открыл.

— К вам товарищ военный комиссар, — после этого он сразу же развернулся и обратился к Валерию, — проходите.

В кабинете из-за невероятного числа картотечных шкафов невозможно было сказать, в какой цвет он был выкрашен. Вынесенный на середину стол размывался на фоне гигантской карты, вывешенной на задней стене. И ещё более незначительным в собственном кабинете выгладил Сарыченко. Волкову за время службы приходилось видеть разных начальников в разном антураже: в обшарпанном кабинете, комнатушке реквизированной квартиры, в отбитой у белых крепости, землянке, окопе — этот перечень достойных и менее достойных мест можно было бы продолжать ещё долго. Но везде высокий начальник внушал уверенность, был как бы подытоживающей точкой всего окружения и никогда на его фоне не выгладил блекло.

Сарыченко же уверенности не внушал и был подобен кристаллу сахара, растворяющегося в кофейной гуще еловых шкафов. Было сложно сходу объяснить, почему начальник станции вызывал подобное чувство. Возможно, причина крылась в тучном и низком строении его тела… Грубо и коротко его можно было бы описать так — мелочь пузатая. Может, дело было в форме, смотревшейся на нём нелепо. Синие штаны, собравшиеся в океан волн-складок у сапог, которые были ему велики; рубаха на его теле более напоминала не по размеру выбранную наволочку; изъеденный молью бушлат беспомощно висел на плечах, трепыхаясь пустыми рукавами; накинутая наспех фуражка лежала на потном лбу накось. А может, дело было в выражении перманентного страха и беспомощности на его лице… они диктовали его действия, судорожные метания по комнате и небрежные манипуляции с бумагами. Судя по всему, подобное поведение было ему свойственно, и приезд Валерия только усугубил хроническое проявление «заячьей душонки».

— Ох, какое облегчение, — служащий неловко выбрался из-за своего стола и, отвергнув всякие уставы, протянул Волкову руку. Тот же пожал слизкую ладонь, посудив, что человеку гражданскому фривольности можно простить.

— Нам сообщили о вашем приезде, однако мы ждали вас заметно раньше. Надеюсь, вы на нас не сильно серчаете, встретить вас не было никакой возможности. Ах, и всё же, какое облегчение… вы прибыли и вовремя, и одновременно в час скорбный, тяжёлый. Эти супостаты опять пустили поезд с рельс.

— Я в курсе ситуации с поездом. Время не ждёт, я хочу как можно скорее приступить к делу. У меня нет ни минуты на пустословие, — комиссар отодвинул плечом тело служащего и прошёл к карте, — вы можете указать места нападений?

— Да-да, конечно, — Сарыченко засеменил за Волковым и ткнул пальцами в две точки на паутине заштрихованных линий, изображающих железнодорожное полотно, — вот тут произошла первая атака. Прямо между «№ 1 Восточной» и «№ 2 Восточной» ветками. Грузовой состав с винтовками, патронами…

— Когда? В каком часу?

— Семнадцатого января. Поздно… около трёх часов ночи.

— Жертвы? Что вынесли?

— Этого сказать не могу. В подобные подробности вовлечены комендант и начальник пути. Я занимаюсь только делами станции, поезд до неё не доехал, хотя телеграфист с «№ 1 Северной» ветки передал нам о приближении состава.

— Ладно, где было второе крушение?

— Здесь, совсем недалеко от города на «Северо-Западном» пути. Тоже грузовой, вёз солдатскую амуницию. Напали… около пяти.

— Здесь сейчас находится комендант Терентьев?

— Да. С шести он там.

— Хм… помельче масштабом карта есть?

— Всё забрал помощник коменданта.

— Выделите мне любую лошадь. Мне нужно как можно скорее добрать до места крушения. Желательно перехватить Терентьева там.

— Может, сани? Вам и проводник бы пригодился.

— Долго. Дорогу найду сам.

— Как вам угодно. Николушка! — В дверную щель заглянул красноармеец Новиков, — вели комиссару подать нашу разъездную лошадь. А вы, товарищ комиссар, езжайте вдоль рельс на юг. Не промахнётесь, там и снега не так шибко намело, нежели на дорогах.

— Слушайте внимательно моё распоряжение, Виктор Петрович. Когда я вернусь, вы должны будете подготовить мне личные дела всех служащих станции, всех ваших подчинённых и ваше личное дело тоже не забудьте.

— Но…

— Более того, вы должны будете вызвать всех сотрудников из отпусков, уведомить каждого, что он должен быть на расстоянии шага от станции не позднее завтра. И, более того, я требую всю информацию о проходивших здесь поездах за последние две недели. Вам ясно?

— Да… мне всё ясно.

— Выполняйте.

Валерий вышел из кабинета и застучал каблуками по ступеням лестницы. Отперев дверь, он увидел Новикова и ещё какого-то красноармейца, держащих худощавую кобылу под уздцы.

— Ваша лошадь готова, товарищ комиссар.

— Хорошо.

Мужчина опёрся на стремя и перекинул ногу через седло. Уместив чемодан перед собой, он повёл лошадь к рельсам. Кляча шла неохотно, периодически увязая в снегу и брыкаясь. Спустя час он прибыл на место.

Весь снег был чёрен от угля. В нескольких метрах от решётки рельс и шпал лежал металлический скелет поезда. Тягач протаранил собой несколько деревьев и снёс телеграфный столб… труба его повисла на ветках голых крон, будка машиниста была смята, прожектор покачивался на проводах, большая часть дышел и поршней вылетели из пазух и торчали во все стороны, как сломанные рёбра. Один из вагонов был полностью перевёрнут и лежал на собственной крыше. Большинство других лежали неподалеку на боках и лишь несколько остались на колёсах. На половине вагонов виднелись следы пожара. Вокруг скелета сновали туда-сюда люди в военной форме. Слышалась ругань, удары топоров, скрежет пил, хоровое: «…и раз!», треск натянутых верёвок. Небольшая группка гражданских окружила участок железной дороги и, похоже, готовилась к демонтажу повреждённых деталей. Неподалёку от рабочих стояла тройка мужчин. Валерий моментально узнал в них коменданта, его заместителя и начальника путей. Волков направил свою лошадь к ним.

Худощавый мужчина с пышными усами и формой имперской железнодорожной компании отчитывался мужчине в зимнем мундире английского типа с выкроенными опознавательными знаками.

— Александр Николаевич, мы сможем восстановить сообщение к вечеру. А вот с восстановлением телеграфной линии придется обождать, в области не осталось мастеров. До следующей недели связи с Кулыбинской не будет.

— Хорошо. Дальше обходитесь только силами крестьян, своих солдат оставить не могу. Это не наша обязанность — тащить ваши поезда из сугробов, — мужчина перевёл взгляд на приближающегося комиссара, — а это ещё что за птица?

— Военный комиссар Волков Валерий Сергеевич, прислан военным комиссариатом РСФСР, я вам о нём докладывал, капитан, — отозвался молодой человек в мундире чуть похуже качеством, с криво подшитой красной звездой на фуражке.

— Ах да… комиссар. Всё никак не привыкну к этим новым словечкам.

— Рад… что сумел застать вас всех на месте, — Волков слез с коня и поравнялся с троицей, — спасибо, товарищ Лунёв, что отрекомендовали меня.

— Рад служить, — отозвался Лунёв без особого энтузиазма.

— А вы, я полагаю, товарищ Сычёв.

— Моё почтение, — усач немного поклонился.

— Позвольте тоже отрекомендоваться. Капитан Тереньтев, ныне комендант города Ухабинск и, соответственно, его станции. Защищаю эти земли от набегов всяческих негодяев, — комендант протянул руку для рукопожатия.

— Что-то вы в этом не особо преуспеваете, — жест капитана комиссар проигнорировал, однако честь отдал, — так что предлагаю приступить к делу.

— Поверьте, если бы ваше командование давало больше времени на достижение результата, вас бы тут не было.

— Но я здесь. Или вам это не по нраву?

— Почему же? Я даже предлагаю отметить это стаканчиком чая… или ещё чем покрепче. Вы, небось, околели в дороге.

— Обойдусь, привычный. Пройдёмте к месту схода.

— Ну-с, как пожелаете. А я всё же выпью за ваше здоровье. Лунёв, вели принести мне чарку.

— Слушаюсь, — Лунёв подозвал бойца и прошептал ему что-то на ухо.

Четвёрка зашагала к группе рабочих с ломами и кирками.

— Комендант, а почему на вас старая форма? Да и, как я погляжу, все ваши бойцы ходят в старом стиле. Вы о новом приказе не слышали?

— Это стоит спросить у вашего начальства — почему к нам не приходят поезда с обеспечением.

— Это и ваше начальство теперь тоже.

— Ну да, ну да. Нынче же мужик главный над всеми.

— Александр Николаевич, слушайте внимательно, ибо больше я повторять не буду. Относитесь с должным уважением к людям, десятки веков носивших ваше сословие на собственных плечах. Довольствуйтесь тем, что этот народ дал вам шанс на искупление.

— Поглядим…

— Докладывайте. Что дал осмотр места?

— Хм… прошу прощения. Рельсу подорвали чем-то, в приличном количестве.

— Чем-то? Вы не установили тип взрывчатки?

— Не имею должного образования. Я офицер от инфантерии. К тому же не вижу в таковом смысла.

— Надеюсь, вы сможете объяснить эту позицию?

— Пожалуйте-с. В ходе боевых действий у местного населения осели приличные запасы вооружения. Уверен, динамит в эти запасы входит. По крайней мере, крестьяне не гнушаются глушить им рыбу в ближайшей реке. Так что на подобную атаку мог сподобиться всякий «пролетарий».

— Я это запомню, — комиссар с трудом сдержал негодование, но длинный язык коменданта пока был полезен, — и всё же я не понимаю, почему вы не позвали саперов?

— Да что б они понимали… — Александр схватил у подбежавшего солдата гранёный стакан с подноса и залпом его опрокинул.

— Ясно. А это что? Шнур?

— Так точно. Тянется до зарослей рядом с дорогой. На снегу остались следы от запала и взрывателя.

— Шнур не военный, ручная работа, — Волков покрутил в пальцах пропитанный битумом остаток шнура, — стоит признать, сделан хитро. Основа из льняной ткани… пропитана чем-то. Ни запаха, ни цвета. Должно быть, калиевой селитрой. Снаружи смесь пороха, клея и битума. Подобными раньше зажигали люстры. Всё это можно найти в любой деревне или городке и скрутить подобный запал хоть в лесу, были бы руки из нужного места.

— О чём я и говорил, — самодовольно крякнул комендант.

— Соизвольте взглянуть на место взрыва, — Сычёв указал на вывернутые наизнанку рельсы, — никогда такого не видел.

— Словно снарядом накрыло, — пробубнил Терентьев, — не поскупились на взрывчатку, сволочи.

— Рельсы выбило из пазух и разорвало посередине, выгнув кверху. Судя по всему, был сделан небольшой подкоп под дорожное полотно. Тонкая работа, расчёт полностью себя оправдал. Взрывная волна буквально сняла верхний слой земли и выбила рельсы прямо из-под состава. Тут рыли? — Волков обратился к одному из рабочих.

— Да, ваше превосходительство. Нашли вот это, — он указал на разорванную в клочья алюминиевую пластину.

— Без «превосходительств», пожалуйста. Лучше, друг мой, подайте мне это сюда.

— Извольте, — удивлённо откликнулся мужик.

— Посмотрим. Металл оплавился. Трудно сказать, что это было наверняка, но, судя по загнутому контуру, обычная банка. А это что… какая-то крошка. Не земля, слишком светлая, на ощупь похожа на мыло… запах… пахнет не само вещество, а металл и остатки земли. Вы были почти правы, Тереньтев. Запах, как после немецкой бомбёжки. Только снаряда не было. А был тротил… точнее тротиловый порошок. Всё ясно. К банке подвели шнур, наполнили порошком, зарыли под дорогу. Сам тротил трудно взорвать от искры, но крошку можно вполне, да и экономнее выходит. Но даже так часть взрывчатки не сработала. Повезло — тротил на этих просторах редкость, даже среди военных. Это может стать зацепкой. И всё же надо перестраховаться. Лунёв, приведите кого-нибудь из сапёрного батальона. Желательно потолковей.

— Есть, — сопровождаемый недовольным взглядом коменданта, Лунёв направился в сторону рощи, где ютилось большинство солдат.

— Не будем терять время. Осмотрим состав. Товарищ Терентьев, жертвы есть?

— Все восемь человек. И поездная бригада, и охрана. Вон лежат… под тряпками, — комендант указал на ряд носилок, уложенных под деревом и накрытых пропитавшейся кровью тканью.

— Всего три человека охраны? Почему после первого нападения не усилили сопровождение?

— Я отправил подобные приказы на другие станции, но людей попросту не хватает. Более того, многие дезертируют на первой же остановке. Поэтому необходимо посылать в сопровождение минимум одного младшего офицера, а их особый дефицит. В округе условились чередовать составы с пониженной и повышенной охраной. Пока что налётчикам просто везёт.

— Интересное везение. Продолжайте отчёт о погибших.

— Машинист и его помощник погибли на месте сразу. Кабину так смяло, что опознали их только по форме компании. Кочегару повезло немного больше. Взрывом его выбило из состава, и он приземлился в сугроб, где потерял сознание и просто истёк кровью. Обер-кондуктору размозжило голову свалившимся грузом, видимо, он как раз проводил опись. Хвостовой кондуктор и три человека охраны пережили крушение, но все были убиты бандитами.

— Почему тела не оставили лежать на своих местах?

— Позвольте… мы не знали, что у нас будут гости. Я всё осмотрел. Не переживайте, всё задокументировано и отмечено на схемах. Как я и сказал, машинист и его помощник остались в кабине, кочегар лежал вон там, видите окровавленный сугроб у дороги? Обер-кондуктор лежал во втором вагоне. Хвостовой кондуктор, видимо, успел активировать несколько тормозных колодок, благодаря чему последние три вагона остались неперевёрнутыми. Он выбрался на улицу, но не успел даже достать из кармана свисток — его тут же убили. Следующими были трое сопровождающих. Они нарушили инструкцию и сидели в одном вагоне… рубились в дурака… дураки. Выбрались тоже все вместе… ну и легли так же, колодой.

— Тела осматривал врач?

— Нет. Ему нездоровится, так что тела доставят в трупецкую военного госпиталя. Тогда и глянет.

— Плохо. Ладно, я хоть и не эскулап, но взглянуть нужно. Помогите снять это тряпьё. Ух, да… вы не врали. Первые два тела настолько обезображены, что сложно установить даже пол. Так, а у этого… лоб всмятку, должно быть обер-кондуктор. А вот это уже интересно — у хвостового рана во всю грудь, глубокая, до костей. Я бы сказал, сабельная. У троих бойцов… сквозные пулевые ранения головы, но странные. Вокруг отверстий всё обожжено, сами раны безобразные. А это что? Знакомые колотые раны, я эти четырехгранники до конца жизни помнить буду. Жестоко исколоты штыком. Это их винтовки?

— Так точно.

— Дайте взглянуть. Не сняты с предохранителей. И, как я и думал, из них не стреляли. Дайте угадаю, в борту вон того вагона имеются пулевые отверстия и следы крови.

— Хм… да, верно.

— Ясно. Это был не бой, а бойня. Охрану повалили, обезоружили, собрали у вагона, приставили дуло прямо к голове и расстреляли. Но зачем так измываться над телами, около десятка раз колоть штыком?

— Ублюдки. Я знал почти всю бригаду. Хорошие ребята были. Знали своё дело, — с момента снятия простыней Сычёв не отводил влажного взгляда от тел.

— Ничего, мы их найдём и предадим суду. Скажите лучше, что пропало из груза?

— Почти всё тёплое сукно, ящик новых ботинок, ремни. Сложно сказать… воры просто подожгли всё, что не смогли или не захотели унести. Нам повезло — пошёл снег и потушил основной пожар, со всем остальным разобрались люди коменданта.

— В том числе и с возможными следами. Всё затоптано, раскидано, перевёрнуто. Грязно работаете.

— А вам было бы проще, если бы мои люди просто стояли и смотрели, как сгорают деньги страны?

— Товарищи, не спорьте, — вмешался в разгорающийся конфликт железнодорожный служащий, — Валерий Сергеевич, что вы думаете?

— Немного. Налётчики орудуют небольшой группой, где-то пять, может шесть человек. Они хорошо вооружены и организованы. Не исключаю возможности присутствия в их рядах профессионального сапера или человека, работающего со взрывчаткой в прошлом. Впрочем, сейчас таковые редкостью не являются. Кроме того, у меня есть все основания полагать что…

— Товарищ комиссар. К вам доставлен сапёр! — отчитался подошедший Лунёв.

За его спиной стоял высокий боец с лёгкой сединой, запачканными углём руками.

— Боец Пронин в вашем распоряжении.

— Взгляни-ка на эту вещицу, — Валерий протянул сапёру остаток бомбы, — и скажи, что думаешь. Только взвешивай каждое слово. То, что ты скажешь, возможно, решит судьбу не одной тысячи человек.

— Да тут думать-то не о чем, — продолжил боец после недолгого осмотра находки, — привычная самоделка. Только взрывчатка необычная. Тротил. Наш, российский. С Охтинского завода. Он хоть и по немецким намётам, но материалы наши. Редкий, зараза. Вне снарядов его редко увидишь.

— А не знаешь, были ли поблизости склады с тротилом?

— Точно не скажу, но у нас точно нет. Так ведь и незачем. В том первом поезде, что опрокинули, был целый ящик. Его везли на фронт. Первый поезд же обычным динамитом подорвали.

— Мне всё ясно. Лунёв, проследите, чтобы Пронину выписали благодарность и выдали двойной паёк.

— Так точно. Красноармеец Пронин, вы можете идти.

— Служу отчизне!

— Так вот. Мои опасения подтвердились. Всё указывает на то, что налётчики хорошо осведомлены о времени прибытия поезда, о пути его следования, перевозимом грузе и составе сопровождения. А это значит, их кто-то информирует. Кто-то с этой или других станций передаёт бандитам информацию, и пока что у меня есть лишь одно предположение о личности информатора.

— И кого же вы подозреваете?

— Вас, капитан Терентьев.

— Ха-ха-ха, и на каких же основаниях? — Посмеявшись, Терентьев смахнул с глаза слезу, — я удивлён, но шутки у вас отменные.

— Это не шутки. И основания у меня имеются. Какие меры были приняты вами после первого нападения?

— Ну… я…

— Товарищ Лунёв?

— За текущую неделю от коменданта не поступало никаких особенных распоряжений.

— Таким образом, мы имеем полную инертность в командовании, противление распоряжениям командования, несоблюдение уставов и военных приказов. Вы не связали нападение на первый состав, кражу взрывчатки и сегодняшнее нападение, проявили небрежность в осмотре места преступления, не позаботились об усилении патрулирования, опросе местных жителей. Знали о наличии у них оружия, но не начали его изъятие. Всё это говорит если не о преступном сговоре, то о преступной халатности, что ещё более отвратительно.

— Ах ты, краснопёрая сука! Обвиняешь меня, меня?! Офицера российской империи в сговоре со всякой сволочью! Да я тебя! — Тереньтев выхватил пистолет, но тут же уронил его от удара в живот.

— Взять его, — приказал Волков, потирая кулак, — и оружие не забудьте изъять под опись.

Коменданта скрутил Лунёв и подоспевший красноармеец.

— Лунёв, ты что творишь?! — пытался вырваться Терентьев, — забыл, кто твой командир? Хочешь, чтобы эта гниль меня расстреляла без суда?

— Успокойтесь. Вас будет ждать военный трибунал. А теперь вы заключены под стражу, пока мне не станут известны все детали дела. Лунёв, назначаю вас новым комендантом. Заместителя выберите себе сами. Проследите, чтобы вашего предшественника доставили и заключили должным образом. После я жду от вас письменный отчёт обо всех происшествиях на станции, состоянии гарнизона и план по совершенствованию защиты железнодорожных маршрутов.

— Вас понял, будет исполнено. Эй вы, двое! Бывшего коменданта обыскать, погрузить в сани и доставить на гауптвахту. Только руки ему свяжите, олухи. Я выдвинусь следом. Выполнять!

— От вас, Сычёв, я тоже жду отчётов. Я хочу знать все развязки, все соседние станции, всё о разворованных составах, украденном грузе, сожженном, оставшемся — обо всём. Вам ясно?

— Да. Разрешите идти?

— Идите. Мне здесь больше делать нечего. Я поеду вместе с труповозкой. Нужно поговорить с доктором.

Военным госпиталем оказалась богатая усадьба, национализированная и перестроенная в соответствии с медицинскими нуждами. По небольшому саду с хорошо прибранными дорожками прогуливались окутанные в несколько слоёв одежды солдаты и командиры. Но даже так из-под полушубков и шинелей проглядывали пропитанные кровью бинты. Особенно Волкову запомнилось лицо одного из бойцов. На месте правого глаза у него была дыра, затянутая лоскутами кожи, закреплёнными несколькими швами. Половины нижней челюсти не было. Короткий подбородок переходил в изуродованное шрамами подобие рта, навечно приоткрытое из-за натяжения тканей. Волков прекрасно знал начало той истории, которую пережил этот боец. Наверняка он бежал в атаку, но затем средь треска пулемета и шлепков пуль по грязи он услышал далёкие раскаты. Прошла секунда и воздух разрезал душераздирающий свист, над каской что-то разорвалось, прикосновение ада к голове и боль… ужасная боль в лице. Шрапнель. Несколько металлических шариков впиваются в кожу, грызут мясо и добираются до костей, ломая их в труху. Кровь наплывает на глаза, и только потеря сознания спасает от разрыва лёгких криком надвигающейся агонии. Но сладостная темнота издевательски молниеносна, боль вырывает его из дрёмы в брезенте госпитальных палаток. Он тянется к образу красного креста на потолке. Он стонет, он молит, он просит, он прощается и вдруг начинает орать, дико, несдержанно до треска рёбер, до срыва на хрип. Хирург делает что может, долг говорит ему беречь жизнь, а не красоту.

Теперь Волков знает продолжение этой истории. Он жив, он дышит воздухом зимнего сада. Но боль никогда не уйдёт. Она сидит в его трости, форме, каждом отражении, каждом отведённом взгляде. Каков конец этой истории? Он вспоминал фотокарточки, которые показывал ему товарищ в землянке — работы французских мастеров пластики. Из керамики и металла они делали новые ноги, руки, лица. Быть может, и этому парню попадётся такой волшебник. Хотелось бы верить. Если нет… сможет ли он жить с этой болью вне зимнего сада госпиталя?

‐ Товарищ комиссар? — К Валерию подошла одна из сестёр милосердия, — чем обязаны?

‐ Проведите нас в морг. У меня особое распоряжение. И пригласите к нам врача подходящей специальности.

— Он у нас один. Прошу за мной. Анастасия, позови Виктора Петровича.

Ютясь по узким коридорам, группа спустилась в погреб, где, судя по всему, раньше хранилось вино. Теперь здесь вместо запаха душистого винограда, терпких специй и бочковой древесины царили металлический аромат крови, сладковатый — гнили и формалина. Винные полки заменили на холодные секционные столы. Несколько из них были заняты.

— Прошу, укладывайте тела на свободные места.

— Благодарю. Вы можете идти. Бойцы, вы тоже свободны. Отправляйтесь в расположение.

