Зал суда был полон — яблоку негде упасть. Люди сидели, стояли в проходах и возле стен, толпились в коридоре. Судья, немолодой уже мужчина в строгом костюме, сидел на возвышении в кресле с высокой спинкой, листал папку с материалами дела.

Напротив, там, где обычно находилась скамья подсудимых, стояла металлическая клетка, а внутри нее, возле микрофона, сидел осунувшийся бритый наголо мужчина в очках в роговой оправе.

Мужчина не выглядел угрожающе, от такого не ждешь чего-то опасного. Но не было ни в этом зале, ни в этом городе человека страшнее его.

— Подсудимый, среди ваших жертв двадцать один мальчик. — Голос судьи звучал глухо и неприязненно, несмотря на то, что суду полагается быть беспристрастным. — Почему вы так часто выбирали мальчиков?

— Все равно, — лениво отозвался подсудимый. — Я и женщинам предложения делал.

— В материалах дела сказано, что вы вырезали у своих жертв органы. Как поступали с вырезанными органами после?

— Разбрасывал по дороге, затаптывал, смешивал с грязью — ничего не соображал, — человек в клетке сказал это обыденным тоном.

В зале стояла гнетущая атмосфера. Люди — в большинстве своем родственники жертв — были подавлены и обозлены, и ответы подсудимого еще сильнее будоражили их.

— А вещи жертв? Деньги, часы, украшения?

Человек в клетке в одно мгновение оживился и вскочил в праведном гневе.

— Конечно, выбрасывал, втаптывал в землю! — затараторил он возмущенно. — Я вам не жулик какой.

— Вы никогда не задумывались, что жертвам больно? Неужели, убивая мальчиков, ни разу не подумали о своем сыне?

Но подсудимый уже не слушал, его оскорбило предположение, что он мог позариться на чужие вещи.

— Я не вор какой-нибудь! — негодовал он, игнорируя новые вопросы судьи. — Я честный человек!

— Повторяю вопрос…

— Я пришел сюда на свои похороны! — не унимался человек в клетке, перебив судью. — Все меня ненавидят! А вы успешно сами себе вопросы задаете и сами на них отвечаете. Оставьте меня в покое…

По залу прошел ропот, но подсудимого это, кажется, нисколько не взволновало. Он бормотал теперь что-то малоразборчивое под нос и суетливыми движениями расстегивал рубаху на груди.

Ропот усилился. Судья похлопал ладонью по столу, призывая всех к порядку. Но остановить недовольство в зале было уже не так просто. Да и человек в клетке повысил голос настолько, что теперь значение его невнятного бормотания прояснилось — это были слова «Интернационала»:

Подсудимый кричал уже в полный голос, распахивая рубаху на груди:

— Закройте рот, подсудимый! — повысил голос судья. — В газетах пишут, что вы ненормальный! А вы — нормальный!

Словно пытаясь оспорить это утверждение, подсудимый спустил штаны, раскинул в стороны руки и застыл перед судом со спущенными штанами и обнаженным членом.

Напрасно судья стучал по столу, призывая к порядку. Люди в зале возмущались, а тот, кто вызвал это возмущение, продолжал кричать:

— Выведите подсудимого из зала суда, — рявкнул судья, отчаявшись добиться порядка.

Конвоиры бросились открывать замок. Мешая друг другу, попытались одновременно натянуть на подсудимого штаны и вытащить его из клетки. Но тот лишь извивался, продолжая фальшиво выкрикивать слова «Интернационала»:

Под негодующие крики конвоиры выволокли наконец подсудимого из клетки, завернули ему руки за спину и потащили к расположенной рядом лестнице, которая уходила во тьму, словно в преисподнюю.

Человека из клетки увели, затих где-то далеко внизу «Интернационал», но в зале спокойнее не стало. Люди негодовали. Процесс шел уже несколько недель, но до финала было еще далеко.

На дворе стоял тысяча девятьсот девяносто второй год. Человека в клетке звали Андрей Романович Чикатило.

Несколькими месяцами ранее народу в зале заседания суда было столько же, но настроение царило другое: было меньше усталости, а вот ненависти и слез, пожалуй, побольше. Судья тогда выглядел спокойнее. Только сам Чикатило не изменился: он сидел в клетке с тем же скучающим видом.

— Подсудимый Чикатило, вернемся к восемьдесят шестому году, — сказал судья. — В том году вы не совершили ни одного убийства. С чем это связано?

— Незачем было, — Чикатило лениво зевнул, неприятно раззявив рот и не пытаясь прикрыть его.

— Говорите в микрофон.

— У меня был подъем в работе, — подсудимый нехотя придвинулся к микрофону. — В честь пятидесятилетия приветственный адрес[1] мне вручили. Дома все хорошо было. Нормальная психика была.

— Значит, вы могли сдерживать свои порывы?

Чикатило не ответил, лишь криво растянул губы в ухмылке.

Чикатило соврал. Далеко не все хорошо складывалось у него в восемьдесят шестом году. Нет, на работе и в самом деле был подъем, и юбилей прошел чудесно. Вот только дома наметился разлад.

А началось с того, что из Ростова-на-Дону после сдачи экзаменов приехала дочь Людмила. Родители встретили ее с радостью, Фаина тут же принялась за готовку, а Чикатило прохаживался рядом, поторапливая жену народной мудростью: «Все, что есть в печи, на стол мечи». Вот только сама Люда все больше хмурилась и была чем-то глубоко озабочена. Матери она отвечала все больше невпопад, отцу не отвечала вовсе.

Ближе к обеду выяснилось, что в доме нет хлеба, и Чикатило отправился в булочную на углу, где, по его словам, «нарезной» всегда свежий. Фаина не стала дожидаться возвращения мужа, усадила детей обедать. Юрка уминал котлеты за обе щеки, Люда же, напротив, была притихшая и вяло ковыряла вилкой в тарелке.

— Людочка, а ты почему ничего не ешь? — забеспокоилась Фаина. — Я вот синенькие сделала, как ты любишь… Или экзамены плохо сдала?..

— Мама! Экзамены я нормально сдала… Тут другое…

— Что?

— Потом скажу, — Людмила зыркнула на брата и потупилась.

Юрка ничего не заметил. Он первым доел, шумно поднялся из-за стола и, положив тарелку в раковину, бросил на ходу:

— Мам, спасибо. Я пошел! Отцу привет, когда придет!

Он вышел из кухни, повозился в прихожей, было слышно, как он одевается. Хлопнула входная дверь, и все стихло.

Дождавшись, когда они останутся наедине, Фаина вопросительно посмотрела на дочь.

— Мне такое рассказали… — Людмила смотрела в тарелку, боялась поднять глаза. — У нас в абитуре девочка была… Она у отца училась, когда он в школе работал. Как фамилию мою узнала…

Людмила замолкла, а потом решительно подняла взгляд и пристально посмотрела на мать.

— Мам, а папа… он извращенец, да? Его за это из школы выгнали?

Вопрос полоснул, словно плетью, повис в воздухе. Фаина поджала губы. Не думала она, что когда-нибудь еще заговорит с кем-то на эту тему. Тем более с дочерью.

— Господи, опять это вранье… — процедила Фаина сквозь зубы. — Не выгнали его. Он сам заявление написал!

— Какая разница! — взъелась Людмила.

— Большая! Его заставили, поняла? Там дрянь какая-то, сикилявка, училась плохо, а отец ей хорошие оценки за красивые глаза ставить не хотел. Вот она и отомстила — наплела с три короба, что он что-то там от нее требовал в классе…

Люда недоверчиво посмотрела на мать.

— Эта девочка… Она сказала, что отец… Он в трусы ей залезал! И хватал. Он хотел ее…

— Вранье! — Фаина попыталась сдержаться, но сорвалась на сдавленный крик.

Но во взгляде дочери не было веры.

— У нее нервный срыв был… Она в больнице лежала…

В коридоре щелкнул отпираемый замок, тихонько хлопнула входная дверь, послышались шаркающие шаги. Люда замолчала, плотно сжала губы. На пороге появился Чикатило с авоськой.

— «Нарезного» не было. «Московский» взял. И еще, Людочка, булочек сдобных с изюмом, твоих любимых.

Люда резко посмотрела на улыбающегося отца.

— Отец, за что тебя уволили из школы тогда? Только честно!

— Да я сам ушел. — Внезапный вопрос застал Чикатило врасплох. — Там была одна… Она на меня заявление написала… Учиться не хотела, хвостом перед мальчиками вертеть любила. В общем, отомстила мне. Дети хитры и коварны…

Чикатило снова улыбнулся.

— И за это ты с ней в классе заперся?!

Чикатило вздрогнул, как от пощечины, и взглянул на дочь растерянно и зло.

— Откуда ты знаешь?

— То есть это правда?! Ты трогал маленькую девочку… — На глазах Людмилы навернулись слезы.

— Нет, это ложь, — Чикатило уже взял себя в руки и говорил спокойно.

— Люда, ты как с отцом разговариваешь?! — вклинилась Фаина.

— Он мне не отец! — Люда выскочила из-за стола и выбежала из кухни.

Неважно шли дела и у следственной группы. Радость от поимки преступника сменилась разочарованием и усталостью, когда стало ясно, что задержанный Калинин если и преступил закон, то совершенно точно никого не убивал.

Совещание давно закончилось. Кесаев вышел после него сердитый и озадаченный, а через полчаса в кабинете полковника затрещал телефон. Звонили из Москвы. Коротко поздоровались, сухо пригласили в столицу и холодно попрощались. Звонок этот не предвещал ничего хорошего.

О своем отъезде Кесаев сообщил только Ковалеву как главе уголовного розыска Ростовского УВД. Но что знают двое, знает и свинья.

— А где Кесаев? — поинтересовался заглянувший в кабинет к Ковалеву Липягин.

— Зачем он тебе?

— Документы передать.

— Оставь свои документы, — отмахнулся Ковалев, — полковник в Москву умотал.

— Опять жаловаться? — усмехнулся Липягин.

— Знаешь, Эдик, он мне не докладывает, — разозлился Ковалев, который, как и московский коллега, от срочных вызовов наверх ничего хорошего не ждал. — А ты зря смеешься. Он персонально под тебя копает, как бригада экскаваторщиков. И если б ты знал, с чем он ко мне приходит, ты бы тут не ухмылялся, блядь.

— Ты чего, Семеныч? — озадаченно спросил майор, растеряв всю веселость.

— Ничего, — зло пробурчал Ковалев. — Ничем хорошим эти его поездки еще не заканчивались. И хрен его знает, какую хуйню он из столицы на этот раз привезет.

Ничего плохого в этот вечер не ждала от жизни только старший лейтенант Ирина Овсянникова. Рабочий день закончился, она шла по улице под руку с любимым человеком и была вполне счастлива. Вот только любимый человек, капитан Витвицкий, пребывал в задумчивости. Ирина попыталась понять его настроение, с сочувствием заглянула капитану в глаза.

— Что с тобой?

— Устал, — пожал плечами Витвицкий. — Я очень за тебя волновался, когда ты пошла на задержание.

Овсянникова улыбнулась. Волнения капитана казались ей безосновательными, а оттого особенно трогательными. Ирина не раз участвовала в оперативных мероприятиях. Иногда это было на самом деле небезопасно, но точно не в этот раз.

— Зря волновался. Ничего бы он мне не сделал.

— Был бы убийцей, мог бы и сделать, — не согласился Витвицкий.

Овсянникова снова улыбнулась.

Они остановились у входа в гостиницу. Овсянникова взяла Витвицкого за руку.

— Ну что, товарищ капитан, до завтра?

Витвицкий на секунду замялся, обдумывая что-то.

— А пойдем ко мне? — выпалил вдруг, словно кидаясь с головой в омут. — Поужинаем в ресторане. Там сносно кормят. А потом…

Он вдруг осекся, поразившись смелости собственных мыслей, чем еще больше развеселил Ирину.

— Предлагаешь мне в гостинице заночевать? — озорно спросила она.

Витвицкий окончательно стушевался.

— Знаешь, а поехали лучше ко мне, — предложила она. — Поужинаем дома. Я сносно готовлю.

— Ты уверена? — растерялся Витвицкий, совершенно не ожидавший такого поворота.

— Что я сносно готовлю? — рассмеялась Ирина. — Это крайне неприлично, товарищ капитан, сомневаться в моих кулинарных способностях. Я не давала вам повода для этого.

— Да нет, Ирина… — забормотал капитан под нос. — Я не об этом… Я…

— Так что? Идем? — Овсянникова взяла быка за рога.

Она смотрела на него, и он тонул в ее глазах.

— Идем, — кивнул Виталий, и они направились к автобусной остановке.

Ирина, как оказалось, жила в коммуналке. Они пришли сюда уже затемно. Овсянникова распахнула дверь, и темноту в крохотной прихожей разрезала полоска света. Витвицкий успел разглядеть старую обшарпанную рогатую вешалку, закрытые двери в несколько комнат и одну распахнутую — на общую кухню.

— Тихо, — прошептала Ирина. — Проходи, только вешалку не урони.

Следом за этим предупреждением закрылась входная дверь, и прихожая снова потонула во мраке. Прошуршали шаги, и заскрежетал ключ в замке.

— Не волнуйся, я аккуратно, — отозвался Витвицкий, обращаясь к мягкой темноте, в которой Ирина возилась с замком своей комнаты.

Витвицкий двинулся на этот звук, старательно огибая вешалку по широкой дуге, чтобы уж точно ее не опрокинуть, но неожиданно споткнулся, наступив на что-то. Раздался обиженный кошачий мяв.

— Вот ведь… Кошка! — с досадой прошептал капитан.

Ирина тихонько хихикнула в темноте и отперла наконец дверь комнаты.

— Это соседская кошка, — пояснила она шепотом. — Заходи.

Витвицкий шагнул через порог, Ирина закрыла дверь и щелкнула выключателем. Свет ударил в глаза, заставляя Виталия сощуриться. Он аккуратно разулся и огляделся.

Комната оказалась довольно просторной. В углу возвышался большой шкаф, чуть в стороне от него стояла разложенная, но аккуратно укрытая покрывалом софа, рядом высился торшер. По другую сторону — стол, кресло, пара стульев. Над столом висели несколько книжных полок.

Витвицкий неспешно прошел к полкам, принялся изучать тисненые корешки. Овсянникова на это улыбнулась.

— А ты все-таки, смотрю, настоящий интеллигент.

Витвицкий обернулся, вопросительно поглядел на девушку.

— Разулся и первым делом к книжным полкам пошел, — пояснила Ирина все с той же теплой улыбкой. — И, наступив в темноте на кошку, назвал ее кошкой.

Она подошла к шкафу, открыла его, отгораживаясь дверцей, словно ширмой, от остальной комнаты, быстро сняла китель. Витвицкий деликатно отвернулся и снова принялся рассматривать полки.

Библиотека у Ирины была небольшая, основу ее составляли новые книги модных современных авторов. Только на одной полке стояло несколько старых, пропыленных томиков классики. Так бывает, когда переехавший в новый дом человек забирает из старого несколько особенно любимых книг.

— А я не знал, что ты в коммуналке живешь, — заметил Витвицкий, не оборачиваясь, чтобы не смущать переодевающуюся девушку.

— Думал, с родителями? — поинтересовалась Ирина.

— Почему обязательно… — Виталий чуть смешался. — Может, с бабушкой.

— Нет. Они сами в центре. И расселение у нас в ближайшее время не планировалось. Так что когда от работы предложили комнату, я согласилась. Отсюда до Управления далековато, но зато я сама по себе.

Закончив с переодеванием, Овсянникова закрыла шкаф и подошла к Витвицкому.

— А ты?

— Я с мамой, — Виталий потупился, хотя никогда раньше не стеснялся того, что живет с матерью.

Злясь на себя за невесть откуда взявшееся смущение, капитан обернулся, посмотрел на Ирину и окончательно оробел. Такой он ее прежде не видел. Овсянникова стояла перед ним не в форме, не в каком-то выходном наряде, призванном произвести впечатление, а в домашнем халатике. В ее теперешнем виде было что-то уютное и бесконечно милое.

— Ирина…

— Что? — Снова улыбнулась она.

Витвицкий в ответ только покачал головой.

— Располагайся, — пригласила Ирина, — а я пойду на кухню, займусь ужином.

Она коротко поцеловала его в губы, собираясь выйти, но он не дал ей такой возможности, притянул к себе и поцеловал в ответ долго и нежно.

На дежурство Чикатило всегда приходил немного заранее. Он вообще старался произвести в народной дружине хорошее впечатление. Терять здесь место не хотелось, это было бы недальновидно, ведь пока он работал в тесном сотрудничестве с органами правопорядка, мог не беспокоиться о том, что мимо него пройдут какие-либо новости об охоте на Ростовского потрошителя.

В этот день он пришел на место встречи даже раньше инструктора. Впрочем, тот не заставил себя долго ждать.

— Здорово, Романыч, — поздоровался он издалека.

— Здравствуйте, — кивнул Чикатило.

Милиционер подошел ближе, протянул руку для рукопожатия:

— А Панасенко где?

Чикатило застенчиво улыбнулся, пожал плечами. Панасенко, как всегда, опаздывал, он, кажется, ни разу еще не пришел вовремя. К этому пора бы было привыкнуть, но реакция у инструктора на задержки нерадивого дружинника зависела от настроения. Когда оно было хорошим, он просто не замечал опозданий. Сегодня он был не в духе.

— Опять, значит, опаздывает, — мрачно произнес он.

Чикатило не хотел обсуждать Панасенко, а потому занялся делом: достал из кармана красную повязку дружинника, аккуратно натянул ее себе на плечо.

— Хоть кол ему на голове теши, — продолжал между тем негодовать инструктор. — Выставить бы его, паразита, из ДНД, только не время сейчас. И так людей не хватает.

— А что такое? — насторожился Чикатило.

— Распоряжение по области с самого верху. Всем ловить этого… в шляпе… — понизив голос, поделился инструктор. — Милицию, народные дружины, комсомол — всех приказали задействовать, чтобы под каждым кустом на него засада была.

У Чикатило подрагивали пальцы, и ровно зафиксировать на плече повязку не получалось.

— И долго так ловить собираются?

— Пока не поймают, — ответил инструктор и подался к Чикатило, заметив его заминку с повязкой. — Да чего ты возишься? Давай помогу.

Чикатило не стал сопротивляться.

— В общем, операция «Лесополоса» у нас. Понимаешь ситуацию? — Продолжал изливать душу милиционер, помогая Чикатило. — А тут работать с обалдуями вроде этого вашего Панасенко приходится. Хорошо еще, что ответственные люди вроде тебя встречаются, а то совсем хоть в петлю лезь.

— Салют! — весело приветствовал подошедший Панасенко. — Ну, что я пропустил?

— Время сбора ты пропустил, товарищ Панасенко, — сердито пробурчал инструктор. — В другой раз выговор тебе влеплю.

— Да ладно, отец-командир, — отмахнулся тот, — мы ж не в армии.

— Продолжишь в том же духе, получишь выговор уже сегодня, — еще сильнее озлился милиционер. — Бери пример с товарища Чикатило. Он раньше меня пришел и в работе аккуратен, дай бог каждому.

Панасенко вытянулся во фрунт и дурашливо приложил руку к виску, отдавая честь:

— Слушаюсь, товарищ командир. Есть брать пример с Романыча.

— К непокрытой голове руку не прикладывают, — устало отмахнулся инструктор. — Идем. Сегодня отрабатываем электрички.

Ночь прошла чудесно, и в Управление Витвицкий пришел в приподнятом настроении. Впрочем, его тут же и испортили.

— Товарищ капитан, вас руководство искало, — сказал дежурный на проходной.

Начальством, которое могло искать капитана, мог быть только Кесаев. А полковник подчиненных к себе приглашал не на чай с плюшками. Потому в кабинет к руководству Витвицкий входил, ожидая не самого приятного разговора, но реальность превзошла все самые мрачные ожидания.

— Вызывали, Тимур Рус… — начал Витвицкий, прикрывая за собой дверь, и осекся на полуслове.

За столом на месте Кесаева сидел майор Горюнов и смотрел на капитана со своей извечной нагловатой улыбкой.

— Доброе утро, Виталий Иннокентьевич, — приветствовал майор, и в голосе его прозвучала насмешка.

— Что вы здесь делаете? — холодно поинтересовался Виталий.

— Не очень любезно с вашей стороны начинать разговор с начальником с подобных вопросов.

Витвицкий растерянно заморгал, пытаясь осмыслить происходящее, но появление майора в виде хозяина начальственного кабинета не укладывалось в голове. Чтобы не стоять соляным столпом, Виталий Иннокентьевич снял очки и протер стекла. На лице Горюнова появилась откровенная насмешка.