Оставшись наедине, Волков прислонился к холодной кирпичной стене и закрыл глаза. Мозг потихоньку закипал, пытаясь переварить все поступившие мысли. Впереди была добрая половина дня. Ждали новые люди, допросы, документы.

— Прошу прощения? — Вмешался в мыслительный процесс неровный голос, доносящийся с лестницы, — мне сказали, что здесь ждут доктора. Нечастая, однако, просьба для морга-то.

— Виктор Петрович, я полагаю?

— Вы правы. Я Спицын Виктор Петрович, — он вышел на свет.

Доктор оказался мужчиной низким и не столько тучным, сколько отёчным. Рыжие растрёпанные волосы его переходили в неровные бакенбарды. Несмотря на редкий цвет, они были почти неразличимы на фоне буро-красной кожи, опухшей, со следами точечных кровоизлияний на щеках. Чёрные зрачки беспрестанно плавали по бледно-жёлтым белкам. Одет он был в полудомашнюю одежду, подобранную хоть и со вкусом, но давно не стираную и не глаженую.

— Мне доложили, что вам нездоровится.

— Мне нездоровится вот уже год, — врач ковылял боком, странно выгибая голову. По мере его приближения Волков явственно почувствовал запах алкоголя, — прошу прощения за мой внешний вид.

— Я, кажется, догадываюсь о причине вашей болезни.

— Я и не скрываю своей слабости пред синим змеем. Адама и Еву в конце концов тоже искусил один гад. А после контузии и моего вынужденного заточения здесь продукты этанолового брожения стали единственными красками, способными разбавить гамму этого снежного ада.

— Заточения?

— Ни с чем другим сравнить своё положение я не могу. На фронт мне дорога закрыта… после того, как австрийский снаряд в щепки разнёс мой старый госпиталь, я совершенно оглох на правое ухо… и приступы боли, будто кто-то хочет выдавить мозг из черепа, периодически навещают меня. Вместе с этим я, пожалуй, единственный в этой вечной метели, кто может вытащить из человека пулю так, чтобы тот не отдал богу душу. За «бога» простите, просто к слову пришлось.

Волков кивнул.

— Так что да, я заключённый. А спирт — единственное лекарство от здешней хандры, по крайней мере, ввиду слабодушия я ещё не пробовал опий… бес в склянке.

— Однако вы не боитесь рассказывать это мне.

— Поверьте, если вы отправите меня на каторгу или губу, это будет эвтаназией. А может, побыв в здешних краях пару дней, вы меня поймёте. Это место сжирает приезжих, высасывает душу любого чужака, забредшего по дурости своей в эти леса. Поверьте мне, я видел это своими глазами… такие люди чаще умирают на операционном столе. Эпидемии сибирской язвы и русского гриппа выкашивают их целыми бараками, они часто просто падают замертво на прогулках или уходят куда-то, пропадая навечно, дикие звери стерегут их на делянках и убивают, даже не сжирая. Это место живое, и местные знают это, чтя своего хранителя.

— Вздор. Обычная земля, как и в любом уголке союза. Да, холодная, да, полупустая и во многом дикая. Но скоро она станет промышленным центром нашей страны. Всё, про что вы говорите, есть пережиток страха необразованной, загнанной под седлом помещика, пуганной поповскими проповедями и знахарскими россказнями Руси. Скоро мы выметем все домыслы и суеверия поганой метлой, а на вашем «живом месте» будут стоять заводы, фабрики, шахты и нефтяные скважины. Мой приезд — лишь малый шаг к изменениям… и вы можете не беспокоиться — на каторгу или гауптвахту я вас не отправлю, но похлопочу, чтобы на ваше место прислали нового хирурга. Вам же я бы порекомендовал любую столичную клинику. Но пока вы, Виктор Петрович, здесь, мне нужно знать мнение специалиста по этим телам. Вы, верно, знаете об очередном крушении поезда.

— Слухи разносятся быстро. Благодарю, вы правы, я слишком увлёкся своими пространными размышлениями. Ну-с, глянем на ваших голубчиков, — Виктор натянул перчатки и раскатал тряпку с инструментарием.

— Только прошу вас, говорите попроще. Всё богатство медицинской лингвистики можете излить в письменном отчёте, а сейчас излагайте мысли человеческим языком.

— Конечно-конечно, — хирург, улыбаясь, потянул на себя ткань с первого тела, — приступим. Да, отличные два экземпляра… мне приходилось видеть тела, раздавленные поездом. Тут схожая картина. Я опущу все многочисленные видимые и понятные травмы, по типу гематом и наружных ран и перейду к более глубокому анализу. У обоих переломы всех рёбер, отломки грудной клетки пробили лёгкие и сердце в нескольких местах. Есть переломы позвоночника… органы деформированы. У этого мужчины множественные вдавленные переломы черепа и фатальная травма его основания, по сути его почти обезглавило, голову с шеей удерживают только мышцы. Правая рука рассечена в области локтевого сустава до кости… кость треснула, а сустав по инерции вывернуло в противоестественный сгиб. Умер на месте, не мучился. Полагаю, при сходе его подкинуло и ударило головой об потолок… шейный отдел позвоночника не выдержал и разорвался, а на исходе своего полёта рука уже покойника крепко врезалась во что-то заострённое… скос дверного проёма например, что травмировало локоть. У его «коллеги» вскрыто брюхо… и даже что-то торчит… погодите. Зараза, крепко, поможете? И раз! Есть! Хм… я, конечно, не машинист, но полагаю, что это осколок рычага управления. Отсутствуют некоторые участки кишечника. Верхняя часть таза треснула и сместилась… нижние конечности разодраны, множество вывихов. Забавно… позвоночник выгнулся в дугу. Лицевая часть черепа сплющена… в мягких тканях кусочки древесины. Он стоял у рулей управления и буквально вылетел, пропахав пузом и частью таза рычаги и клапаны… нижняя часть тела от удара подлетела вверх, и он буквально сложился пополам… так он долетел до ближайшего дерева. Тоже не мучился. Следующий… ожоги лица, одежда тоже обожжена. Но он не горел. Травм немного. Тело почти полностью обескровлено… пальцы уже начали чернеть… ишь, как скрючило, не разогнуть. А вот и причина… бедренная артерия перебита. Судя по следам сажи, он кочегар… угли буквально высыпались ему в лицо… артерию повредил какой-то шальной осколок… он прошёл по касательной и пролетел через мягкие ткани… сантиметром выше — может, и выжил бы. Сложно сказать, был ли он в сознании. Вряд ли. Обратите внимание на эти следы крови в области ушных раковин. Они есть только у первых троих. Скорее всего у них тяжёлые контузии, вплоть до разрыва перепонок. Они находились в фактическом эпицентре взрыва. Четвёртый… да уж, неприятное зрелище. В лобной кости сквозная дыра с неровными краями. Лобная доля частично отсутствует. Так, а затылок… повреждён. Череп в целом разъехался по швам. Нижняя челюсть свёрнута, нет нескольких зубов. Он упал… а потом сверху на его голову упало что-то тяжёлое. Правильной формы, с углами… ящик, пожалуй. Он углом пробил ему лоб, затем под силой тяжести ящик перевернулся гранью на оставшуюся часть черепа… впившийся в голову угол ящика, подобно рычагу, выдрал часть лобной доли и пластины кости. Даже если бы он это пережил… массы ящика хватило, чтобы вколотить продолговатый мозг в край большого затылочного отверстия, а это центр дыхания и сердцебиения — мгновенная смерть. Хотелось бы мне знать его последнюю мысль.

— Меня более всего интересуют детали смерти оставшихся.

— Немного терпения, уважаемый. Да, эти тела сохранились куда лучше. У этого молодого человека глубокая рана — от левой ключицы до пятого правого межреберья. Края раны ровные, сама рана глубокая. Рубили наотмашь, убийца, судя по всему, правша. Рискну предположить, что орудием убийства была шашка. Удар был сильным и профессиональным, шёл сверху и наискось, однако вряд ли рубили с лошади. Трое оставшихся… причина смерти очевидна — сквозные пулевые ранения, при этом, судя по характерным ожогам и частичкам дульного шлака в ранах, смею предположить, что стреляли, буквально приставив дуло к голове. Имеется и несколько прижизненных гематом на теле, у одного из них рассечена бровь, у другого разбита губа и вывихнута челюсть. Под верхней одеждой всё мокрое, имеются остатки снега. Их буквально избивали ногами и прикладами винтовок, валяли в снегу. Взгляните на кисти. Видите эти вдавленные повреждения с гематомой ниже запястья? Это след от связывания широкой веревкой или жгутом. Руки сведены друг к другу, и ещё обратите внимание на эти складочки кожи руки на тыле запястья. В естественном состоянии и прямом положении сустава никаких складок и морщин тут быть не может. Их связали, заведя руки за спину. Затем решили просто расстрелять. Все остальные ранения посмертные. Характерные штыковые раны, наносимые сверху вниз по уже лежащим телам.

— А тип огнестрельного оружия не определите?

— По пулевым отверстиям сложно сказать. Калибр винтовочный. Эх, была бы сама пуля… Впрочем, погодите-ка, у этого молодого человека есть нехарактерное ранение таза. Это огнестрельное ранение! Дайте мне пару минут, — доктор схватил со стола пулевые щипцы и ввёл их в рану, — стреляли тоже с близкой дистанции, но, судя по всему, по лежащему трупу. И калибр меньше. Пуля прошла через плоть, но застряла в подвздошной кости. Вот и она!

Волков присмотрелся к брошенному на стол окровавленному куску свинца.

— Пуля сильно деформирована. Но, судя по всему, это 7,62. Револьвер Нагана.

— Оружие офицера, — подметил Виктор.

— Это всё, что вы можете мне сказать?

— Пока что да. Я всё более детально изложу в отчёте.

— Тогда я вас оставлю. У меня ещё много работы. За документами зайдёт посыльный завтра по утру.

— Удачи вам!

— Итак, товарищ Лунёв. Вы вступили в новую должность, — Волков устало смотрел в потемневшее окно. Вечерело, а метель разыгралась с новой силой, — и я жду от вас должную самоотдачу и ответственность. Начнём с ваших предложений по обороне путей от нападений.

— Докладываю! Как вы видите, подконтрольный нами район очень большой. Нам не хватит людей, чтобы организовать должное патрулирование на всех участках. Поэтому я предлагаю организовать посты на ключевых направлениях. В первую очередь защитить стоит мост через реку Змеёвку. Если его уничтожат, о железнодорожных перевозках следует забыть надолго. Так же важными являются Восточные и Северо-Западный пути. Более того, предлагаю создать резервную группу, которая по первому же сигналу отправится к патрулю.

— Стой, кто едет? Стрелять буду! — Из покосившегося сруба к дороге ковылял огонёк керосинки, ловко лавируя меж обвалившихся изгородей и сугробов.

— Свои, — комиссар натянул поводья, и, не слезая с лошади, потянулся в нагрудный карман.

— Ах ты, холера, — огонёк покачнулся, и откуда-то из-под него, визжа и скуля, ломанулась через дворы тень дворовой псины, — свои в такую метель по хатам сидят. Кто таков?!

— Военный комиссар Валерий Волков, вот мои документы! — Комиссар протянул руку с зажатыми бумагами в сторону огонька.

Он же приблизился настолько, что уже можно было различить короткий ствол карабина и держащую его руку. Рука эта была старческая, покрытая глубокими морщинами, вперемешку со следами полузатянувшихся порезов. Вслед за рукой из пелены метели и темноты вышло прогнувшееся под тяжестью временных песков туловище, обёрнутое в овчину, да зажимающее подмышкой охотничье ружьё. Мелькнуло в оранжевом свете прокопченного стекла грузное лицо, заросшее седой бородой и укрытое тяжёлым капюшоном. Уставшие серые глаза с нависшими над ними густыми, такими же серыми бровями вплотную прижались к документам.

— Ва-ле-ри-й В… — волк….Волков? — Натужно полезли из беззубого рта разбитые по слогам слова с частоколом неверных ударений, выговариваемые хриплым тяжёлым басом, — прости господи… чёрт тебя побрал бы. Ваше превосходительство, вы простите, с грамотой у меня не шибко. Вам к старосте надобно, он вас ждёт неделю уж как.

— Ничего, — Волков устало выдохнул в замёрзшую руку, — обращайтесь ко мне по отчеству, а лучше по званию. Я вас ничем не превосхожу. Такой же селянин.

— Как велите, так и сделаю. Вы направляйте лошадь за мной. У нас хоть домишек не шибко, но в такой пурге и усов-то не видать.

— Ну, веди. Величать-то тебя как?

— Игнат, Метрофанов сын. Местный сторож я, — послышалось где-то уже спереди, заглушаясь хрустом снега и собачьим лаем.

Волков послушно поскакал по неровной просёлочной дороге вслед удаляющемуся огоньку. Через пару метров он увидел довольно богатую избу. Окна не горели, видимо, жильцы давно спали. Спустившись с лошади, Волков мягко постучал в дверь.

В ответ на стук в хате что-то ухнуло, заскрипело половицами. Окна озарились тусклым неровным свечением. Лязгнул затвор, и открывающаяся дверь обдала Волкова печным теплом и запахом чего-то молочного. В лучах свежезажженной лучины, загородив выдающимся бюстом и бёдрами почти весь проём, стояла женщина. В преломлении огня лучины и уличной темноты было не разобрать черт её лица. Донеслось недовольное:

— Кого черти носят в такую темень?!

— Тише, Ефросинья, не видишь, человека важного привёл. Зови Николая, скажи, что прибыл комиссар.

Ефросинья всплеснула руками и шустро зашуршала вглубь дома.

— Вы проходите, проходите! Он не спит. Вас всю неделю дожидался, аки домашний пёс хозяина.

Полностью окунувшись в сельский уют, Волков мигом оглядел небогатую обстановку. С печи в одном исподнем, кряхтя, спускался человек с гладко выбритой головой и ухоженной бородкой.

— Я так понимаю, вы, Николай, местный староста? — Волков протянул руку наконец спустившемуся мужчине.

— Слава тебе господи, вы приехали! — Мужчина, пригибаясь, пожал руку Волкова своими мозолистыми ладонями, — мы вас-таки дождались, барин.

— Какой я вам барин? Зовите меня… гражданин комиссар. Или по имени отчеству. Нет боле в вашей жизни ни бояр, ни князей, ни господ. Мы теперь все одно… граждане.

— Как вам будет угодно. Меня звать Николай Николаевич Черных. Вы простите нас, тёмных. До города Петра и до Москвы далече. Мы с новым порядком мало знакомы. Всю жизнь человека высокого господином аль барином называем. Вы, наверное, устали с дороги, обмёрзли?

— Не без того. Начальство распорядилось, чтобы я проживал здесь.

— Конечно. Дом ваш готов, затопить его только надобно.

Стоящая неподалёку Ефросинья метнулась к двери, отпёрла её и крикнула:

— Игнат, иди, наколи дров, будем печь господину военному топить, — сама же женщина схватила из-под лавки пару горшочков и исчезла в метели.

— Жена моя, — староста гордо мотнул головой в сторону хлопнувшей двери, — хозяйственная. У ней всегда порядок. Сварливая только шибко, но она не со зла, природа у неё такая. Вы, может, курите?

— Курю.

— Ну, давайте, покуда всё не организуется, подымим малость, — Николай порылся в одеялах, сваленных на печи, и выудил из вороха приличное пальтишко, — тут за хатой дует не так шибко.

Спустя мгновение оба сладко втягивали дым, любуясь то разгорающимися на вдохе, то вновь гаснущими на выдохе кончиками папирос.

— Позволите вопрос, гражданин комиссар?

— Задавайте, не стесняйтесь.

— А вы кто по происхождению будете? Вы простите мне такие вопросы. Просто до сих пор не верится, что из нас… простых можно выйти в высокий чин.

— Ну, звание моё не так уж и высоко. Но советская власть даёт возможность каждому стать тем, кем тот захочет, было бы желание. Я вот… такой же крестьянин, как и вы. С рождения на земле. Потом война… я на фронт подался. За приключениями, бить врага за царя… дурной был. В окопе я впервые прочёл листовку с обращением марксистов к русским солдатам. Всё встало на свои места. Рабочие и крестьяне… мои товарищи и родичи гибли на ненужной никому войне, развязанной кошельками буржуев и помещиков, да самодурством царей и генералов. Правящему классу было плевать на жертвы, голод, страдания, темноту, окружившие их народ, и на трупную вонь изжившей себя государственной машины. Произошла революция. Имперская армия стала Красной. Меня как добровольца и активиста приняли в партию, подучили. И я стал тем, кем должно.

— Ух ты… и что же, все так? И мы сможем махнуть туда? В города?

— Отчего нет… если будете на совесть работать, уважать закон, то общество примет вас как граждан. Государство вас поселит, выкормит, оденет.

— А деньги?

— Они будут без надобности. Но об этом как-нибудь позже. А чем занимались местные прежде?

— Район у нас, в общем-то, богатый. Три дерёвни на такой малый кусок земли, шутка ли? В основном лесовальным промыслом жили. Многие мотались в шахты на уголь. Но предки наши охотниками были, да. Тут шкурного зверя много обитало, да и обитает. Волки, лисы, медведи, зайцы. А при Столыпине край ещё пуще расцвёл. Его вагоны тут частенько катались, туды-сюды. Столько народу со скотом и скарбом привезли, что аж деревенька появилась, «Новые змеёвки». Пытались тут сельское хозяйство наладить… получалось. Не Амурская губерния, конечно, но тоже кое-что. А потом война, сами понимаете. Мужиков позабирали, потом юношей. Одни бабы с детьми, да такие, как я, старики. Кто в города бежал, кто с голоду и холоду помер, кто в лес от службы прятаться. Как революция, часть народу верталось. Но куда там… гражданка началась. Тут же белые были! Ироды. Пытались железку держать. Хаты жгли, вернувшихся мужей от семей к себе тащить силком начали, по людям стреляли, шпионят, мол. Тут красные, то бишь вы подошли, белых за речку откинули. Те в той «Новой змеёвке» засели. Ох, что там было… Жуткая эта война. Человекопротивная. Брата на брата травит. Заставляет сыновей родных отцов штыком колоть. Народ рвёт на части.

— Да… но скоро это закончится, — огонёк Волковской папиросы осветил побледневшее и осунувшееся лицо Николая, — а рыбаков в вашем крае много?

— Имеются. Да какая тут рыбалка… речка хоть и полноводная, да живности в ней немного. Никакого терпения не хватит на таком морозе с удочкой стоять.

— А чего там — шашкой динамита, и дело с концом, — Волков хитро посмотрел в глаза старосты.

— Шашкой? — Глаза его округлились, — да что вы, откуда?

— Не темни, Черных. Мне вот донесли, что у людей твоих оружия в достатке.

— Да я… — со страху Николай обронил изо рта папиросу, — господин… гражданин комиссар, не гневайтесь. Поймите, страшно людям, вот и тащат… кто с фронта, кто так просто с земли поднял. Я же говорил, бои тут были. Тут все мирные. Если вы за поезда, то это никто из наших…

— Успокойтесь, Николай, — комиссар достал ещё одну папиросу и отдал старику, — бояться больше нечего. Я здесь, а со мной и новые законы. И законы говорят, что оружия, особенно хищёного, у мирного населения быть не должно. Так что готовь своих людей к тому, чтобы отдавали всё по-хорошему, и никто их не тронет. И гонцов в соседние селения отправь с этим моим приказом. Мне нужен порядок, а вам нужен мир и безопасность. Поможем друг другу?

— Поможем. Ещё как поможем.

— И вот ещё что. Собери завтра всех взрослых у моей хаты. Пораньше желательно. Потолковать надобно, познакомиться.

— Всё сделаю, всё.

Откуда-то сбоку донеслись скорые шаги и выкрики.

— Где он? Слышал же, приехал! Где? — Доносился молодой мужской голос.

— Кого там ещё нелёгкая несёт… — закряхтел Николай.

Наконец из тьмы вынырнул молодой парень в наспех накинутой овчине. Он заметно прихрамывал и периодически проваливался в снег, чудом не падая в сугробы навзничь. Добравшись до двоицы, он упал на колени и крепко вцепился в подол шинели Валерия.

— Прошу вас, милостивый государь. Найди, накажи! — голос его, то переходил на дикий крик, то на еле разборчивый шёпот, — только покажи, кто, а я уж сам переломаю ему все кости, выгрызу сердце!

Парень был на грани безумства. Его глаза… распахнутые, с сузившимися до размеров игольного ушка зрачками, влажные от снега, казались выцветшими в холодном свете луны. Лишь тупая боль попавшего в капкан зверя читалась в них. Волков с трудом оторвал скрюченные пальцы от своей шинели и с помощью Николая поднял полубезумца на ноги.

— Тише, тише. Что ж ты делаешь, Ванька…

— Кто это? — Спросил Волков, оглядывая юношу.

— Иван, сын Макара, нашего дровосека. Он…

— Найдите, найдите, найдите! Убийца! Ходит по земле убийца! Убил её!

— О чём он? — Только сейчас Волков заметил, овившуюся вокруг кулака Ивана серебряную цепочку с маленьким крестиком.

— Эх-х-х… — Николай сменился в лице, — невеста у него померла. Настю с сестрёнкой вчера вечером сторож нашёл. На лесной опушке. Зверь подрал…

— Врёшь! — Иван вцепился в ворот пальто старосты, — брешешь, сукин сын! Не зверь то был! Боишься сказать, что при тебе душегуб на селе завёлся!

— Успокойся малохольный. Подумай, в чём меня винишь?! Совсем разум потерял!

— Довольно! — Волков разнял бранящуюся пару, — кто-то что-то видел кроме сторожа?

— Василиса! — взвыл Иван.

— Кто такая? — Волков обратился к старосте.

— Дочь Федота Ивановича. Они бежали из Новых Змеёвок с месяц назад. Она была вместе с почившими в тот вечер. Смогла сбежать. Вы поймите, она и до этого была не в своём уме. А теперь уж вовсе юродивая стала.

— Ясно. Я займусь этим. Слышишь, Иван, займусь! Завтра осмотрю место, поговорю со сторожем, Василисой. Если это и вправду был не зверь, найду, а коли зверь… не серчай. Жить дальше надобно, — Волков положил ладонь на голову парню, — как бы трудно, больно ни было. Ради Насти точку не ставь. Она хотела бы, чтоб полюбил ты ещё, чтоб работал, чтоб радовался. Слышишь?

— Да… найдите его. Коли смерть её отомщена будет, жить буду. А коли нет… сам пойду к невесте моей прощения просить. Прощения… прощения… — юноша медленно побрёл куда-то в противоположную сторону, от которой пришёл. Белые линии валящего мокрого снега на фоне черноты улицы медленно заштриховывали сначала его руки, потом лицо, живот и, наконец, спину, пока не остался лишь голос, — прощения… прости меня, Настенька! Прости…

Из напряжённого молчания мужчин вывело эхо женского голоса.

— Николушка! Зови господина комиссара! Готово всё!

— Идёмте в дом. Час поздний, да и вам согреться надо. Завтра день тяжёлый предстоит для всех.

Староста повёл Волкова вдоль деревенской улочки и указал на далёкие огни.

— Вон он. Хата хорошая. Моему другу принадлежала, земля ему пухом. На войне погиб. Ни сыновей, ни дочерей у него не было. Жена прошлой зимой от лихорадки померла.

— Не жалко вам отдавать дом друга мне?

— Что вы! Мы народ гостеприимный. Согласно укладу, всё лучшее отдаётся гостю. К тому же тут близко к дороге и лошадку есть, где держать. Там просторно, есть, где развернуться. У вас работы много письменной, а там и стол, и стул. Опять же, дом сторожа и мой дом поблизости. Вот мы и пришли, — Николай открыл перед Волковым дверь.

Помещение пышало печным теплом. Из раскалённого докрасна горнила периодически выстреливали алые угли. На вытесанном из брёвен столе стоял глиняный горшок, доверху забитый дымящейся кашей. Обстановка Волкову нравилась, было почти, как дома. Особенно манила к себе кровать, накрытая взбитой пуховой периной. Как давно он не спал на такой! Стоящая у кровати Ефросинья с красными от жара руками и щеками, старательно взбивала подушку, подкидывая её кверху.

— Гражданин военный, вы отужинайте хорошенько. Я вам каши разогрела. Крепенькой нашей из погреба достала. Вам силы нужны. А как поедите, спать ложитесь. Всё готово.

— Благодарю. От каши не откажусь. А алкоголь унесите. Не положено, — Волоков ещё раз осмотрел своё новое пристанище, и взгляд его упал на потускневший лик святого. Тот глядел на него печально с посеребрённой иконы, обставленной огрызками свечей, — и это тоже унесите.

— Да как же… икону, — женщина недоумённо обхватила плечи руками.

— Унесите, унесите, покуда сам в окно не выбросил.

— Ах ты, господи! Как же это, хату без покровителя оставить?

— Молчи, старая, — Николай шагнул к углу, где стояла икона. На миг руки его дрогнули, но он всё же снял святой лик и обернул его в валяющуюся поблизости мешковину, — раз сказано, значит, сделано. Пошли, не будем мешать. Самим спать пора.

Николай выпроводил шёпотом причитающую жену и недобро хлопнул дверью. Волков остался один. Он снял с себя тяжёлую от воды и пота шинель и повесил её сушиться. Сев на кровать, стянул с ног сапоги, оголив тёмно-серые от грязи портянки с прожилками крови. Ничего, он попарится, как будет время. Попросит какую-нибудь местную девицу постирать поношенную одежду. И обязательно побреется. Обязательно. Нашарив рукой саквояж, он достал из него отчёты и карту. Но прочитать и первую страницу он не сумел. Глаза слипались, а строчки плыли по бумаге. Он даже не поел. Не вставая с кровати, он положил тяжёлую стопку на стол и незаметно для себя уснул.

Волков по привычке проснулся с первыми петухами. За окном было бело. Утренняя дымка текла по снежным колеям. В высунувшиеся из-под пухового одеяла ноги кольнул морозец, отчего те поспешили опуститься в сапоги. Шинель высохла. Накинув её на плечи, он позавтракал остывшей кашей. Опять на секунду перед глазами пронёсся дом, мозолистые руки матери, соскребающие ложкой пшёнку со дна котелка. Видение качнулось и растаяло, распалось на частички пыли, сверкающие в лучах восходящего солнца. За окном кто-то нетерпеливо шаркал, кашлял и тихо постукивал в дверь. Затем задребезжало оконное стекло и между рамами показалось лицо Николая.

Валерий поспешно привёл себя в порядок и отодвинул засов. На улице собралась небольшая толпа, тринадцать человек. В основном женщины и старухи. Некоторые скрывали за спинами обмотанных с ног до головы детишек, совсем малюток. Кроме Николая из мужчин тут было ещё три таких же почтенных старца: Игнат и ещё двое неизвестных Волкову мужчин. Ивана среди сельчан не было.

— Как и просили, Валерий Сергеевич, всех созвал.

— Вижу, — Волков завёл руки за спину, и расправил плечи, — Товарищи! Граждане! Вы знаете, что прибыл я к вам с миссией остановить нападения на поезда и покарать виновных. Однако спешу вас заверить, что цель моего приезда куда глобальнее, шире! Мой приезд ознаменует вступление в новую эру всей нашей родины. Эры победившего социализма! Эры равенства и братства! Товарищи, вы знаете, что в нашей стране идёт война. Озверевшие недобитые империалисты захлёбываются собственной кровью и в тупой ярости терзают окраины нашей земли. Из подлой мести они берут в плен мужчин и женщин, грабят и убивают, набивая свои брюха и надеясь этим сломить нас! Но они боятся. Боятся справедливой кары угнетаемого ими сотни лет народа. И боятся не без причины. Они уже ощутили наш праведный гнев, поняли, что простой люд умеет сражаться за свою свободу. Но уверяю вас, что война ведётся не только в России. Она ведётся в сердце каждого пролетария Земли! Скоро рабоче-крестьянские движения во всём мире скинут империалистические оковы. Мы разорвём буржуйскую плеть и окончательно станем свободны! Я лишь первый вестник перемен. Со мной на вашу землю приходят новые законы и порядки, обеспечивающие вашу безопасность и блага. Однако они так же требуют строгого соблюдения запретов и правил. Вместе мы уничтожим бандитские группировки! Положим конец повальной безграмотности, построим школы, откроем для всех университеты! Мы добьёмся отмены частной собственности! Уже сейчас многие частные предприятия отобраны и переданы в руки законных хозяев, то есть в руки народа! То же произойдёт со всем остальным: заводами, фабриками, землёй, ресурсами. Всё это станет общественной собственностью! В будущем понятие любой частной собственности станет архаикой! Труд станет коллективным. Вместо неэффективных индивидуальных хозяйств появятся крупные общественные. Свободная рабочая сила потечёт в города, а сельскохозяйственные коллективы обеспечат продукцией и себя, и новые рабочие предприятия. Даже слабая монархия признала необходимость этого, проведя беспорядочную и малоэффективную кооперацию. Жадные помещики ради собственного кошелька выгоняли нас тысячами на поля без ничего, не давали земли, платили крохи, а затем забирали и избыток, и основу! Вспомните голод тысяча девятьсот шестого, восьмого, одиннадцатого года!

Народ загудел. Бабы столпились в кучу и оживлённо шушукались. Многие одобрительно закивали. Старцы задумчиво чесали свои бороды.

— Это как же? — Взял голос один из неизвестных мужчин. Холёное лицо, густые чернявые усы, мощная шея, руки-молотки, шуба и этот тон. Волков без труда определил в нём кулака, — и наши земли общими сделаете? Скотину, поле, саженцы? И что же, я работать буду по совести, а в конце делить плоды трудов с тем, кто палец о палец не ударил?

— Думаю, вашим односельчанам обидно слышать такое мнение. Уж вы-то вряд ли работали на полях, — Волков спустился с крыльца и приблизился вплотную к мужчине, — уважаемый гражданин…

— Федот Иванович Головин, — бывший кулак гордо сложил руки на груди, шуба его, подобно шерсти животного будто распушилась, и он стал на голову выше Волкова.

— Так вот, уважаемый гражданин Головин, спешу объяснить. Грядущие реформы и коллективизация — это наше будущее, смею вас заверить. Как только война закончится, партия начнёт эти реформы воплощать в жизнь. Так вот, эти реформы есть ни что иное, как способ избавится от таких пережитков царизма… как голодная деревня, кабальные условия труда, чересполосица, ну и, конечно… от вас, кулаков. Вы, выручая крестьянина в нужде, ссужая его деньгами или товаром в трудную минуту, тем самым туго затягиваете на его шее долговую петлю, заставляете оплачивать свои услуги вплоть до разорения. Труда вы не любите, хозяйства, земли не развиваете. Ценен для вас лишь капитал, полученный по наследству и расторговываемый вами с целью бессмысленного преумножения. Так, на теле сельского совета появляется страшная язва кулаческой олигархии, манипулирующая распределением земли посредством подкупа, страха, манипуляций. И со временем сельская община превращается из органа управления и решения проблем общества в орган поддержания ростовщической опухоли.

— Это, я так понимаю, укол в нашу сторону? — высказался один из старейшин, — в сторону сельского общества!

— Нисколько. Беда не в людях, а в системе, представляющей людским умам жадность, как благо. Вспомните! Несмотря на общее происхождение и положение, кулак усваивает себе высокомерный и повелительный тон в обращении, требует рабского повиновения, позволяет себе самое возмутительное глумление и не знает пределов своему самодурству. Все общественные дела на сходе решаются так, как это ему угодно и выгодно, причём никто не смеет и пикнуть против его предначертаний, хотя все отлично понимают, как невыгодно такое влияние отражается на хозяйстве. С этим мы должны бороться! Система сельского самоуправления должна быть реорганизована в сельсоветы, а кулачество стёрто!

— Это угроза? Убьёте меня? На рудники увезёте? — Федот нагнулся к лицу Волкова и обдал его горячим дыханием, — гнева народного али божьего не боитесь?

— Нет, не боюсь. Потому что мы — это народ. Я его часть. А вы… так… страшное эхо минувших дней. Скоро вас вообще не станет. Так что нет… это не угроза. Это совет, — Волков прошептал, — попросите прощения у народа и трудитесь вместе с ним. Смывайте преступления потом, чтобы не пришлось кровью.

Народ тем временем пришёл в изумление, одобрительные окрики слышались всё чаще. Иногда пробивались несмелые хлопки и улюлюканья.

— Что же касается гнева божьего, — Волков отошёл от покрасневшего мужчины и вернулся обратно на крыльцо, — Бог не властен надо мною, ибо его нет. Религия есть опиум для народа. Душа, порождаемая бездушием, сердце, порождаемое бессердечием, разум, порождаемый невежеством. Это морок, создаваемый искусственно и возникающий, естественно, с целью скрыть реальность. Реальность бессильной борьбы угнетаемого с угнетателем, раба с господином. Под видом высшей истины и избавления нам ценой свободы продают сказки о лучшей загробной жизни, Боге, бесах, чудесах, описанные в мерзкой книге. Этот опиат глушит у раба боль и гнев, но не даёт ни сил, ни воли, ни истины. Производителю своему, эксплуататору и богачу, дает власть и очень дешёвый способ оправдания всей своей скотской жизни, даёт бездонный омут, где можно утопить человечность.

— Ересь! Богохульство!

— Как можно так говорить о Боге, о священном писании, святых местах!?

— Товарищи! Поверьте, мне одинаково противна всякая религия. Очнитесь! Сбросьте морок и взгляните на безобразное положение своё! На собственное невежество! Поймите, что оно искусственно выращено в вас! Веками вас учили жить по единственной книге, проблемы свои нести в храм, рассказывая о согрешениях своих чужому человеку. Не учиться на собственных ошибках, отвечая за них, а передавать через человека, моральный облик коего сомнителен, свои проступки на откуп невидимому судье. Не решать невзгоды, а надеяться на милость сказочного существа. Не желать равных прав, а смиренно терпеть невольный труд во имя иллюзорной блаженной жизни. Не желать жить лучше, а извиняться за помыслы подобные пред человеком, жирным, облаченным в золото и шёлк, отгороженным каменными стенами, защищённым законами. Вот, чему учат религиозные догмы.

— Верно!

— Как можно?!

— А как же уклад?

— Человек здравый! От попов в работе пользы никакой!

— Помните Демьяна из нашего монастыря? Мужиков в пьянстве винил, а сам на проповедях лыка не вязал!

— Да-да! А городской? Народ от голоду мёр, в избах замерзал, а ему лишь подати подавай, да не перечь! Вот и верь им!

— Грешники! Побойтесь Бога!

— А, может, действительно нету там никого… какой страх берёт…

— Боже, как же нет тебя?

— Какая подлость, граждане!

— Товарищи, — Волков поднял вверх руку, и толпа моментально притихла, — всё проходит! Власть советская отбирает у зажравшихся попов захваченные земли и народные памятники. Она даёт вам множество книг! Даёт возможность познавать мир не через проповеди, а через физические, математические и биологические законы. Создаёт человека будущего. Человека материалиста. Человека, способного сделать всё! Вы все ещё можете стать таковым. Вы со мной, товарищи?!

— Да!

— С тобою мы!

— Нам с советами по пути!

— Готовы ли вы объединиться в ударном труде?! Изгнать помыслы об единоличности и жадности?!

— Готовы!

— Готовы ли учиться, совершенствовать знание и мораль свою во благо мира?!

— Да!

— Готовы ли бить проклятых буржуев, кулаков и империалистов, не искупивших вины своей перед свободным народом?!

— ДА!

— Им не уйти!

— Свобода, равенство, братство!

— Отлично… — Волков видел среди толпы ещё много колеблющихся и угрюмо молчащих, но он уже понимал, что дело сдвинулось, — но как я уже сказал, ради светлого бедующего нужно действовать. Я как наделённый народом правоохранительной функцией буду заниматься всеми преступлениями района. Слышал, что недавно погибли две девушки.

— Дуры! Говорили им — не ходить в пущу!

— Ещё и в канун «Зверятницы»! Вот их зверь и погрыз!

— А, может, и сам хозяин снизошёл…

— То-то. Впредь неповадно будет! А вы говорите, религия… вот она, сила предков!

— Это Василиса постаралась. Ведьма! Бог её не просто так ума лишил!

— Точно-точно! Девок убило, а ей хоть бы что!

— Тихо! Разберёмся. Вы тоже должны сделать встречный шаг. Видите, приближаются к нам бойцы нашей могучей Красной армии? Они здесь, чтобы изъять у вас оружие. Не бойтесь, если не будете оказывать сопротивления, вас не тронут. Ни штрафов, ни арестов не будет, если не было у вас злого умысла. Человека же, причастного к недавним грабежам, будет ждать справедливый народный суд!

Толпа в сопровождении солдат начала потихоньку расходится по домам. Среди откалывающихся групп и семей не утихали ссоры и обсуждения.

— Игнат Митрофанович! — Волков догнал сторожа, — это ведь вы нашли тела?

— Да, я, — в глазах старика блеснул ужас.

— Покажите место.

— Как пожелаете. Тут недалеко, на опушке.

Они не прошли и сотни метров, когда Игнат сам начал рассказывать подробности. Волков в душе порадовался, что лезть с расспросами стало без надобности.

— Я обход делал по окраине. Привычка. В голодные годы повадились к нам городские приходить, скотину таскали, в дома лезли. Вот я и хожу с ружьём. Давно никого не встречал, а тут… слышу, стонет кто-то. Погода тихая была, ни ветерочка, ни снежиночки. Воздух, аки хрусталь… каждый шорох звоном наливается, громче обычного звучит. Так вот, стало быть, стон. Прислушиваюсь, с лесу стон идёт. И какой стон… мёртвый, жалостливый, женский. Потом раз, затих… и бульканье, как самовар. И опять стон. Ну я на страх свой пошёл туда. Иду, окликаю, мол: «Кто там? Кого слышу, выходи!». А у самого внутри всё стынет, пальцы к ружью сквозь рукавицу примёрзли. Жутко мне, хоть погода и чистая, но темень кругом. Прошёл ельничек вот этот вот. Видите, какие сосенки да ели, хоть и по пояс, но растут густо. Лощина вся такая. Её чащобой не просто так зовут, а потому что деревья утыканы часто, света не пропускают, звук запутывают. Подхожу к самой окраине и слышу, совсем рядом стонут, руку протяни и нащупаешь. И дыхание… тяжёлое, хлюпающее, хриплое. А не видать ни зги, лишь кустарник перед лицом маячит. Вот этот вот… я лампу посильней разжег, за куст рукой вцепился, а отогнуть его мочи нету, страшно. Ну я выдохнул, молитву прошептал и развёл ветви. А за ними в пяти саженях дуб чёрный, как смоль, раскидистый, и среди корней его медленно рука поднимается. Рука белая, как снег, а пальцы алые, слипшиеся от крови. И рука эта, трупецкая рука, ко мне тянется, и стон ужасный, такой громкий, что ветер поднялся визжащий. И тут за плечо меня кто-то как схватит! Клянусь, так я никогда не орал, чуть за спину не пальнул.

— Кто же это был?

— Василиса. Хотя я этого сначала и не понял. Не узнал я её! Глаза распахнутые, как блюдца. Безумные, зрачки не могут остановиться. По щекам слёзы текут красные… кровь смывают с щёк. Волосы спутанные, веток полны, коса оборвана до корня. Личико в одежду тыкает, руками цепляется, а руки холоднющие, почти синие. И шепчет навзрыд: «Бежать, бежать, бежать, бежать надо. Звери, звери, звери, звери, звери…». Ну тут уж на мой крик другие мужики прибежали. А вот и то место, сами глянуть можете. — Игнат раздвинул куст и пропустил Волкова вперёд.

На обширной прогалине действительно рос единственный дуб. Ствол его был столь широк, что не хватило бы и трёх человек, чтобы объять его. На раскидистых ветвях было черно от необычайно огромной стаи ворон. Лоснящаяся чернота крыльев кишела, переливалась меду ветвями, образуя живую крону. Тысячи бездонных угольных глаз впились в Волкова, следя за каждым его шагом. Стоило ему лишь на пядь приблизиться к дереву, как подлесок наполнился птичьим криком и хлопаньем крыльев. Над небом прогалины завертелась воронка из чёрных перьев. Переступая через сеть мощных корней, выступающих из-под сугробов, Валерий вдруг услышал под своим сапогом необычное хлюпанье. Из снежных пор под прессом подошвы пузырями выходила кровавая пена. Присев, Волков начал разгребать верхний слой снежного покрова, постепенно оголяя алый лёд.

— Здесь они и лежали. Обе, — Игнат устало выдохнул и сел на один из коней, — бедные сиротки.

— Где тела?

— Как где? В матери-земле. На кладбище.

— Как? Кто позволил хоронить до приезда следователя?

— Староста приказал. Да и люди требовали. Как же покойников держать, душу на небо не пускать?

— Ясно… ладно, с этим разберёмся. Как выглядели тела?

— Ну, тела… не стану врать — не верю я, что звери-то на них напали.

— А кто, люди?

— Нет, товарищ комиссар, и не люди-то были. Вокруг тел и впрямь следы звериные были. Но зверя ни одного… ни одной породы. Медвежьи, волчьи, птичьи и… оленьи. И следы-то странные. Больше обыкновенных и оттиск, словно животные те не на четвереньках ходят, а как мы, на двух.

— Бред.

— Всем, чем можно клянусь. Я охотник в пятом поколении. Не существует волков, способных за раз почти полностью перекусить шею, нет филинов под два метра, шагающих по сугробам и отрывающих огромные ломти мяса, не существует медведей, вырывающих волосы с корнем, и уж точно нет оленей, способных тяжестью своей раздробить копытом кость или отломить рогами сук, — старик показал на выпирающий из ствола отломок и лежащую под ним приличную ветвь.

Волков встал и подошёл к обломку. Кто-то действительно приложил немало усилий, чтобы выломать ветку с мясом, и сила эта была такой, что на коре ветки осталось несколько зазубрин, как от пилы. Приглядевшись, комиссар заметил ещё несколько полуотломанных ветвей. Они не были полностью отделены от ствола и лишь немного свисали книзу. Подтянувшись к ближайшей такой ветви, Волков увидел на коре характерные очертания птичьих пальцев. Сила их была столь велика, что кора и часть древесины под ней вогнулась вглубь, а острые, как бритвы, когти оставили три передних надреза и один задний. На ветру колыхался небольшой кусок белого пуха, застрявший в трещине коры.

— Твою-то… действительно, следы гигантской птицы с белым опереньем. Игнат, ты точно не ошибаешься, таких у вас не водится?

— Хотел бы я ошибаться. Вы на ту сторону дуба гляньте.

Обойдя дерево стороной, Волков застыл в изумлении. Вся задняя часть дуба была исполосована когтями разных животных. Царапины складывались в неизвестные символы и непонятные образы, часть из них была обведена запёкшейся кровью.

— Те ужасы, что я перечислил, лишь малая доля того, что было с телами. Они были раздеты догола. Но одежду не снимали, её сдирали силой, перекусывали и рвали на клочки. Их выпотрошили подобно тому, как делали наши предки с пойманными зверьми. Раны были страшными, но, клянусь богом, в них прослеживалась какая-то дикая мысль. Их наносили не металлом, не чем-то сотворённым человеком, но чем-то, что не уступало в остроте охотничьему ножу. Кровь текла отовсюду… я пытался её остановить, но её было так много… Слово кто-то хотел очистить их от всего, излить всю кровь, чтобы оставить только белые кожу, мясо и кости. И их не сбросили в кучу, нет… им попытались предать… опрятный вид. Раны были прикрыты зелёным пушистым мхом, руки сложены на груди и чреслах, глаза аккуратно закрыты и венки… на них были венки из диких лоз шиповника. Настя, её руку я видел. Не знаю, как, но она шептала что-то. Дыхания у неё не было, очи её были закрыты, но я готов поклясться, она смотрела мне в глаза сквозь закрытые веки. Я уверен, в ту ночь меня звал на эту прогалину труп.

— Ужас и отчаяние творят страшную шутку с нашим восприятием. Привидеться могло всё, что угодно. А к дубу тебя могли привести возгласы Василисы. Но это не умаляет твоих заслуг. Ты действовал правильно и самоотверженно. Кстати, сельские говорили о какой-то «Зверятнице». И что, мол, девушки сами виноваты в нападении. Объяснишь?

— Зверятница это местный традиционный праздник. Очень древний. Это день последней охоты. День, после которого дичи в лесу становится на порядок меньше… впадает в спячку или уходит вниз по реке. В его канун строго воспрещается входить в лес с любым намерением. Считается, что в это время Хозяин леса с приспешниками заготавливает на Зверятницу богатую добычу, и преждевременная охота является неуважением к нему. Поэтому у многих из сельчан нет особого сострадания к сёстрам, они нарушили уклад. Мы, как и отцы, как и отцы отцов, празднуем Зверятницу последним до весны выходом в лес за пропитанием. А после устраиваем богатый пир, сжигаем часть добытого в плату Хозяину леса за труды. Но прошлый праздный день мы пропустили из-за войны, в этот случилась новая напасть. Нам придется сильно постараться, чтобы загладить вину перед Хозяином леса.

— А этот Хозяин, он кто или что?

— Никто не знает. Его ещё кличут Лесным богом… Бабки говорят, что пред нами он предстаёт как гигантский Олень с причудливо сросшимися рогами. Он выше самых высоких елей… от поступи его земля содрогается и снег сходит с гор. Все звери — его верные соратники, а вороны самые преданные. Они ему обо всём докладывают. К местным людям при должном уважении он благосклонен, но коли огорчить его… в селение приходит мор и голод. Младенцы кривые, косые, мёртвые рождаются. Дети и девки блудятся в лесу. Мужики на охоте вместо зверей чудищ встречают… сами в животных превращаются. Нередко деревня на деревню войной идёт. И так до последнего жильца, покуда род людской на территории истреблён не будет. Вот и у нас началось…

— Ты что же, считаешь, что это ваш Хозяин сестёр убил? Не мели чушь!

— Тише… вы что же, птиц не видите? Вам надобно осторожными быть. Вы чужак… новая кровь. Он вас за версту чуять может.

— Ясно, — Волков протёр рукавом вспотевший лоб, — вертаемся. Уверен, слова дочки Федота Ивановича прольют свет на это дело.