— Что ж вы стоите? — Майора явно забавляла ситуация, и он продолжал развлекаться. — Присаживайтесь, товарищ капитан.

— Благодарю, — произнес Витвицкий.

Голос его прозвучал предательски сипло. Виталий откашлялся, сел к столу.

— А что с Тимуром Руслановичем? — спросил он угрюмо.

Вызов к Кесаеву казался ему теперь светлой перспективой.

— Во-о-о-т, — протянул Горюнов, — вы уже задаете правильные вопросы. Тимура Руслановича отозвали в Москву. Появилось мнение, что после начала операции «Лесополоса» он больше не нужен в Ростове.

— И он согласился? — удивился капитан.

— Что значит «согласился»? Согласия никто не спрашивает. Партия сказала: «надо», комсомол ответил?..

Горюнов сделал многозначительную паузу и выжидательно посмотрел на Витвицкого.

— «Есть!» — буркнул под нос Виталий, заканчивая избитую фразу.

— Верно понимаешь обстановку, капитан, — бодро похвалил Горюнов. — И пока другого решения со стороны Москвы нет, временно исполняющим обязанности руководителя межведомственной группы назначен я. Так что в другой раз давай-ка все вопросы, предложения и отчеты по форме.

Витвицкий неприязненно поглядел на Горюнова. Работать под началом этого человека ему хотелось в последнюю очередь. Уж лучше бы исполняющим обязанности руководителя назначили Ковалева.

— А рапорт по форме я могу подать? — мрачно спросил капитан.

— Можешь, — с усмешкой отозвался Горюнов. — Только я его не приму, так что не трать время и бумагу.

В электричке было немноголюдно: у окна сидел старик в очках и шляпе, с тряпичной сумкой на коленях, напротив него женщина с маленькой девочкой. Да еще пяток пассажиров на весь вагон.

Женщина с увлечением читала детектив Дика Френсиса, девочка болтала ногами. История про жокеев и махинации на скачках так увлекла молодую мать, что на девчушку она практически не обращала внимания.

— Мама, а когда мы приедем? — в который раз спросила девочка.

— Скоро, — не отрываясь от книги, отвечала женщина.

— А сколько еще станций?

— Восемь, — в голосе матери появилось легкое раздражение. — Я же тебе говорила.

Разъехались в стороны двери, и в вагон из тамбура вошли трое: инструктор и Чикатило с Панасенко. Они неторопливо шли по проходу, внимательно приглядываясь к пассажирам. Увлеченная детективом мать не обратила на них внимания, скучающей девочке они тоже показались неинтересными.

— Ты говорила девять, — не унималась девочка.

— Я говорила «девять» одну остановку назад. Ты же умеешь считать, — женщина перелистнула страницу, так и не оторвав глаз от книги.

— Скучно-о-о, — заныла девочка.

Старик в очках и шляпе, с интересом наблюдавший за этой сценой, улыбнулся девочке. Девочка смутилась, отвернулась к окну и снова принялась болтать ногами. Старик развернул сумку, вытащил из нее бумажный кулек с конфетами «Полет», вынул пару конфет и протянул девочке. Девочка, поколебавшись, взяла конфету.

Мама бросила на дочку короткий взгляд поверх книги:

— Что надо сказать?

— Спасибо, — дежурно поблагодарила старика девочка.

— Пожалуйста, — кивнул тот и потрепал девчушку по плечу. — А ты потерпи. Знаешь, как в песне поется? «Надо только выучиться ждать»[2].

Эта любезность от человека в очках и шляпе не укрылась от глаз Панасенко. Он приостановился в проходе и незаметно кивнул инструктору в сторону подозрительного старика.

Милиционер среагировал мгновенно, остановился возле пассажира, перекрывая ему пути к выходу, козырнул:

— Добрый день, гражданин, можно ваши документы?

— А что такое? Что случилось? — Тут же взволновалась тучная женщина с соседнего ряда.

— Ничего. Все в порядке, — обернулся Панасенко, пытаясь успокоить ее.

И только Чикатило не остановился. Он шел, не замечая ничего вокруг, пока не прошел вагон насквозь. Толкнул двери, вышел в тамбур. Остановился, только теперь заметив, что коллеги остались в вагоне.

Двери тамбура сомкнулись, оградив Чикатило от инструктора, Панасенко, женщины с девочкой, старика с матерчатой сумкой, взбалмошной тетки. Звуки вагона отрезало, слышен был лишь стук колес. Происходящее в вагоне напоминало пантомиму.

Вот старик достал из внутреннего кармана бережно обернутый бумагой паспорт. Передал инструктору. Вот инструктор посмотрел в документы, перелистнул страницу, спросил что-то. Вот Панасенко попытался успокоить переволновавшуюся даму.

Звуков не было, лишь стучала кровь в висках и вторили ей колеса на стыках. Дудух-дудух, дудух-дудух…

Чикатило уперся лбом в грязное стекло двери.

«Милицию, народные дружины, комсомол — всех приказали задействовать, чтобы под каждым кустом на него засада была», — прозвучал у него в голове голос инструктора.

«И долго так ловить собираются?»

«Пока не поймают».

Дудух-дудух, дудух-дудух, дудух-дудух…

Инструктор вернул старику документы. Что-то сказал. Но Чикатило слышал только стук колес и голоса в голове:

«И долго так ловить собираются?»

«Пока не поймают».

Инструктор взял под козырек, вместе с Панасенко направился к тамбуру.

Чикатило отлип от стекла и отступил к двери вагона.

Дудух-дудух, дудух-дудух, дудух-дудух — стучали колеса.

«Пока не поймают, пока не поймают, пока не поймают», — звучал им в такт, не унимаясь, голос инструктора в голове.

Чикатило прислонился спиной к стене, запрокинул голову и закрыл глаза. Разъехались с характерным звуком двери тамбура.

— Романыч, ты чего? С сердцем плохо? — прозвучал совсем рядом голос инструктора. Живой, настоящий, здесь и сейчас.

Чикатило открыл глаза. Перед ним стояли инструктор и Панасенко.

— Нормально все, — криво улыбнулся он.

Отчего-то именно эта сцена вспомнилась ему в зале суда.

— Подсудимый, повторяю вопрос.

— Я не то чтобы «мог сдерживаться»… — отозвался Чикатило, отгоняя воспоминания. — Я знал, что занимаюсь презренным делом, давал себе клятвы, что больше не буду…

— Вы знали, что вас разыскивают?

— Да, знал, что ищут. Разыскивали, следственные органы осуществляли сплошное физическое покрытие. Я же в народной дружине состоял. Мы дежурили на вокзалах, в парках, электричках. В общем, прикрывали все места, возле которых находили трупы, все подходы и отходы.

Чикатило ухмыльнулся и снова позволил нахлынуть воспоминаниям.

Чикатило и Панасенко стояли на полупустой пригородной платформе. В стороне, у щита с расписанием, сидела немолодая женщина, торгующая семечками. С ней о чем-то разговаривал инструктор.

Панасенко посмотрел на просвечивающее сквозь пелену облаков солнце, улыбнулся и зажмурился.

— Красота! Сейчас бы на речку, а мы по электричкам шатаемся.

Вдалеке раздался мерный рокот. Он нарастал, приближаясь, и люди на платформе запрокинули головы в поисках источника звука.

Вертолет вынырнул из-за деревьев, прошел над платформой и скрылся. Панасенко, прикрыв ладонью, словно козырьком, глаза от солнца, проводил его взглядом.

— Пожарный, что ли? Горит где опять?

— Не, вроде не пожарный, — покачал головой Чикатило.

К ним подошел инструктор с кульком семечек, сплевывая на ходу шелуху.

— Наш это, — сказал он, отсыпая Панасенко семечек.

— А чего он тут летает?

— А чего мы тут по электричкам ходим? Вот и он по той же причине.

Чикатило посмотрел туда, куда улетел вертолет, скривил губы.

— Романыч, семечки будешь? — спросил инструктор.

Чикатило посмотрел на него, продолжая ухмыляться, отрицательно покачал головой.

— Нет. Спасибо.

В Управлении внутренних дел Ростова шло очередное совещание. Участники группы по поимке потрошителя сидели как оплеванные — результата не было. Полковник Ковалев говорил сдержанно, но чувствовалось, что он на взводе:

— …Таким образом, гражданин Калинин к нашим убийствам отношения не имеет.

Витвицкий задумчиво кивнул.

— И вся эта «Лесополоса» не дает никакого результата, — сказал Липягин. — Поставили на уши всю милицию, гоняемся за тенями, а преступник где-то ходит и над нами посмеивается.

— До недавнего времени, Эдуард Константинович, вы были уверены, что преступники у вас в камере сидят, — подал голос Витвицкий.

Горюнов красноречиво посмотрел на него, капитан отвел взгляд. Тогда Олег Николаевич повернулся к Липягину.

— Неправ ты, майор. Отрицательный результат — тоже результат. Просто из него нужно сделать правильные выводы.

— Это какие? — взъелся Липягин. — Что помимо преступника, которого мы не можем поймать, у нас теперь есть куча комсомольцев и прочих добровольных помощников, которые в казаков-разбойников не наигрались? И вместо того, чтобы ловить убийцу, мы теперь будем каждый божий день проводить задержания граждан, которые, как этот вот Калинин, порезались, пока рыбу чистили или винегрет крошили?

— Задержания мы, конечно, проводить будем, — не стал спорить Горюнов. — И, скорее всего, среди них будет немало ошибочных. Но твое заключение неверно. При таком внимании со стороны органов преступнику будет затруднительно совершить убийство и не попасться — вот верное заключение.

Ковалев, внимательно слушавший их, нахмурился.

— При таком внимании преступник может затаиться, лечь на дно, переждать, — сказал он.

— Долго пережидать он не сможет, — возразил Витвицкий.

— Чего это вдруг? — не понял Липягин.

— Не вдруг. — Виталий упрямо наклонил голову. — Частота убийств растет. Это значит, он вошел во вкус. Не может сдерживаться. Значит, рано или поздно проявит себя.

— Отлично! — усмехнулся Ковалев. — Только долго направлять все силы милиции области на поимку одного человека мы тоже не сможем.

— Ошибаетесь, товарищ полковник, — не согласился Горюнов. — Дело «Лесополоса» поставлено на контроль во всех вышестоящих инстанциях, в том числе в ЦК КПСС. И как сказал генеральный прокурор: «В стране нет дела более важного, чем „Лесополоса“». И коль скоро руководство операцией возложено на меня, давайте работать.

Горюнов поднялся из-за стола, направился к двери. Следом потянулись остальные. Только Ковалев остался сидеть на своем месте, постукивая ручкой по столешнице.

Последним шел Липягин.

— Эдик, — окликнул Ковалев. — Задержись.

Липягин прикрыл дверь, вернулся к столу. Ковалев кивнул на место Горюнова.

— Что думаешь?

— Новая метла метет по-старому, — пожал плечами Липягин.

— Заговорил по-другому. Силу почувствовал, сука!

— Это на совещании, — махнул рукой Липягин. — Может, тебе с ним наедине поговорить, а, Семеныч? По-свойски. Он вроде попроще Кесаева будет. Хороший повод с московскими замириться.

— Так он врио[3]. Чего мне с ним договариваться, если завтра из Москвы какого-нибудь нового Кесаева пришлют?

— Может, пришлют, а может, и не пришлют. Нет ничего более постоянного, чем временное, сам знаешь.

— Блядь, — с досадой в голосе выругался Ковалев, — скорей бы уже все это закончилось…

Горюнов сидел над материалами дела, когда в дверь осторожно постучали. Тут же, не дожидаясь ответа, вошел Ковалев. Горюнов как бы невзначай перевернул документы на столе текстом вниз и с радушной улыбкой поднялся из-за стола.

— Александр Семенович, чем обязан?

Ковалев оценивающе посмотрел на Горюнова, усмехнулся.

— Да вот, Олег Николаевич, хотел с вами о делах наших скорбных покалякать.

— Так вроде рабочий день закончился, — нахмурился Горюнов.

— А я, так сказать, в неформальной обстановке.

Ковалев достал бутылку коньяка, поставил на стол перед Горюновым.

— Вы как на это смотрите, Олег Николаевич?

Ковалев улыбнулся, но улыбка была натянутой.

Горюнов улыбнулся в ответ, сел за стол, выдвинул ящик стола, достал оттуда два стакана и несколько ирисок «Золотой ключик». Поставил стаканы на стол, жестом пригласил полковника сесть.

Ковалев уселся, открыл бутылку, разлил коньяк.

— Я буду откровенно говорить, без всяких там экивоков, — сказал он и взял стакан с янтарным напитком. — С Тимуром Руслановичем у нас отношения не очень задались. Сложный он человек… — Ковалев замолчал, посмотрел на Горюнова и добавил: — Нет, не плохой. Но сложный.

— Да вы не бойтесь, Александр Семенович. Кесаев, прямо скажем, человек себе на уме, — улыбнулся Горюнов.

— Что ж вы с ним тогда единым фронтом?.. — спросил Ковалев.

Горюнов взял стакан.

— А как иначе? Офицер предполагает, а начальство располагает. Мы же все люди подневольные.

Горюнов отсалютовал Ковалеву стаканом, выпил залпом.

Пили не спеша, но первая бутылка все равно быстро закончилась. Горюнов сходил за второй. Говорили о разном, вспоминали общих знакомых, травили анекдоты, но к делу потрошителя не возвращались, словно сговорившись.

За окном стало совсем темно. Ковалев сидел напротив Горюнова в расстегнутом кителе, вертел в руках ручку. Неожиданно, без прелюдий он перешел к тому, зачем, собственно, пришел:

— Столько времени впустую. Давно бы уже дело закрыли. И с дураками этими…

— А с дураками-то Кесаев по итогу оказался прав, — ввернул Горюнов.

— Прав, — с досадой кивнул Ковалев. — Но все равно… Нет, с Кесаевым каши не сваришь. Слишком правильный. Не бывает таких правильных. И главное — устроил всю эту «Лесополосу» и в кусты…

Он искоса посмотрел на Горюнова:

— Слушай, а чего его убрали?

Горюнов пожал плечами.

— Вот. А нам теперь с этой «Лесополосой» разгребаться. Ее же не отменят, как думаешь?

Горюнов нетрезво помотал головой.

— Не, не отменят.

— Вот я и говорю — подстава. А с тобой — другое дело. Ты живой человек, майор. С тобой разгребемся.

— Я вижу основу для долгой плодотворной работы, — щелкнув по бутылке ногтем, засмеялся Горюнов.

Ковалев поднял стакан.

— Золотые слова. Давай. На ход ноги.

Они чокнулись, Ковалев выпил, поднялся из-за стола. Горюнов проводил его до двери. Видно было, что он сильно пьян.

В дверях Ковалев обернулся.

— Спасибо за откровенный разговор, майор. Рад, что мы друг друга поняли.

Ковалев вышел, Горюнов закрыл за ним дверь, повернулся: от опьянения его не осталось и следа. Он вернулся за стол, убрал стаканы, сунул пустую бутылку в корзину для бумаг, к уже лежащей там, и достал документы. Если бы кто-то сейчас зашел в кабинет, ему бы и в голову не пришло, что Олег Николаевич только что крепко выпивал и вел нетрезвые разговоры.

Спокойный, сосредоточенный майор Горюнов читал материалы дела потрошителя.

Стемнело. Дежурство закончилось. Усталые Чикатило, Панасенко и инструктор подошли к платформе пригородной электрички.

— Ох… Всё! Умотался я, — прохрипел милиционер. — Спасибо за работу, товарищи. До следующего дежурства.

Он по очереди пожал руки Чикатило и Панасенко, повернулся и, прихрамывая, пошел через пути на противоположную платформу.

Дружинники поднялись на перрон, снимая на ходу повязки. На скамейке у кассы сидели девушка помятого вида, сродни тем, каких обычно уводил в лесополосы Чикатило, и мужик в темных очках. Между ними стояли два стаканчика, лежали порезанное на дольки яблоко и раскладной нож. У мужика из кармана выглядывало горлышко бутылки. Оба были уже подшофе, болтали, девушка смеялась.

Мужик, не вынимая бутылку из кармана, налил в стаканчики, склонился к девушке, что-то вульгарно нашептывая ей в ухо. Она засмеялась громче, расплескивая вино.

Чикатило на ходу зацепился взглядом за нож, лежащий на скамейке, облизнул губы, полез за платком. Панасенко остановился, Чикатило натолкнулся на него, тоже встал.

— Ну что, товарищ Романыч, пост сдал — пост принял? — спросил Панасенко и тут же предложил: — Может, по пивку?

Чикатило украдкой снова кинул взгляд на мужика и девушку на скамейке.

— Не, мне домой надо, — тихо сказал он.

— Скучный ты человек, Романыч, — вздохнул Панасенко. — Вот как с тебя пример брать, если ты такая зануда? Это ж от тоски сдохнешь.

Чикатило хотел что-то ответить, но внезапно заметил, что мужчины и девушки на скамейке уже не было, только валялась пустая бутылка и недоеденное яблоко.

Чикатило осмотрелся. Мужик и девушка ушли в конец платформы. Он поспешно развернулся, намереваясь идти за ними.

— Романыч, ты куда? Тебе ж домой надо, — окликнул его Панасенко.

Чикатило отмахнулся, пробормотал под нос:

— Я забыл здесь… Мне надо…

Он быстро пошел по платформе следом за мужиком и девушкой, едва не переходя на бег. Панасенко только плечами пожал и направился в противоположную сторону, к остановке автобуса, возле которой расположился пивной ларек.

Мужик и девушка между тем спустились с платформы и направились к лесополосе. Рука мужика как бы невзначай съехала ниже талии девушки. Та, хихикая, небрежно откинула руку.

Чикатило спустился с платформы, остановился на секунду-другую и поглядел им вслед с видом шахматиста, который разыграл в голове партию, заранее предчувствуя результат и уже зная, что победит.

На противоположной платформе, у щита с расписанием электричек, коротал время инструктор. Чикатило буквально бегом приблизился к нему, остановился, переводя дыхание. Он выглядел взволнованным и напуганным.

— Ты чего вернулся, Романыч? — удивился милиционер.

— Там… — Чикатило махнул в сторону лесополосы. — Там мужчина подозрительный… В очках… Девушку к лесополосе повел… И еще нож у него…

Инструктор сделался серьезным.

— А ну-ка, пойдем!

Они быстрым шагом двинулись через пути в ту сторону, куда указал Чикатило. Далеко впереди маячили две фигуры — мужская и женская. Инструктор оглянулся. Андрей Романович, запыхавшись, едва поспевал следом и держался за сердце. Увидев, что инструктор притормозил, он вовсе остановился, уперся ладонями в колени и замер, согнувшись и тяжело дыша.

— Вот что, Романыч, — принял решение милиционер, — ты передохни. Дальше я сам. А ты телефон найди, наряд вызови. Хорошо?

— Хорошо… — кивнул Чикатило.

Милиционер развернулся и поспешил за мужчиной и женщиной, скрывшимися в зарослях.

Чикатило выпрямился, перестал пыхтеть и задыхаться, с победной ухмылкой проводил милиционера взглядом. Пока все шло по его плану.

Милиционер почти нагнал парочку, до них оставалось шагов десять, как вдруг мужик резко свернул в кусты и потащил за собой девушку. Послышался испуганный вскрик.

Выхватив пистолет, милиционер пригнулся и ринулся в кусты, из которых раздавались звуки борьбы и треск веток. Проломившись через заросли, милиционер увидел, как мужик, прижав девушку к дереву и заломив ей руку, лезет свободной рукой под юбку.

Замерев на секунду, инструктор рявкнул:

— Руки вверх. Стрелять буду!

Мужик от неожиданности выпустил девушку, обернулся. Расстегнутые штаны съехали, обнажив волосатые ноги. Девушка опустилась на землю, размазывая по лицу слезы.

— Попался, сука! — сказал милиционер, наводя пистолет на мужика.

Той же ночью мимо кирпичной стены в промзоне соседнего с Ростовом городка Батайска шли двое — рослый парень в кожаной куртке и смазливая девушка. Они двигались по тропинке мимо гаражей, обходя заросшие бурьяном кучи строительного мусора.

Парень чуть задержался, нагнулся, подхватил что-то с земли. Девушка тоже остановилась, обернулась:

— Эй, скоро уже? — спросила она капризно.

Парень, держа руку за спиной, огляделся по сторонам.

Девушка смотрела на него недоуменно:

— Что, вот здесь? — спросила она и сделала движение, словно хочет уйти, но не успела даже сдвинуться с места.