Назад шли в тишине, каждый погружённый в собственные думы. День только начинался, а голова у Валерия уже была тяжела. Как в этих прекрасных, работящих людях уживается эта чудовищная каша из православных догматов и языческих верований? Для них не то, что не является противоречивым мир, сотворённый кем-то, а даже мир, в котором уживаются пути Господни и происки лесных духов… ангелы и бесы, святые и домовые, чудо и ворожба. Эта ужасная смесь огрубляет их, делает пугливыми и даже жестокими, а главное — глухими к истине. Каким же нелёгким будет их путь к свету. И всё же произошедшее на прогалине навевает смешанные чувства. Касаемо Хозяина леса и его животноподобных слуг… бред, конечно. Но следы, все эти царапины, а главное — состояние тел. Если то, что говорил старый сторож, правда хоть на толику… откуда такая жестокость? Помнится, он, уже задавал этот вопрос. Есть ли связь с нападением на состав? А если есть, то какая? Кроме места… пожалуй, ничего. Девушки были бедными сиротами, брать с них было нечего. Может, они что-то видели или были с грабителями заодно, и их убрали как ненужный хвост? Но зачем так показательно? Зачем такой театр? Дело не клеилось, такого Волков никогда не видел. Дорос ли он до такого? Невольно вспомнилось лицо доктора и его слова. Волков зажмурился и помотал головой, чтобы сбросить наваждение. Впереди было много непростых разговоров.

— Я вас снова приветствую, Федот Иванович.

— Мне не особо приятна эта встреча. Сколько ещё ваши люди будут переворачивать мой дом вверх дном? У меня никогда не было оружия!

— Позвольте им завершить обыск. Чем меньше вы ему противостоите, тем быстрее они уйдут.

— Пусть они проводят свой обыск более бережно. Здесь много вещей, ценных для меня. К тому же, я не хочу, чтобы что-либо пропало. Чего вам нужно от меня?

— Не от вас, а от вашей дочери. Мне нужны её показания по поводу случившегося в лесу.

— Я против. Василиса и без того пережила достаточно потрясений.

— Это ненадолго.

— Мне всё равно! Она больна, понимаете? Больна! Она перестала есть, перестала спать, местные её ненавидят и презирают! И вы хотите, чтобы я позволил вам ещё больше вредить ей?

— Я понимаю вашу позицию, но погибли две неповинные девушки. Их честь и достоинство некому защищать!

— А мне плевать! Это моя дочь! У вас нет полномочий допрашивать людей без повестки! Я и так терплю этот несанкционированный осмотр, этих… немытых, вшивых вояк в замызганных сапогах, топчущихся на моих коврах и пачкающих своими пальцами мою мебель! Идите вон, Волков! Мне плевать на последствия, я не стану терпеть это унижение!

— Папа! — Из сеней вышла девушка, — Прошу, держи себя в руках. Если этот господин хочет поговорить со мной, то путь говорит. Я вижу его душу, в ней нет намерений навредить мне.

— Василиса, вертайся в комнату! Немедленно ложись обратно в постель! Этот человек уже уходит!

— Твоя забота отрадна, отец. Но если господин комиссар будет слишком мне докучать, я сама выпровожу его, — девушка улыбнулась и указала тонким пальцем на дверь, — а теперь оставь нас. Допрос ведь предполагает приватность.

— Как пожелаешь, — раздосадованный Федот слегка толкнул Валерия плечом и звучно хлопнул за собой дверью.

Валерий наконец смог во всех деталях рассмотреть Василису. По рассказам Николая и прочих, он представлял себе неухоженную, баламутную, краснощёкую деревенскую балаболку. Юную ведьму. Однако Валерий в своих предположениях во многом обманулся. Девушка была красива, необычайно красива. Рыжие волосы скрывались под цветастым платком, но было видно, что они были ухожены, опрятно причёсаны. Кожа её была бледна, почти белоснежна. На обескровленном лице алой раной зиял рот с чуть опущенной нижней губой. Всё её тело будто выстругали из слоновьей кости руки лучшего мастера. Оно было облачено в белое платье, которое явно шили на заказ. Отец дочь баловал. Над кружевным вырезом платья медленно вздымались кверху тонкие ключицы. Они переходили в узкие плечи, отчего-то постоянно дрожащие, их еле-еле прикрывал накинутый полушубок с пушистым воротником. Длинные пальцы беспрестанно бегали по подолу платья, собирая его в складку и расправляя. И всё же было с ней что-то не так… Запястья её покрывали многочисленные амулеты на разноцветных подвязках. Улыбка её не походила на улыбку вежливости или доброжелательности. Она будто вообще не несла под собой смысла. Грудь её содрогалась, будто ежесекундно она сдерживала то ли приступ хохота, то ли крика. А главное глаза… как же они были похожи на глаза Ивана, но в них читаюсь что-то ещё. Что-то, чего никто не мог понять.

Но несмотря на это, Волков не мог оторвать от неё взгляда. Как же она была невероятна! Между тем Василиса отодвинула от стола несколько стульев и развернула их друг другу. Не говоря ничего, она заняла один из стульев и указала на второй. Прежде чем Волков занял своё место, девушка тихо захихикала:

— Ты забавный, Волков.

— Я порошу соблюдать официальный тон.

— Ха-ха-ха, а я не хочу.

— Хм… не буду спорить с ребёнком…

— Ха- ха-ха… очень забавный.

— И чем же я забавен?

— Строишь из себя свою фамилию.

— Что же, я не страшен, как хищник? Твоего отца я, кажется, напугал.

— Гл-у-у-пый. Его ничто не пугает. Ты, может, и хищник, но дикой страсти… — девушка запрокинула ногу на ногу, — …в тебе нет. Ты дворовый пёс. Громко лаешь и не кусаешь, потому что на привязи. Но не бойся, скоро ты поменяешься.

— Поменяюсь?

— Это место… оно всех меняет. Если примешь его, оно сделает тебя сильнее, смелее, освободит от поводка. Сделает тебя, скажем… зайчиком.

— Зайцем?

— Да-да! Зайчиком из считалочки. Вот этой…

«Раз, два, три, четыре, пять -

Негде зайчику скакать,

Рядом ходит волк, волк -

Он зубами щёлк, щёлк.

Раз, два, три, четыре, пять -

Он бежит к себе в кровать,

Под кроватью лис, лис -

Неприятнейший сюрприз.

Раз, два, три, четыре, пять -

Заяц с хаты убегать,

В небе реет филин, филин -

Звучит голос замогилен.

Раз, два, три, четыре, пять -

Зайца смерть идёт искать,

А за смертью мишка, мишка -

Зайцу скоро будет крышка.

Счёт устала повторять!

Леса бог идёт искать!

Жертвенный несёт венец -

Зайчику придет конец!»

Девушка залилась смехом.

— Невесёлый конец ты мне пророчишь.

— Почему? Зайчик — это начало всего… первая пища. С него начинается великий круговорот.

— Ну а ты… кто ты из считалочки?

— А по моему имени не слышно?

— Васи-лиса… ясно. Что же… охотиться будешь за мной?

— Не-е-т, глупый. Ты что, считалочку не слышал? Лисичка зайчика из домика выманивает. Дружит с ним, заигрывает…

— Заигрывает? — Волков сглотнул вязкую слюну.

— Ну так… понарошку. Я ведь Лесная невеста.

— Невеста?

— Хозяин заберёт меня… рано или поздно. Он пометил меня.

— Насчёт этого твоего Хозяина… Меня интересуют подробности вчерашней ночи. Что ты видела?

— Его… Бога леса. Я же сказала, он пометил меня своим знамением.

— Ты правда думаешь, что я поверю в эти сказки?

— Ха-ха-ха, это не сказки, дорогой. Тебе придётся смириться с этим, если не хочешь распрощаться со своим рассудком. Я вижу, что ты очень дорожишь своим умом, думаешь, что знаешь больше, чем местные. Тебе искренне жаль их, но ты не можешь удержать в себе гордость за знание некой «истины». Так вот будь готов к удару по стенам своего сознания.

— Занятно. Нечто подобное мне говорил другой человек. Человек, ум, которого был ослаблен и сломлен. Мой же ум достаточно дисциплинирован, и таковым останется. Так что давай по существу. Уверен, я сумею отделить семя правды от шелухи больных фантазий. Почему местные винят в произошедшем тебя?

— Потому что считают меня иной, разумеется. Кто-то ведьмой кличет, кто-то богом поцелованной, кто-то бесом околдованной, а кто-то признаёт во мне избранницу леса. А ты как думаешь, кто я? — девушка нагнулась к комиссару почти вплотную, будто помогая лучше себя рассмотреть.

— Думаю, что ты нездорова рассудком. И мне печально от этого и от того, что деревенские этого не разумеют.

— Фи, как примитивно. Впрочем, за произошедшее у них есть повод меня винить. Это ведь я сестёр в лес выманила. Настю и младшую её — Алёну.

— Как? Зачем?

— Дурного я ничего не думала. Погадать мы хотели на суженого. Луна полная стояла. Надобно было, ни с кем не говоря и взглядом не встречаясь, выйти из дома с волосами, заплетёнными в тугие косы. Зайти в лес и, проговаривая слова сокровенные, траву особенную пособирать. Потом так же домой воротиться и траву ту в печи сжечь. Под дымок спать лечь. Во сне суженый и явится.

— Что было дальше?

— Вышли мы на прогалину, где травы той было в избытке. Лунного света было в достатке, и снег не шёл. Мы собирались уж уходить, как вдруг поднялся ветер — странный, будто шепчет кто. И начал он снежную крошку с земли поднимать. И стало так промозгло… за всю мою жизнь мне не было так холодно. Вдруг что-то как затрещит, с дуба ветки посыпались. У меня со страху подкосились ноги, и я упала в куст на краю прогалины. Гляжу через ветки и вижу, как на дереве Филин сидит ростом с человека. Глаза, как фонари, желтым светом по земле ползают, из клюва раскрытого длиннющий язык змеиный вылезает, — Волков заметил, как наполняются глаза девушки слезами, при этом издевательская ухмылка не покидала её лица, — Настя сестру за руку тащит, в снегу запинается. А Филин им вдогонку голосом человечьим кричит, по ветвям скачет, дерево щепами выдирает. Недалеко подруги мои ушли, на Настю из-за куста волк выскочил, здоровущий. В снегу валяет, одежду рвёт. Она кричала, умоляла, чтобы сестру отпустили. Сестрёнка её к дубу попятилась, средь корней притихла, сидит, рыдает. Волк меж тем Настю передними лапами схватил, на задних, как человек, держится и в горло клыками до хруста. Алёнка очнулась, побежать хотела, но тут из-за дуба Медведь вышел, тоже на двух ногах. Страшный, облезлый, с мордой исполосованной, он за волосы её лапами схватил, и трепать начал, как куклу. Она помахал ручками своими, помотала головкой и обмякла, лица из-за крови не видать. Вдруг чувствую, земля подо мной трясётся, как от шагов гигантских. И на плечо что-то тёплое и вязкое капает… Голову подняла, а надо мной человек шестиметровый с оленьей головой. Глазами жёлтыми на меня смотрит, слюной исходит и блеет по козлиному. Громко так, что слушать больно. Так больно, что слёзы у меня кровавые пошли и со рта пена. Дальше ничего не помню. Очнулась в пуще где-то. Сначала думала, что ослепла, но нет… просто кровь на глазах ссохлась. Косу мою, да вы сами взгляните.

Девушка сняла платок и оголила неровно оборванные на затылке пряди.

— Ты говорила, что этот хозяин тебя как-то пометил.

— Да, вот, — на глазах у изумлённого Волкова, Василиса встала со стула и оголила верхнюю часть спины. Свежие шрамы образовывали круг с примитивным рисунком оленьей головы в центре.

— Мне… жаль. Я найду того, кто сделал всё это.

— Глупый, глупый комиссар. Я уже рассказала, кто это. И наказания он не заслуживает. Это меня наказать надобно.

— Молчи. Я никому не позволю причинить тебе вред боле. Будь он хоть сатаной, я предам его суду. Мне… пора. Нужно закончить с делами. Отдыхай и слушайся отца, — Волков поднялся со стула и прошёл к двери.

— Волков! — прозвучало ему вслед, — ты ошибся, я уже не ребёнок. Восемнадцать в прошлом году исполнилось. Заглядывай почаще. Я буду ждать.

Приёмная железнодорожной станции была полна людьми. Недовольные работники бойко обсуждали возможные причины, по которым их всех могли вызвать в один час. Многие уже были в курсе о приезжем комиссаре. Женщины обсуждали его стать, возможный возраст и достаток. Мужики опасались увольнений, штрафов и репрессий. Все понимали, что это как-то связано с недавним арестом коменданта, нападением на поезда и особенно беспокойным видом начальника станции. Он, кстати, был здесь же, бегая от одного конца коридора в другой и всякий раз прося людей быть потише и поаккуратней в словах.

Ровно в десять коридор наполнился эхом гулких строевых шагов. При виде грозного комиссара толпа тут же замолкла. Волков подошёл к двери кабинета и привесил на выступающий гвоздь лист бумаги.

— Все присутствующие, согласно этому списку, по очереди должны заходить ко мне в кабинет на дознание. Не беспокойтесь, товарищи, это стандартная процедура следствия. Через минуту можете заходить.

Стоило двери за его спиной закрыться, толпа вновь оживилась, обсуждая, кого стоило послать первым. Заняв своё место за столом, комиссар поправил фуражку, приготовил документы и личные дела под запись, достал письменные принадлежности.

Дверь отворилась, и в неё почти влетел худощавый мужчина в толстых круглых очках. Казалось, что его впихнули в кабинет насильно.

— Здр… здравствуйте.

— Присаживаетесь. Ваше имя, фамилия, отчество?

— Митрофанов Сергей Лукич.

— Год рождения?

— Тысяча восемьсот девяностый год, пятое августа.

— Место рождения?

— Так ведь здесь. Ухабинск.

— Занимаемая должность?

— Я т-телеграфист.

— Вы единственный телеграфист на станции?

— Моего к-коллегу уволили ок-коло полугода назад по причине п-пьянства. Никого на замену не нашли.

— Где учились?

— В Питерском университете радиосвязи.

— Почему же не остались там? Разве ваша профессия не востребована?

— Я человек с-семейный. Все мои родичи жили здесь, похоронены тут же. Не могу же я бросить жену, детей, — при словах о семьи мужчина погрустнел.

— Ясно. Воевали?

— Нет. По состоянию здоровья не прошёл. В д-детстве переболел корью. Б-были осложнения, попал на стол к х-хирургу. После этого не б-боец.

— Как относитесь к партии?

— П-положительно, конечно, что за в-вопрос? — Телеграфист поерзал на стуле.

— Но вы в ней не состоите.

— Д-д-да. В городе нет вашего представителя. Все в-вроде признали смену власти. То и д-дело то документ старых в-времён попадётся, то печать и-имперскую ставить приходится, за неимением иной. Как будет в-возможность, так сразу. Я вашу п-программу ещё в тысяча девятьсот восемнадцатом прочёл.

— Ясно. Спасибо за полезную информацию. Как относитесь к контрреволюционной деятельности? Имеете ли вы связи с представителями бывшего дворянства, офицерства, кулачества или духовенства?

— Я… — мужчина заколебался, но затем уверенно ответил, — контрреволюцию осуждаю. Ни с одной группой из перечисленных связей не имею.

— Вы согласны сотрудничать с советской властью? Сообщать о нарушении её законов?

— С-согласен.

— Хорошо, можете идти.

— П-позвольте пожать вашу руку, — Сергей подошёл к Волкову почти вплотную.

— Что же, пожалуйста, — Волков встал с кресла, и парень обхватил его локоть одной рукой, судорожно тряся ладонь другой.

— Ладно-ладно. Достаточно. Позовите следующего.

Поток людей иссяк лишь к позднему вечеру. Волков исписал приличную стопку бумаги важными и не очень важными показаниями. О многом он и так знал из личных дел и характеристик. Выслушивая очередного сотрудника, он то и дело проваливался в воспоминания, к своему первому делу. Тогда он был почти никем. И как бы ни хотелось приключений… большая часть дела распуталась не ожесточёнными перестрелками, а подобной бумажной работой. Ловя людей на противоречии между тем, что они говорят и что пишут, и что пишут о них другие, можно узнать очень многое. К тому же знание человека в лицо даёт мощную, почти сакральную власть над ним. Порой единого разговора с человеком достаточно, чтобы узнать о нём всё, главное выбрать верную тему… тему, интересную ему. А дальше человек сам о себе всё расскажет, главное — успевай записывать.

Раздался стук в дверь.

— Войдите, — Валерий с наслаждением потянулся в кресле.

— Ну как, уже закончили, Валерий Сергеевич? — В кабинет зашёл Лунёв.

— А, Лунёв. Да, закончил.

— Прибыли бойцы из деревни с оружием. Я проверил серийные номера. Среди изъятого вооружения нет единиц, украденных с поездов.

— Взрывчатка?

— В достатке, но пластида нет.

— Ясно, тупик. Но это радует, вооружение ещё не потекло в массы. Так же мы должны проверить город и оставшиеся сёла. Как продвигается дело с патрулями?

— Работаю в полную силу. Личный состав проинформирован, усиленно вооружён. Жаль, что нельзя им выдать по пулемету. Больно тяжелы, — Лунёв устало присел на стул и снял фуражку.

— Умаялись?

— Есть немного, товарищ комиссар.

— Может, по чашке чая?

— Не откажусь. На улице опять метель поднимается. Даже в здании холод мертвецкий.

— Мертвецкий… Павел Георгиевич, у меня к вам просьба необычного характера.

— Просьба?

— Да. Приказа подобного я дать не могу. В Темнолесном неспокойно. Убиты две девушки.

— Вы думаете это связано с…

— Рано что-либо думать. Но эксгумация трупов могла бы на многое пролить свет. Староста не даёт своего согласия…

— И вы хотите сделать это без его ведома. Погибли невинные и могут погибнуть ещё. Мне кажется это благим делом. Прикажите снарядить пару бойцов?

— Нет, сделаем это сами. Нужны инструменты, а ещё… заедем за одним человеком.

— Да чтоб я ещё раз помог вам, Волков! — Спицын неловко переваливался через сугробы, еле поспевая за парой мужчин, бодро шагающих впереди, — Будь проклят всеми богами тот день, когда принесла вас ко мне нелёгкая!

— Не знал, что у нас столь набожные врачи! — весело крикнул Лунев, силясь заглушить порывы ветра.

— Лучше бы вам заткнуться, Лунёв, если не хотите себе неоперабельный геморрой.

— А я думал, медицине давно известны хирургические приёмы его лечения.

— Вы правы, но с подобным отношением данные приёмы на вас никто проводить не будет, и геморрой останется неоперабельным!

Лунёв и Волков залились смехом. Получше ухватившись за мешок с лопатами, кирками и ломами они побрели по узкой кладбищенской тропинке дальше.

— Будет, вам, Виктор Петрович, — ответил Волков, тщательно осветив фонарём очередную могилу, — вас никто за руку не тянул. Вы сами дали своё согласие и знали, на что шли.

— Да… вы воспользовались моим большим уважением к вам и той жалостью к невинно погибшим, свойственной всем людям моей профессии! Но вы не сказали, что мы отправимся сейчас же! Ночью! Копать тела ночью на этом чёртовом погосте!

— Ну же, доктор, — вновь вступил Лунёв, — неужто вас не тянет профессиональное любопытство? Будьте подобны литературному герою Виктору Франкенштейну!

— Да будет вам известно, что прототипом барона Франкенштейна являлся Иоганн Диппель. И тот, и другой кончили свои жизни не очень хорошо!

— Что же вас так страшит? Уверен, за годы практики вы разучились бояться мертвецов.

— Но я не выкапываю их без ведома родных и властей! Не хожу по кладбищам ночами с лопатой и не разоряю могил! К тому же, судя по словам Валерия Сергеевича, умерли девушки не совсем при обычных обстоятельствах! — Доктор выудил из кармана пальто флягу и поспешно пригубил из неё.

— Поверьте, я отношусь к пересказанному с большим скептицизмом, — ответил Волков, — пока что у меня на руках лишь косвенные улики, да устные показания.

— Мне бы вашу уверенность. А меж тем местные сказания полнятся описанием множества чудищ. И они куда страшнее монстра, созданного мадам Шелли. Это и традиционные твари якутского народа, и привезенные верования русских колонистов. Например, полудённицы, шишиги, болотницы, вурдалаки или эти… якутские юёры. Ожившие трупы похороненных без обряда или погибших страшной смертью. Ночью они принимают человеческий облик и идут на охоту, а встретив жертву…

— Ладно, довольно, — Волков плюхнул свой конец мешка на снег, — так мы будем плутать да утра. Предлагаю оставить инструменты здесь, разделиться и поискать нужные могилы.

— Разделиться, вы серьезно? — Спицын опять пригубил из фляги.

— Соглашусь с товарищем комиссаром. Я пойду в ту сторону.

— Я продолжу путь вперёд. Виктор Петрович, вам направо, — Волков протянул доктору запасной фонарь.

— Просто замечательно! — Спицын зло выхватил фонарь из рук комиссара и с опаской двинулся по узкой колее, отходящей от основной тропы.

Волков тщетно пытался осветить себе дорогу. Вновь поднялась метель, и теперь фонарь был годен лишь на то, чтобы, подводя его максимально близко, читать надписи на крестах и надгробиях. Тропа уже спустя пару саженей закончилась, и приходилось разметать своим телом снежные завалы, рискуя ненароком зацепиться за какой-нибудь крест. Он шёл в полный рост, не особо опасаясь быть замеченным. Раньше погост охранялся сторожем и обслуживался священнослужителями из прилежащего храма. Но теперь все они бежали кто куда, и кладбище пришло в упадок. Более того, за последние годы оно бесконтрольно росло. Уже за каменной оградой появились совсем уж бедные могилы, многие вовсе не имели надгробного камня и хранили в себе безымянных мертвецов. Это было немудрено — многих родственники упокоевали в спешке или вовсе этим занимались чужие люди. Проходя мимо очередного креста, сколоченного из чего попало, Валерий, как мог, смел с памятных табличек снег. Часто вместе со снегом сходила и часть надписи. То и дело попадались особенные мужские могилы с повторяющимися датами: тысяча девятьсот четырнадцатый… пятнадцатый, шестнадцатый, семнадцатый, восемнадцатый… У каждой такой могилы он останавливался ненадолго, снимая фуражку. Всего он останавливался так с полсотни раз. За вычетом даты рождения из даты смерти, выходило, что многим не было и двадцати. Сколько ещё таких могил, забытых, засыпанных снегом, с покосившимися крестами и сколотыми надгробиями, находится на этой земле… сколько будет ещё? Когда-нибудь и он окажется среди них, может, даже в ближайшее время.

От печальных мыслей Валерия отвлёк крик. Кричал Спицын, испугано и истошно. Волков выхватил пистолет и побежал напрямик, перемахивая через дощатые оградки и огибая могильные насыпи. Наперерез ему мчался огонёк. Это был фонарь Лунёва. Они встретились у брошенного ими мешка и прислушались к источнику крика. Фонаря доктора нигде не было видно. Вдруг Волков разглядел в паре десятков шагов от себя человекоподобный силуэт с крыльями. В голове вспыхнул образ инфернального филина.

— Лунёв, ты видишь это?

— Да!

— Огонь!

Загромыхали выстрелы. Комиссар заметил, как со стороны силуэта так же начали появляться всполохи. Волков присел за ближайшим надгробием и ещё раз нажал на спуск, когда наконец понял, что это их собственные пули уходят на рикошет.

— Отставить! Оно неживое.

Силуэт на проверку оказался статуей ангела с распростёртыми руками к небу.

— Крик стих, — Лунёв спешно вставлял в барабан патроны, — чёрт, где же он? Спицын! Доктор, отзовитесь!

— Поспешим! — Волков спешно перепрыгнул очередную насыпь и чуть не провалился в разрытую могилу.

Со дна её послышался замогильный хриплый голос.

— В-о-о-о-лков! В-о-о-лков! Это-о вы, товарищ комиссар?

— Виктор Петрович? — Валерий подозвал коменданта, и, насколько позволяла рука, спустил вниз лампу, осветив испачканное и перепуганное лицо врача.

— Вытаскивайте меня отсюда! Тут же, сука, покойник! Тащите, ублюдки, тащите!

— Успокойтесь, нет тут ни тела, ни гроба, — давясь смехом, выдыхал Лунёв, хватая хирурга за руку, — просто кто-то выкопал яму, а захоронения не провёл! Вы ногу там не сломали?

— Я вам, блядь, сломаю. Лунёв! Какое гадство! Да вытащите меня уже наконец, хватит ржать, безмозглое животное!

Спустя минуту все оказались на поверхности, запыхавшиеся и изрядно вспотевшие. Первым заливным смехом разошёлся Лунёв. За ним Волков и, наконец, доктор.

— Ну что, Спицын, встретили своих юёров?

— Честно говоря, на секунду я действительно поверил, что столкнулся с представителем якутской мифологии. Прошу меня простить за грубости.

— Ничего. Как вас угораздило?

— Да не видно ни зги. Не повезло мне набрести на эту яму. Фонарь разбился, темнота. До края не достать. Слышу, шепчет кто-то. Ещё и зараза, под руку попался обломок на кость похожий. Ну, я и закричал. А потом слышу: шаги, пальба. Притих… не хотел вас отвлекать. Вы, кстати, по кому стреляли?

— Да там… неважно.

— Ха-ха-ха! Вы удивительный человек, доктор. Вы невероятно удачно упали, прямо возле нужного захоронения. Взгляните, — Волков поднёс лампу к совсем недавно вбитым крестам, — это те девушки. Вернёмся за инструментами, и за работу. Полночь уже.

Работа шла медленно. Из-за сгустившейся темноты, одному человеку приходилось держать фонарь, а двум оставшимся копать. Несмотря на свежесть захоронения, землю так сильно сковал холод, что она слабо поддавалась даже кирке. Наконец, очередной взмах кирки прозвучал гулко, ударившись об деревянную крышку гроба. Сняв лопатой остаток земельной крошки, Волков и Лунёв оголили крышку гроба. Столько же времени ушло на то, чтобы отрыть второй гроб! Изрядно утомившись, мужчины сняли ломами крышки.

— Виктор Петрович, ваш черёд, — сказал Волков, закуривая папиросу.

— Иду я, иду. Прости господи, — доктор полностью осушил флягу, — Лунёв, постелите мешок и помогите достать тела.

Девушки, были постностью обмотаны в белую простыню. Непокрытыми были лишь лица, выглядящие, как живые. Казалось, трупное разложение вовсе их не тронуло. Лишь окоченение мышц, синюшность да помутневшие зрачки выдавали касание смерти. Спицын раскрыл сумку с инвентарём и достал ножницы, которыми срезал с трупов сукно.

— У старшей сестры мягкие такни передней области шеи рассечены вплоть до позвоночного столба. Трахея, крупные сосуды, пищевод — всё разорвано. Очень грубые травмы. Где-то разрезаны, где-то размозжены. Всё тело покрыто царапинами, образующими оккультные символы. Это не латынь… не знаю подобного языка. В области груди поверхностные разрезы кожи, как от когтей. Длиной не менее шести дюймов. Разрезы идут параллельно, по четыре с каждой стороны, между каждым отдельным рассечением расстояние примерно в четыре дюйма. Это гигантская лапа.

— Или талантливая работа ножом. Не отвлекайтесь.

— Имеются множественные проникающие раны, так же собранные в группы по четыре. Удары наносились с большой силой и под разными углами. Они были настолько сильны, что на костях, образующих дно раневого канала, остались небольшие зазубрины. В различных местах имеются зияющие раны различной глубины, будто кто-то выдирал куски плоти или тщательно их вырезал. В районах крупных сосудисто-нервных пучков нанесены точные надрезы. Тело полностью обескровлено. Правые большеберцовая и малоберцовая кость раздавлены в средней своей трети, будто на них упал гигантский камень. Часть волосяного покрова грубо скальпирована. Брюшная стенка разрезана, все внутренние органы удалены. Очень грубая работа. Их не вырезали, а выдрали. Брюшная полость набита… мхом и какой-то травой. К счастью, большинство травм произведено посмертно. У младшей волосы скальпированы почти полностью. Шейные позвонки смещены. Оба плечевых сустава вывихнуты. Имеется тупая травма головы, её бросили на землю с большой высоты. В остальном ранения идентичны сестринским. Полное обескровливание, удалённые внутренности. Однако порезы оставлены другим… оружием, куда более крупным. Погодите, у неё что-то в глотке. Это… это цветы. Они уже засохли, но…

— Это пролеска сибирская, — вмешался Лунёв, — но это невозможно, она зацветает лишь весной.

— Мистика.

— Это всё, что вы можете сказать, доктор?

— Касаемо тел это всё. Но если вам интересно моё мнение, комиссар, я подтверждаю все слова, сказанные вашими свидетелями. Я полагаю, что это сделал не человек. Даже если подобные зверства проведены человеческими руками, то души преступников звериные.

— Я вас понял. Давайте заканчивать. Нам ещё их зарывать.

Несмотря на усталость и близость рассвета, Волков не мог сомкнуть глаз. Пережитое за сегодня требовало обдумывания. Мистическая сторона произошедшего отбрасывалась им сразу же. Чтобы хоть как-то собраться, он начал говорить сам с собой:

— Есть ли связь между убийством в чащобе и нападением на поезда? Положим, что таковой нет. Каковы мотивы убийства? Нет, лучше спросить, каковы мотивы такого убийства? Если откинуть всю чушь с Лесным хозяином и животными-монстрами, что остаётся? Жестокость. А, может, помешательство? Мог ли сотворить подобное психически больной человек, а скорее группа людей? Ведь, как ни крути, факты говорят о группе. Но откуда взяться здесь куче одинаково помешанных? Есть ещё одна версия — ритуал. Кто его знает, какие чёрные мысли рождает в местных культистская ересь. Это объясняет многие вещи. В таком случае это может быть кто-то живущих здесь или представители местных коренных народов. Есть ли другие версии? Подобная жестокость также рождает мысли о мести, но кому могли насолить две сироты? Нет, дело не в этом. Хорошо, допустим связь всё же есть. Она объясняет единовременное появление такого числа отморозков вблизи Змеиной чащобы. У меня уже была версия о том, что девушки стали лишь свидетелями чего-то. Но рассказ Василисы это опровергает… или нет. Могло ли её сумасшествие лишь приукрасить реальные образы? Маски, принятые за морды, шубы, принятые за настоящий мех? Но это всё ещё не объясняет следов на снегу, царапин на ветках, и ритуалообразный способ убийства. Зачем тратить так много сил и времени на девушек, которым было бы достаточно пары ударов ножом? Допустим, бандиты-садисты… но зачем отпускать одного из свидетелей? Судя по всему, что-либо может прояснить лишь поимка налётчиков. Я уверен, они причастны к белогвардейскому движению. Точность их налётов слишком велика, чтобы быть случайностью. Их кто-то снабжает информацией. Лунёв почти убедил меня, что это не Тереньтев, но могу ли я доверять самому Лунёву? Не допустил ли я ошибку, так рано поставив его на пост коменданта? Лишь немногие обладают полной информацией обо всех перевозках в районе, комплектации, пути и охране составов. Лунёв, Тереньтев, Сарыченко, Сычёв… Как бы мне проверить их всех одновременно, не вызвав подозрений и не усугубив положение в случае ошибки? Разделяй и властвуй… а что, интересная мысль. Всё должно быть натуралистично, чтобы предатель клюнул.

Следующим утром он передал через телеграфиста сверхсрочное сообщение:

«Срочно ТЧК Начальнику станции «Лесная» ТЧК Пятому составу, задержанному по причине повышенной угрозы, надлежит прибыть на «Северный № 1» точно в восемь часов вечера ТЧК Предварительно от него должны быть отцеплены большинство вагонов ТЧК Время прибытия должно соблюдаться в точности ТЧК Допустима отправка состава с неполной охраной ТЧК По прибытии состав должен, не сбавляя скорости, идти на «Северо-Западный путь» ТЧК Лишь перед ним сбавить ход и уйти через «Обходную» на «Восточный № 2» ТЧК Состав так же не должен подавать каких-либо сигналов и зажигать огни ТЧК Содержание данной телеграммы обладает высшей степенью секретности ТЧК Запрещается слать уточняющие запросы по её содержанию ТЧК Изложенные в ней инструкции достаточны и должны быть выполнены беспрекословно ТЧК Волков ТЧК».

После он наведался к Сарыченко.

— Ах, товарищ Волков, чем обязан?

— Сегодня пришёл приказ от командования. Они требуют увеличить объём перевозок.

— Мне не приходило…

— Это моя личная разработка. Я предложил начальству операцию «Шёпот», как временную альтернативу, пока бандиты не будут изловлены. Сегодня в восемь часов вечера на северный путь выйдет пятый состав из «Лесной». На всём ходу он должен будет уйти на «Восточный № 1».

— Что же мне…? — Сарыченко перешёл на сакральный шёпот.

— Вы верный революции человек, я сразу это понял. Не бойтесь. Ваша задача открыть для поезда все пути, а я позабочусь обо всём остальном.

— Я вас не подведу, товарищ комиссар!

— Знаю.

Разговор с Сычёвым оказался более сложным. Волков сумел перехватить его на инспекции путей.

— Не ожидал вас встретить, Валерий Сергеевич. Доброго вам здоровья!

— И вам. Хотел проконсультироваться.

— Слушаю?

— Безопасно ли пустить состав на полном ходу через заменённый вами участок на Северо-Западном пути?

— Вообще составы редко проходят на этом участке с полной скоростью, ведь перед ним поворот. Но, с технической точки зрения, это возможно.

— Точно… поворот! Как же я сам не подумал!

— А что, что-то срочное?

— По этому пути пройдёт поезд сегодня около восьми. Его собирали в такой спешке, что охрана опять неполная. Надеюсь, скоростями скомпенсировать. Головой за этот состав отвечаю.

— Ну, прямой участок пред поворотом минуете легко. Но дабы не перевернулся, перед поворотом на Северо-Западную нужно будет тормозить. Но откуда ж бандитам узнать? Должен пройти.

— Верно. Без Терентьева они слепы! Спасибо за подсказку!

Последним был Лунёв.

— Павел Георгиевич, можно тебя на минуту?

— Конечно.

— Сегодня прибывает новый поезд.

— Как? Мы же запретили ход составам до следующей недели.

— Приказ. Он уйдёт на второй Восточный, а потому перед поворотом, сразу после моста, сильно замедлится, чтобы пройти.

— Мне усилить патрули в этом месте?

— Нельзя. Я и так слишком много людей в это посвятил. Командование хочет, чтобы подобные поставки были постоянными. Быстрые маршруты с урезанным количеством остановок. Если резко увеличить количество солдат в оцеплении, это вызовет подозрение. И тогда, может, не первый и не второй, но третий поезд они пустят под откос точно.

— Пусть попробуют, мои бойцы…

— С этим тоже проблема. Из соседних округов приходят тревожные вести. Число и численность бандитских группировок растёт. Скоро они будут подобны армии. Поэтому каждый боец должен быть на счету. Покуда я не буду уверен в численности той группировки, что противостоит нам, будем полагаться на скорые составы.

— Понял.

— Хорошо.

План был приведён в действие. Приманка расставлена, и бандиты не смогут удержаться от соблазна лёгкой добычи. Теперь Волков имел три предполагаемые точки удара, разделённые меж трёх основных подозреваемых. Эти места были достаточно близки к патрулям, чтобы те смогли просигнализировать о нападении и вызвать подмогу. Да, быть может, бандитов они не поймают, но место их нападения укажет на предателя. Состав так же оставался в безопасности, ведь через первые два опасных места он пройдёт на неожиданно высокой для нападающих скорости, а к третьему хоть и будет опасно близко, но свернёт раньше. Если же удара не последует, значит либо Тереньтев виновен, либо источник информации другой. Но даже при таких обстоятельствах Волков очертит круг лиц, которым сможет доверять.

Волков стоял на высоте вблизи Ухабинска, отведённой под размещение резервного отряда. По его приказу отряд был в боевой готовности. Лошади, запряженные в сани, нетерпеливо били копытом. Лунёв, увязавшийся за Волковым, напряженно смотрел на мост через бинокль.

— Вот-вот должен прийти.

— Лунёв, вы не обязаны стоять здесь со мной, — Валерий взглянул на лицо коменданта, силясь понять, блефует тот или нет.

— Обязан. Сегодня мои люди рискуют получить пулю. Что я за командир, если буду отсиживаться в кабинете? — Вдруг Лунёв замер, — Вон он! Состав приближается к мосту!

— Вижу, — одной рукой комиссар держал свой бинокль, а другой расстегнул кобуру.

— Чёрт, что же он не тормозит? Пора бы, — напряжённо прошептал Лунёв, — что же он творит? Он пропустит поворот!

Волков опустил руку на рукоять нагана. Вот сейчас… тягач уже пересёк середину моста. Сейчас прогремит взрыв и… Волков не был уверен, хватит ли ему самообладания не выстрелить в Лунёва, хотя бы не ранить его. Он не был уверен в этом так же, как не был уверен в том, что Лунёв не держится за рукоять своего пистолета сейчас.

Но взрыва не было. Поезд промчался на огромной скорости дальше. Выдохнув, Волков застегнул кобуру.

Состав между тем промчался мимо поворота на первую и вторые Восточные. Сарыченко так же был не причём.

— Да что он творит? — Недоумевал Лунёв.

А Волков всё смотрел. Состав был уже совсем близко к участку Сычёва, когда оглушительно прогремел взрыв. Поднялся огромный клуб дыма и пыли, закрывший от наблюдателей картину крушения. Взметнулась в ночное небо красная сигнальная ракета, разметая вокруг себя частички магниевой пыли. Но взлетела она не над Северо-Западным путём, а над обходной.

— Что это значит, Волков? — Комендант наконец оторвался от бинокля.

— Что я ошибся, — Валерий бросился к саням, — живо, всем в ружьё! Мы отправляемся! Лунёв, за мной!

Бойцы начали спешно заряжать оружие и примыкать штыки. Красноармейцы, выбравшиеся из дровни, чтобы размять ноги и покурить, спешно побросали папиросы и завалились обратно. Волков и Лунёв заскочили к ездовому. Хлестнул кнут, и лошади стремглав припустились в ночную темень, туда, где разгорался пожар и уже слышались хлопки выстрелов.

— Сколько людей на обходной? — Волков спешно заряжал винтовку, в условиях разгорающейся метели она была надёжней пистолета. Из-за тряски пальцы то и дело соскакивали с затвора.

— Немного. Пять бойцов. Это не было ключевой точкой. И в лучшее время она редко эксплуатировалась. Патрули из прилежащих участков, конечно, стянутся, но они прибудут позже нас.

— Значит, нужно спешить! Гони!

— Почему состав не повернул на Восточную?

— Это был план. Я позже объясню. Сейчас мы должны выдавить из сложившейся ситуации максимум. Подстрелить и поймать хотя бы часть банды.

Они прибыли лишь с небольшим опозданием. Соскочив с саней, Волков окинул взглядом печальный итог своего просчёта. Пятый состав наполовину сошёл с рельс, зацепившись колёсами тягача за раскуроченные в нескольких местах металлические направляющие. Все вагоны были объяты необычайно горячим, жёлтым пламенем. Первый прогорел настолько, что стенки его не выдержали и крыша с треском провалилась внутрь. От разгорающегося пожара, покачиваясь, бежали выжившие члены экипажа. Зарывшись в снег, по-пластунски ползли бойцы патруля, то и дело стреляя куда-то в сторону леса, один из бойцов притаился за одиноким пнём и спешно перевязывался. Бойцы группы спешно начали выскакивать из саней.

— К бою! — Крикнул Волков, заметив, наконец среди клубов дыма кувыркающиеся в снегу силуэты людей, отступающих к опушке леса.

Рядом с комиссаром просвистела пуля. Вскрикнул и уткнулся лицом в деревянный борт извозчик. Волков спешно упал в снег и выстрелил в сторону одного из силуэтов. Началась беспрестанная пальба. Солдаты сквозь зубы цедили мат. Лунев, ободряя солдат, то и дело перекатывался от укрытия к укрытию, яростно отстреливаясь. Не отставая от своего командира, бойцы ползли в снегу, попеременно паля по озаряющейся выстрелами опушке леса и оттаскивая раненых. Ситуацию осложняло то, что отряд Волкова от группы бандитов отделял чадящий дымом состав, не дающий стрелять прицельно и реализовать явное численное преимущество. Не было легче и от того факта, что на той стороне железной дороги, где были красноармейцы, почти не было укрытий, приходилось искать головой землю под снежной шапкой, чтобы её не прострелили. Противник же явно обладал большей сноровкой и меткостью, чем среднестатистический боец гарнизона и медленно, но верно отходил в лес.

— Вперёд! Нужно сократить расстояние! Передний ряд, за мной! Мы должны обойти состав и сблизиться! Остальные, подавите их ружейный огонь и не давайте отходить к лесу!

Волков и ещё пара бойцов вскочили и помчались вперёд, то и дело падая в снег от близких шлепков пуль, а затем снова поднимаясь.

— Ура! — Крикнул боец, обогнав Волкова. Тот узнал в нём дежурного Новикова.

Вдруг от одного из силуэтов на опушке брызнула по поднявшимся красноармейцам цепь трассеров. Новиков вскрикнул и упал навзничь. Рухнула ещё пара бойцов. Волкову ожгло плечо, но он не остановился.

— Лежать! Всем на землю! У них Шош! Ручной пулемет! Лежать, убьет! — Слышался позади голос Лунёва, — Товарищ комиссар, стойте!

А тот всё бежал, бежал скачками, проваливаясь в глубокий, неутоптанный снег, стреляя на ходу от бедра. В голове пульсировали мысли:

«Сейчас, сука, сейчас. Погоди, я до тебя доберусь. Затвор влево. Меня так просто не возьмёшь. Затвор назад до отказа. У тебя всего двадцать патронов, гад. Дослать затвор вперёд. Половину ты уже потратил. Повернуть рукоятку затвора вправо. Вы от меня не уйдёте. Выстрел!».

Прогремела ещё одна пулеметная очередь. Жёлтые полосы пуль пробили один из догорающих вагонов и утонули в снегу. Волков почувствовал, как ожгло весок. Добежав до железнодорожной насыпи, он, пригнувшись, начал пробираться вдоль неё, обходя состав. Всё тело жгло жаром огня, но, стиснув зубы, Валерий добрался до последнего вагона и вынырнул из-за него. Наконец он разглядел силуэты более явственно. Всего четыре человека спешно скрывались за деревьями, таща за собой самодельные санки. Волков навскидку выстрелил в одного их них и сразу же припустился в погоню. Азарт и злость вели его дальше вглубь леса. Обдирая лицо о ветки, он несся в полнейшей тьме, ориентируясь лишь на вереницу следов. Снег и ветер безжалостно стирали грязные отпечатки сапог, с каждым шагом полученные ранения давали о себе знать. Правая рука отнималась, всё сложнее было держать винтовку на весу. Из виска хлестала кровь, попадая в правый глаз и застывая на щеке липкой коркой. Тело тяжелело от усталости.

Окончательно потеряв след, Волков пробежал ещё пару шагов и провалился в снег по пояс. Ноги свело судорогой от жгучего холода. Из-под проломившейся корки потекла чёрная жижа. Волков с ужасом ощутил, как неведомая сила тянет его вниз. Болото. Он угодил в трясину. Задрав руки кверху, комиссар кинул винтовку в сторону предположительного берега. Оружие, не долетев, окунулось прикладом в жижу и за секунду пропало в булькающей черноте. Тогда Волков пробовал развернуться и дотянуться до того места, откуда провалился в трясину. Он ещё мог разглядеть свои последние следы. Так близко, не хватало всего каких-то пару пядей. Попытки грести оказались напрасны. Погружающиеся в трясину руки каменели, доставались с огромным трудом и набирали так много влаги и торфа, что сил на каждый последующий гребок приходилось тратить всё больше и больше. За несколько минут Волков почти полностью выбился из сил, а к берегу не приблизился ни на дюйм. Меж тем вонючая жидкость добралась до груди. Волков почувствовал, как спирает дыхание, как рвётся что-то в голове, крича, требуя одного — воздуха! В конце концов, левая его рука оказалась прижата к телу болотной толщей, а правая напрасно пыталась ухватиться хотя бы за ветви, издевательски качающиеся слишком высоко.

— На помощь! — Просипел Валерий, и его грудная клетка зашлась кашлем.

Добравшаяся до шеи болотная масса начала душить комиссара. Как мог, он задрал голову, хватая губами последние капли воздуха, с ужасом ощущая, как по волосам и подбородку взбирается к глазам и рту холодная жидкость.

Вот так он и умрёт? В холодных объятьях болотной смерти? Никем не найденный, ничего не успевший сделать. Он смотрел на звёзды, рябящие на чёрном куске неба, окружённом белыми гигантскими соснами. Меж их ветвей смотрели на него с насмешливым прищуром жёлтые глаза, провожая непутёвого охотника в последний путь.

Последнее, что он почувствовал, как нечто твёрдое касается его ладони, всё ещё торчащей над уровнем болотной топи. Из последних сил он сжал это нечто. Очнулся он уже на суше. Его несли на носилках. Он видел всё тоже небо, но на нём уже была луна, разогнавшая своим светом обладателей жёлтых глаз. Вдруг небо загородила перевязанная голова Лунёв. Он бежал сбоку носилок, придерживая качающийся край.

— Живой! — Лунёв улыбался. — Ну всё, товарищ комиссар. Набегались. Теперь в госпиталь.

— Лунёв, вы ранены? — Волков попытался привстать на локтях, но от навалившейся слабости не смог даже пошевелить руками.

— Да какое там… Так, царапина.

— Скольких мы потеряли?

— Потом, комиссар. Сейчас о себе нужно позаботиться.

— Скольких, Павел?

— Четырёх убитыми. Пятеро ранены. Повезло, вас спасли…

— Прости меня. Нужно было отказаться от этого плана. Нужно было… — Волков зажмурился от резкой боли в плече, — посоветоваться. Подумать лучше.

— Будет тебе. Всё правильно сделал. Я уж понял, не в обиде. Я бы тебе тоже не рассказал. Сейчас нужно тебя доставить в госпиталь. Мы их поймаем, комиссар, поймаем.

— Нет. В город! К телеграфисту! Митрофанов! Это он, слышишь? Больше некому! Через него я передал телеграмму! Дурак, как же я сразу не понял!

— Мы наведаемся к нему сразу после того, как завезём тебя в госпиталь.

— Нет! Будет поздно! Может уже поздно! Вези сразу к нему! Это приказ, слышишь?!

— …

— Слышишь?

— Слышу, слышу, — лицо Лунёва пропало.