Парень ударил ее поднятым с земли камнем в висок. Девушка упала. Отбросив камень, парень навалился на нее, задрал юбку, стянул трусы, начал рвать блузку, мять грудь. Девушка пришла в себя, не соображая еще, что происходит, слабо застонала. Парень расстегнул брюки, заелозил рукой внизу.

Теперь девушка все поняла. Она закричала, но жесткая ладонь закрыла ей рот. Парень насиловал девушку, не давая ей издать ни звука.

Наконец он убрал ладонь, зарычал и вцепился девушке в шею, до белизны стиснув пальцы. На ее лице отразился животный ужас, девушка судорожно ухватилась за руки насильника, захрипела, пытаясь высвободиться, но парень был сильнее, и вскоре она обмякла. Глаза ее закатились, девушка дернулась и замерла.

Парень удовлетворенно выдохнул, достал из кармана выкидной нож. Щелкнуло лезвие. Приметив золотые серьги в ушах убитой, парень резкими движениями вырвал их из мочек, стряхнул кровь и сунул серьги в карман. Затем, деловито оглянувшись, размахнулся и всадил нож в мертвое тело…

Чикатило ужинал после трудного дежурства, но уставшим он не выглядел. После всего увиденного на платформе электрички его охватило и не отпускало знакомое возбуждение. Он рассказывал жене про поиски потрошителя, а сам все косился на нож, лежащий на столе.

— Вся милиция области, мы — народные дружинники, комсомольские дружины — все ловят. Такая поставлена задача. Даже вертолеты в дело пошли.

Фаина забрала у Чикатило опустевшую тарелку.

— Значит, поймают наконец, — сказал она. — Скорей бы уже.

Чикатило вздрогнул, испуганно посмотрел на жену. Та не заметила этой перемены: повернувшись к столу спиной, она убрала грязную тарелку в раковину, налила чай, поставила перед Чикатило чашку и вазочку с печеньем. Чикатило глядел на Фаину застывшим взглядом. Фаина погладила его по руке.

— Ты чего? Кушай, чай пей.

Чикатило придвинул к себе чашку, взял из вазочки печенье, начал есть, неторопливо жуя.

— Поймают… — задумчиво произнес он.

— Давно пора, — подтвердила Фаина. — А то ж Юрку в школу отпускать страшно. Конечно, поймают. Раз уж даже с вертолетами ловят.

В дверях кухни появилась дочь Людмила.

— Мам, я… — начала она, но увидела отца, осеклась и изменилась в лице. — Я потом к тебе подойду.

Людмила вышла. Чикатило допил чай, поставил чашку на край стола.

— Наконец-то меня оценили, — невпопад сказал он.

Фаина нахмурилась, поняв фразу по-своему.

— Не трогай ее, Андрей. Ты-то что цепляешься? Ты же взрослый человек, понимать должен. Не оценивает она тебя. Это такой возраст. Пройдет время, ей стыдно будет, что так вела себя с отцом.

— Что? — не понял Чикатило, думая о своем.

— Мы же про Люду говорим?

— Конечно-конечно, — закивал Чикатило. — Я не цепляюсь. — Он улыбнулся и повторил. — Я не цепляюсь к ней, Фенечка.

Овсянникова проснулась рано. Осторожно встала, стараясь не разбудить Витвицкого. На тумбочке возле софы лежали его наручные часы и очки. Она постояла, с умилением глядя на любимого, осторожно и нежно провела пальцами по щеке.

От прикосновения Витвицкий проснулся, посмотрел на Овсянникову, улыбнулся.

— Ирина.

Вдруг он спохватился, схватил с тумбочки часы, щурясь, посмотрел на циферблат.

— Проспал… Черт!

Овсянникова тихонько засмеялась.

— Не волнуйся, успеваем. Вставай, завтрак на столе.

Витвицкий сел на кровати. Выглядел он смешно и даже нелепо: в майке, волосы растрепаны, близорукие глаза щурятся на свет. Но Ирина ощутила, как в груди разлилась теплота — это был ее мужчина, только ее. И больше ничей.

Спустя десять минут они сидели за столом. Витвицкий уже был в костюме, тщательно причесан. Он аккуратно мазал масло на хлеб, задумался и погрузился в себя. Овсянникова сидела напротив, пила кофе.

— Что планируешь сегодня делать? — спросила она.

Витвицкий встрепенулся, секунду смотрел непонимающе, потом нахмурился:

— Что начальство скажет.

— А Олег Николаевич молодец, — сказала Овсянникова, имея в виду Горюнова. — Зная ваши отношения, можно было предположить, что он мстить станет. Закроет тебя в архиве до конца расследования, а он…

— Лучше бы он меня в архиве закрыл. А то теперь замордует оперативными мероприятиями вместо расследования.

— Виталий, в оперативно-разыскных мероприятиях нет ничего плохого. Это часть нашей работы.

— Знаешь, я не для того потратил столько лет на науку, чтобы кататься в пригородных поездах, надеясь случайно поймать убийцу. Я психолог! — возмутился Витвицкий.

— Разве психологи в электричках не ездят? — улыбнулась Овсянникова.

— Да при чем здесь электрички… Это недальновидная кадровая политика и неэффективное использование человеческого ресурса, — с досадой сказал Витвицкий.

— Не знаю… Мне нравится. Это значительно интереснее, чем сидеть в архиве. — Ирина встала, взяла висящий на спинке стула китель, надела и принялась застегивать пуговицы. — В оперативных мероприятиях есть жизнь. А ковыряясь с бумажками, чувствуешь себя как в нафталине.

— Спасибо за нафталин, — буркнул Витвицкий.

Овсянникова подошла к Виталию сзади, обняла за плечи.

— Ну правда. И потом — в оперативной работе всегда есть поле для фантазии.

— Можно ползать в электричке по-пластунски, — не сдавался Витвицкий.

— Нет, можно, например, ловить преступника на живца, — Овсянникова улыбнулась. — Как думаешь, клюнет на меня убийца?

— Думаю, нет. Его отпугнут твои погоны, — Витвицкий тоже улыбнулся. — Все, Ирина, давай собираться. Пора.

У здания УВД их встретил Горюнов.

— Виталий Иннокентьевич! Очень кстати. Поехали.

— Куда? — не понял Витвицкий.

— Из Батайска звонили. Труп, изнасилование, глаза выколоты, — обрисовал ситуацию майор.

— Олег Николаевич, вы же говорили, что теперь убивать преступнику будет затруднительно, — съязвил Витвицкий.

— Слушай, Виталий Иннокентьевич, не умничай, а? Сейчас не время. Поехали.

И он сделал знак водителю стоявшей поодаль серой «Волги».

В Новочеркасском штабе народной дружины было людно. В коридорах толпились дружинники, кричал что-то матом пьяный хулиган, задержанный на автовокзале. Чикатило протиснулся через толпу, постучал в дверь с табличкой «Командир народной дружины» и прошел в кабинет:

— Вызывали?

— А, Андрей Романыч, — обрадовался командир, — заходи, садись. Ты у нас сегодня герой дня.

— А что случилось? — не понял Чикатило.

— Взяли мы твоего мужика. Ну вчерашнего. Он и в самом деле насильником оказался. Подцепил бабенку в электричке, подпоил, вызвался проводить до дома, а сам в кусты заволок и… как в том анекдоте: «Я сперва тоже подумал, что совокупляются, товарищ капитан, а пригляделся — нет, ебутся».

И он громко рассмеялся над собственной шуткой. Чикатило криво улыбнулся, не разделяя юмора. Спросил осторожно:

— И что теперь будет?

— А что будет? Бабенка протрезвела, поплакала, заявление накатала, — усмехнулся командир. — Этот покобенился, но, как заявление увидел, присмирел. Сейчас сидит, признательные строчит. Так что грамоту тебе выпишем или письмо благодарственное за помощь органам в борьбе с преступностью, прекрасные личные качества и высокий моральный облик, достойный советского человека.

— Да нет… Я про другое… Убийства же теперь прекратятся, ловить с вертолетами никого не надо?.. А этого насильника судить будут?

Командир поглядел на Чикатило, улыбнулся еще шире:

— Ах, ты вон куда замахнулся… Светлая ты душа, Романыч. Разве ж это тот насильник?

— А разве не тот? — осторожно спросил Чикатило. — Не который убивает?

— Тот уникальный, а этот обыкновенный.

— Как это — обыкновенный?

— Ты что, думал кроме потрошителя никаких других насильников нет? — понизил голос командир. — Да их вокруг до хрена и больше. Было бы иначе, мы бы с тобой здесь не сидели. А работы у нас, к сожалению, много.

Чикатило с досадой посмотрел на командира.

— Но этот точно не тот?

Командир подался вперед и заговорил с тихой вкрадчивой доверительностью:

— Сегодня товарищ мой в Управлении был. Говорит, в Батайске новый труп нашли с выколотыми глазами.

— Как в Батайске?..

Чикатило снова изменился в лице, теперь он пребывал в растерянности.

— А чего здесь непонятного? — Голос командира стал жестче. — Говорю же, маньяков много. Так что грамоту мы тебе выпишем, но расслабляться рано.

— Не надо грамоту.

— Как это не надо? Скромничаешь? Заслужил — бери.

Чикатило поморщился, повторил:

— Не надо грамоту. У меня семья, дети… зачем?

— Как это зачем? Чтоб гордились. Батька не только на работе передовик, но и в борьбе с преступностью стране помогает.

— Если бы я жулика помог поймать. А тут… насильник… пьяный… противно… Не надо.

Командир народной дружины хмыкнул.

— Ну как знаешь. Тогда просто поздравляю тебя с боевым крещением, так сказать.

Он крепко пожал руку Чикатило. Тот выдавил жалкую улыбку, распрощался и вышел.

Вечером Чикатило и Фаина устроились перед телевизором. Фаина вязала, а Андрей Романович просматривал газету. Он как раз дошел до раздела «Футбольные новости», когда вошла Людмила. В куртке, джинсах, с дорожной сумкой «СПОРТ» в руках.

— Мама, меня зачислили, — сказал она, глядя в сторону. — И я написала заявление на общежитие.

— Что?! Люда, куда… — Фаина опустила на колени вязание.

— Не надо, мама. С этим, — Людмила кивнула в сторону Чикатило, — я все равно в одной квартире жить больше не смогу. И не буду!

Чикатило отложил газету.

— Да, дочка… Спасибо! А что, правильно — вырастил, выкормил, давай теперь… Вранья наслушалась, об отца ноги вытерла и шагай по жизни, ать-два. В добрый путь!

Он усмехнулся, но не горько, а как-то зло и даже довольно.

— Андрей… Люда! Да что же это… — Фаина переводила взгляд с мужа на дочь — и обратно.

— Все, мама, пока. Я позвоню, как в общежитии устроюсь, — бросила Людмила и, резко повернувшись, практически выбежала из комнаты. Фаина сорвалась за нею. Послышался топот, голоса, щелкнул дверной замок, хлопнула дверь.

Чикатило взял газету и продолжил чтение. Вернулась расстроенная Фаина. У нее на глазах были слезы.

— Боже мой… И как-то все на бегу, не по-человечески… Почему ты так с ней?

— Выросла она, Фенечка, — пожал плечами Чикатило. — Все, отрезанный ломоть. У них в этом возрасте всегда самые близкие — самые плохие, сама же говорила. Смирись. Переключи на второй канал, кино сейчас будет.

Фаина вздохнула, подошла к телевизору, щелкнула ручкой переключения каналов. По ее щекам текли слезы.

Чикатило сидел в клетке, погруженный в воспоминания, пустыми, мертвыми глазами смотрел на судью. По рядам прокатился ропот. Судья постучал ладонью по столу, призывая к порядку. Ропот в зале постепенно стих, судья обратился к Чикатило:

— Подсудимый Чикатило, повторяю вопрос. В материалах дела значатся два убийства, вменяемые вам. Это убийство Л. П. Воловахи в Мясниковском районе Ростовской области и убийство И. Н. Гореловой в Батайске. Оба убийства совершены в восемьдесят шестом году.

— Я уже говорил, в восемьдесят шестом году я никого не убивал. Не нужно было. Это не я. Насильников вокруг много, — монотонно сказал Чикатило и обвел взглядом зал, будто бы ища среди людей в зале насильников.

Снова стало шумно.

— И в Батайске я никого не убивал, — добавил Чикатило. — Почему вы решили, что я вообще был в Батайске?

— Вы же меняли места убийства? — спросил судья.

— Я их не выбирал, нет… Были случаи, по пять километров ходил в лесу, вместе шли и шли, а потом задергало, затрясло.

— Вы вели с собой жертвы, чтобы совершать убийства? — уточнил судья.

Чикатило отвел взгляд, начал говорить еще тише:

— Ну получалось так, убивал. Я думал, уже так выработалось у меня, с целью физической разрядки… С этой целью уводил, а то что убивать, я так не формулировал, нет. Просто как вижу одинокого человека, так уже должен увести его в лес.

— Что было для вас критерием выбора жертв? Возраст? Внешность?

— Я никакого значения не придавал… — повел плечами Чикатило.

— Если не выбирали, то чем объяснить, что, когда вас так «затрясло», вы ни разу не напали на мужчину, на пятидесятилетнюю женщину? Более того, почти все женщины, которых вы уводили, были либо опустившиеся, бродяжки, либо с психическими отклонениями. Значит, был выбор?

— Значит, да, получается… — Чикатило помотал головой. — Которые шли со мной…

— Вы искали их?

— Нет, я жертв не искал, без дела ходил, как затравленный волк…

Чикатило поднял глаза, посмотрел на судью с тоской и отвернулся. По залу снова прокатилась волна шума, кто-то грубо выругался.

— Тишина в зале, — призвал к порядку судья.

Это случилось в Батайске в тысяча девятьсот восемьдесят пятом году.

Костя Черемушкин, рослый парень с красивым, холеным, но несколько одутловатым лицом, небрежно развалившись за рулем «Жигулей», ехал по центральной улице Батайска. Машина была под стать хозяину: вся в наклейках, катафотах, из открытого окна звучала музыка.

Лениво скользя взглядом по прохожим, Черемушкин неожиданно притормозил, подался вперед, жадно рассматривая стройную девушку в модном прикиде, танцующей походкой шедшую по тротуару. Быстро сняв с пальца обручальное кольцо, Костя свернул и догнал девушку.

Она, краем глаза заметив машину, бросила быстрый взгляд на водителя, но тут же отвернулась и стала подчеркнуто старательно смотреть куда угодно, но только не на Черемушкина, делая вид, что он ей безразличен.

Костя опустил водительское стекло, сделал музыку тише и небрежно бросил:

— Привет, красивая!

Девушка улыбнулась краешками губ, ей было приятно, что на нее обратил внимание такой «упакованный» парень.

— Тебе уже говорили, что ты похожа на Мадонну? — спросил Костя.

Затем он фальшиво запел:

— А вы вот, к сожалению, даже на Леонтьева не похожи, — дерзко ответила девушка.

— А чего ты мне выкаешь? — засмеялся Костя. — Мы же договорились на ты.

— Когда это мы договорились? — девушка тоже засмеялась.

Это был легкий флирт, в котором и он, и она чувствовали себя как рыбы в воде.

— Сегодня ночью, — сказал Костя. — Ты мне снилась до утра.

Девушка остановилась, разглядывая Черемушкина и про себя решая: дать шанс этому веселому парню или нет.

Костя нажал на педаль тормоза.

— Как зовут? — спросил он.

— Вчера еще Аллой была.

— А я Костей, — он кивнул на сиденье рядом с собой. — Запрыгивай. Довезу, куда скажешь, у меня сегодня выходной.

Алла секунду колебалась, потом сделала «последнюю проверку»:

— А курить у тебя в машине можно?

— О боги! Она еще и курит! — расхохотался Костя. — Запрыгивай, говорю. У меня все можно, красивая! Любой каприз — за ваши деньги.

— Какие деньги?! — притворно возмутилась Алла.

— Да шучу! Присказка такая, — махнул рукой Костя. — Гусары с дам денег не берут.

Алла, тряхнув прической, обогнула машину и уселась на пассажирское сиденье. Черемушкин галантным жестом протянул ей пачку «Мальборо», дал прикурить. Алла затянулась, выпустила дым, засмеялась. Машина сорвалась с места и унеслась вдаль. Вслед ей неодобрительно смотрел старик, случайно ставший свидетелем этого знакомства.

Голые Черемушкин и Алла лежали в постели. Рядом на столике пестрели этикетками с иностранными словами бутылки, стояли недопитые бокалы, пепельница с окурками, лежали сигареты, зажигалка.

Они уже несколько часов делали то, что оба любили и умели: выпивали и занимались любовью. Очередное «сплетенье ног, сплетенье рук» только что закончилось, оба тяжело дышали, и по лицу Аллы гуляла довольная улыбка. Костя взял сигарету, прикурил, выпустил тугую струю дыма.

— Я тебя, красивая, сразу засек.

— Да лан тебе… — хрипло засмеялась Алла. — Сразу!

— Бля буду. Подумал еще: «Вон какая девчуля идет. Точно моя будет!»

Алла забрала у Черемушкина сигарету, затянулась, выпустила дым тонкой струйкой.

— Ага, прям вот «точно». Если бы не блейзер твой фирмовый… И не тачка…

— То есть ты со мной только из-за тачки? — неожиданно нахмурился Костя и вынул сигарету из тонких пальцев девушки.

— Да лан, не скрипи. Тачка — это так… Приятное дополнение, — Алла снова улыбнулась. — Ты вообще весь… В порядке. Упакованный.

Черемушкин удовлетворенно улыбнулся, затушил окурок в пепельнице.

— Есть такое дело. И, главное, запомни, красивая, — я отказов не терплю. Никогда!

Алла заинтересованно приподнялась на локте, так что качнулась налитая грудь, посмотрела на Черемушкина.

— Ой-ё-ё-й! Отказов он не терпит, поглядите-ка! А если б я тебя отшила? Ну тогда на улице. Сказала бы: «Чао, мальчик! Проезжай на хуй — это в ту сторону». Что бы ты сделал?

Черемушкин изменился в лице, несколько секунд словно бы сдерживался, потом вдруг бросился на Аллу, завалил ее на постель, сжал руками горло. Приблизив искаженное злобой лицо к лицу девушки, Черемушкин процедил сквозь зубы:

— Что бы я сделал? Затащил бы в машину, увез за гаражи на промзоне, выебал бы по-всякому и на лоскуты пустил. Поняла, сучка злая?!

— Задушишь… — прохрипела Алла. — Пусти!

Черемушкин разжал пальцы, откинулся на подушку, тяжело дыша. Алла смотрела на него со страхом, на глазах блестели слезы.

— Ты что, ебанулся?! — выкрикнула она, наконец потирая шею.

— Прости, красивая… — тихо сказал Костя.

Алла, чуть успокоившись, села на кровати, взяла лифчик, начала одеваться. Натянув юбку, подхватила туфли и вдруг сказала:

— Да не убил бы ты. Побоялся. Найдут же.

— Ростовского потрошилу сколько лет ищут? — отозвался Костя. — Я бы под него обставился — глазки там выколол, титьки отрезал, — и хрен бы меня кто нашел. Я отказов не терплю и получаю все, что хочу, запомнила?

Алла замерла, скосила глаза и увидела улыбку на лице Черемушкина. Она снова испугалась, на сей раз этой странной улыбки, но теперь скрыла испуг, шагнула к двери.

— Мне пора.

— Завтра заеду, — сказал Костя, садясь на кровати.

— Не получится, — покачала головой Алла. — Я завтра к тетке на неделю. В Краснодар.

— Да и хрен с тобой. Сама прибежишь, — пробормотал Черемушкин и потянулся за джинсами.

Алла замерла в дверях:

— Ну пока?

— Дверь захлопни! — отозвался Костя, застегивая ремень.

И Алла вышла, а мысль в голове у Черемушкина осталась. Застряла надолго, пока не укоренилась и не воплотилась спустя год…

После очередного заседания суда Чикатило был очень напуган и взволнован. Когда его вернули в камеру, он сел за откидной столик и заметил, что у него трясутся руки. Сунув их под стол, Чикатило посидел так некоторое время, поднял глаза к потолку, на лампочку, убранную в решетчатый колпак. Внезапно ему показалось, что с потолка вместо лампочки свисает петля.

Чикатило вскочил, сделал четыре шага к двери, считая вслух, чтобы отвлечься и успокоиться.

— Раз. Два. Три. Четыре…

Он остановился у двери, повернулся, пошел обратно.

— Раз. Два. Три. Четыре…

Дошел до стола, поднял голову, посмотрел на лампочку. Петля исчезла. Проведя рукой по лицу, Чикатило взял с заправленной койки кроссворд, огрызок карандаша, сел к столу и начал разгадывать, чтобы отвлечься.

— Двенадцать по вертикали. «Советский мотоцикл и название реки», четыре буквы, последняя «л». «Урал», — бормотал себе под нос Чикатило, вписывая слово в клеточки. — Семь по горизонтали. Французский писатель, автор рассказов «Пышка» и «Милый друг», восемь букв, вторая «о». Это будет Мопассан. Так…

Постепенно он успокоился, сел поудобнее и увлеченно разгадывал кроссворд.

— Двадцать один по вертикали. Орудие смертной казни в виде двух столбов с перекладиной или столба в виде буквы «Г», восемь букв…

Карандаш замер в пальцах Чикатило. Его снова начало трясти. Он бросил быстрый взгляд на лампочку — петли не было.

— Виселица, — прошептал Чикатило и проверил по клеточкам. — Подходит… Двадцать девять по горизонтали. Психическое заболевание, «расщепление личности», десять букв…

Внезапно, отбросив кроссворд и огрызок карандаша, Чикатило вскочил, попятился к стене, уперся в нее спиной и закрыл глаза.

— Шизофрения… Десять букв, — прошептал он.

Мертвая девушка лежала у кирпичной гаражной стены, в кустах среди мусора на заросшей чахлой травой земле. В стороне у дороги стояло несколько милицейских машин, «Скорая помощь». Впрочем, последняя была уже не нужна.

Возле трупа хлопотали эксперты, щелкала вспышка фотоаппарата. Тело было нещадно изрезано ножом, глаза выколоты. Поодаль, чтобы не мешать работе экспертов, стояли с мрачными лицами Витвицкий и Овсянникова. Рядом курили Липягин и Горюнов. В Батайск их вызвали, потому что манера убийства была как две капли похожа на то, что совершал Ростовский потрошитель.

Подошел эксперт. Липягин откинул недокуренную сигарету:

— Ну что там, Николаич?

— Женщина, двадцать пять, плюс-минус год. Проникающие ножевые. Глаза выколоты, отрезаны грудь и наружные половые органы. Неподалеку от трупа найдены одежда и личные вещи, — отчитался эксперт.

— Опять… — выдохнул Горюнов вместе с дымом.

— Какая это уже по счету жертва, Ира? — уточнил Липягин у стоящей рядом Овсянниковой.

— За третий десяток перешло, — мрачно отозвалась та.

Витвицкий поморщился, но смолчал. Он стоял теперь чуть в стороне ото всех, будто отгородился, наблюдал, слушал, но в разговор не вступал.

— Слушайте, какая разница, какая по счету, — сердито осадил коллег Горюнов. — Мы должны сделать так, чтобы жертв больше не было…

— Ну слава богу, — голос Липягина прозвучал саркастично, — теперь-то мы, наконец, знаем, что должны сделать! А до этого, как кутята, тыкались…

— Товарищ майор! — вскинулся Горюнов. — Держите-ка себя в руках.

— Да не рычи… — Липягин быстро растерял всю свою саркастичность и полез в пачку за новой сигаретой. — Сам на нервах. Извини.

Горюнов понимающе кивнул. Липягин закурил, примирительно протянул майору мягкую пачку с надписью «Родопи», угощайся, мол.

Стоящий в стороне эксперт откашлялся, вновь обращая на себя внимание.

— Что-то еще? — обернулся Липягин.

— По предварительным данным, смерть наступила не от ножевых ранений, — заговорил эксперт.

— А от чего? — заинтересовалась Овсянникова.

— Сейчас я не могу сказать на все сто процентов, — чуть замялся эксперт, — нужно вскрытие, но мне кажется, что погибшая была задушена.

— То есть он ее задушил, а уже потом глумился над телом? — уточнил Горюнов, раскуривая липягинскую сигарету.

— Похоже на то, — кивнул эксперт. — Есть следы волочения от дороги, но кровь только на месте обнаружения трупа. И крови очень много.

— Он приехал на машине? — внезапно подал голос Витвицкий.

— Очень может быть, — снова кивнул эксперт. — Нужно более детально исследовать место преступления.

— Машина. За гаражами в промзоне… — задумчиво произнес капитан. — Это что-то новенькое…

— Нужно опросить все наряды, работающие на въездах и выездах, патрули на вокзале. Ориентировка и фоторобот у них есть, — Горюнов повернулся к Липягину. — Эдик, займись, пожалуйста.

— Займусь, отчего же не заняться, — усмехнулся Липягин на слегка панибратское обращение.

Витвицкий снова поморщился и отошел в сторону. На лице у него было явное несогласие. Овсянникова заметила это, посмотрела на капитана с удивлением. Подошла ближе, спросила тихо:

— Виталий? Что-то не так?

— Мне кажется… — Витвицкий замялся, разозлился на себя за эту заминку и выпалил быстро и сердито на одном дыхании: — Нет. Я практически уверен — это не он. Не наш убийца.

На совещании в кабинете начальника Ростовского УВД Витвицкий сидел с тем же недовольным выражением лица, поджав губы и нервно вертя в пальцах шариковую ручку.

— …Жертва — Астафьева Валентина Павловна, одна тысяча девятьсот шестьдесят четвертого года рождения, студентка Ростовского-на-Дону института сельскохозяйственного машиностроения, — монотонно читал с листа Липягин. — Последний раз ее видели на трассе Азов — Батайск садящуюся в частный автомобиль, но ни номер, ни марку машины свидетельница в силу преклонного возраста указать не смогла.

— Значит, все же автомобиль… — задумчиво подметил Горюнов.

— Потрошитель напуган нашей активностью в электричках и на вокзалах? — предположила Овсянникова.

— Ира, давай версии потом! — оборвал Ковалев на правах начальства и повернулся к Липягину. — Продолжай.

— Известно, что в день исчезновения Астафьева отправлялась на день рождения к подруге. Была празднично одета, — продолжил майор. — После детального осмотра тела было установлено, что перед смертью девушка имела половое сношение в традиционной форме.

Липягин оторвался от протокола, отложил лист в сторону и посмотрел на Ковалева.

— Пока больше никаких свидетельских показаний или фактов нет.

— Разрешите мне? — Витвицкий решительно хлопнул рукой по столу.

Это настолько не походило на обычное поведение капитана, что Горюнов с Ковалевым переглянулись.

— Что вы хотели, Виталий Иннокентьевич? — поинтересовался майор.

Витвицкий поднялся из-за стола, как ученик на уроке, заговорил, волнуясь:

— Вы сказали, что она… потерпевшая… жертва, она ехала на день рождения. Была празднично одета. Так?

— Так, так. И что? — поторопил Липягин.

— Значит, на ней были украшения. Серьги, кольца, кулон… я не знаю… ожерелье, часики — что-то такое, — Витвицкий запнулся и оглядел присутствующих.

Офицеры смотрели с интересом.

— Я помню протокол осмотра тела, — буркнул Витвицкий под нос, смутившись от такого внимания. — Там не указано ни одного украшения.

Горюнов пристально смотрел на Витвицкого, словно бы прикидывая, насколько важны его слова. Липягин привычно усмехнулся. Ковалев повернулся к Овсянниковой:

— Ира, где протокол осмотра?

Овсянникова уже доставала документы из лежащей перед ней папки. Выудив нужную бумагу, она пробежала глазами по тексту, кивнула.

— Да, тут ничего нет об украшениях.

— А вы растете как оперативный работник, Виталий Иннокентьевич, — поддел Витвицкого Липягин.

— Нужно опросить свидетелей, домашних — в каком виде Астафьева ушла из дому, что на ней было, — Овсянникова не разделила настроение майора и вопросительно поглядела на Ковалева. — Я займусь.

— И машина, — напомнил Горюнов. — Нужно найти машину. Если потрошитель сел на колеса, он может появляться где угодно и когда угодно.

— Мы уже разослали в ГАИ и на посты рекомендации, — кивнул Ковалев. — Для ориентировки нужны приметы. Значит, работаем в этом направлении. Все свободны.

Из кабинета участники совещания выходили с разными чувствами. Витвицкий, не глядя по сторонам, протопал вперед. Овсянникова задержалась и нашла Виталия уже в вестибюле. Капитан стоял у окна и задумчиво смотрел не то внутрь себя, не то на березу, шуршащую под окном листвой.

Овсянникова подошла ближе.

— Ну что, домой?

— Ирина, это не он, — невпопад ответил Витвицкий, проигнорировав вопрос.

— В смысле? — не поняла девушка.

Витвицкий повернулся от окна и посмотрел ей прямо в глаза:

— Я уже говорил. Это не он, понимаешь? Убийца из Батайска — другой. Я уверен, но мне нужно кое-что проверить. Ты могла бы…

Он замялся, опустил взгляд, не зная, как сказать, как попросить о таком.

— Что? — с тревогой спросила Ирина.

— Ты могла бы поехать со мной в морг? — выпалил капитан на одном дыхании и снова посмотрел в глаза Овсянниковой, теперь уже просительно.

Черемушкин топил на полную. «Жигули» неслись по трассе, ветер врывался в салон через окно. Косте нравилось разгонять машину до бешеных скоростей. Было в этом что-то пьянящее. Как там в школе на литературе: «Какой русский не любит быстрой езды!» Кто это сказал?[5]

Впереди показалась автобусная остановка, на остановке стояло несколько человек. Черемушкин сбросил скорость, подъехал ближе и притормозил, разглядывая ожидающих автобуса пассажиров: пару пожилых женщин с сумками, мужика и красивую девушку с длинными волосами. Тетки и мужик были ему совершенно безынтересны, а вот девушка… Он смотрел на нее оценивающе, но, видимо, слишком долго, так как пожилые женщины заметили это и принялись о чем-то шушукаться.

Лишнее внимание было совершенно не нужно Черемушкину, и он надавил на газ. Но долго ехать не пришлось. Ему повезло, и очень скоро. У поворота на проселочную дорогу голосовала молодая женщина. Она была одета простовато, платок на голове, с чемоданчиком да и выглядела не так привлекательно, как длинноволосая девчонка на остановке, но главное заключалось в том, что она была одна. Мимо проехал грузовик, пара легковых машин — никто даже не затормозил, что тоже играло Черемушкину на руку.

Он сбросил скорость, посмотрел в зеркало заднего вида, окинув взглядом пустынную дорогу, и снова оценивающе посмотрел на женщину. Она нравилась ему куда меньше той, на остановке. Но лучше синица в руках, чем журавль в облаках, решил он для себя и остановился, проехав, правда, вперед метров пять или шесть.

Женщина подхватила чемоданчик и, обрадованно сорвавшись с места, побежала к «Жигулям». Посмотрела через приспущенное стекло на молодого интересного парня за рулем.

— В город? — спросил Черемушкин.

— Да. Подвезете?

— Садись, — кивнул Костя на пассажирское сиденье.

— А сколько возьмете? — спохватилась она.

— Договоримся.

Женщину не пришлось упрашивать. Обойдя кругом машину, она села рядом с водителем, пристроив чемоданчик в ногах, хлопнула дверцей и посмотрела на Черемушкина. Тот улыбнулся и тронулся.

«Жигули» неспешно скатились с обочины и спокойно покатили по трассе. Торопиться теперь было некуда.

— Как звать-то? — прервал затянувшееся молчание Черемушкин.

— Вера, — ответила женщина и, чуть смутившись, поправилась: — Вера Ильинична.

— Верка, значит, — фамильярно рассмеялся Черемушкин. — Доярка, поди?

Фривольный тон обидел Веру, как и предположение молодого водилы о ее профессии.

— Я в бухгалтерии работаю, в совхозе!

— А чего одета как на похороны? — поинтересовался парень настолько по-свойски, что она тут же простила ему обиду.

В самом деле, чего озлилась? Человек ей услугу оказывает. Да и одета она действительно как колхозница.

— Так это дорожная, — поспешила объяснить Вера. — Хорошую-то одежду чего зря трепать, я ее в городе поношу…

Вера развязала платок, поправила волосы. В ушах блеснули золотые сережки. Парень посмотрел на нее как-то по-новому. Ничего, пусть смотрит, а то «доярка»!

Километров через десять машина съехала с дороги на проселок, потряслась немного по ухабинам, заехала в лесочек и остановилась. Черемушкин выключил зажигание и откинулся на спинку. Вера посмотрела на него с некоторой тревогой.

— Мы не туда заехали.

— Вы не туда, а мы — туда! — рассмеялся Черемушкин. — Не боись. Это быстро.

Он смотрел на нее с ухмылкой, будто ждал чего-то.

— Чего сидишь-то? Надо тебе — иди, — не выдержала Вера. — Вон кустов сколько.

— Мне другое надо, — ухмылка на лице парня стала шире.

Он запустил руку под сиденье, пошарил и выудил бутылку водки. Сорвав фольгу «бескозырки», протянул женщине:

— Выпить хочешь?

И в этот момент до Веры запоздало дошло, куда они заехали и что нужно этому смешливому парню. Она встрепенулась, дернула ручку двери, готовая выйти из машины, но парень грубо навалился на нее, растеряв всю веселость, защелкнул стопор на двери и прижал Веру к сиденью.

— Ну-ну, не дергайся. Я ж сразу увидел, какая ты… гладкая да сладкая!

Его показавшаяся огромной лапища рванула пуговки на груди, нырнула под одежду, оттягивая лифчик. Вера попыталась отстраниться, вырваться. Но парень оказался тяжелым, наваливался всем весом, прижимал крепко, а его потная рука яростно тискала грудь.

— Пусти! — закричала она. — Руки убери!

Но он не остановился, не испугался. Напротив, ее крик, кажется, только раззадорил его.

— Помогите! Помо…

Черемушкин зажал ей рот, оборвав вопль:

— Молчи, сука!

Витвицкого потряхивало — то ли оттого, что в помещении морга было холодно, то ли от обилия укрытых простынями трупов, лежащих под синими антибактериальными лампами, то ли от всего вместе. Немолодой патологоанатом, который на правах хозяина шел впереди, остановился и посмотрел на Овсянникову:

— Астафьева третья слева. Но вы по бирке проверьте на всякий случай.

Ирина кивнула, шагнула к обозначенному телу и с невероятной, на взгляд Витвицкого, смелостью повернула привязанную к ноге бирку.

— Да, она, — подтвердила Ирина и повернулась к капитану. — Что ты хотел посмотреть?

Витвицкий медленно подошел к прикрытому трупу, в нерешительности посмотрел на простыню, затем на Ирину. Ему бы сейчас не помешала хотя бы половина ее смелости.

— Я точно не знаю, но… — он запнулся. — Когда человек долго носит украшения… Кольцо или серьги. Должны же остаться следы?

Овсянникова понимающе кивнула, решительным движением откинула простыню, достала из сумочки фонарик и принялась осматривать покрытую запекшейся кровью голову трупа. Витвицкий отступил чуть в сторону, вроде как чтобы не мешать, и стоял теперь, давя тошноту и стараясь особо не вглядываться в то, что лежит на столе.

— Виталий, вот, посмотри, — позвала Ирина.

Взяв себя в руки и подавив отвращение, капитан сделал шаг к трупу, наклонился, глядя на покрытую запекшейся кровью мочку уха, которую подсвечивала фонариком Овсянникова.

— Видишь? — спросила Ирина.

— Что это? — он смотрел на нее, лишь бы только не смотреть на труп.

— Ты был прав. У нее сережки из ушей… вырваны.

Черемушкин выбрался из машины, на ходу застегивая штаны. Место было безлюдным, и он не боялся, что его заметят.

Обойдя «Жигули», он открыл пассажирскую дверцу и за ноги потянул на себя мертвое тело Веры. Вытаскивать труп из машины было неудобно. Он дернул ее раз, другой, сильнее. Не рассчитал рывок: тело поддалось, только с неприятным звуком треснулось головой о порожек. Впрочем, Вере было уже все равно, а его волновало только, чтобы в салоне не осталось следов.

Оставив тело, Черемушкин осмотрел порог, но крови не было. Не особенно церемонясь, он снова взял труп за ноги и потащил к кустам. Столкнул его в канаву и вернулся к машине. Сейчас его более всего интересовало имущество этой доярки.

Черемушкин вытащил из салона чемоданчик, положил его на капот, щелкнул запорами. Внутри он обнаружил кучу бесполезного бабьего тряпья, туалетные принадлежности, какую-то книжку. Надо же, какие доярки образованные пошли. Среди белья нашлись женские безделушки, может — бижутерия, а может, и золотишко.

Он поспешно сунул цацки в карман: разобраться с этим можно и потом. Закрыл чемоданчик, широко размахнулся и зашвырнул его подальше в кусты. Затем достал нож и пошел обратно к телу. Осталось одно не самое сложное, но не самое приятное дело: порезать бабу на лоскуты и выковырять ей глаза, чтобы труп выглядел точно как у потрошилы. И чтобы ни один мент не догадался, что эту телку мог убить кто-то, кроме неуловимого маньяка.

Чикатило отпер дверь квартиры и шагнул через порог. Он вернулся после очередного дежурства в народной дружине, и дежурство это прошло спокойно, без новостей о том, что еще придумали милиционеры, чтобы его поймать.

Андрей Романович вошел в прихожую, запер дверь, бросил ключи на полочку у зеркала и прислушался. В доме царила нездоровая тишина.

— Фенечка, я пришел! — сказал он довольно громко, но ответа не последовало.

Чикатило повесил плащ на вешалку, скинул ботинки, влез в мягкие тапочки и пошел по коридору в сторону кухни.

— Есть кто дома? — позвал он снова.

На кухне было темно. Чикатило щелкнул выключателем и едва не вздрогнул от неожиданности. За столом сидела Фаина с печальным лицом и отсутствующим взглядом.

— Фу-у-х, напугала… — выдохнул Чикатило.

Фаина посмотрела на него так, словно вернулась из забытья.

— Фенечка, что случилось? — забеспокоился Чикатило. — Ты зачем… без света?

— Задумалась… — тихо произнесла она.

— Что-то случилось? — Чикатило сел напротив, пытаясь заглянуть жене в глаза. Фаина встала и пошла к плите. Привычными движениями зажгла газ, поставила чай-ник.

— Снова женщину убили, — пробормотала она, не оборачиваясь. — На Восточном шоссе, в леске у дороги. Тетю Галю помнишь из Батайска?

Чикатило кивнул.

— Сноха ее. Верка. Тридцать два года. Детишек у нее было трое. Изнасиловали, а потом зарезали. Деньги забрали, цепочку, кольцо.

Чикатило сидел молча, пытаясь осмыслить услышанное. Опять убили. Изнасиловали и зарезали. Но что значит «опять»? Как это? Он никого не убивал, не резал, не насиловал. Да еще и что-то забрали.

— Она в Ростов ехала, к родне, на три дня, — говорила между тем Фаина. — Представляешь? Ужас какой…

— Это… — Чикатило замотал головой, не в силах понять произошедшее. — Ужас какой… Это… Нельзя так… Я не понимаю… Нельзя!

Он затряс головой.

— Конечно, нельзя… — по-своему поняла Фаина. — Люди совсем взбесились с этой перестройкой… Ты есть будешь?

Чикатило не услышал вопроса, он так и сидел, устремив взгляд куда-то внутрь себя, продолжая дергать головой и повторять:

— Нельзя… Нельзя…

— Поэтому два последних убийства женщин в районе Батайска, на мой взгляд, выбиваются из общего ряда преступлений, которые мы приписываем потрошителю, — говорил Витвицкий.

— Что значит «приписываем»? — фыркнул Липягин.

— Я бы попросил не перебивать меня, товарищ майор! — вспыхнул капитан.

— Спокойнее, Виталий Иннокентьевич, спокойнее, — поспешил вмешаться Горюнов. — Продолжайте.

— Спасибо.

Витвицкий окинул взглядом коллег — Горюнова, Ковалева, сидящего со скептической ухмылкой Липягина, Иру, которая всем видом старалась его поддержать, — и продолжил:

— Так вот, оба этих убийства отличаются от остальных тем, что называется «корыстный мотив». Преступник — или даже преступники — не просто удовлетворяли свои сексуальные потребности, они еще и грабили жертв. Уже достоверно установлено, что у погибшей Астафьевой из ушей вырвали золотые серьги, также пропали перстень и брошка. У погибшей Брунько Веры Ильиничны забрали крупную сумму денег, обручальное кольцо и кулон. Таким образом…

— Таким образом, вы хотите сказать, что это не потрошитель? — перебил его на этот раз Ковалев. — Что он раньше никогда ничего не похищал, так? А как же тогда быть с почерком? С выколотыми глазами, с отрезанными половыми органами?

Витвицкий в волнении снял очки, принялся старательно протирать стекла:

— Это… Я считаю… Это маскировка. Чтобы всех запутать.