Уже в санях, лёжа с остальными раненными, Волков почувствовал, как его тело знобит. Как стучат зубы не попадая друг на друга. То и дело перед ним возникало лицо матери, в полубреду он шептал ей что-то, путаясь в распущенных волосах. Потом он видел Василису. Она смеялась, таща его за собой за руку. И он бежал, манимый её женским теплом, стройной фигурой. Оторвавшись от него, Василиса падала в сугроб, и он наскакивал сверху, но натыкался лишь на ярко рыжую шерстку. Перед лицом его зажигались ярко-жёлтые лисьи глаза. Плечо стреляло болью от того, как в него вцепляются волчьи зубы. Филин, Волк и Медведь поднимали его из снега, открывая взору монстроподобного Оленя. Монстр оглушительно блеял и вспарывал Волкова своими рогами, отчего тот кричал то ли в видениях, то ли в реальности.

Волков заболевал…

Несмотря на протесты Лунёва, Волков, покачиваясь, сошёл с саней.

— Вертайся со всеми раненными в госпиталь, — сказал он солдату, держащему поводья, — все остальные, окружите дом. Чтоб никто не входил и не выходил, чтоб мышь не проскочила!

Вереница бойцов, пригибаясь и стараясь не маячить у окон, потекла вокруг дома.

— Валерий Сергеевич, вы можете остаться снаружи. Я справлюсь сам, — Лунев схватил комиссара за левое плечо.

— Не глупите, я в порядке.

— Будет вам, комиссар. Вы на ногах еле держитесь. А если он пулю в вас пустит или с ножом бросится?

— Пусти, Павел! За то, что он сделал… за то, что передо мной сидел и лгал подло… я обязан взять его самолично! Я его казню на месте! — Волков грубо отпихнул коменданта и тут же согнулся от приступа боли, — Прости. Прости… от злости совсем глаза помутились. Пойми, если меня там не будет… никогда себе не прощу. Пойдёшь со мной? Ты-то меня от стихии спас, а от ножа и пули тем паче.

— Хорошо. Но держись позади меня.

— Добро. Идём.

Волков и Лунёв вошли в парадную многоквартирного дома и тут же столкнулись в небольшом холле с мужчиной.

— С кем имею честь?

— Комиссар Волков и комендант Лунёв. Вот наши документы. Вы хозяин этого дома?

— Да. Собственно, чем обязан?

— В какой квартире проживает гражданин Митрофанов?

— Сергей Лукич? Он снимает шестую комнату, второй этаж.

— Он живёт один?

— До недавнего времени он жил вместе с женой и дочкой. Весьма благопристойная семья. Однако с месяц назад он сказал, что жена с ребёнком в продолжительном отъезде и некоторое время он поживёт один.

— Он никуда не выходил?

— С того момента, как вернулся с работы, никуда. Сергей Лукич отличается удивительной пунктуальностью.

— А к нему заходил кто-то?

— Нет… у него редко бывают гости. Сегодня я почти весь день просидел в своём кабинете. Он граничит с фойе, и я уверяю вас, никто не смог бы пройти мимо меня незамеченным.

— Значит, он всё ещё может быть тут.

— А я могу узнать, с какой целью вы интересуетесь?

— Митрофанов обвиняется в предательстве Родины. А сейчас… — Волков достал здоровой рукой пистолет, Лунёв последовал его примеру, — советуем вам не подниматься на второй этаж.

Под тяжёлыми сапогами заскрипели ступени лестницы. Подойдя к нужной двери, Волков скрылся за углом, а Лунёв, поудобней схватив пистолет, мягко постучал кулаком по деревянному полотну. Никакого ответа не последовало. Лунёв постучал ещё раз, теперь куда сильнее, и громко добавил:

— Сергей Митрофанов, откройте! Здание окружено, бежать некуда! Дверь нас не остановит.

Волков вышел из-за угла и провёл рукой перед дверной щелью.

— Чувствуешь, холодом тянет? Комната не отоплена. Ломаем дверь, быстро!

Через минуту дверь уже висела на одной петле, а комендант и сыщик стояли у края расползшейся по паркету лужи вишнёвого цвета. Митрофанов лежал на полу, опершись частью спины и шеей на кровать. Вся одежда его была залита кровью. Кругом были разбросаны книги, книжная полка полностью перевёрнута. Все шкафчики письменного стола были выдвинуты и пусты, содержимое их валялось здесь же, разорванное и смятое. Различные бумаги плавали в луже крови, гонимые сквозняком, дующим из открытой форточки.

— Зовите бойцов, — Волков присел на кровать и презрительно взглянул на труп, — пускай оцепят тут всё. Нужно допросить жильцов. И да… пошлите за Спицыным. Его помощь нам не помешает.

Пока доктор заканчивал осмотр тела, Волков и Лунёв занимались обыском. Рассматривая в руках групповой снимок молодой и счастливой семьи, Лунёв задумчиво спросил:

— Что же побудило молодого отца и мужа пойти на такое ужасное предательство? Изменить Родине, зачем?

— Деньги, ненависть, обиды, обман, — сухо отвечал Волков, пролистывая одну из сброшенных книг, — причин много.

— В том числе и шантаж? Мы до сих пор не знаем, куда исчезла его семья. Быть может их похитили?

— Всего лишь предположение. Митрофанов вполне мог их вывести, опасаясь скорого разоблачения. Но даже если вы и правы, я не вижу причин для мягкости. Из-за него погибло множество людей. Он променял их жизни на собственное благополучие.

— Но речь же идёт о семье? Я не настаиваю на оправдании, но неужели этот человек не заслуживает хотя бы снисхождения?

— Нет. Долг превыше всего.

— Но как же семья, любовь? Неужели вы готовы пожертвовать даже этим? Вы любили хоть раз, Волков?

— Любовь — это переоцененное чувство, Лунёв, — перед глазами Волкова возникло лицо Василисы, но тут же прогнал от себя наваждение, — и если мой долг того потребует, я пожертвую этим чувством. А сейчас лучше возвращайтесь к обыску.

— Бесполезно… ни черта кроме книжек по радиосвязи, счетов, рабочих документов и… игрушек, — Лунёв подобрал с пола музыкальную шкатулку. От удара стекло треснуло, а оловянная танцовщица слетела с подставки.

— Я закончил осмотр, — Спицын сбросил инструменты в сумку и накрыл тело простынёй, — мало чего можно сказать. Смерть наступила около часа назад. Причиной послужил прокол в нескольких местах ярёмной вены круглым толстым лезвием. Парнишка хоть и худ и не особо вышел ростом, но его убийца был не крупнее.

— Это объясняет, как он попал в запертую квартиру. Только человек небольших габаритов мог взобраться по водосточной трубе и пролезть через форточку. А потом уйти тем же путём.

— Он что-то искал, — задумчиво проговорил Волков, ещё раз оглядев всю комнату, — без сомнения, Митрофанова убили те, кому он давал информацию о составах. Так они обрубили концы. И искали они, скорее всего, его переписку. Бумаги, которые он ещё не успел им передать. Раз уж мы их не нашли, значит, и тут нас опередили.

— А в шкатулке смотрели? — Спросил Спицын.

— Шкатулке?

— Я видел такие на блошиных рынках. Если завести их родным ключом, по окончании мелодии открывается тайный отсек.

— Я не нашёл никаких ключей, — Лунёв удивлённо повертел шкатулку в руках.

— Чёрт… где моя шинель? — Волков выхватил из рук коменданта механизм.

— Тут. Но она ещё мокрая и…

— Быстрее дайте мне её! Я ещё думал, что мне… — Волков сунул руку в наполненный болотной тиной карман, — после допроса Митрофанов пожал мне руку и… ох, лишь бы он не остался в чёртовом болоте! Фух, нет. Вот. Митрофанов подбросил мне в карман это.

Волков достал обмазанный грязью ключик. Спустя мгновение шкатулка уже играла тоскливый вальс. Под финальные аккорды колокольчиков стеклянная панель отъехала и на пол выпал толстый конверт. Спешно распечатав его, Валерий вытряс на стол несколько сложенных вчетверо листков. Все трое мужчин схватили по листу и развернули.

— Что за чёрт? — Не сдержался Спицын, показав товарищам выведенные на листке строчки из цифр, — У вас так же?

— К сожалению, да, — Лунёв разложил свой лист на бумаге, — что это, бухгалтерия?

— Не похоже, — Волков провёл пальцем по первой строчке, — нет ни одной буквы. Я бы сказал, что это шифр. Взгляните, почти все цифры собраны в группы по трое, за редким исключением. Вспомним перевёрнутую книжную полку и пожалуйста. Этот шифр базируется на определённой книге-ключе. Первая цифра в группе — номер страницы, вторая — строчка, ну а третья — слово. К сожалению, убийцу интересовали не столько бумаги, сколько ключ от шифра. Мы, конечно, опробуем все имеющиеся книги для расшифровки, но, скорее всего, содержимое данных бумаг останется для нас тайной.

— Какая разница? Информатор мёртв. Банда, так сказать, обескровлена, — доктор отошёл от стола.

— С одной стороны, так. Но это лишь на время. Найдётся ещё кто-нибудь, кого им удастся подкупить или запугать. И, пока у нас не будет ключа от этого кода, противостоять им не получится.

— Ладно, Волков. Позвольте теперь осмотреть ваши раны. Вижу, вам с комендантом досталось… так, больше всего меня беспокоит ваша рука. Можете поднять её вот так? А согнуть? Тут чувствуете? Хорошо, похоже кость и сустав не задеты. Пуля прошла навылет. Да уж… у вас жар, Волков. Купание в болоте не прошло для вас бесследно. Настаиваю на госпитализации.

— Нет. Вы можете меня зашить или перевязать. Но лежать в койке я не намерен.

— Хорошо. Когда я закончу, поезжайте домой и постарайтесь поспать. Рекомендую также горячее питьё и хоть какой-то покой. И вот… я выпишу вам рецепт. Настоятельно прошу, зайдите в городскую аптеку. Она, конечно, бедна, но вот эти капли и эта микстура должны там быть.

Выполнить просьбу Спицына полностью не удалось. Волков так и не смог заснуть. Его опять била дрожь, обработанная хирургом рана горела. Сухой язык скрёб нёбо. Ненадолго комиссар всё же впадал в беспокойный, скоротечный сон. В жутких кошмарах он бежал по бесконечному белому лесу, постоянно чуя затылком чье-то шумное дыхание и лязганье зубов. Внезапно земля под его ногами исчезала, и он проваливался в жидкую черноту. Она пожирала его медленно: сначала ступни, потом голени, колени, бёдра… отвратительно чавкая и облизываясь. И опять эти глаза… жёлтые, узкие, смеющиеся. Они толпились у краёв черноты, плясали на фоне белого ада. Волков кричал и, наконец, вскакивал в холодном поту, ощупывая дрожащими руками свои ноги. Не выдержав, Валерий встал с кровати и подошёл к столу. Вытащив из своего саквояжа стопку шифровок, он снова разложил их на столе. Он уже опробовал все книги, изъятые из квартиры телеграфиста, и всякий раз выходила полная белиберда. И теперь он вновь сидел за стопкой книг, перебирая строчки цифр в разном порядке.

— Быть может первая цифра это не страница, а наоборот слово? Нет, не выходит. А, может, все цифры — это страница, на которой есть помеченное слово? Нет, во всех книгах нет столько страниц.

Волков дёрнулся от стука в окно. В черноте оконной рамы промелькнула бледная женская ладонь, мгновенно растаявшая во мраке ночи. На смену ей во временное пристанище комиссара заглянуло лицо. Это была Василиса. Валерий подумал, что ему вновь чудится, однако раздавшийся после стук в дверь развеял эти мысли.

— Что ты здесь делаешь? — Спросил Волков, впустив девушку в дом.

— Я узнала, что тебя ранили. Ты в порядке?

— Откуда ты это знаешь?

— Слухи быстро разносятся по деревням. Местный народец очень жаден до каверзных новостей, — девушка мягко провело рукой по повязке, а затем приложила ладонь к мужской щеке, — больно? Ты весь дрожишь.

— Я в порядке. Знобит только немного.

— Ах, совсем разорвал, — взгляд Василисы упал на рукав шинели, — я зашью. Тут где-то должна быть нитка с иголкой. Снимай.

— Зачем ты пришла? — Волков перехватил девичьи руки, стягивающие с его плеч шинель.

— Помочь тебе, дурачок. Я ведь беспокоюсь.

— Мы чужие друг другу люди.

— Почему же? Не притворяйся, я вижу, что люба тебе. Ну, снимай, снимай, не бойся, — Василиса всё же стянула с Волкова одежду и, устроившись возле печки, принялась ловко зашивать разорванный пулей рукав.

— Люба… ну а я тебе? — Волков присел рядом, отведя с женского лица прядь волос.

— Ты же прекрасно знаешь, что я сама себе не принадлежу. Мне тебя пока что просто жаль… израненный, уставший, запутавшийся. Я вот тебе принесла кое-что, — девушка отдала комиссару небольшой мешочек.

— Что это?

— Травы целебные, сама собирала. Добавь к ним кипятка и пей понемногу. Болезнь твою как рукой снимет, сбросит камень с души.

— Спасибо тебе, Василиса.

— Не за что, — девушка улыбнулась, — готово. На-ка, примерь.

Волков надел починенную шинель.

— Ну как я? — не зная, как себя подать, Волков встал по стойке смирно.

В ответ девушка отчего-то заплакала.

— Эй, ну чего ты? — Испугавшись Волков прильнул к её коленям.

— Я… я увидела твою душу. Ты изорвал ее на лоскуты штыком, залил человеческой кровью, извалял в пыли далёких земель… земель чужих языков. И теперь продолжаешь терзать себя, мучить. Грехи… грехи, грехи, грехи висят на тебе, тянут в адское пекло. Прошу, спаси себя… дай себя спасти. Помолись, попроси у Бога прощения. Он милостив, он простит, всегда прощает… Ведь ты хороший человек. Оторвись хоть на секунду от своего материализму. Я никому не скажу, честно. Просто спаси себя…

— Молчи, молчи, глупая, — Волков обхватил её голову и шептал, — успокойся. Плевать мне на Бога, на душу. Нету их, понимаешь, нету и всё. Не от кого меня спасать. А раны, это ничего. Бывает. Навоевался я уже, слышишь? Вот-вот белых выбьем, и всё наладится. Я мирную работу найду. Всё хорошо будет, вот увидишь. Не плачь, не плачь. Ну что, как дитя малое?

— Можно я с тобой побуду немного?

— Можно. Оставайся.

Проснувшись утром, Волков обнаружил, что девушки и след простыл. Ему было всё так же плохо. Голова трещала, нос был забит, глаза слезились, а глотку то и дело раздирал сухой кашель. Закипятив воду, Волков кинул в неё щепотку сушёных трав из мешочка Василисы. Вкус получившегося отвара хоть и был мерзок, но комиссару стало лучше. Голова почти прошла, усталость сменилась легкостью, и даже поганое настроение немного улучшилось. К несчастью для комиссара, на этом «хорошее» в тот день для него кончилось. Повторный допрос всех коллег Митрофанова ничего не дал, и даже срочно вызванный бывший его сменщик не смог сказать ничего полезного. Разосланные по округу фото и приметы пропавшей жены и дочки не дали моментального результата. Весь день Волков провёл в разъездах по боевым постам, проверяя и тренируя бойцов. Было ясно, что теперь, без наводчика, атаки станут более частыми и хаотичными, а, значит, бандитов будет легче поймать на горячем. Опять лишь поздним вечером, Валерий вернулся в дом. Достав из саквояжа шифровки, он задумался. Стоит ли отправлять их в ставку? Ведь нет никакой уверенности в том, что убийцы Митрофанова не станут пытаться уничтожить их. Волков понимал, что даже несмотря на отсутствие ключа, содержащаяся в шифре информация остаётся опасной для действующей банды. А потому постоянно носил с собой. Но может ли он гарантировать сохранность бумаг? Как показала вчерашняя ночь — нет, не может. А потому комиссар решил дублировать все шифровки и отослать их в ВЧК. Пускай тамошние криптологи развлекутся, а даже если в ВЧК ничего не узнают, то хотя бы в случае чего останутся дубликаты. Сделав себе ещё отвара, Валерий принялся за работу.

Увлечённый шуршанием пера по бумаге, Волков не сразу обратил внимание на музыку, играющую, судя по всему, уже давно. Где-то далеко, на самой грани восприятия, пела флейта. Она словно бы сливалась с треском дров в печи, воем ветра за оконными ставнями, со скрипами строй избы. Волков встал и наклонился к окну, желая убедить себя, что нет никакой музыки, что это его воображение. Что никто не может играть там, в холодной сибирской ночи.

Там на опушке кто-то танцевал. Чёрные фигуры, едва различимые на фоне тёмного леса. Залитые лунным светом, они резко подпрыгивали и припадали к сугробам, катались в снегу, ползали на четвереньках. Волков вспомнил своё видение на подъезде к Темнолесное. Фигуры же вставали на ноги, водили хороводы, вздымая вихри снега, растворяясь во мраке и появляясь вновь. Пляска звериных теней очаровывала, и одновременно нагоняла тревогу.

Вдруг музыка стихла. Танцующие застыли и уставились на Волкова. Внезапно одна из фигур отделилась от странного карнавала теней и ринулась к дому, мощными прыжками сокращая расстояние. Она скользила, не оставляя вмятин на хрустком насте, пока угольная тень дома не поглотила существо. Волков отпрянул от окна, сердце бешено застучало. Собрав бумаги в стопку и спрятав их в саквояж, он выхватил пистолет и начал напряжённо вслушиваться в звуки улицы. Страх окатил ледяным потоком. Снаружи, вне поля зрения окна возился и скребся незваный гость. Он метался по двору, выискивая вход. Вот звук ушёл вправо, обогнул дом. Кто-то вёл длинными когтями по стене… напряжённо дыша у каждой щели меж брёвнами. И вдруг всё стихло. Не было ни звука. Стих даже ветер. Волков выглянул в окно, на опушке никого не было. Он уже опустил пистолет, когда звук резко резанул по ушам. Что-то царапало входную дверь, быстро-быстро скребя когтями деревянное полотно, требуя впустить его. Затем дверь дёрнулась от сильного удара, звучно звякнув петлями. Волков вздрогнул и стрельнул наугад, оставив в полотне две дырки. Послышался протяжный полувой-полурёв. Комиссар отогнул засов и вылетел на улицу. От удара по затылку ненадолго потемнело в глазах. Волков развернулся по направлению удара и нажал на спуск. Мимо. Громадная, мохнатая четырёхпалая лапа полоснула его по лицу, затем сшибла с ног. Её хозяин перемахнул через лежащего Валерия и бросился к лесу. В красноте свисающих с ресниц капель поражённый Валерий видел, как громадный волк, выбрасывая вперёд длинные лапы и толкаясь задними, скачками удалялся к подлеску. Это было на самом деле, ему не чудилось. Настоящая помесь волка и человека отдалялась от него. Непропорционально большая голова, жёлтые глаза-прожекторы, сгорбленная костлявая спина, пепельная шерсть. Волков ещё пару раз выстрелил вдогонку существу и даже поднялся, когда за его спиной прогремел взрыв.

Очнувшись приваленным обломками, Волков развернулся и увидел объятую жёлтым инфернальным огнём хату. Крыша только занималась, а полуразрушенные стены уже были поглощены пламенем. Деревенские тащили вёдра и топоры, пытаясь сбить огнь. Волков укутался в шинель с головой и побежал к людям.

— Лейте на меня воду, быстро! Бегом!

Один их мужиков окатил его водой и Валерий вошёл в горящий дом. Старясь не дышать дымом, он наощупь пробирался к столу, туда, где в последний раз видел свой саквояж. Где-то сбоку упала потолочная перекладина, чуть не похоронив под собой комиссара. Несмотря на мокрую шинель, тело всё равно жгло, огонь был необычайно горяч. Остатки кожи саквояжа уже окончательно оплавились, когда Волков ухватился за его ручку и выкинул кладь в окно. Сил еле хватило на то, чтобы выбраться из пожара. Волков потерял сознание у самого выхода, рухнув в страшных судорогах. Изо рта его шла пена.

— Уезжать вам надо. Уезжать, Валерий Сергеевич! — Бубнил Спицын, обрабатывая раны на лице Валерия, — вы же видите, как всё оборачивается. Я говорил вам, это место не любит чужаков. В прошлый раз вас чуть не пристрелили и не утопили в болоте, теперь чуть не выбили глаза и не сожгли. Сберегите себя, попросите отставки.

— Нет.

— Валерий Сергеевич, вы противостоите нечеловеческим существам! Что ещё должно произойти, чтобы вы поверили? Вы же сами видели!

— Я ничего не видел! Спицын, заканчивайте балаган. Занимайтесь своим делом.

— К чёрту вас. Хотите погибнуть, пожалуйста. Я вас не держу.

Покинув госпиталь, Валерий переночевал в кабинете. Здесь он пребывал последующие четыре дня, изредка выезжая на посты и в деревню. В деревне он зачитывал сводки с фронта, повестку партии и речи вождей в организованном кружке самодеятельности и часто останавливался послушать вместе с Василисой тягучие сибирские мотивы под гармонь. Однако после последних событий его авторитет среди деревенских сильно пошатнулся. Всё чаще, выходя покурить, он случайно подслушивал женский шёпот за углом:

— С ведьмой связался, богохульник! Навёл на нас беду. Хозяина разозлил! Вона хата сгорела подчистую. Мужики говорят, волка, дышащего огнём, видали.

— Да кабы он сам её не поджог. Ефросинья мне сказала, что он на икону наплевал, велел её из дома вынести, грозился топором разбить! Антихрист! А когда пожар был, он аки бес в полымя зашёл. Говорят, амулет свой сатанинский спасал. Теперь на шее замест креста носит. Эти большевики все такие! Антихристы!

Прогуливаясь по улице, Валерий ловил на себе недоброжелательные взгляды мужиков и стариков, чувствовал их неприязнь и страх. Николай больше не встречал его так благосклонно, а ходил хмурым и неприветливым.

Происходил разлад и в гарнизоне. После нескольких дней затишья бандиты вновь активизировались. Несколько раз они подрывали железную дорогу в самых неожиданных местах. До крушения не доходило, но ремонт требовал усилий и времени. Кроме того, целью атак стали телеграфные столбы. Не было и дня чтобы станция не теряла связь с каким-либо городком и другой станцией. Начали пропадать солдаты с постов. Разделяясь, теряя друг друга в метели, отлучаясь в кусты, они исчезали без следа по одному. Разгневанный Лунёв безостановочно колесил по частям, инструктируя бойцов не разделяться, всегда держаться вместе — минимум попарно. Дни шли, а дело не продвигалось с мёртвой точки.

Наконец, наступила Звертяница. Николай, хоть с видимым нежеланием, но пригласил Валерия поучаствовать в празднестве, как почётного гостя. Валерий попытался отказаться, но, поговорив позже с Василисой, решил остаться. На опушке леса массово рубили дрова для огромного жертвенного кострища. Накрашенные девушки с вплетёнными в волосы венками из тонких прутьев готовили посуду, стирали скатерти и выносили столы для пира. Мужчины и даже многие старики готовили оружие для грядущей охоты.

Валерий прогулял с Василисой до вечера. Облачённая в традиционное платье с накинутым полушубком девушка была особо печальна этим днём. Как ни пытался, Волков не смог узнать причину этой печали. В лучах заходящего солнца они расстались. Он должен был присоединиться к группе охотников, а она вместе с остальными девушками развести несколько костерков и поучаствовать в старинном обряде.