— Смелая гипотеза, — в голосе Ковалева прозвучал скепсис. — Товарищ Горюнов, а вы почему молчите? — повернулся он к московскому коллеге. — Виталий Иннокентьевич нас тут осчастливил, можно сказать. Что вы думаете по этому поводу?

— Пока ничего не думаю. Все эти факты нуждаются в тщательной проверке, — сдержанно отозвался Горюнов и повернулся к Витвицкому. — Но скоропалительных выводов я бы не делал. Понятно, товарищ капитан?

— Но это же факты! — вскинулся Виталий.

— Факты?! — не выдержал Липягин. — Отрезанные титьки — вот это факты! А если там колечко с пальца соскользнуло или цепочка порвалась и затерялась — это хуйня, а не факты. Прости, Ира. Я только одного не понимаю… Зачем тебе это надо, капитан?

— Что «это»? — поджал губы Витвицкий.

— Направлять следствие по ложному пути, — без обиняков выдал Липягин.

В кабинете повисла звенящая тишина. И в этой тишине Витвицкий смял свой доклад и быстро вышел. Овсянникова, бросив на Липягина уничижительный взгляд, вскочила со стула и бросилась следом.

Горюнов задумчиво посмотрел на захлопнувшуюся за ней дверь:

— Майор, опять перегнул.

Витвицкий в бешенстве выбежал из здания УВД, громко хлопнув дверью. К черту все! Сколько времени он уже здесь, сколько раз доказывал свою полезность, а все равно одно и то же: недоверие, насмешки, издевательства. Почему эти люди всегда критически относятся к любой мысли, выбивающейся из их протоколов? Особенно если мысль эту озвучил он.

— Добрый день, Виталий Иннокентьевич, — поздоровался кто-то, но он не ответил. Не заметил даже.

Он размашисто шагал прочь. Бросить все и вернуться в Москву. Прежде его здесь держал Кесаев, а теперь что? Кесаев уехал, и он уедет.

— Виталий!

Капитан обернулся. От здания за ним бежала Овсянникова. Она уже почти поравнялась с ним, он отвернулся и снова зашагал прочь.

— Виталий, подожди!

— Нет! Все, хватит! Пошли они… к черту! Я не мальчик, чтобы со мной так…

Овсянникова наконец догнала его, схватила за руку, остановила силой.

— Виталий! Ты ведешь себя именно как мальчик, причем маленький…

— Маленький мальчик — это почти тавтология… — пробормотал он обиженно.

— Уйти и всех послать — тут большого ума не нужно. Ты просто говоришь не совсем удобные для них вещи. Но по сути-то ты прав. И я уверена, и Горюнов твой, и Липягин, и даже Ковалев в глубине души это понимают. Им нужно просто все объяснить. Спокойно объяснить, с доказательствами.

— А ты? — хмуро посмотрел на нее Витвицкий.

— Что я? — не поняла Ирина.

— Ты понимаешь, что я прав?

Овсянникова улыбнулась:

— Я всегда за тебя, дурачок.

— Даже когда я не прав?

— У меня еще не было повода проверить.

Она улыбалась тепло, с какой-то материнской нежностью. Затем взяла его под руку и повела по улице, словно он и в самом деле был маленьким мальчиком.

В одиночке СИЗО было сыро и холодно. Стены, крашенные в казенные тона, лампочка под потолком в зарешеченном плафоне, койка.

На койке на спине, сложив руки на груди, укрывшись одеялом, лежал Чикатило. Со стороны могло показаться, что он спит, но это было не так.

Чикатило время от времени открывал глаза, смотрел в потолок на горящую вполнакала лампочку в сетчатом колпаке и всякий раз видел на месте лампочки свешивающуюся из-под потолка петлю.

Видение не уходило, и это нервировало. Отбросив одеяло, он вскочил с койки и принялся в раздражении ходить по камере, как автомат: туда-сюда, туда-сюда.

— Раз. Два. Три. Четыре… — бормотал он себе под нос. — Раз. Два. Три. Четыре…

Если бы кто-то наблюдал сейчас за ним, мог бы подумать, что Чикатило и вправду сошел с ума. Но за заключенным никто не наблюдал.

Точно так же он метался по своей кухне в Новочеркасске: с остекленевшими глазами, кривящимся ртом и судорожно сжимающимися пальцами. Как автомат: туда-сюда, туда-сюда. Как загнанный в угол зверь. И ему было от чего почувствовать себя таким.

Открылась дверь. Вошла заспанная Фаина в ночной рубашке.

— Андрей, ты чего тут? — спросила удивленно. — Что с тобой?

Чикатило замер и поглядел на жену невидящими глазами. Лицо его сейчас походило на посмертную маску, и от этого становилось не по себе. Фаина еще больше испугалась, когда муж вдруг, не меняя выражения на лице, сделал к ней шаг и протянул руку.

Фаина отшатнулась в страхе.

— Не надо садиться в чужие машины! — замогильным шепотом пробормотал Чикатило. — Не надо!

— Ты с ума сошел, что ли? — повысила голос Фаина. — Какие машины, ночь на дворе!

Чикатило вдруг остановился, опустил руки, взгляд его стал живым и сосредоточенным.

— Фенечка… — пробормотал он извиняющимся тоном.

— Зря я тебе про эти убийства рассказала, — рассердилась на себя Фаина. — Иди ложись. Валерьянки накапать?

Чикатило опустил голову и мимо Фаины прошаркал в коридор.

«Ты с ума сошел, что ли?» — всплыла фраза жены из глубин памяти.

Чикатило перестал мерить шагами камеру в СИЗО, остановился и забормотал:

— Ты с ума сошел, что ли? С ума… сошел…

В этой случайно всплывшей в памяти фразе было откровение.

С ума сошел!

В кабинете Ковалева было многолюдно — тут собрались все члены московской и ростовской групп, занимающиеся делом потрошителя, и другие офицеры. Не было только самого Ковалева.

Хмурый Витвицкий стоял у стены возле входной двери и смотрел поверх голов. Рядом с ним замерла Овсянникова. Гул не стихал, как бывает, когда много людей в одном пространстве вполголоса переговариваются друг с другом.

— Коллеги, а чего мы, собственно, ждем? — не выдержал, наконец, кто-то.

— Не чего, а кого! — Липягин с мрачной веселостью кивнул на стул во главе стола. — Начальство наше задерживается.

— А по-моему, оно опаздывает, — посмотрел на часы один из офицеров.

В этот момент дверь распахнулась, и все разговоры затихли сами собой. В кабинет шагнул Горюнов, за ним вошел невысокий лысеющий мужчина лет сорока пяти с лицом, на котором отражалась вечная неприязнь ко всему окружающему.

— Начальство, товарищи офицеры, никогда не задерживается и уж тем более никогда не опаздывает, — подвел итог болтовне Горюнов и прошел на свое место. — Рассаживайтесь, товарищи, рассаживайтесь.

Загромыхали стулья, сотрудники занимали свои места. Стоять остался только человек с залысинами. Он исподлобья рассматривал собравшихся, особое внимание уделяя тем, чьи любопытные взгляды ловил на себе.

— Прежде всего, позвольте вам представить нового руководителя межведомственной группы полковника Брагина Виктора Петровича, — продолжил между тем Горюнов. — Виктор Петрович назначен на место полковника Кесаева…

— Здравствуйте. — Голос у Брагина был неприятный, рокочущий. — Назначен я на свое место, и очень надеюсь, что сумею в рамках своих полномочий закончить то, что было начато до меня. С товарищем Горюновым, — он кивнул в сторону майора, — мы уже знакомы. А где полковник Ковалев?

— Александр Семенович в отпуске, — подал голос Липягин. — На той неделе возвращается.

— Что ж, пусть отдыхает, — снисходительно кивнул Брагин. — С остальными познакомимся в рабочем порядке. И давайте сразу к делу. Я ознакомился с материалами и хочу сказать без обиняков: все очень плохо. Расследование топчется на месте, новых идей нет, инициативы от сотрудников я не увидел, а главное — нет результата…

Липягин привычно наклонился к уху сидящего рядом Горюнова, шепнул доверительно:

— Да он прям Колумб! Открыл Америку.

Горюнов тонко улыбнулся в усы. Брагин же молниеносно среагировал на шепот и резко повернулся к Липягину и Горюнову. Два майора все еще улыбались, отчего неприязни на лице Брагина стало еще больше.

— Я сказал что-то смешное?! Встаньте, товарищи. Встаньте, встаньте, оба!

Липягин и Горюнов, согнав с лица улыбки, поднялись, словно школьники, недоуменно переглядываясь с остальными.

— Вы представьтесь, — обратился полковник к Липягину.

— Майор уголовного розыска Липягин.

Брагин нахмурился, но тут же нехорошо, недобро улыбнулся, словно человек, вовремя нашедший козла отпущения.

— Вот и скажите мне, майор Липягин, — произнес полковник тоном, не предвещающим ничего хорошего, — какие у вас мысли по дальнейшему ходу расследования? Два последних убийства подряд — это что?! И ведь как под копирку! Люди что скажут?! Бандитизм, скажут, завелся в стране. А милиция бездействует. Нет! Скажут — сопли жует милиция, вот как!

Горюнов поморщился.

— Виктор Петрович… — начал было он, но Брагин не дал закончить.

— Скажут и будут правы! — полковник переходил на крик. — Потому что на совещаниях у нас майоры УГРО хихикают, вместо того чтобы работать. Ну, Липягин, я жду ваших предложений.

Брагин обвел начальственным взглядом присутствующих.

— Кстати, всех касается!

Офицеры поспешно отводили глаза, конфликтовать с новым начальством никому не хотелось. Овсянникова тихонько толкнула локтем Витвицкого, ободряюще подмигнула, мол, давай скажи, это шанс!

— Хм… Гм… Можно мне? — поднялся Витвицкий.

Он уже мысленно приготовился говорить, но сказать ему не дали.

— Можно кое-кого за кое-что, — зло зыркнул на капитана Брагин. — Вы что, товарищ офицер, уставного обращения не знаете?! Имя, фамилия?

— Капитан Виталий Витвицкий. Я хотел…

— Вы хотели перебить начальника, капитан, — с новой силой накинулся полковник. — И сделали это. Сядьте! И вы, Липягин, тоже. Дисциплина у вас в группе, товарищи, отвратительная. Потому и результат такой. А мне в министерстве прямо сказали: времени больше нет! Поэтому жду сегодня до пяти часов всех участников расследования с предложениями у себя в кабинете. Всё, товарищи, все свободны. Идите работайте.

— Susanna, Susanna mon amour, — надрывался магнитофон хриплым голосом Адриано Челентано.

На столе рядом с магнитофоном стояла початая бутылка коньяка, лежала нехитрая закуска. За столом сидел полуголый нетрезвый Черемушкин и попыхивал сигаретой.

Из ванной в одной простыне вышла Алла, пританцовывая на ходу. Увидев ее, Черемушкин бросил сигарету в пепельницу, поднялся из-за стола и тоже принялся танцевать энергично и нелепо, как это обычно делают пьяные люди.

Челентано продолжал петь из магнитофона:

— Между прочим, у меня завтра день рождения! — Теперь Алла пританцовывала вокруг Черемушкина.

— И сколько же тебе стукнет?

— Целых двадцать шесть!

— Да ты старушка уже! — пьяно рассмеялся Черемушкин.

— Я тебя приглашаю в гости. Будут мои знакомые, родня…

Черемушкин резко остановился и выключил магнитофон, заставив замолкнуть любимого миллионами советских женщин итальянца. Алла тоже перестала танцевать и смотрела на него непонимающе.

— Нет, Алюсик, в гости — это я нихт.

Во взгляде девушки удивление сменилось обидой.

— Почему, Костик? Я думала — вот познакомлю тебя…

Ее обида отчего-то показалась ему забавной, и он рассмеялся:

— Мне нельзя. Я же секретный физик. Но! — Он пьяным жестом воздел вверх указательный палец. — Но у меня есть для тебя подарок. Закрой глаза.

— Вот еще, — все еще обиженно фыркнула девушка.

— Закрой, закрой, не пожалеешь! — пообещал он.

Алла нехотя закрыла глаза, принимая правила игры. Черемушкин подошел к серванту, открыл дверцу и достал серьги, те самые, что еще недавно красовались в ушах убитой им Астафьевой. Прикрыв сервант, он подошел к Алле, держа серьги перед собой.

— А теперь открывай.

Девушка открыла глаза, Черемушкин подбросил украшения на открытой ладони.

— Ап!

— Это мне? — Увидев дорогие сережки, Алла расплылась в улыбке и сразу забыла об обиде. — Серьезно?! Ой…

— Тебе, тебе, — улыбнулся Черемушкин. — Давай, мать, примерь. Ты теперь большая уже, серьезно выглядеть должна.

Алла повернулась к зеркалу, придерживая локтями простыню, вдела серьги в уши. Радостно улыбнулась и снова начала пританцовывать, напевая:

— Сюзанна, Сюзанна, Сюзанна, Сюзанна мон амур!

Простыня соскользнула на пол, но Алла не придала этому никакого значения, продолжая танцевать перед зеркалом голая, в одних серьгах.

Зрелище было возбуждающим. Черемушкин подошел, обнял ее сзади, поцеловал в шею, притянул к себе.

— Нравятся?

— Очень! — призналась Алла и тут же спохватилась немного наигранно. — Но они же страшно дорогие…

— Ерунда! Забудь. Надо — еще достану.

Он принялся прикасаться руками к ее обнаженному телу, целовать горячо и требовательно.

— Но все же, Костик, откуда? — чуть отстранилась она.

— От верблюда, — расхохотался в ответ Черемушкин, подхватил Аллу на руки и бросил на кровать.

После совещания, на котором участники расследования познакомились с «варяжским гостем» Брагиным, многим потребовалось выговориться. В лестничной курилке было шумно — оперативники делились впечатлениями.

— Ни хрена себе новую метлу из Москвы прислали… — Попыхивая «Примой», качал головой седоусый опер, помнивший еще холодное лето пятьдесят третьего года.

— Это не метла — целые грабли, — согласился с ним молодой коллега.

— Или вилы! — Засмеялся старлей, дымивший модным «Ядраном».

На лестницу вышел Липягин. Он услышал обрывок разговора, уловил общее настроение и усмехнулся.

— Нам теперь Тимур Русланович как Леонид Ильич будет вспоминаться… При нем был застой — но и колбаса была!

Оперативники рассмеялись.

Стоящий в сторонке Горюнов тоже улыбнулся.

— Про застой это ты хватил, конечно… — отметил он и подмигнул Липягину. — Но, похоже, мы теперь, как зэки на киче после смены кума, — знаем, против кого будем дружить.

По курилке прокатилась новая волна смеха.

— Хорош ржать, — осадил коллег Липягин. — Сдается мне, у нас это скоро будет смех сквозь слезы.

Витвицкий вышел из здания УВД в расстроенных чувствах. Даже на улице он не мог сдержаться, чтобы не кривить рот и не сжимать кулаки в бессильной злобе.

Его нагнала Овсянникова.

— Виталий! Постой!

Витвицкий остановился, повернулся, мрачный, недовольный. Овсянникова подошла к нему.

— Ты почему меня не дождался?

— А чего ждать, всем этим… в приемной глаза мозолить? Не вижу смысла.

— Ты доложил Брагину свои соображения по поводу ограблений на двух последних убийствах в Батайске?

— Доложил, — уныло кивнул Витвицкий.

— И?

— Он, Брагин этот, относится к широко распространенному среди начальства типажу — кипучий дурак, — с обидой сказал Витвицкий и, понизив голос, добавил: — Мне вообще кажется, что сейчас наступает эпоха таких вот людей. Очень энергичных, активных, с хорошо подвешенным языком, но неумных.

— Ты не ответил на вопрос, — нахмурилась Овсянникова.

Витвицкий снял очки, протер платком стекла.

— Нечего отвечать. Там Липягин еще был… В общем, они считают, что выделять два батайских убийства в новое дело нет никакого резона. Мол, я ошибаюсь «из-за недостатка оперативного опыта».

— Ясно… — разочарованно протянула Овсянникова. — Вот ведь гады! «Недостаток опыта…» Надо же…

Витвицкий водрузил очки обратно на нос.

— Плетью обуха не перешибешь. Ладно, пойдем. Кстати, а что ты предложила?

— Да ничего особенного, так, пустяки… Потом расскажу.

Фильм «Мэри Поппинс, до свидания!» был любим в народе не столько из-за сексапильной Андрейченко, сколько из-за песен, которые распевала вся страна. И «Тридцать три коровы», и «Жил да был брадобрей…», и «Детство наше давно прошло» мгновенно стали шлягерами.

Чикатило с интересом смотрел на экран телевизора, где танцевала и пела английская няня и ее подопечные. А вот Фаина восторгов в отношении Мэри Поппинс не разделяла.

— Какие-то фильмы стали снимать… легкомысленные. Все они вертятся, крутятся, поют все время… В стране людей убивают что ни день, а они поют!

— А надо, чтобы плакали, что ли? — резче, чем обычно, бросил Чикатило.

— Да при чем тут… Я просто вот как подумаю, что Людочка наша сейчас где-то… А вдруг к ней пристанут или в машину посадят и повезут?

— Глупости ты думаешь, Фенечка, — нахмурился Чикатило. — Почему ее в машину должны сажать? При чем тут вообще машина какая-то?

— Так этот… убийца из лесополосы который, он, говорят, на машине стал разъезжать. Увидит красивую женщину на дороге — останавливается, хватает и увозит. Насилует и убивает. Два случая уже было.

Чикатило несколько секунд сидел молча, а потом вдруг буквально взорвался:

— Дрянь ты несешь! Дрянь и ерунду! Нет никакой машины! Ерунда и бред собачий!

Чикатило вскочил, включил свет и замер перед женой, весь всклокоченный, злой. Фаина смотрела на него с удивлением и страхом.

— Ты зачем кричишь?

— Потому что это бред! Бабьи сплетни! И ты дура, что их повторяешь!

Фаина не выдержала:

— Я — дура?! А ты… Псих ненормальный! Разорался он тут… Телевизор нельзя дома спокойно посмотреть!

Фаина встала, пошла к двери.

— Все, я спать! А ты иди водички попей, может, успокоишься.

Хлопнув дверью, Фаина вышла. Чикатило проводил ее тяжелым взглядом и рухнул в кресло.

Спустя несколько часов, когда об этой внезапной вспышке было забыто и супруги легли спать, Чикатило проснулся от навязчивых мыслей и желаний.

Он встал, прошел на темную кухню, освещенную из окна уличными фонарями, налил воды, жадно выпил. Взгляд его, шаривший по кухне, упал на ящик стола. Чикатило бесшумно выдвинул ящик, достал нож, покрутил. В свете фонарей лезвие роняло тусклые блики.

Чикатило медленно поворачивал нож в руке, завороженно разглядывая его, словно пытаясь увидеть свое отражение в нержавеющей стали.

Витвицкий сидел в кресле, напротив телевизора, читал газету «Правда». Передавали выступление Горбачева. Звук был отключен, и генеральный секретарь только открывал рот и делал характерные жесты руками, которые так любили пародировать сатирики.

Часть комнаты была отгорожена шкафом, там переодевалась Овсянникова. Ее вещи висели на открытой дверце, она то и дело брала что-то, примеряла, вешала обратно на дверцу.

— Ира, тут пишут, что под основание реактора в Чернобыле заложена бетонная подушка и утечка радиации в грунтовые воды полностью исключена, — оторвавшись от газеты, сказал Витвицкий. — Могут же, когда захотят.

— Правду мы все равно никогда не узнаем, — откликнулась Овсянникова.

— Зря ты так, — не согласился Витвицкий. — Сейчас начали писать и говорить обо всем — гласность!

Горбачев на экране беззвучно разводил руками, что-то говорил, улыбался.

— А мне кажется, что «гласность» эту специально придумали, чтобы люди пар могли выпускать, — сказала Овсянникова.

— Что-то ты сегодня какая-то пессимистичная… — Витвицкий сложил газету. — А куда ты вообще наряжаешься?

Овсянникова выпорхнула из-за дверцы шкафа. На ней была очень короткая мини-юбка, чулочки в черную сеточку, модная блузка с рукавами летучая мышь, на руках пластмассовые браслетики, в ушах яркие клипсы, прическа взбита а-ля «взрыв на макаронной фабрике», на лице — очень вызывающий яркий макияж.

Ирина напевала модную песенку Алисы Мон:

Она начала пританцовывать перед Витвицким, виляя бедрами и крутя задницей.

Виталий молчал, ошарашенный таким видом и поведением.

— Ну как я вам, товарищ капитан? — игриво спросила Овсянникова.

— Ты… — Витвицкий даже задохнулся от возмущения. — Ты похожа на… падшую женщину!

— В точку! — рассмеялась Овсянникова. — Я вызываю желание, а?

Витвицкий нахмурился: он наконец все понял. Ирина развязно подмигнула:

— Ты бы остановился на трассе, увидев такую мамзель?

— Именно это ты предложила Брагину? Ловить убийц на живца?

Овсянникова, продолжая пританцовывать, кружилась вокруг Витвицкого, касаясь его бедрами, плечами, грудью.

— Да-а, именно, именно-о-о…

— И живец — это ты?

— Конечно-о-о… Ну не ты же! — Овсянникова изобразила какое-то совсем уж немыслимое в приличном обществе па, что-то из стриптиза. — Видишь, какой хорошенький живец…

— Ира, это опасно! — Повысил голос Витвицкий. — И потом — вот сядешь ты в машину, а дальше? Что ты будешь делать?

Овсянникова отступила на пару шагов, напевая:

— А дальше, дальше, дальше…

Она вдруг резким движением схватила со стола пистолет, навела на экран телевизора, где показывали аплодирующих Горбачеву людей.

— А дальше — пиф-паф. И ой-ё-ё-ё-й! — Ирина рассмеялась.

Витвицкий подошел к ней, обнял, поцеловал.

— Ира, я тебя очень люблю, — тихо сказал он. — И если с тобой что-то случится…

Овсянникова отстранилась, кинула пистолет на диван.

— Да ничего со мной не случится, Виталик, — грустным голосом сказала она. — Брагин не одобрил. У него там какая-то своя версия по поводу убийств в Батайске появилась.

— Иди сюда, — Витвицкий привлек ее к себе, прижал, еще раз поцеловал. — Что ни случается, все к лучшему.

Полковник Брагин любил совещания и собрания трудового коллектива. На этих мероприятиях он мог в полной мере продемонстрировать свое, как он считал, лучшее качество — умение долго и солидно говорить.

Вот и очередное совещание группы, работающей по делу потрошителя, Брагин начал с того, что громко, хорошо поставленным голосом сообщил всем собравшимся:

— Я проанализировал все ваши предложения, товарищи, и, несмотря на их, так скажем, разновекторность, обнаружил несколько весьма перспективных направлений для работы.

По кабинету пробежал легкий шум, офицеры переговаривались, пытаясь угадать, что решит новое начальство.

Брагин повысил голос:

— Но это не значит, что сейчас произойдет некое чудо и нам на блюдечке с голубой каемочкой, как об этом писали классики, преподнесут убийцу. Впереди большая работа. Михаил Сергеевич Горбачев еще весной ясно и четко обозначил…

Он взял со стола лист, начал читать:

Сделав паузу, Брагин глотнул воды из стакана, оглядел всех и продолжил:

— Так вот, товарищи, всем нам требуется перестройка в методах нашей работы. С этого и начнем. Вопросы есть?

— Есть, Виктор Петрович, — неожиданно отозвался Горюнов. — Что конкретно вы предлагаете?

Брагин нахмурился, но ответил быстро и уверенно:

— Конкретно я предлагаю переосмыслить весь накопленный нами материал и объединить его в некий информационный блок, на базе которого мы все сможем оперативно вычленять и использовать любую, я подчеркиваю, товарищи, любую необходимую информацию.

— А по ходу расследования? — спросил Липягин, не глядя на полковника.

— Ну, товарищи, такие вопросы нужно решать уже в рабочем порядке, — недовольно поморщился Брагин. — Мой опыт подсказывает, например, что трупы на двух последних убийствах — там, где похитили украшения и деньги, — могли обобрать лица без определенного места жительства. Вот на этой версии и нужно сосредоточиться в настоящий момент. Все, идите работайте.

Офицеры поднялись, двинулись к выходу. У многих на лицах было разочарование — они явно ожидали от собрания большего.

Выйдя в коридор, Липягин нагнал Горюнова, поравнялся, посмотрел, как бы спрашивая — что думаешь?

— Балабол, — тихо сказал Горюнов.

Липягин протянул Горюнову ладонь — отбить пять, как в баскетболе, кивнул в сторону кабинета, где остался Брагин.

— Птица-говорун, — сказал Липягин.

Горюнов усмехнулся, хлопнул ладонью по руке Липягина. Оба засмеялись, довольные тем, что мыслят в одном направлении.

— Может, пивка вечерком дернем? — спросил Горюнов. — Я одного дедка на рынке нашел, он таких вяленых лещей продает…

— С радостью, да не могу, — Липягин развел руками. — Шеф сегодня из отпуска прибывает, надо встретить. Он еще не знает, какой «подарочек» тут его ждет…

Полковник Ковалев вернулся с отдыха посвежевшим, бодрым. Он выбрался из служебной «Волги» возле здания УВД, подал руку Липягину, тот сжал ее, как клешнями:

— С прибытием, Александр Семенович!

— Здравствуй, Эдик. — Ковалев ответил на рукопожатие. — Ты чего так жмешь?

— Прости, задумался. — Липягин развел руками. — А ты прямо как новенький. Хорошо отдохнул?

— Ну как сказать отдохнул… С семьей — это разве отдых? Это работа сверхурочно!

Оба рассмеялись, закурили.

— Сорока на хвосте принесла — из Москвы нового начальника прислали с широкими полномочиями? — спросил Ковалев.

— Там такой барбос — пиздец всему, — хмыкнул Липягин. — Язык подвешен, будь здоров. Про перестройку и прочее речи задвигает не хуже Горбачева.

— И это тоже слышал. Поэтому я пока в сторонке постою, посмотрю. Древние китайцы что говорят? — Ковалев иронично улыбнулся.

— Что?

— Хочешь, чтобы тигр упал в яму, — дай ему подойти к ее краю. — Ковалев выкинул окурок.

Липягин рассмеялся.

— Но поручкаться мне с ним придется, конечно, — продолжил Ковалев. — Ты узнай, когда он свободен, и доложи. Я буду у себя. А вечерком с Олей давайте к нам: посидим пообщаемся, про море расскажем.

— Обязательно! — заверил начальника Липягин.

Зал суда, как обычно, был полон народа. Люди выглядели угрюмо, сосредоточенно, даже деловито. Первые эмоции уже схлынули, и теперь на лицах многих читался мрачный интерес: когда и чем это закончится?

Чикатило сидел в своей клетке, шарил взглядом по потолку, по стенам, по полу, старательно не встречаясь глазами ни с кем в зале. По его лицу блуждала кривая ухмылка, и со стороны казалось, что он нетрезв либо не в себе.

Вошел секретарь, объявил дежурно:

— Встать! Суд идет!

Собравшиеся вразнобой поднялись с мест, сидеть остался только Чикатило. Он словно бы не слышал голоса секретаря.

— Подсудимый! — Секретарь повысил голос. — Встаньте! Проявите уважение к суду!

Чикатило продолжал шарить взглядом по потолку, кривил губы и словно бы не слышал. Из зала закричали, задыхаясь от ненависти:

— Встань, сука!

— Встань, пидор!

— Тварь, блядь! Встал бегом!

Чикатило продолжал сидеть и озираться.

Поднялся шум, отдельные выкрики слились в общий рев. В этот момент вошел судья, прошел на свое место, сел.

— Порядок в суде! Тишина! Тишина! — прокричал судья, но люди не унимались. Сказывалось накопившееся за предыдущие заседания нервное напряжение, требовавшее выхода.

Чикатило продолжал сидеть. Люди в зале покидали свои места, пробираясь между рядами стульев в сторону клетки. Охранники, растерянно переглядываясь, взялись за оружие. В зале стоял крик и мат, словно началась драка.

Судья поднял папку с делом и с силой ударил ею о стол — звук, похожий на пушечный выстрел, перекрыл все.

— Внимание! — рявкнул судья, и в зале стало тихо. — Если порядок не будет восстановлен, я прикажу очистить зал! Заседание будет идти при закрытых дверях.

Люди, словно опомнившись, умолкли, нехотя стали возвращаться на свои места, ворча, рассаживались.

— Подсудимый, — обратился судья к Чикатило, — почему вы не встали?

Чикатило перестал блуждать взглядом по стенам и потолку, повернулся и посмотрел на судью.

— Что?! А? — спросил он, старательно изображая человека, находящегося в пустой комнате. — С кем я говорю?

— Подсудимый Чикатило! — голос судьи зазвенел. — Вы меня слышите?

— Кто здесь?! — завертел головой Чикатило.

В зале снова зашумели, судья зыркнул на секретаря, но тот лишь виновато развел руками — а что я могу сделать?

Ковалев разговаривал по телефону, когда к нему в кабинет вошла, предварительно постучав, Овсянникова.

— Да, и пусть усилят патрулирование в районах остановок, промзон, магазинов, заброшенных строений, — говорил в трубку Ковалев. — Всех задержанных обыскивать и тщательно опрашивать…

— Мне позже войти? — спросила Ирина.

Ковалев отрицательно помотал головой, указал на стул, зажал трубку ладонью, прошипел:

— Садись! Я сейчас…

Овсянникова села, сложила руки на столе, как школьница.

— По результатам — сразу мне, ясно? Да, мне лично, напрямую. Работайте.

Ковалев закончил разговор, положил трубку, кивнул Овсянниковой:

— Привет. Очень хорошо, Ирина, что ты зашла.

— Александр Семенович, я по поводу версии капитана Витвицкого, — сразу взяла быка за рога Овсянникова.

— А сам он что, шибко гордый? — нахмурился Ковалев.

— Ну не шибко… — растерялась старший лейтенант.

— Но гордый. Понял. Скажу так: версию его знаю, но не согласен с ней. Поняла?

— Да почему не согласны-то?! — в сердцах воскликнула Овсянникова. — Ну слепому же ясно, что это не наш убийца! Вот я принесла, копия заключения судмедэкспертизы… — Она достала из папки несколько листов бумаги. — И характер надрезов, и способ нанесения ударов… В обоих случаях в Батайске он схожий, но отличается от остальных случаев. И главное — украшения и деньги! Потрошитель никогда не грабил жертвы, у него другая психология…

— Стоп! — жестко прервал ее Ковалев. — Когда я слышу слово «психология», я хватаюсь за пистолет. Но ты верно уловила суть — украшения и деньги. Это главные улики по батайским убийствам. Новое московское начальство хорошую версию выдвинуло: трупы обобрали местные бичи. Я только что с Батайском говорил, ты слышала. Так что собирайся и дуй к ним. Обойдешь все свалки, все подвалы, все блат-хаты, но без бирюлек, которые они с трупов сняли, не возвращайся, поняла?

— Но Александр Семенович… — растерянно пролепетала Овсянникова, которая представляла себе итог разговора совсем иным.

— И как найдешь — сразу ко мне, пулей! — отрезал Ковалев. — Утрем москвичам нос по самые помидоры. Свободна!

Чикатило все так же вертел головой, кривил губы, словно бы пытаясь понять, что за голоса он слышит. В зале стоял шум, и судья уже хотел приостановить заседание:

— Подсудимый Чикатило, я в последний раз вас спрашиваю: вы будете отвечать на вопросы суда?

— Кто это говорит? А?! — Чикатило комично выдвинул ухо между прутьев решетки.

— Дурачка валяет, сука! Под психа косит! — закричали из зала.

Первым терпение лопнуло у прокурора. Он встал, ударил кулаком по столу и пробасил:

— Довожу до сведения суда и подсудимого, что по нашей просьбе специальная комиссия Научно-исследовательского института общей и судебной психиатрии им. Сербского провела судебно-психиатрическую экспертизу подсудимого Чикатило Андрея Романовича. У нас есть представитель института, врач-психиатр товарищ Очаков. Сейчас он зачитает заключение комиссии. — Прокурор повернулся к невысокому, полноватому мужчине лет сорока пяти, кивнул. — Прошу вас.

Чикатило перестал блуждать взглядом по потолку, он внимательно, даже оценивающе посмотрел на Очакова; в глазах Чикатило появилась злоба.

— После проведения всесторонних исследований, — заговорил Очаков чуть хрипловатым голосом, и в зале сразу стало тихо, — комиссия пришла к заключению, что Чикатило Андрей Романович хроническим психическим заболеванием не страдает…

В зале опять зашумели. Чикатило встал со своего места, сузив глаза, с ненавистью посмотрел на Очакова и вцепился в прутья решетки.

— В подростковом возрасте на фоне явлений психического инфантилизма у испытуемого появились нарушения полового развития, которые выражались в нарушении биологической базы сексуальности, ослабленном половом влечении, недостаточности эрекции… — продолжал читать заключение Очаков.

— Ложь! Это ложь! — закричал Чикатило, кривя лицо.

— Подсудимый! Помолчите! — оборвал его судья.

— Я… Я не… — Чикатило попытался что-то сказать, но судья снова перебил его:

— Сядьте!

— Продолжайте, пожалуйста, — сказал Очакову прокурор.

Тот кивнул, вернулся к тексту:

— Спасибо. Таким образом, в дальнейшем у испытуемого на фоне явлений нарушения гетеросексуальной адаптации произошло формирование сексуальных перверсий, которые на ранних этапах, до тысяча девятьсот семьдесят восьмого года, проявлялись частичной реализацией садистических фантазий на педоэфебофильных объектах, эпизодах фроттажа и вуайеризма.

Чикатило замер, сел, опустил голову. Очаков продолжал:

— Однако указанные особенности психики при отсутствии продуктивной психопатологической симптоматики, болезненных нарушений мышления, памяти, интеллекта и сохранности критических способностей были выражены не столь значительно и не лишали Чикатило во время совершения инкриминируемых ему деяний способности отдавать себе отчет в своих действиях и руководить ими.

Чикатило прикрыл глаза. Голос Очакова звучал все глуше, как сквозь вату.

Чикатило шел по тропинке через кусты, за ним с озабоченным видом спешил мальчик лет десяти-двенадцати. Чикатило говорил на ходу, часто оглядываясь через плечо на мальчика, проверяя — заинтересован ли он, верит ли, не сорвется ли:

— Я, главное, сразу-то не понял, что это, а потом присмотрелся — самолетик в кустах застрял, авиамодель. Я авиамоделизмом в детстве занимался, но мы только планеры делали, — частил Чикатило.

Мальчишка на беду свою верил.

— А самолет точно с моторчиком? — уточнил он.

— Сто процентов! — заверил его Чикатило. — Там даже масло разлилось немного, я ботинок испачкал, видишь? Иду, смотрю — лежит. Запускал кто-то, а он улетел.

— Вы сказали — Ил-2?

— Ну мне так показалось. Он зеленый весь, а пропеллер красный. Красивая модель. Мне-то не нужно, а тебе пригодится. Тебя как зовут, кстати?

— Валера. Валерий то есть, — солидно уточнил мальчик.

— И давно ты авиамоделизмом занимаешься, Валерий? — облизывая губы, спросил Чикатило.

— Два года уже, — сказал Валерка и гордо добавил: — Мы с пацанами модель Пе-8 строим.

— Молодцы какие, — похвалил Чикатило. — И в машины чужие не садитесь, надеюсь?

— Нет, не садимся, — Валерка недоуменно пожал плечами. — А скоро мы придем?

Чикатило остановился, огляделся, потом обернулся и посмотрел на мальчика.

— Пришли, все.

В следующую секунду он бросился на Валерку, схватил и потащил в кусты. Затрещали ветки, послышался отчаянный крик мальчика:

— Вы что?! Пустите! Не надо! Вы… Ты… Дурак! Ненормальный!

Чикатило зажал мальчику рот. Некоторое время были слышны звуки борьбы, возня, а потом все стихло…

Спустя полчаса, или около того, из кустов выбрался Чикатило в помятой, кое-где испачканной землей одежде. В руках его был окровавленный нож, прихваченный с кухни.

Чикатило вздрогнул, отгоняя воспоминание. У него в ушах все еще звучал голос убитого мальчика Валеры: «Дурак! Ненормальный!»

Постепенно через этот голос пробился голос Очакова:

— Поэтому Чикатило, как не страдавшего какими-либо психическими заболеваниями и сохранявшего способность отдавать себе отчет в своих действиях и руководить ими в отношении содеянного, следует считать вменяемым.

Чикатило посмотрел на Очакова. В его глазах появилось понимание того, что он должен сейчас сделать.

— Выявленные индивидуально-психологические особенности Чикатило не оказывали существенного влияния на планирование и реализацию непосредственно криминальных действий… — читал Очаков.

Глаза Чикатило остекленели, он начал что-то шептать.

— …О чем свидетельствует дифференцированность его поведения. Он избирательно подходил к выбору объекта, учитывал специфику обстановки, в соответствии с этим корригировал свои действия. По своему психическому состоянию Чикатило также может отдавать себе отчет в своих действиях и руководить ими.

— Ангел сказал… — негромко произнес Чикатило.

— Таким образом, в применении принудительных мер медицинского характера он не нуждается. — Очаков дочитал заключение до конца и добавил: — Заключение сделано двадцать пятого октября одна тысяча девятьсот девяностого года, председатель комиссии доктор медицинских наук, профессор…

Чикатило резко встал в клетке и заорал, выпучив глаза:

— Ангел сказал… Я дурак! Я ненормальный!

В зале опять поднялся шум. Чикатило в клетке уже бился в падучей, орал, брызгая слюной, раздирал ногтями лицо.

— Я ненормальный! Я дурак! Так ангел сказал!

Очаков растерянно смотрел на Чикатило, затем перевел взгляд на судью. Судья сделал успокаивающий жест, сказал громко, перекрывая шум и крики:

— В заседании объявляется перерыв. — И кивнул секретарю: — Вызовите подсудимому врача!

Чикатило сидел на нарах в своей камере и задумчиво смотрел на зарешеченную лампочку, словно снова увидел там петлю. За дверью, где-то вдалеке, раздался лязг железа, шаги. Они приближались.

Чикатило перевел взгляд на дверь, скривил лицо в наигранном безумии. В двери открылось окошечко. Чикатило подскочил к нему. Невидимый охранник выставил миску с баландой. Чикатило сменил оскал безумца на блаженную улыбку, взял миску, заглянул в окошечко, просюсюкал:

— Спасибо, ангел.

— Все под дурика косишь? — усмехнулся оттуда охранник. — Зря стараешься, тварь. Не поверят.

— Спасибо, ангел, — продолжая улыбаться, повторил Чикатило.

Окошко закрылось. Чикатило вернулся на нары. Он снова выглядел абсолютно вменяемым и, задумавшись, принялся за еду.

Зал заседаний суда постепенно заполнялся людьми. Среди прочих вошел сюда и светловолосый молодой человек с короткострижеными усами. Его звали Вадим Клепацкий, он присутствовал на заседаниях по делу Чикатило уже не первый раз и обычно был спокоен, но не сегодня.

В этот раз в зал молодой человек вошел, воровато озираясь. Проходя мимо пустой клетки, замер на долю секунды, но тут же двинулся дальше, украдкой сунув руку в карман куртки.

Как правило, Клепацкий занимал место в конце зала. Теперь же, вопреки обыкновению, он устроился в первых рядах, поближе к клетке, и глядел, как люди заполняют зал, рассаживаются.

Вскоре в клетку завели Чикатило. Молодой человек внимательно следил за ним, не упуская ни единой детали.

— Встать! Суд идет! — возвестил секретарь.

Люди в зале поднялись с мест. Клепацкий встал вместе с остальными. Вместе с остальными сел.

Зал заседания суда был полон настолько, что яблоку негде упасть. Люди сидели, стояли в проходах и возле стен. На возвышении, за столом в креслах с высокими спинками в окружении адвоката и прокурора восседал судья. Обычно Клепацкий ловил каждое его слово, но сегодня молодой человек был рассеян и упускал половину сказанного, будто волновало его теперь совсем другое. Он смотрел на клетку и беспокойно шевелил пальцами сложенных на коленях рук.

— Подсудимый, среди ваших жертв двадцать один мальчик. — Голос судьи звучал глухо и неприязненно, несмотря на то, что суду полагается быть беспристрастным. — Почему вы так часто выбирали мальчиков?

— Мне было все равно, — лениво отозвался подсудимый. — Я и женщинам предложения делал.

Клепацкий неотрывно глядел на клетку.

— В материалах дела сказано, что вы вырезали у своих жертв органы. Как поступали с вырезанными органами после?

— Разбрасывал по дороге, затаптывал, смешивал с грязью — ничего не соображал. — Человек в клетке сказал это обыденным тоном.

В зале стояла гнетущая атмосфера. Люди — в большинстве своем родственники жертв — были подавлены и обозлены, и ответы подсудимого еще сильнее будоражили их.