— Слушай, почему бы нам не сбежать отсюда? — Спросил он, обняв её напоследок.

— С праздника?

— Не только. Вообще отсюда. Я могу увезти тебя куда угодно. От всего этого… от отца, глупых деревенских сплетен, от этой дикости и язычества. Вывести из этих вечных снегов.

— Нет, не можешь. Они всегда будут со мной. Это мои корни, без них я усохну.

— Но ведь они ненавидят тебя!

— Они боятся меня. Это разные вещи. Давай прощаться. Мне пора.

— Но мы ведь увидимся сегодня ещё?

Ничего не ответив, девушка исчезла в ночи. От нечего делать Волков пошёл на окраину деревни, где местные мужи уже дразнили собак и взводили курки. Тут были почти все. Валерий даже заметил Ивана. Охота вот-вот должна была начаться. Волков занял своё место в цепочке рядом с Головиным.

— Оставьте её, — процедил сквозь зубы Федот Иванович.

— Прошу прощения?

— Оставьте мою дочь. Вы думаете, я не вижу ваших намерений? Я никогда не дам согласия ни помолвку, ни на её отъезд. Только не с таким уродом, как вы.

— Мне кажется, Василиса сама вправе распоряжаться своей судьбой.

— Она больна, чёрт бы вас побрал. Больна! Она не отвечает за свои действия. Только я могу её защитить. Вы же её погубите.

— Василиса не так больна, как вам кажется. Вы её не защищаете, а душите, всё туже затягивая кандалы, пряча её в своём жалком домишке. Я могу дать ей больше! Медицину, образование, общество. Впрочем, чего ещё можно было ожидать от кулака. Даже в дочери вы видите лишь частную собственность, которую нужно хранить взаперти.

— Ах ты паскудная…

Головин не успел закончить оскорбление. Где-то вдалеке послышались женские крики. Бьющиеся в поводках собаки вдруг застыли и жалобно заскулили. Цепочки мужиков остановились в недоумении. На противоположной стороне подлеска вспыхнул жертвенный костёр. Волков сразу узнал этот огонь.

— Василиса… — Валерий сломя голову помчался туда, где собирались деревенские девушки.

— Дочь! — За ним бросился и бывший кулак.

От небольшой прогалины с визгом разбегались девушки, теряя в снегу венки и обувь. Головиной среди них не было.

— Где Василиса? Что произошло? — Как ни пытался Волков не смог добиться от перехваченных женщин ответа. Все они были в ступоре и лишь указывали куда-то в сторону пылающего идола.

Оббежав кострище, мужчины увидели страшное. Неразборчивое месиво звериных следов на снегу и колышущийся на ветру полушубок. Волков упал на колени и обхватил вещь руками. В голове эхом раздались слова девушки:

«Хозяин заберёт меня… рано или поздно. Он пометил меня».

— Это правда. Всё это по-настоящему… прости, прости, я не поверил тебе… — шептал комиссар, — из-за меня. Ты пропала из-за меня. Я не сумел тебя защитить, не сдержал обещания.

Головин, матерясь, побежал дальше в лес, не оставляя надежды найти дочь. Он скрылся за густым ельником, когда прогремел выстрел. Федот истошно заорал на кого-то:

— Уйди! Сгинь, сгинь нечистый! Не тронь меня! Волков, помоги! Богом молю-ю! Спа-а-а…

Когда Валерий добежал до ельника, было уже поздно. По снегу тянулась всё та же вереница следов, да лежало дымящееся ружьё. Головин исчез. Подтянулись другие охотники. На лицах их читалась неприкрытая ненависть к Волову. Комиссар понимал, что только нежелание местных иметь проблемы с городским гарнизоном останавливает их от рукоприкладства. Праздник был испорчен. Бабы горько плакали, готовясь переносить тяжёлую голодную пору. Жители медленно плелись по домам, даже собаки не лаяли, тихо сопя позади своих хозяев.

Волкову больше нечего было здесь делать. Он уже запрягал лошадь, когда к нему подбежал Николай.

— Товарищ комиссар! Там это… Иван повесился в своей хате.

Худощавое тело ритмично покачивалось на солдатском ремне, перекинутом через потолочную жердь. Лишь смерть сняла отпечаток безумия с глаз юноши. Не в силах выдержать этот спокойный, уверенный взгляд, Валерий отвёл глаза и приказал мужикам снимать висельника. Не было никаких сомнений, это самоубийство. Иван подошёл к нему с холодной головой. Ни его помешательство, ни чужая рука не сыграли в этом никакой роли.

Валерий присел на кровать и принялся писать протокол. Но нужные официальные фразы не лезли в голову. Впервые он по-настоящему задумался о том, что будет там… после смерти. Всё то, чему его учили, то, что он считал истинным, говорило, что нас ждёт «ничто». Пустота. Как несправедливо. Пускай его, Волкова, ждёт лишь вечное небытие. Его, подведшего всех, кто ему доверился. Он не сдержал ни единого обещания, не выполнил свой долг, он один на всём свете достоин вечной темноты. А этот парень — нет. Он должен встретиться со своей невестой. Чтобы хотя бы там быть счастливым. Без войн, без боли утраты, без скорби, без страха, без одиночества.

Валерий закончил оформлять бумаги и вышел на улицу. Стояла угольная ночь. Было тихо. Нестерпимо тихо. Желая развеять эту могильную тишину, Валерий закричал. Где-то за забором залаял пёс. Стало немного легче. Волков понимал, что больше не желает видеть это место. Лишь желание мести и смерти удерживало его. Решение пришло в голову само собой. Он поедет в другие деревни. Где-то там скрывается ответ на все вопросы, он это чувствовал.

Запряжённые в сани кони гнали во весь опор. Волков в сопровождении нескольких красноармейцев с опаской смотрел на сгущающиеся тучи. Вот-вот должен был начаться сильный снегопад. Благо, вдали уже виднелись «Резенки». Одна из трёх деревень, не считая уничтоженных «Новых змеёвок», однако задержка всё равно была нежелательна. Волков планировал объехать все деревни за один день. Конечной их главной целью была Змеёвка. Валерий чувствовал, что найдёт там все ответы. Кроме того, требовалось проверить жителей других деревень, наладить связи, изъять оружие, провести просветительскую работу.

Добраться до села до начала метели комиссар не успел. Снег повалил так густо, а ветер нагнал такую стужу, что путешественники чуть не сбились с пути и не проехали мимо Резенок. Красноармеец, управляющий лошадьми, заявил, что дальше в такую погоду ехать опасно. Даже если они не собьются с пути, сниженная скорость не позволит достичь переправы раньше вечера, а в сумерках они заплутают вовсе. В деревне им предстояло задержаться до утра. Местные встретили неожиданных гостей более чем благосклонно. После сытного обеда их сразу же сопроводили к сараю, в котором было сложено всё оружие. Оказалось, что посланные Николаем гонцы подействовали на старост деревень более чем отрезвляюще, и они без всяких пререканий самолично собрали у населения всё вооружение и боеприпасы. Беззубый старец староста, имя которого Валерий не смог ни выговорить, ни запомнить, похвастал собственной расторопностью и явно намекал на материальное вознаграждение. Проигнорировав подобные намёки, Валерий завёл разговор о квартировании:

— Боюсь, мне и моим людям придется задержаться у вас из-за непогоды. Нет ли у вас свободного дома?

— Да какое там, сами по несколько семей ютимся в одной избе.

— Могу я узнать, почему?

— Можете, отчего ж нет. Так ведь это… белогвардейцы, когда мимо проходили, несколько домов на брёвна растащили. Ироды… ещё и скотину поуводили. Помню… говорю им, сынки, мол, я же тоже в русско-турецкую воевал. Будьте ж достойны формы, оставьте мирных людей. Нет, лишь на грубость нарвался. Чуть не побили. Так что не серчайте, но домишек свободных нет.

— А можете ли вы нас к кому-то подселить? Мы не станем большой обузой.

— Это можно. Да хоть к Максиму Андреевичу зайдите. Он не откажет. У него дом большой, даже больше моего. Он любит новых людей. Вы ему будете интересны. Так что точно не откажет. Но будьте готовы к долгим заумным разговорам.

— Простите, а вы знаете его фамилию?

— Беломестных. Да-да. Максим Андреевич Беломестных.

— А кто он такой?

— Торговец. Нужда вывела его из города и привела к нам с месяц назад. Он сам построил хороший дом с торговой лавкой. Иногда он увозит наши товары в город и привозит что-то оттуда. Полезный, хороший человек.

— Он живёт один?

— Нет, с сыном.

— Ясно, не представите нас ему? Чтобы это не выглядело как принуждение.

— Да, конечно. Пройдёмте.

Староста вывел Волкова и его сопровождение к действительно внушительному двухэтажному дому, огороженному низким заборчиком. Вокруг дома виднелись клумбы, несколько ухоженных деревьев и пара стеклянных прямоугольных строений. Тропинки были очищены от снега и ухожены. Было видно, что владелец всего этого умеел заниматься хозяйством. Староста несколько раз постучал своей клюкой по металлической калитке. Из окна выглянуло чье-то лицо, затем скрылось за занавесками. Щёлкнула щеколда, и из дома спешно вышел человек в хорошей шубе. Это был мужчина лет сорока, очень жилистый с живыми зелёными глазами. Отперев калитку, он первым делом принялся жать руки всем гостям.

— Моё почтение. Чем я обязан таким визитом?

— Друг мой, познакомьтесь — это товарищ военный комиссар Валерий Сергеевич Волков и его сопровождение.

— Максим Андреевич Беломестных, очень рад, — торговец ещё раз пожал всем руки.

— Максим Андреевич, господин комиссар вместе с этими служивыми людьми вынуждены остаться в нашей деревне из-за непогоды. Не откажите ли вы им в крове?

— Конечно-конечно. Я всегда рад приятной компании.

— Благодарю, — Волков кивнул.

— Надеюсь, ваши сопровождающие не откажутся переночевать на сеновале. Клянусь, там вполне комфортно, я недавно утеплил стены. Обещаю, я обеспечу их тёплым постельным бельем и ужином.

— Мы не против. Я с радостью расположусь вместе с бойцами.

— Нет, я не могу отказать себе в разговоре с представителем социалистической партии за бокалом хорошего вина. Прошу, переночуйте у нас на чердаке, там тоже очень комфортно.

— Если вы настаиваете…

— Вот и договорились, — мужчина развернулся к дому и крикнул куда-то в сад, — Дмитрий, пойди-ка сюда! Сейчас я познакомлю вас со своим сыном.

Из-за угла дома вынырнул второй мужчина. Он был несколько младше Максима. Похоже, он был одним из тех типов детей, которые ничуть не похожи на своих родителей. Отцовского в нём ничего не было, за исключением зелёных пронзительных глаз. Низкое крепкое тело, короткие руки и ноги. Длинные бакенбарды почти полностью скрывали впалые щёки. На правой скуле виднелся свежий шрам. В походке его не было той спокойной грации, которая угадывалась в движениях Беломестных старшего. Скорее его шаги походили на пружинистые скачки, нетерпеливые и стремительные.

— Отец?

— Это мой сын. Дмитрий Максимович Беломестных. Вот, познакомься с товарищем Валерием Волковым. Этой ночью комиссар побудет у нас.

— Очень рад, — Беломестных почесал раненую скулу и крепко пожал руку Валерия.

— Прошу, проводи уважаемых красноармейцев на сеновал, принеси им всё необходимое для ночёвки. После подготовь место для комиссара на чердаке.

— Как пожелаешь, отец, — молодой человек махнул рукой и повёл солдат куда-то за изгородь.

— Ну а я, пожалуй, откланяюсь, — староста спешно пожал всем руки, — доброй ночи.

— Прошу вас, Волков, идите за мной. Скоро время ужина. А пока я устрою вам небольшую экскурсию.

— У вас хороший сад.

— Благодарю. Ещё в детстве полюбил ботанику. Многие люди считают, что в здешних краях невозможно вырастить ничего кроме елей и шиповника. Но это не так. При должном труде… Впрочем, вы и сами знаете. Во многом ваша идеология строится на том, что человеку подвластно всё.

— Я вижу, вы знаток, — Валерий зашёл в дом вслед за хозяином.

— Увлекаюсь немного. Мне интересны мысли, которые транслируют ваши лидеры, — мужчины зашли в небольшую лавку с несколькими прилавками, — это мой магазинчик. После войны торговля в городе пошла на спад, я разорился и решил переехать с небогатыми пожитками сюда. Местные, конечно, тоже не особые знатоки, но хоть что-то покупают. Сейчас это скорее музей…

Волкову бросился в глаза необычный сервиз из прозрачного жёлтого стекла.

— Интересное изделие.

— Урановое стекло. Большой раритет нынче. Честно признать, я думал вас заинтересует наша коллекция ножей.

— Я уже немного устал от оружия.

— Тогда я предлагаю вам подняться наверх. Там у меня кухня и зал. Какое вино предпочитаете?

— Никакое. Я не особо пью и не разбираюсь.

— Тогда положитесь на мой вкус. Располагайтесь, где хотите, — Беломестных открыл буфет и достал оттуда бутылку с потёртой этикеткой и три бокала, — и всё же замечательно, что вы попали ко мне. Мне давно хотелось поговорить с социалистом.

— На предмет?

— На предмет жизнеспособности вашего учения. Вы знакомы с трудами Дарвина? — Максим наполнил бокалы и протянул один из низ Волкову.

— Не так хорошо, как хотелось, но эволюционное учение одно из основных в моём деле.

— Ну да… теория старика Чарльза убийственна даже для самого слепого паломника веры. Так вот, не кажется ли вам, что теория Маркса противоречит самой человеческой природе? Ведь мы порождены конкуренцией. Вся наша жизнь — это борьба, и тот, кто в этой борьбе выживает, достоин оставить своё потомство. Так из самого простейшего существа появился человек. Это наше бытие, а бытие рождает сознание. Так как можно всерьез воспринимать учение, говорящее об общем равенстве, отмене материальных благ, рыночной конкуренции?

— Но ведь естественный отбор закрепил в нас и такие чувства и черты, как сострадание, эмпатию, социальность. Человек может и должен перешагнуть черту, вменяемую всей остальной природой. Мы способны объединиться по принципу классовости и безвозмездно помогать друг другу. Это не предполагает отказ от материального, а предполагает, что за твой труд будут расплачиваться своим трудом. Не менять кирпич на хлеб, а менять само производство кирпичей, на саму способность печь хлеба.

— В таком случае, что делать мне? Ведь моя профессия окажется без надобности? Как торговать?

— Вы правы, торговля отпадёт за отсутствием необходимости. Все товары будут передаваться или изыматься по доброй воле. Вы сами сказали, бытие определяет сознание. Я предлагаю вам переучиваться, поменять своё бытие. Будущей России понадобятся металлурги, инженеры, столяры, механики. Нашему обществу предстоит коренным образом поменяться. Развитие общества будет зависеть уже от преобладающего общественного сознания и различных форм развития сознания каждой из личностей в отношении к окружающим. Каких людей будет больше, эгоистов или альтруистов, от того будут зависеть и социально-экономические законы в обществе! А это означает, что сознание человека определяет воспитание человека, его жизненный опыт и образование в процессе бытия, а бытие уже определяет сознание большинства!

— А вы уверены, что победу одержат альтруисты?

— Я приложу к этому все усилия.

На лестнице послышались шаги. Сверху спустился Дмитрий.

— Всё готово.

— Отужинаете с нами? — Беломестных осушил свой бокал.

— Нет, благодарю, — Валерий одним глотком опрокинул свой, — завтра рано вставать. Пожалуй, я пойду спать.

— Добрых вам снов… комиссар.

Волков проснулся в полной темноте. Занавешенное окно не пропускало ни одного лучика света. Ему приснилось, что его зовёт голос Василисы. Голос звучал искаженно, будто его уши были погружены в воду, и эхом отдавался в голове. Полежав с минуту, Валерий понял, что ему не чудится. Василиса действительно завала его. Он не сразу разглядел её силуэт у окна.

— Валера… филин… так б-о-о-о-льно…

— Василиса, я сейчас…

Он опустил босые ноги на холодный пол. Глаза уже привыкли к мраку чердака.

— Валера! Прошу… посмотри…

Волков на ватных ногах зашагал к окну. Зрение обманчиво то приближало, то отдаляло его.

— Василиса… я уже почти… — Валерий схватился за шторы, но промедлил.

За окном скрипнул карниз, словно на нём сидел кто-то тяжёлый. То, что притворялось Василисой, начало расползаться, меняя свои очертания и увеличиваясь в свете луны до пугающих размеров.

— Волк-о-о-в… пожалуйст-а-а… впусти мен-я-я… — захрипело нечто за занавеской. Ему надоело притворяться.

По стеклу постучали. Стучали чем-то острым, железным. Затем ещё и ещё. Кто-то ломился в окно. От неожиданности Волков попятился назад и рухнул, срывая штору. Из уличной черноты на комиссара уставилась горящая прожорливым огнём пара глаз. Скрежет стекла и стук сводили Волкова с ума. Он еле мог отличить монструозные белые крылья, на фоне клубящихся облаков. Лунный свет вдруг померк, погрузив комнату во тьму. Волков подорвался, разбрасывая кругом одеяла. Сон… всего лишь кошмар, подумал он, пока не посмотрел на окно. Порванные шторы валялись на полу. Карниз весь был в птичьих следах, а на одном из торчащих гвоздей трепыхалось на ветру бело перо.

Спешно попрощавшись с хозяевами, Волков продолжил свой путь.

«Студёнки» оказались деревней ещё более бедной и меньшей, чем предыдущие. После короткой речи перед собравшимися сельчанами Волкова за рукав отвёл в сторону мужчина с лёгкой сединой на висках и хитрым прищуром. Мужчина забавно говорил, ускоряя с каждым словом темп, усекая слова и вставляя букву «ё» к месту и не к месту.

— Господин комиссар, погодьте. Можно вас на сёкунду?

— Да, чего вы хотите?

— Я новый староста здеся. Кириллов Владислав Витальевич. Не откажите, помогите-ка мне.

— А что вам нужно?

— Сущая мёлочь. Бывший староста помёр на прошлой неделе. На совёте, значит, меня ставят на его место. А у меня силы никакой. Совсем недавно тута. Я ж за большевиков с семнадцатого годка. Хотел тута партию, ну знашь, чтобы людей мотивировать. Благо ведь. А они ни в какую. Этот ещё… Денис. Грозит меня из совета сгнать, старостой самому быть хочется ему. Ну я ему… что, мол, хочешь…

— Ближе к сути, пожалуйста.

— Ну! Я вот-вот и говорю. Мне бы расписочку от вас. Мол, я доверенное лицо. Вас вона как слушают. Уважают!

— У меня нет таких полномочий. Напишите в ближайшее представительство партии.

— Да что вам стоит! Несчастную роспись. Да покуда я до того тёлеграфа доберусь, уж поздно будет, всё переменится. А так у вас, считай, в тылу верный союзник.

— Ладно. Будет вам моя подпись. Но за стабильность в деревне будете головой отвечать.

— Обижаете. Не посрамлю честь партии. Пройдёмте в дом, я вам бумагу дам.

Кириллов отвёл Волкова в своё бедное жилище. Усадив гостя на скрипучий табурет, староста принялся рыться в небольшом сундучке. Волков осмотрел убранство избы и подивился почти солдатскому порядку и разнообразию книг, лежащих везде, где только можно. Одна из них, лежащая рядом на столе, показалась знакомой. Волков подтащил её к себе и перевернул. Ну точно! На бумажной обложке золотыми буквами было написано: «Собрание цитат Карла Маркса, Энгельса и Ленина». Волков открыл книгу на случайной странице:

«…Все ложь и ложь! Керенский не подымал даже этого вопроса… По его приказу украдены мои записки. Он или к.…, или сумасшедший. По-моему — к… В этом письме совершенно ново требование помилования. В Быхове шел разговор исключительно о реабилитации, и амнистия считалась совершенно неприемлемой. Так же безрезультатны были его усилия вырвать…».

— Вот, прошу, — отвлёк Волкова от чтения староста, поставив пред ним чернильницу и лист бумаги.

Волков закрыл книгу, и, быстро начертав пару строк на листе, размашисто расписался.

— Мне нужно спешить. Удачи вам на новом посту, — Волков поклонился и спешно вышел из избы.

Наконец, показалась «Новая змеёвка». Ничего кроме тяжёлых воспоминаний её образ не вызывал. Волков повидал много таких деревень. На месте домов лишь остовы печных труб — их было так много, что они больше походили на диковинный каменный лес. Покосившиеся заборы, перевернутые повозки, грязный от сажи снег, похоронивший под собой дороги и сохранившиеся постройки. Остатки былой жизни валялись прямо во дворах. Переломанная мебель, разбитая посуда, одежда. Кое-где валились скелеты оружия, никогда больше не способного извергнуть пулю. Волков ходил по забитым хламом и мусором улочкам в одиночку. Солдаты отчего-то боялись этого места и не захотели сходить с саней. Пройдя посёлок-призрак насквозь, Волков вышел к краю большого поля. С первого взгляда было ясно, что именно тут была битва. Перелопаченная взрывами земля уходила в воронки, которые не способны были закрыть даже местные снегопады. Верхушки стоящих поблизости деревьев были сбриты снарядами. Уродливыми шрамами разрывали белизну поля несколько незаконченных траншей, окружённых колючей проволокой. Волкову показалось, что кое-где на колючке остались то ли куски плоти, то ли клочки одежды. Но громче всех о прошлом этого места говорила братская могила, разорённая диким зверем и воронами, кружащими над поваленным крестом. Эта могила стояла прямо посередине поля. Волкову не хватило смелости подойти к ней. Вместо этого он направился к противоположному краю поля, где виднелась уцелевшая постройка.

По всей видимости, это был генеральский штаб белогвардейцев. Ветер метал по комнатам оставленные бумаги. На единственном не перевёрнутом столе сохранилась печатная машинка. Его явно покидали в спешке и многое не унесли. Ещё бы, белые после боя спешно отступили дальше и не снимались с марша день. Красная армия спешно двигалась следом, так что большая часть вещей оказалась нетронута. Мародёры из окрестных селений, судя по всему, так же обходили это место стороной, считая то ли пустым, то ли проклятым. Одна из закрытых дверей привлекла внимание Волкова. Без труда он выбил её и застыл. Посреди кабинета валялось тело. Труп был обезображен и ощипан залетающими через разбитое окно птицами до костей. Но даже так Волков понял, что причиной смерти стало пулевое ранение в голову. Остатки одежды и погонов говорили о том, что этот человек был генерал-майором. Обыск тела не дал ничего, кроме понимания того, что его уже обыскивали ранее. Карманы его были вывернуты, кобура расстегнута. Так же был пуст и сейф, в котором, по всей видимости, хранилась документация. Несмотря на скудность полученных сведений, Волкову этого хватило. Он вернулся к остальным и приказал гнать напрямик в Ухабинск. Дело сдвинулось с мертвой точки.