— А вещи жертв? Деньги, часы, украшения?

Человек в клетке в одно мгновение оживился и вскочил в праведном гневе.

— Конечно, выбрасывал, втаптывал в землю! — затараторил он возмущенно. — Я вам не жулик какой.

Клепацкий неотрывно глядел на Чикатило. Медленно, чтобы не привлекать внимания, он сунул руку в карман куртки.

— Вы никогда не задумывались, что жертвам больно? Неужели, убивая мальчиков, ни разу не подумали о своем сыне? Не вспоминали о нем? — спросил судья.

Но подсудимый уже не слушал, его оскорбило предположение, что он мог позариться на чужие вещи.

— Я не вор какой-нибудь! — негодовал он, игнорируя новые вопросы судьи. — Я честный человек!

— Повторяю вопрос…

— Я пришел сюда на свои похороны! — не унимался человек в клетке, перебив судью. — Все меня ненавидят! А вы успешно сами себе вопросы задаете и сами на них отвечаете. Оставьте меня в покое…

Клепацкий стиснул челюсти. Рука его сжала что-то в кармане куртки. Он вынул из кармана руку с крепко зажатым в кулаке куском ржавой арматуры длиной сантиметров пятнадцать. Один край арматуры был грубо заточен.

По залу прошел ропот, но подсудимого это, кажется, нисколько не взволновало. Он бормотал теперь что-то мало разборчивое под нос и суетливыми движениями расстегивал рубаху на груди.

Ропот усилился. Судья похлопал ладонью по столу, призывая всех к порядку. Но остановить недовольство в зале было уже не так просто. Да и человек в клетке повысил голос настолько, что теперь значение его невнятного бормотания прояснилось — это были слова «Интернационала»:

Подсудимый кричал уже в полный голос, распахивая рубаху на груди:

— Закройте рот, подсудимый! — повысил голос судья. — В газетах пишут, что вы ненормальный! А вы — нормальный!

Словно пытаясь оспорить это утверждение, подсудимый спустил штаны, раскинул в стороны руки и застыл перед судом со спущенными штанами и обнаженным членом.

Напрасно судья стучал по столу, призывая к порядку. Люди в зале возмущались, а тот, кто вызвал это возмущение, продолжал кричать:

Клепацкий поспешно убрал кусок арматуры обратно в карман.

Под негодующие крики конвоиры выволокли наконец подсудимого из клетки, завернули ему руки за спину и потащили к расположенной рядом лестнице, которая уходила вниз, во тьму, словно в преисподнюю.

Человека из клетки увели по ступеням, затих где-то далеко внизу «Интернационал», но в зале спокойнее не стало. Люди были раздражены.

А Клепацкий смотрел и смотрел с ненавистью на пустую клетку. Наконец он вынул руку из кармана. Пальцы молодого человека нервно подрагивали, выдавая пережитое напряжение.

Овсянникова и Витвицкий вышли из здания УВД и не спеша двинулись к автобусной остановке, разговаривая на ходу.

— Завтра снова поеду в Батайск, — сказала Ирина.

— Почему ты? — удивился Витвицкий.

— Потому что уже впряглась. Потому что инициатива наказуема. Потому что так начальство сказало. Теперь загоняют поездками.

— Я бы предложил тебе отказаться, но ты ведь не откажешься, — нахмурился Витвицкий.

Овсянникова улыбнулась:

— Вы удивительно проницательны, товарищ капитан.

— В каком смысле? Почему?

— Потому что в нашей работе долг выше личных желаний. А со мной все совсем плохо — я, помимо чувства долга, еще и работу свою люблю.

Витвицкий остановился.

— И долго так будет продолжаться?

— В смысле? — не поняла Овсянникова.

— В прямом. Я просто хочу знать: если мы поженимся, мне что, придется делить тебя с работой и долгом?

Овсянникова посмотрела на Витвицкого, чуть улыбнулась.

— Это ты мне так сейчас предложение делаешь?

Витвицкий стушевался.

— Я гипотетически…

— Ну если гипотетически, — Ирина рассмеялась, — тогда я тоже хочу знать: мне ведь придется делить тебя с твоей наукой?

— Я ведь все время с тобой. Даже когда не рядом.

— Я тоже. — Овсянникова взяла его за руку. — Поедем ко мне?

— Лучше ко мне, в гостиницу. Мне надо поработать, а все материалы в номере, и…

Витвицкий осекся.

— В гостиницу не поеду, — покачала головой Ирина. — Надо отоспаться, двое суток на ногах, а на чужих кроватях я плохо сплю.

Подъехал автобус. Овсянникова коротко поцеловала Витвицкого в щеку, пошла к дверям.

— Ты обиделась? — спросил ее в спину Виталий.

Она обернулась уже на ступеньках и ответила неожиданно весело:

— Если только на гипотетическое предложение.

Двери с шипением закрылись, автобус уехал. Витвицкий в одиночестве остался на остановке — нескладный, неприкаянный, словно пугало на огороде осенью.

Он отправился в гостиницу и сел за работу, чтобы отвлечься и как-то избыть неприятное послевкусие разговора с Ириной. Работа не шла, Витвицкий все время отвлекался по мелочам, злился на себя, на то, что ляпнул, не подумав, на ситуацию в целом…

Поток его рефлексии прервал стук в дверь. Витвицкий взглянул на часы и бросился к дверям, улыбаясь, уверенный, что пришла Овсянникова. Но улыбка сошла с лица капитана, когда он распахнул дверь: на пороге стоял Горюнов.

— Судя по этому театру мимики и жеста, ты ждал свою пассию, а не меня.

Витвицкий вспыхнул, но Горюнов успокаивающе выставил перед собой ладони:

— Простите, совсем забыл. Вы ждали.

— Что вам нужно, Олег Николаевич? — мрачно спросил Витвицкий.

— Зайду?

Витвицкий замялся, но Горюнов не собирался миндальничать.

— Ну, не тяни, Виталий Иннокентьевич. Поговорить надо.

Витвицкий вздохнул, отступил, сделал приглашающий жест. Горюнов вошел, окинул взглядом номер — с прошлого его появления здесь мало что изменилось.

Подойдя к столу, майор по-хозяйски сдвинул документы, не обращая внимания на поджатые губы Витвицкого, выставил на стол плоскую бутылку коньяка, взял с полки два стакана, поставил рядом с бутылкой и сел.

— Я не пью, — сухо сказал Витвицкий.

— А я выпью, — хмыкнул Горюнов, взял стакан, дунул, чтобы избавиться от пыли, которая могла в нем осесть, налил на два пальца, посмотрел через коньяк на Витвицкого. — Радуетесь своей сегодняшней победе над начальственной непробиваемостью?

Тот покачал головой:

— Нет. То, что батайские убийства совершил не наш потрошитель, для меня было очевидно. Признание этого факта руководством к поимке преступника нас не приближает. Меня сейчас куда больше занимает другой вопрос.

Горюнов покрутил стакан с коньяком в руке.

— Какой же?

— Если батайские убийства не наши, выходит, что наш потрошитель до убийства мальчика не убивал около года.

— Вас интересует, почему он не убивал? — спросил Горюнов.

— Да. А еще больше, почему он начал убивать снова.

Горюнов сделал глоток, поставил стакан, вытер усы.

— Вы задаете верные вопросы, Виталий Иннокентьевич. Только двигаетесь в одном направлении, не оглядываясь по сторонам.

— Это плохо? — нахмурился Витвицкий.

— Как знать. — Горюнов пожал плечами, допил коньяк. — Вот вы не задумывались, например, почему Брагин так резко переменил свое отношение к вашей версии?

— Может быть, потому, что он все же неглупый человек, а я был убедителен?

Горюнов невесело рассмеялся.

— Это он вам так сказал? Да нет, Виталий Иннокентьевич, он все же человек неумный, и, если упрется, никакие аргументы его не убедят.

— Не понимаю, к чему вы клоните.

— Брагин свое отношение к вам поменял исключительно внешне, ему так начальство приказало, — веско сказал Горюнов. — А внутри он вас ненавидит, потому как вы его прилюдно унизили. Ну вы же психолог. Ковалева вон в свое время насквозь прорентгенили, а тут… Или личное отношение и дружеская улыбка вам глаза застят?

Витвицкий вздохнул, подошел к окну, заложил руки за спину.

— Между психологией и интригой, Олег Николаевич, большая разница, — сказал он после паузы. — В основе психологии — факты. А вы опять затеваете какую-то непонятную игру.

— Никакой игры, Виталий Иннокентьевич. Только факты, — улыбнулся Горюнов, достал из внутреннего кармана пиджака удостоверение в красной обложке, протянул Витвицкому.

Витвицкий открыл корочки, прочитал вслух: — Комитет государственной безопасности СССР. Горюнов Олег Николаевич, майор, — после чего вернул удостоверение Горюнову, посмотрел на него выжидательно. — И давно вы в Комитете?

— Вы же не думали, что Государственная безопасность пустит дело такого масштаба на самотек. Нужен был контроль. Нужен был куратор. Вот он, перед вами, — Горюнов чуть театрально склонил голову.

Витвицкий сглотнул, посмотрел на бутылку.

— Так что, Виталий Иннокентьевич, выпьете? — поинтересовался Горюнов.

Витвицкий кивнул, принял у Горюнова стакан с коньяком, тихо спросил:

— Почему же вы решили рассказать мне об этом теперь?

— Потому же, почему дал полный расклад по твоей версии в Москву. Потому что Брагин — паршивое назначение, на которое я не могу повлиять. А твоя позиция мне кажется перспективной.

Витвицкий вертел стакан с коньяком, обдумывая услышанное, затем сел, отставил коньяк, посмотрел на Горюнова.

— И что дальше?

— Работать будем, что же еще, — усмехнулся тот, наливая себе.

Спустя час на столе стояла практически пустая бутылка и два стакана, в одном из которых янтарно поблескивал так и не выпитый Витвицким коньяк. Горюнов, прощаясь, сказал:

— На всякий случай: об этом нашем разговоре знать никому не стоит.

— Я понимаю, — кивнул Витвицкий.

— И не раскисай, капитан. Непробиваемой глупости кругом полно. Просто помни, что ты не один против всех, и не трать силы впустую.

Горюнов протянул Витвицкому руку. Капитан искренне ответил на рукопожатие.

— Олег Николаевич, я хотел… То есть я должен…

— А вот извиняться передо мной не надо, — Горюнов хлопнул Витвицкого по плечу.

— Спасибо.

— Бывай, капитан. Но не расслабляйся. Брагин просто так тебе это не оставит, помяни мое слово.

Горюнов вышел. Витвицкий закрыл за ним дверь, вернулся к столу, взял свой стакан с так и не выпитым коньяком, походил с ним от стола к окну и обратно, о чем-то напряженно размышляя. Спохватившись, пошел в ванную комнату, вылил коньяк в раковину и тщательно вымыл стакан.

Овсянникова приехала в Батайск к десяти и в начале одиннадцатого уже была в кабинете старшего лейтенанта Куликова, который вел дело.

— Ирина Алексеевна, доброе утро. Все знаю. Уже звонили, сказали, что дело вы у нас не заберете. Но я рад вашему участию, — улыбнулся грузный Куликов, поднимаясь из-за стола.

— Попробуем поработать вместе, — кивнула Овсянникова. — Что нового?

Куликов указал на стул напротив, сел, развернул к Овсянниковой раскрытую папку с делом.

— Ничего особенного. Свидетельские показания товарищей из лесхоза, которые нашли тело. Еще пришел развернутый отчет по трупу.

Овсянникова взяла отпечатанный на машинке отчет экспертов, пробежала глазами.

— По характеру ножевых вы и так все знаете, — продолжил Куликов. — Девушку убили в другом месте. Тело привезли и выбросили несколько дней назад. Из интересного, обратите внимание, на теле и остатках одежды обнаружены следы краски бежевого цвета и волокна овечьей шерсти.

— И краска автомобильная, — кивнула Овсянникова.

— Тело могли везти в багажнике, и тогда это краска с внутренней стороны багажника.

— А овечья шерсть? Вряд ли убийца перевозил в том же багажнике овец, — сказала Овсянникова.

— У вас ведь нет своей машины? — неожиданно спросил Куликов.

Овсянникова отрицательно покачала головой.

— Автомобилисты часто используют чехлы, чтобы не портить сиденья. Чехлы бывают разные, в том числе из овечьей шерсти, мохнатые такие. Очень модно сейчас, — объяснил Куликов.

— Что еще раз подтверждает, что наш убийца либо частный автовладелец, либо имеет отношение к автомобильной отрасли? — прищурилась Овсянникова. — Стоит проверить все предприятия автотранспорта.

— Обижаете, товарищ старший лейтенант, — улыбнулся Куликов. — Мы здесь провинциалы, конечно, но не дураки. Уже проверяем.

Начальник батайской автобазы Тихонов был недоволен. Вместо того чтобы нормально работать, ему пришлось заниматься совершенно зряшным, с его точки зрения, делом: общаться с милицией.

Тихонов шагал вдоль боксов с машинами, то и дело поглядывая на белобрысого лейтенанта, фамилию которого он сразу забыл, помнил только имя — Николай.

— Помещение я вам выделю, — бубнил Тихонов. — Опросите, кого посчитаете нужным. Только зря вы так. У нас контингент приличный. Впустую время потратите.

— Разберемся, — кивнул Николай.

В стороне было припарковано несколько легковушек. Среди них выделялись ухоженные «Жигули» Черемушкина. Николай остановился, подошел ближе, заглянул в салон. На передних сиденьях белели чехлы из овчины.

— А это чей жигуль? — поинтересовался милиционер.

Начальник автобазы поморщился.

— Механика нашего. Кости.

— Неплохо у вас механики получают. Можно с ним поговорить?

Тихонов еще более скривился — милицейский визит явно затягивался — и молча указал на один из боксов, мол, прошу.

Черемушкин в рабочей одежде сосредоточенно гремел инструментом под капотом ЗИЛа.

— Черемушкин! Костя! — окликнул его слесарь, заходя в бокс.

Черемушкин дернулся, ударился головой о капот ЗИЛа, матернулся.

— Что такое?

— К начальству тебя вызывают. Срочно, — сказал слесарь, подходя к верстаку.

Черемушкин вытер руки ветошью, спрыгнул на землю.

— Что за срочность такая, Мишаня?

— Не знаю, — пожал плечами слесарь. — Менты там приехали. Тобой интересовались. В конторе ждут, в учебном классе. Ты это… натворил чего?

Черемушкин бодро хлопнул коллегу по плечу.

— Мишаня, я бы и захотел — не натворил. Когда? Дом — работа, работа — дом.

И не глядя сунув ветошь в руки слесаря, Черемушкин уверенным, широким шагом двинулся к воротам бокса. Впрочем, как только он вышел, вся его уверенность и напускная веселость исчезли, как с белых яблонь дым. Глаза Черемушкина забегали, ладони сделались влажными. Он закусил губу, лихорадочно соображая, на чем прокололся.

Войдя в контору, он остановился в коридоре у двери с табличкой «Класс инструктажа водителей и старших машин», достал из кармана обручальное кольцо, надел на палец, коротко постучал и распахнул дверь.

— Здрасьте. Вызывали?

— Здравствуйте. Гражданин Черемушкин Константин Геннадьевич? — спросил Николай, указывая на стул возле своего стола.

— Так точно, — весело ответил Черемушкин и несколько развязно уселся, закинув ногу на ногу.

— Автомобиль «ВАЗ-2103» бежевого цвета ваш внизу стоит?

— Мой, — кивнул Черемушкин. — А что такое? Вы из ОБХСС[7], что ли?

— Вопросы задаю я, Константин Геннадьевич, — посуровел Николай. — Вы на них отвечаете. С каких доходов приобретена машина?

— Смеетесь? Откуда у меня такие деньги? Батя с мамой подарили, — развел руками Черемушкин.

— Скажите, а девушек на трассе часто подвозите?

— А! Понял! Вы не из ОБХСС, вы из полиции нравов. Я у Чейза про вас читал. Я вам честно скажу, как на духу… — начал валять дурака Черемушкин. Он поднял руку, демонстрируя белобрысому милиционеру обручальное кольцо. — Я женат, у меня двое детей. И жилплощади лишней нет, чтобы «девушек подвозить», даже если б мне вдруг этого по какой-то причине захотелось.

— Хорошо, Константин Геннадьевич. Ключи от машины у вас с собой?

Черемушкин непонимающе посмотрел на белобрысого милиционера, борясь с желанием ударить его чем-то тяжелым: мол, зачем?

— Я бы хотел осмотреть вашу машину, — ответил на невысказанный вопрос Николай.

В тесной прихожей квартиры Чикатило царила суета: приехали родственники — сестра Фаины с детьми. Хозяева встречали гостей, объятия перемежались с радостными возгласами. Больше всех суетился сам Чикатило:

— Вот они, дорогие наши приехали.

Сестра Фаины, крупная, рыхловатая женщина, прижала к себе Юру.

— Юрка! Какой ты большой уже!

— Да проходите уже. Как доехали? — Фаина распахнула двери в комнату.

— Хог’ошо! — прокартавил младший племянник, оглядывая обстановку.

— Смотрите, кого мы вам еще привели, — радостно воскликнула сестра Фаины, указывая на тихо вошедшую следом за гостями Людмилу. — У подъезда встретились.

— Вот хорошо. Хоть с вами дочь увижу, — с улыбкой сказал Чикатило и попытался обнять Люду. Та увернулась от объятий отца. Чикатило помрачнел, запер дверь.

— Опознали убитого мальчика, — докладывал Ковалев. — Валерий Белецкий, семьдесят пятого года рождения. По батайскому делу появились первые версии, запущены в разработку. Здесь копии дела.

Он положил перед Брагиным папку с делом. Полковник взял папку, не глядя, отложил в сторону.

— Это всё, Александр Семенович? — спросил Брагин.

— Всё, Виктор Петрович, — кивнул Ковалев.

— Очень хорошо. Можете работать, когда захотите, товарищи.

Брагин оглядел присутствующих. На очередном совещании собрались все участники расследования. Не было только Овсянниковой — она не успела приехать из Батайска.

— Этим я займусь позже. — Брагин припечатал папку ладонью. — А теперь перейдем к насущному, так сказать. Я подробнейшим образом ознакомился с материалами дела «Лесополоса» в самом полном объеме и пришел к неутешительным выводам. Есть все основания полагать, что у потрошителя имеется осведомитель в милиции.

Оперативники переглянулись, кто-то хмыкнул.

— Это серьезное обвинение, товарищ полковник, — нахмурился Горюнов. — На основании чего вы выдвигаете такую версию?

— Оснований более чем достаточно. И именно эта, как вы выразились «версия», товарищ майор, в полной мере объясняет, почему убийце столько времени удается водить за нос огромное количество высококлассных специалистов. В связи с этим я принял решение о проведении проверки среди сотрудников. И объявляю внутреннее расследование, — отчеканил Брагин.

В кабинете повисла недоуменная тишина.

— Вы подозреваете кого-то конкретно, Виктор Петрович? — нарушил молчание Ковалев.

Брагин внимательно посмотрел на Витвицкого, покачал головой:

— Нет, Александр Семенович. Пока под подозрением все участники следственных групп.

На улице сгущались сумерки. За накрытым по случаю приезда родственников столом сидели Фаина, Чикатило и Людмила. По телевизору показывали «Белорусский вокзал», шла финальная сцена, где Раиса пела под гитару «Здесь птицы не поют, деревья не растут». Чикатило фальшиво подпевал и едва не пустил слезу.

Вошла сестра Фаины: она уложила детей спать и теперь вернулась к столу.

— Всё. Умаялись. Спят.

В комнату заглянул Юрка.

— Я пойду погуляю.

— Куда? Ночь на дворе, — всполошилась Фаина.

— Ну, ма! Время детское. Я недолго, — Юрка сам себе дал разрешение и быстро вышел, чтобы не вступать в споры.

— В машины ни к кому не садись! — крикнул ему вслед Чикатило.

— Не бойся, пап. Я на автобусе, — донесся из прихожей голос Юрки.

Хлопнула дверь. Чикатило вздохнул.

— Страшно отпускать. В такое время живем, — развел он руками.

Людмила презрительно поджала губы. Андрей Романович нахмурился. Фаина заметила это, успокаивающе накрыла ладонью лежащую на столе руку мужа.

— Не начинай опять. Устали уже все от этих страстей. Лучше еще шампанского принеси, — сказал она.

— Куда вам вторую бутылку? — недовольно спросил непьющий Чикатило.

— Ничего. Сегодня можно. Не так часто встречаемся.