Вернувшись в Ухабинск, Волков первым же делом послал запрос в ставку:

«Срочно ТЧК Запрос в ВЧК РСФСР ТЧК Прошу предоставить имеющуюся информацию об офицерском составе белых войск, занимавших по декабрь текущего года железнодорожное направление через «Новые змеёвки». Так же прошу предоставить из архивов литературу свежего издания. Название необходимого произведения прикрепляю к следующей телеграмме вместе с шифровками, содержащими интересную для ставки информацию ТЧК Прошу поторопиться с ответом ТЧК Военком Волков ТЧК»

К вечеру специально снаряжённый красноармеец привёз Валерию две официальных телеграммы и небольшой свёрток. Первая записка несла следующее содержание:

«Военкому Волкову лично в руки ТЧК Контрреволюционный отдел ВЧК удовлетворяет запрос комиссара Волкова ТЧК Следующая информация особо секретна ТЧК

На интересующем вас направлении стояла часть 5-й сибирской стрелковой дивизии, верховное командование которой осуществлял генерал-майор П. В. Смелянский. Характеристика: предан монархическому строю, требователен, суров ТЧК Холост ТЧК Родом из Омска ТЧК Волосы чёрные, глаза карие ТЧК Судьба после сражения под «Новыми змеёвками» неизвестна, предположительно, пропал без вести ТЧК В его подчинении состояли:

1. Командующий 7-м сибирским пехотным полком полковник М. А. Варавацкий ТЧК Характеристика: Считается недооценённым военным, до революции претендовал на звание генерал-майора ТЧК Родом из Омска ТЧК Потомственный дворянин ТЧК Сослуживцами описывается как человек алчный, жестокий, самолюбивый, хитрый ТЧК Холост ТЧК Волосы русые, глаза карие, обладает характерным сибирским говором ТЧК Предположительно, отступил вместе с остатком войск дальше на Восток и принял командование всей 5-ой дивизией ТЧК

2. Командующий отдельной инженерной ротой старший лейтенант Белевецкий ТЧК Характеристика: Вспыльчивый, знаток своего дела, но по службе далеко не продвинулся, обладает выдающимся телосложением, волосы каштановые, глаза серые ТЧК Родом из Самары ТЧК Женат ТЧК Жена работала актрисой Самарского драматического театра, мигрировала в Швейцарию, связь с подпольем не поддерживает ТЧК Есть дети: сын (погиб в немецком плену), дочь (судьба неизвестна) ТЧК После битвы под «Новыми змеёвками» пропал без вести ТЧК

3. Командующий 8-м сибирским пехотным полком полковник Маленков А. В.ТЧК Характеристика: Потомственный дворянин, храбрый офицер, человек чести ТЧК Коренной Москвич ТЧК По мнению сослуживцев, был прекрасным солдатом, но плохим командиром ТЧК Блондин, глаза голубые ТЧК Предположительно Погиб ТЧК

4. Старшина Конев О. Д., командир остатков 2-го взвода 1-й Сибирской автомобильной роты. Характеристика: точное место рождения неизвестно ТЧК Волосы русые, глаза карие ТЧК Женат, детей нет ТЧК Убит ТЧК

5. Старшина Красильников Д. Н. — командующий партизанской бригадой. Характеристика: ЗАСЕКРЕЧЕНО ТЧК Пленён ТЧК

6. Командующий особой конной сотней — Стрельницкий А. А. Характеристика: Потомственный дворянин, предприниматель, акционер Гусевского завода ТЧК Обладает острым умом, талантом стратега, разноплановыми навыками и знаниями, однако сослуживцами описывается как «скорее торгаш, чем воин» ТЧК Внешний вид худощавый, волосы чёрные, глаза зелёные ТЧК Родом из «Гусь-Мальцевский» ТЧК Женат, детей нет ТЧК Предположительно дезертировал ТЧК

7. Кабанов С. С. — командующий 4-й тяжёлой батареей ТЧК Характеристика: отчаянный боец, любитель охоты, коллекционер холодного оружия ТЧК Смелый воин, неустрашим в штыковой и под огнём, всегда на передовой ТЧК Вспыльчив и импульсивен ввиду молодости ТЧК Родом из Томска ТЧК Холост ТЧК Волосы русые, глаза зелёные ТЧК Пропал без вести ТЧК»

Вторая записка содержала следующий текст:

«Присланные вами бумаги переданы в штаб округа ТЧК Запрос на литературу удовлетворён, интересующая вас книга будет прислана отдельной бандеролью вместе с этим текстом ТЧК Командование выражает опасение касательно запрашиваемого вами текста, однако доверяет вам ТЧК Единственными его просьбами являются сохранение книги в тайне, недопущение создания копий и при необходимости полное уничтожение текста ТЧК

P.S. Командование доносит до вас, что сегодня в ходе боя была задержана банда с вооружением, украденным со спущенных поездов ТЧК Убедительно просим вас принять меры ТЧК Времени на раскачку не осталось ТЧК Если в ближайшее время вам не удастся покончить с нападениями на поезда, будет поставлен на голосование вопрос о вашем отстранении ТЧК».

Откинув последнюю записку, Волков спешно распечатал бандероль достал из неё книгу. Пролистав её, он довольно хмыкнул и принялся быстро выводить на листе бумаги слова. Закончив рукопись, он сложил её вместе с телеграммами и книгой в небольшую коробку, к крышке которой приколол бумагу с надписью:

«Коменданту Лунёву. Распечатать только в случае моего исчезновения».

Отдав посылку бойцу, Волков спокойно откинулся на спинку стула и прикрыл глаза. Недовольство начальства его работой его не беспокоила. Сегодня или завтра, с ним или без него, контрреволюционная ячейка в Змеиной чащобе будет уничтожена. Теперь уже наверняка. Просидев так пару минут, Волков не спеша встал. Переодевшись, в чистую рубашку и вычистив, как следует, ботинки и шинель, Валерий принялся за оружие. Он разобрал и бережно почистил револьвер, наполнив барабан патронами. Вынув саблю из ножен, он застыл, увидев в отражении клинка половину лица. Он не сразу узнал в этом отражении себя. Серая от истощения и болезни кожа, впалые красные от недосыпа глаза, морщины, спутанные в колтуны волосы. Когда он последний раз осмысленно смотрел на своё лицо в отражении? Пожалуй, в тот самый день, когда ушёл в армию. Мать тогда вынесла ведро с колодезной водой, чтобы он умылся. Лицо, глядящее на него с рябящей поверхности воды, было совсем другим. Он изменился. Вместе с ним сменилась эпоха. Он стал совсем взрослым, и его путь по этому миру оставил неизгладимые следы на том молодом лице, улыбающемся со дна ведра. Теперь это великое путешествие походило к финалу. Он не знал наверняка, останется ли в живых. Годы под постоянным прицелом смерти приучили его всегда готовиться к худшему. С лязгом клинок убрался в ножны и Волков услышал тут звук, которого так долго ждал.

Через открытое окно его звал голос Василисы. Он встал и вышел из дома.

Он брёл меж сосен и елей, следуя за призрачным кличем. В софитах лунного света висели мелкой взвесью снежинки, оседающие и вновь поднимаемые лёгким порывом ветра. Сугробы в эту ночь были особо вязки, цеплялись за ноги, намереваясь стянуть сапог. Вспоминая свою последнюю погоню, Волков переломил пополам молодое деревце и тщательно ощупывал этим импровизированным посохом впередилежащие сугробы. Воздух невыносимо звенел, подыгрывая похоронному хору ворон, следящих за комиссаром с самых высоких деревьев. Но даже через эту гнетущую мелодию Волков слышал голос солистки:

«Раз, два, три, четыре, пять -

Негде зайчику скакать,

Рядом ходит волк, волк -

Он зубами щёлк, щёлк»…

С трудом обойдя очередную стену деревьев, Валерий ощутил на себе пристальный взгляд. Он еле успел выхватить саблю, когда что-то налетело на него со спины. Не сумев устоять на ногах, Волков рухнул на живот, ощущая, как что-то с яростным рыком вцепляется в его спину. Ткань моментально пропиталась тёплой кровью. Собрав всю силу воли, Валерий перевернулся, скинув с себя атакующего. Как назло, луну заволокло тучами, и в последнем лучике света на секунду мелькнуло что-то мохнатое. На место стычки опустилась кромешная темнота, в которой ядовито-жёлтым светом зажглись хищные глаза. Хищник вновь бросился на свою жертву, готовясь вцепиться в шею. Опомнившись, Волков выставил навстречу руку с револьвером и несколько раз нажал на курок. Гром выстрела смешался с настоящим громом. В свете проблеснувшей молнии, тень громадного волка сделала ещё пару шагов, покачнулась и рухнула, моментально сожранная вновь наступившей чернотой.

«…Раз, два, три, четыре, пять -

Он бежит к себе в кровать,

Под кроватью лис, лис -

Неприятнейший сюрприз» …

Попятившись, Волков вступил в один из сугробов и взревел от боли. Что-то пробило своими зубами сапог и теперь нещадно грызло ногу. Из соседнего сугроба со скрипучим лисиным смехом на комиссара вылетела пушистая тушка, отчего тот вновь оказался в снегу. Перед лицом Волкова яростно затрепались те же светящиеся глаза. Пригнувшись, он чудом увернулся от смертельного рывка, и что-то острое лишь оцарапало щёку. Тяжёлым ударом сапога скулящее существо было скинуто обратно в свой сугроб, но выстрелить Волков не успел.

«…Раз, два, три, четыре, пять -

Заяц с хаты убегать,

В небе реет филин, филин -

Звучит голос замогилен» …

Откуда-то сверху на него налетело что-то белое. Вновь прогремела гроза, и в синем электрическом всполохе Волков узнал очертания огромной птицы, терзающей когтями его руку. От боли ладонь разжалась, и пистолет затерялся где-то в ночи. Неизвестно откуда взявшийся снегопад залеплял глаза, мешал перевести дыхание. Свободной рукой комиссар, как следует, ударил рукоятью сабли по птичьей голове. В ответ существо попятилось, издавая вместо свирепого свиста, нечленораздельный русский мат. Размахнувшись, Волков опробовал отсечь голову монстру, но тот успел опомниться и ловко вывернулся из-под удара. Несколько раз встретился клинок с бритвенными когтями, высекая искры, прежде чем Валерию удалось широким выпадом уколоть филина во что-то напоминающее крыло.

«…Раз, два, три, четыре, пять -

Зайца смерть идёт искать,

А за смертью мишка, мишка -

Зайцу скоро будет крышка» …

Громадные лапы схватили Волкова за шею и спину. Через секунду его ноги не касались земли, а позвоночник трещал, не выдерживая ужасной нагрузки. В щёку било отвратительное дыхание с запахом пота и медовухи. Из последних сил Волков дернул головой и попал затылком по чему-то мягкому. Держащее его нечто взревело и швырнуло в растущую поблизости сосну. От удара в голове у Волкова загудело, из глаз брызнули искры. На комиссара посыпались мелкие ветви и хвоя. Ориентируясь лишь на звук ломящейся к нему гигантской туши, Волков кое-как отпрянул в сторону. Ствол сосны вновь затрясся, монструозный медведь в слепой ярости карябал верхними лапами его кору, силясь найти человеческую плоть. Волков полоснул зверя по спине, но удар соскочил и лишь разозлил его. Тем временем очнулся и белый филин. Беспрестанно отмахиваясь клинком, Волков медленно отступал от приближающихся существ, гнавших его к краю обрыва. Периодически сабля с лязгом отскакивала, наталкиваясь на твёрдые, как сталь, когти. Наконец, Волкову удалось, как следует, отразить атаку филина, сильно отбив его крыло в сторону. Воспользовавшись замешательством противника, комиссар вонзил саблю куда-то в район птичьей ноги. Незамедлительно последовавшая атака медведя так же достала Волкова. На его груди выступили четыре кровавые полосы. Обессиливший, Валерий всем телом навалился на медведя. В последний раз блеснула молния, и от звериной морды со звоном отлетел хищный глаз. Взревев, монстр бросился в заросли кустарника.

«…Счёт устала повторять!

Леса бог идёт искать!

Жертвенный несёт венец -

Зайчику придет конец!» …

Волков тяжело дышал, остановился, опершись на саблю. В свете вновь вынырнувшей из-за облаков луны он увидел перед собой человекоподобного оленя. Откуда-то из глубины его глаз разверзся огонь, и Волков почувствовал, как что-то горячее жалит его грудь. В глазах потемнело, и комиссар рухнул в обрыв. Прокатившись по пологой его стороне, собрав спиной пару камней, Волков без чувств распластался на дне. Снег под ним медленно таял, поглощая тёплую кровь. Он почти не чувствовал боли. Лишь усталость. Жутко хотелось спать. Ну вот и всё, подумал Волков, с наслаждением погружаясь в чёрное небытие.

Сквозь плотный частокол ресниц проглядывалось лицо. Волков с трудом разлепил застывшие на морозе веки и сфокусировал на этом лице взгляд. Сил не хватило даже на испуг. В нескольких дюймах от него, запрокинув голову, лежала мёртвая женщина. Тело её было почти полностью скрыто снегом, но даже низкая температура уже не спасала труп от разложения. Недвижимая мутная голубизна глаз глядела куда-то сквозь комиссара. Треснувшие чёрные губы застыли в немом крике. С тянущейся к небу руки свисали намёрзшие капли. Чуть дальше, у ног женщины, Волков заметил маленький снежный холмик, с выглядывающим из-под него жёлтым платьем. В голове вспыхнул образ фото, которое держал Лунёв в квартире Митрофанова. Валерий попытался встать, но мышцы так сильно закаменели, что не удалось согнуть и пальца. Не отрываясь от мертвого лица, Волков с мучениями, сустав за суставом возвращал контроль над телом. Казалось, целая вечность прошла, пока он смог перевернуться на спину. Вся грудь была в крови. Чуть ниже правой ключицы виднелось пулевое ранение, окаймлённое разорванной и спёкшейся с мясом тканью. Кровотечение останавливала лишь ледяная корка. Волков поднёс окоченевшие руки к глазам. Они словно были чужими, почти не слушались. Комиссар тронул ладонью щёку, но то ли рука уже ничего не ощущала, то ли щека его была не менее ледяной. Тогда Волков попробовал обогреть конечности дыханием, но вместо тёплого пара изо рта его раздался кашель, кровь обдала мелкими брызгами ладони… комиссар чуть не захлебнулся в ней. Отдышавшись, периодически сбиваясь на булькающий кашель, Валерий, как смог, сгрёб с десяток палочек и щепок. С большим трудом он достал из кармана обмененную зажигалку и развёл костерок. Под действием тепла руки немного покраснели, частично вернулась чувствительность, полнота движений, хотя общая слабость всё ещё сохранялась. Осмелев, Волков попытался встать, но тут же рухнул от налетевшей боли. Обе ноги сильно разбухли и дрожали под весом тела. Сапог на левой ноге был продырявлен в нескольких местах и хлюпал от скопившейся в нём жидкости. У Волкова не хватило мужества снять обувь и проверить насколько всё плохо. Он лишь подвинулся ближе к костру и с облегчением понял, что может шевелить кончиками пальцев в глубине сапог. Располосовав рукав рубашки, он кое-как замотал раны на груди, прямо поверх шинели. В глаза вновь бросился труп женщины и снежный холмик. Почему он не умер? Ведь должен был по всем законам. Был готов умереть, но не погиб. Он не смог ответить на этот вопрос. Не хотел отвечать. Ещё успеется… он слаб, потерял много крови, скорее всего, заболел ещё сильнее и поймал заражение. Да и утро хоть и спокойное, но погода скоро может перемениться, и тогда он точно умрёт от холода. Хрен вам. Хрен вам, слышите! Откуда-то появились силы и Волков на четвереньках пополз к ближайшей молодой берёзке. На полпути он почувствовал под руками что-то твердое. Порывшись в снегу, он откопал саблю. С её помощью подходящий по длине ствол был перерублен. Затупив один из его концов и обмотав его тканью, Волков смастерил подобие костыля. Теперь худо-бедно он мог ходить, пусть даже на каждый шаг требовались десятки минут. Собрав ещё больше дров, он растопил костёр посильнее. Под действием тепла тело его окрепло, онемение прошло, и он начал потихоньку карабкаться по отлогой стенке обрыва. Несколько раз он чуть не падал обратно, но с каждым шагом, в нём росло желание жить.

Добравшись, наконец, до вершины, он лицезрел поле своего вчерашнего боя. Несколько небольших следов крови на снегу, где ранили его, и он ранил медведя и филина. Большое пятно на месте, где остался лежать силуэт волка, от которого вела колея куда-то вглубь леса. Неподалеку на снегу чернел потерянный Волковым револьвер. Он поднял его и проверил на неисправности. Вспомнив нападение лисы, Валерий вонзил в один из сугробов свой костыль. Что-то звякнуло, и палка заметно потяжелела. Из сугроба показалось странное подобие капкана, вцепившееся в дерево, и расколовшее его почти до половины толщины. У него было не две клешни, а четыре, причём расположенные по три спереди и одна широкая замыкала захват сзади. Волков, как смог, отцепил причудливый механизм и оглядел оставленный им след. Больше его ничего не интересовало. Комиссар продолжил свой путь по оставленной колее, хотя и сам знал, куда идти. Ориентируясь на солнце, уже через четверть часа он разглядел спереди от себя небольшую землянку, укрытую со всех сторон спиленными еловыми ветвями и мхом. Вход в неё был закрыт маскировочной сеткой и привален снегом. Если не знать, куда смотреть, то и не увидишь.

Отогнув сеть, Волков тихо спустился по крутым земляным ступенькам, миновал короткий коридорчик и вошел в основное помещение землянки. Оно было намного больше, чем казалось снаружи. Почти всё пространство его занимала печь, сложенная из кирпича и огромное количество ящиков, набитых одеждой и оружием. Лишь у земляных стенок были вколочены длинные скамьи, да у противоположной от входа стены стоял добротный стул. На стуле сидел один, на скамьях располагалось ещё трое. Ближе всех у входа лежал Беломестных младший. Лицо его было бледно, серая шуба была разорвана на животе. Живот был весь перемотан и забит красной ватой. Свисающая его рука до сих пор была облачена в странную кожаную перчатку с четырьмя выпирающими из всех пальцев кроме большого ребристыми лезвиями. Остальных Волков тоже узнал.

— Руки вверх, господа офицеры. Звери в костюмах людей.

— Выжил, сука, — Федот Иванович с отвёрнутой набок одноглазой маской медведя, вскочил с лавки и бросился на Волкова.

Потребовалось два выстрела, чтобы тело его обмякло и упало к ногам комиссара. Заметив краем глаза мимолётное движение, Волков наотмашь хлестнул саблей по руке Максима Беломестных, тянущейся к револьверу. Тот скривился и сжался всем телом, ожидая следующего удара. Но его не последовало. Изнеможенный, еле стоящий на ногах Волков, стараясь не подавать виду, убрал саблю в ножны и ухватился за наган обеими руками.

— Всем сидеть на месте! Руки поднять!

Все повиновались.

— Если вы считаете, что я испытываю к вам хоть какое-то уважение, то вы ошибаетесь. Да, вы почти заставили меня поверить. Поверить в то, что все знания мои о мире ошибочны. Я почти склонился перед вами, почти сошёл с ума. А в итоге всё это лишь грязный спектакль с набором трюков: горючая смесь без запаха, горящая инфернальным пламенем, необычайные устройства из медвежьих капканов, оставляющие следы гигантской птицы на ветвях, костюмы из звериных шкур и маски из папье-маше с глазами из уранового стекла, диковинные сапоги с высеченными на подошве звериными следами. Но этого было мало… Вам нужен был козырь. Человек, которому бы я доверял, человек, которого считал бы жертвой, человек, способный мастерски сыграть умалишённую, подмешать мне в чай дурмана, а затем пропасть. Человек… — Волкову удалось перехватить руку с зажатым шилом возле своего горла. Он не взглянул в бешеные девичьи глаза, — …который влюбил меня в себя. Можешь собой гордиться Василиса. Мать воспитала из тебя прекрасную актрису и конченую тварь.

Он толкнул её вперёд, к остальным.

— Глаза мне открыла поездка в Воронцы. Казалось бы, какое чудо… в глотке одной из убитых девушек обнаруживаются весенние цветы. А на дворе зима, Сибирь. На верный ответ меня натолкнул ваш сад, Беломестных, или как вас там… Стрельницкий, Филин? Точнее теплицы, стоящие в вашем саду. Дальше проще… ваш сын, при всём уважении на вас непохожий. Он же Кабанов, он же Волк. Я заметил на его щеке шрам, оставленный, судя по всему, моей пулей. Далее вы, Кириллов, — Волков обратился к сидящему на стуле, — я, пожалуй, буду к вам обращаться настоящей фамилией… Варавацкий. Господин Варавацкий самый старший из вас и по возрасту, и по званию. Уверен, именно он подговорил вас бежать из «Новой змеёвки», убить вашего начальника, Павла Смелянского, а затем грабить поезда и заниматься вот этим всем. Вы пытались держать себя в руках. Думали, что замели все следы. Действительно, телеграфиста вы убили. Это сделала дочь Головина, точнее, дочь старшего лейтенанта Белевецкого. Она не успела уничтожить шифровки, это правда. Но без ключа от них нет проку. К тому же, попыток лишить меня следа вы не оставляли. Но ваша гордость и самоуверенность, Варавацкий, сыграли с вами злую шутку. Уничтожь вы ключ или спрячь его понадёжнее, я бы никогда вас не нашёл. Но вы оставили его на самом видном месте, рассчитывая, что я тупая скотина. Что не распознаю под обложкой большевистской методички священное писание для вашего белогвардейского брата — «Очерки русской смуты Деникина».

— Да чтобы немытый солдафон со мной так держался! Молчать! Я! Я! Хозяин этих мест! Я сторонник богом избранного режима, богом поставленного наместника земного! А вы, мужичье да бабьё, немцем купленные, богоизбранника и всю семью его гнусным образом изничтожили! На хозяев руку подняли, с ружьём на командиров пошли! Предатели! Из-за вас Россия в огне да руинах навек останется. Всякий мыслитель да творец бежать от вас будет за кордон! Народ российский кровью вас затопит! Я! Я вас бить буду всегда — любыми средствами! Террором ли, боем ли, голодом ли, силами бандитскими, английскими, польскими, французскими — плевать! Я самому дьяволу душу продам, чтобы большевистскую погань из народа выжечь каленым железом!

— Вы уже продали… я не питаю к вам уважения не из-за того, что вы сторонники противного мне режима. Не потому, что неоднократно покушались на мою жизнь. И не за весь ваш цирк. А за звериную дикость и жестокость. Лишь для того, чтобы отпугнуть местных жителей от чащобы и продолжать расхищать народное имущество, вы жестоко расправились с огромным количеством невинных жизней. Вы делали это не для России, не для родины, дух которой заключается в её жителях, а ради себя. Ради того, чтобы вернуть себе богатство и власть. Вам было плевать, что краденое вами оружие может убить ещё тысячи невиновных… в бессильной злобе вы готовы были пойти на эти жертвы ради своих жалких желаний и мести. Вам плевать на свой народ, потому что уже тысячи лет вы мните себя выше их. За все ваши деяния может быть только одно наказание. Смерть. И я бы с радостью сам исполнил этот приговор. Но я хочу показать вас людям. Привести вас в город в клетке и раскрыть всё ваше нутро. Показать людям тех, кто считает себя Хозяевами этих мест. Если народ будет благосклонен, быть может, вас помилуют. Но мне бы того не хотелось. Встать! По одному на выход!

Связанных, он гнал их через лес, как гонит добычу охотничья борзая. Наверное, впервые за всё его пребывание в этих местах небо было абсолютно чистым. На душе было тепло и немного тоскливо. Эта эпопея закончилась. Он вышел победителем. А вместе с ним победителем вышла и вся советская страна. Где-то за лесом, слышался гудок паровоза.