Андрей Романович тяжело поднялся, пошел на кухню, но выйдя из гостиной, остановился в коридоре у дверей в спальню, где отдыхали племянники. Эта дверь, словно магнитом, притягивала его. Постояв некоторое время, он легонько толкнул ее и заглянул в комнату.

Здесь царила темнота, только свет луны и фонарей за окном пробивался через плотно задернутые шторы. На одной из двух кроватей валетом спали умаявшиеся ребята.

Чикатило, как завороженный, смотрел на спящих детей. Сделав несколько коротких шагов, он подошел к ним поближе, судорожно расстегнул ширинку, сунул туда руку, задергал ею, делая характерные движения, шумно засопел, выдохнул. Вынув руку из расстегнутой ширинки, осторожно сел на край кровати, рядом со спящими племянниками, сдвинул край одеяла.

За его спиной раздался сдавленный звук. Чикатило замер, точно большое насекомое, застигнутое врасплох, медленно обернулся. В дверях комнаты стояла Людмила с округлившимися глазами, зажимала ладонью рот.

Чикатило поднялся с кровати, виновато и бессмысленно улыбаясь. Людмила бросилась прочь. Она ворвалась в гостиную, бледная, испуганная.

Женщины удивленно посмотрели на нее. В этот момент в комнату вошел Чикатило, все с той же виноватой улыбкой.

— Люда, ты чего?

Дочь не ответила.

— Люда, что случилось? — спросила Фаина.

— Ничего! — бросила Людмила, пошла к комоду в дальнем углу гостиной, взяла сумочку, развернулась, чтобы уйти, но дорогу ей загородил отец. Обойти его Люда не могла и застыла, глядя в сторону.

— Люда… — начал Чикатило.

— Пропусти меня! Ты мне противен! — крикнула Людмила. — Даже воздухом одним с тобой дышать не могу!

— Люда… — Сестра Фаины округлившимися глазами смотрела на племянницу.

— Что «Люда»? — Людмила повернулась к тете. — Он к твоим детям приставал!

— Что?.. Я только… Люда… Это уже слишком… — промямлил Чикатило, отходя в сторону. — Это… Я одеяло…

Сестра Фаины перевела ошалевший взгляд с Чикатило на Людмилу, с Людмилы на Фаину.

— Люда, сядь и успокойся, — строго сказала Фаина.

Людмила села, вытирая выступившие слезы.

— Ей в институте всякие гадости про отца насплетничали, — пояснила Фаина сестре, — теперь вот… Но это уже ни в какие ворота не лезет.

Чикатило подошел, осторожно погладил дочь по голове. Людмила вскочила, слезы ее мгновенно высохли. Она оттолкнула отца, бросилась к двери.

— Людмила, вернись! — крикнула Фаина.

— Ноги моей больше здесь не будет! — крикнула в ответ Людмила.

В прихожей громко хлопнула дверь. Чикатило виновато посмотрел на сестру Фаины. Пробормотал:

— Я только одеяло поправил… Только одеяло поправить зашел… Я же…

— Прости нас, — Фаина взяла сестру за руку. — Давно надо было поставить точку над i. Это я виновата. Я думала, она успокоится, перерастет это, а она…

— Только одеяло… Я… — продолжал блеять Чикатило.

Сестра Фаины с сочувствием посмотрела на Чикатило.

— Успокойся, Андрюша. Все хорошо. Это возраст у нее такой…

Овсянникова и Куликов по второму кругу читали протоколы осмотра места преступления, пытаясь найти какую-то зацепку. Вошел вернувшийся с автобазы лейтенант, снял фуражку, вытер платком лоб.

— А, Коля. Ну как? — оторвался от документов Куликов.

— Да никак. Хотя… У механика машина подходит по приметам, — ответил Николай, наливая в стакан воду из графина.

— Вы его задержали? — спросила Овсянникова.

— Допросил. Веселый парень. Примерный семьянин, жена, двое детей. Родители пожилые. Коллеги хорошо отзываются. В машине ничего подозрительного, никаких следов, «елочкой» пахнет. Отпустил под подписку. Если понадобится, вызовем. Куда он денется? — Пожал плечами лейтенант и залпом осушил полный стакан.

Примерно в это же самое время Черемушкин звонил жене из телефонной будки у проходной автобазы.

— Милая, я уеду ненадолго… — усталым, спокойным голосом говорил он в трубку, поглядывая по сторонам. — Да не кричи, не в командировку. К родне нужно съездить. В Липецк. Дядя Толя звонил. У него со здоровьем неважнец совсем, помочь надо… Да, если меня будут спрашивать, ты не знаешь где я, окейно?.. Ну кто меня может спрашивать? С работы, друзья-приятели. Кто еще?.. Но если что, ты не знаешь, где я. Ни для кого… Почему странно? Просто не хочу, чтобы меня дергали. Ты же знаешь, когда меня дергают, я нервничаю, а дяде Толе и без моих нервов сейчас паршиво… Поцелуй детей. Ну все, пока. Я позвоню. Пока.

Черемушкин повесил трубку, снова воровато оглянулся, вышел из телефонной будки и почти бегом направился к машине.

Через двадцать минут он уже поднимался по лестнице в подъезде дома, где снимал квартиру. Остановившись перед дверью, достал ключи, попытался попасть ключом в замочную скважину, но рука дрожала.

Кто-то подошел сзади, мягкие, прохладные ладони закрыли глаза. Черемушкин вздрогнул, резко обернулся. Перед ним стояла улыбающаяся Алла.

— Привет, — пропела она, подаваясь вперед для объятий.

— Ты что здесь делаешь? — пытаясь изо всех сил скрыть испуг, спросил Черемушкин.

— Соскучилась, решила заглянуть, — Алла обняла Черемушкина, чмокнула в щеку.

— А я как раз ухожу.

— Неправда, ты только что пришел. Я тебя уже четверть часа жду, — сказала Алла, с удивлением отстраняясь. — Ты чего?

— Я буквально на минуту. Вещи брошу и убегу.

Алла посмотрела на любовника, у которого с собой не было даже авоськи, с обидой покачала головой:

— Какие вещи, Костик?

— Переоденусь в смысле. Ну ты чего, мать? Я правда сегодня не могу, — Черемушкин начал суетиться, судорожно отпер замок. Алла внимательно посмотрела на него, заметила обручальное кольцо на пальце. Черемушкин открыл дверь.

— Это что?!

Черемушкин обернулся, непонимающе посмотрел на побледневшую Аллу.

— Где?

— Господи, вот же я дура… — пробормотала Алла, сделав шаг назад.

Черемушкин поймал ее взгляд, все понял. Он протянул руку, словно собрался потрепать Аллу по щеке.

— Слушай, давай только без истерик, а? Я тебя все равно люблю.

Алла отступила еще на шаг, на глазах у нее блеснули слезы.

— Ну ты чего, мать? Чего ты?

Черемушкин вернулся в подъезд, нежно коснулся пальцами щеки Аллы. Девушка затрепетала от этого прикосновения, в глазах у нее мелькнуло понимание. Она уже готова была простить своего любимого Костика… В этот момент Черемушкин резко схватил ее за волосы, с силой ударил лицом о дверной косяк, зажал рот и потащил в квартиру.

Некоторое время они боролись в прихожей, Алле даже удалось выползти наполовину из приоткрытой двери. Она не могла кричать — Черемушкин душил ее, сдавил горло. С хрипением царапая ногтями бетон, Алла дернулась раз, другой, пытаясь добраться до лестницы и скатиться вниз, но Черемушкин догнал ее, накинул на шею ремень, уволок обратно в квартиру и захлопнул дверь.

Той же ночью на мост через оросительный канал въехала легковая машина. Было темно, пусто, только ветер свистел в переплете перил. Легковушка остановилась, потухли фары. Черемушкин выбрался из-за руля, обошел «Жигули», открыл багажник. Оглянувшись по сторонам, выволок мертвое тело Аллы, перевалил через перила и сбросил вниз. Из темноты донесся громкий всплеск.

Постояв с минуту, Черемушкин закурил. Руки тряслись, сигарета плясала в пальцах. Он вернулся к машине, сел за руль, завел «Жигули», пытаясь успокоиться. Кажется, это удалось. Костя посмотрел на себя в зеркало заднего вида. На щеке остались глубокие царапины — следы от ногтей Аллы.

— Сука! — пробормотал он, выкинул недокуренную сигарету в окно и выжал газ.

Клепацкий сидел в первом ряду, внимательно наблюдая, как Чикатило заводят в клетку. На этот раз руки подсудимого были скованы за спиной наручниками.

— Подсудимый, сядьте, — сказал судья.

Чикатило остался стоять, с неприязнью оглядывая зал. Конвоиры силой усадили его, вышли из клетки.

— Вернемся к тому, на чем остановились в прошлый раз. Вы никогда не задумывались, что испытывали ваши жертвы?

— Я не стану отвечать на ваши вопросы, — громко сказал Чикатило. — Я отказываюсь от показаний. Это все неправда. Меня держали на наркотиках. Я не понимал, что делаю. И линолеум я не крал.

— При чем здесь линолеум? — удивился судья.

— Как вы можете меня судить? — закричал Чикатило. — Вы даже не знаете, в чем они меня обвиняют!

— Прекратите паясничать, Чикатило, — судья явно был раздражен.

— Вы не смеете меня судить! — снова донеслось из клетки.

Чикатило принялся извиваться, делая что-то за спиной закованными в наручники руками. Фальшиво запел, дергая всем телом:

Продолжая петь, Чикатило умудрился стянуть с себя штаны. В зале зашумели. Конвоиры ворвались в клетку, начали натягивать штаны, Чикатило вырывался и продолжал орать:

— Выведите подсудимого! — вскочил судья. — Приведите в подобающий суду вид!

Конвоиры поволокли путающегося ногами в штанах Чикатило из клетки, вытащили из зала суда. С лестницы доносились вопли:

— Товарищ судья, — адвокат говорил громко, стараясь перекричать шум, царивший в зале. — Я прошу для подсудимого повторного медицинского освидетельствования. Вы же видите, что происходит. Необходима новая экспертиза.

Заседание возобновилось на следующий день. Чикатило сидел в клетке, улыбался. Судья смотрел на него сердито, еле сдерживая раздражение.

— Судебное разбирательство откладывается вплоть до получения судом результатов повторного медицинского освидетельствования психического состояния подсудимого Чикатило А. Р., — сказал он.

Присутствующие в зале начали вставать, многие негодовали.

— Сволочь, он специально тянет резину!

Среди прочих поднялся Клепацкий, сунул руку в карман куртки. Народ потянулся к выходу. Клепацкий пошел вместе с остальными, стараясь ничем не выделяться в толпе. Поравнявшись с клеткой, он с пугающей ненавистью зыркнул на Чикатило.

Тот, поймав взгляд Клепацкого, мерзко ухмыльнулся. Клепацкий резко вскинул руку, выхватывая из кармана куртки свое самодельное оружие, и, вложив в бросок всю ненависть, метнул арматурину, как дротик, целя в голову Чикатило.

Чикатило вскрикнул, мотнул головой. По виску его потекла кровь.

В то же мгновение вокруг воцарился хаос: закричали, конвойные бросились оттеснять людей от клетки, началась сутолока. И только Клепацкий стоял в этой суматохе неподвижно. Губы его кривились, руки тряслись, но двигаться дальше было некуда и незачем.

Экспертизы не пришлось ждать долго, комиссия из Института судебной психиатрии имени Сербского прибыла через три дня после неудавшегося покушения. Мужчины и женщины в белых халатах сидели за длинным столом, перед каждым лежали блокнот и ручка.

Глава комиссии, лысоватый профессор, поднялся, обвел коллег взглядом.

— Товарищи, все вы знаете, мы собрались здесь, чтобы провести повторную психиатрическую экспертизу и освидетельствование Чикатило Андрея Романовича на вменяемость. Иными словами…

— Иван Павлович, не утруждайте себя, мы все действительно в курсе. Давайте уже начинать, — перебил его высокий представительный мужчина в очках.

— Одну минуточку! — вмешалась сухонькая пожилая дама с высокой прической. — Коллеги, я бы хотела уточнить — этот Чикатило, он ведь уже проходил экспертизу и был признан вменяемым?

— Совершенно верно, Галина Васильевна, — кивнул профессор. — Но суд настаивает на повторной…

— На него недавно покушались прямо в суде, это так? — уточнил высокий, что-то помечая в блокноте.

— Было покушение. Родственник одной из жертв решился на самосуд. Его задержали, допросили и отпустили.

— А Чикатило? Он серьезно пострадал? — продолжал высокий, делая новые пометки.

— Нет, там легкие телесные — скользящий удар металлическим прутом по голове, поврежден кожный покров, и все. — Глава комиссии сел, нажал кнопку на селекторе. Загудел зуммер.

— Введите подсудимого.

Открылась железная дверь, конвоиры завели в кабинет Чикатило. У него на голове темнела ссадина — след от арматурины Клепацкого. Чикатило блаженно улыбался, вертел головой, разглядывая членов комиссии, словно ребенок игрушки.

— Ангелы… — прошептал он.

— Чикатило Андрей Романович? — задал вопрос профессор.

— Что? А? — Чикатило заозирался.

— Вы слышите меня, Чикатило?

— Ангелы… Поют… — Чикатило улыбнулся еще шире.

— Андрей Романович, если вы не станете сейчас с нами общаться, мы просто встанем и уйдем, — резко сказал высокий.

Чикатило замер, повернул к нему голову, старательно изображая понимание.

— Вот и славно, — кивнул профессор. — Садитесь.

Чикатило сел. Члены комиссии переглядывались, делая пометки в блокнотах.

— Андрей Романович, вы знаете, зачем вы здесь? — спросил профессор.

— Ангелы… Я слышу их голоса, — пробормотал Чикатило.

— Вчера на суде вы вели себя совершенно иначе, — сказала женщина с высокой прической. — Вы отказываетесь отвечать на наши вопросы? Да или нет?

Наступила тишина. Чикатило перестал вертеть головой, медленно обвел взглядом членов комиссии, встречаясь глазами с каждым.

— Да или нет?! — повторила свой вопрос женщина.

Чикатило опустил глаза, что-то пробормотал. Врачи смотрели на него кто со злостью, кто с интересом, как на диковинное животное в зоопарке.

— Нам не слышно! Да или нет?! — рявкнула женщина.

Чикатило поднял лицо — губы у него тряслись, по щекам текли слезы.

— Да… — выдавил он из себя.

— Что «да»?

— Да, я буду отвечать… отвечать на ваши вопросы, — промямлил Чикатило.

— Вот и хорошо, — кивнула женщина и обратилась к профессору. — Продолжайте, пожалуйста, Иван Павлович.

— Спасибо, Галина Васильевна, — кивнул в ответ профессор. — Итак, Андрей Романович, наша цель — установить наличие или отсутствие у вас психического заболевания на момент совершения вами преступлений. Первый вопрос: осознавали ли вы совершаемые вами действия?..

На берегу Азовского оросительного канала был непривычный для этих не сильно оживленных мест ажиотаж. У дороги стояла пара милицейских машин, еще дальше — «уазик» рыбаков. А у самой воды на траве лежало посиневшее тело Аллы. Ноги девушки опутали водоросли, на мокрой одежде ярким пятном выделялась зацепившаяся блесна с обрезанной леской.

Возле тела работали эксперты, милиционеры. Тут же стояли Овсянникова с Витвицким. Чуть поодаль Липягин допрашивал нашедших труп рыбаков: отца и сына.

Старый рыбак говорил, волнуясь, облизывая сухие губы и сглатывая.

— Мы еще затемно приехали. С Венчиком, вот с ним, значит, — он кивнул на сына. — Ага, вон тама машину оставили. И кидать начали. Спиннинг у меня, значит, новый, вот этот… И мы от моста пошли. Идем и кидаем, ага. Тут, бывает, щука стоит…

Рыбак сильно волновался и сопровождал каждую фразу жестом так, будто, если он не укажет на то, о чем говорит, милиция его не поймет.

— Всё, дальнейшие рыболовные подробности опустим, — оборвал волнительный монолог Липягин. — Где нашли тело?

— А, шо? Тело? Вот тут и нашли. Я закинул…

— Бать, дай я, — перебил сын рыбака и, повернувшись к Липягину, заговорил быстро, четко и уверенно. — Тело было притоплено, запуталось ногами за водоросли. Батя зацепил его блесной, сперва мы решили — коряга, но потом пошло, а когда наверх подняли, сразу стало понятно, что человек.

— Во сколько это было? — уточнил майор.

— Десять тридцать две, — лаконично ответил сын рыбака и, видя удивленный взгляд Липягина, поспешно пояснил: — Я зафиксировал. Как учили.

— Молодец, — кивнул майор. — Где служил?

— Погранвойска, Дальний Восток.

Липягин пожал руку молодому рыбаку, его отцу и, не обращая на них больше внимания, направился к телу.

Возле тела на корточках сидел эксперт, рядом все так же в задумчивости стояли Овсянникова и Витвицкий.

— Ну что тут? Наш, не наш? — поинтересовался майор.

Эксперт повернулся от трупа и поднял взгляд на подошедшего Липягина, заговорил неспешно:

— Удушение, на шее четко видны следы пальцев. Скорее всего, ее убили вчера вечером, привезли, сбросили с моста. Если бы не зацепилась за водоросли, течением могло далеко унести.

— Не похоже, что потрошитель, — подметила Овсянникова. — Следов насилия, порезов и прочего нет. Глаза на месте.

— Серьги тоже, — добавил Витвицкий.

— Что вы сказали? — обернулся на него Липягин.

— Серьги… — повторил Витвицкий.

Ирина наклонилась к телу, протянула руку и приподняла мочку, чтобы лучше рассмотреть сережку в ухе убитой. Сережка была на удивление знакомой. Само украшение Овсянникова видела первый раз, а вот его рисунок…

— Это серьги с убитой Астафьевой! — удивленно сказала Ирина.

Липягин наклонился рассмотреть поближе. Посмотрел на Овсянникову:

— Точно?

Старший лейтенант кивнула.

— Еще овечья шерсть… — заторопился Витвицкий, обращаясь к эксперту. — Проверьте, пожалуйста.

— Ну вы еще поучите жену щи варить, товарищ капитан, — проворчал эксперт. — Все сделаем как положено. — Он кивнул своим людям. — Грузите тело.

Чикатило сидел на стуле перед комиссией и блаженно улыбался, всем видом своим давая понять, что он не от мира сего, а в этом мире — явление временное. Произвело ли это впечатление на психиатров, сказать было сложно. Врачи сидели с непроницаемыми лицами как люди, всего-навсего выполняющие свою работу.

— Гражданин Чикатило, были ли в вашем детстве случаи, когда кто-либо совершал над вами сексуальное насилие? — спросил профессор.

— Нет. Такого не было, — помотал головой тот.

— А что было? — уточнил высокий.

— Меня мать… — Чикатило перестал улыбаться и нервно сглотнул. — Мама в погреб запирала. На целый день. Мы тогда в селе жили.

Он сделал паузу, словно бы собираясь с мыслями, и заговорил более связно.

— В селе жили. Голод был. Сильно все голодали, есть нечего было совсем. Ну война же была, вы знаете. И мать меня в погреб запирала. Вместе с братом. Брат у меня был. Степа. Степан Романович.

— Зачем мать запирала вас с братом в погреб? — голос профессора звучал спокойно, даже мягко. — Это было наказание?

— Нет, нет. Она нас прятала. А потом Степан… Он убежал. Он маленький был, шустрый такой, — Чикатило снова улыбнулся, будто ему стало тепло на душе от нахлынувших воспоминаний, — кудрявый… Он убежал и больше уже не приходил. И я в погребе один сидел.

— Почему ваш брат больше не приходил? — в голосе высокого прозвучало недоумение. — Что с ним случилось? Он убежал из дома? Куда?

— Нет, не убежал, — в глазах Чикатило появились вдруг слезы. — Его дядьки съели.

В комнате повисла тишина, члены комиссии непонимающе переглядывались.

— Что вы сказали, простите? — уточнил профессор. — В каком смысле — «съели»?

— В простом. Голод же был. Степушку поймали дядьки́ из соседней хаты и съели. А меня мама в погребе ховала[9]. Мама хорошая была.

Члены комиссии заговорили в голос. Если Чикатило хотел внести смуту в работу комиссии, ему это удалось. Старенький профессор поднялся, постучал ладонью по столу.

— Товарищи. Товарищи, перерыв. — И мягко попросил, повернувшись к охране: — Уведите, пожалуйста, больного.

— …Под ногтями погибшей Аллы Савельевой обнаружены частицы кожи, принадлежащие стороннему лицу. На одежде обнаружены прилипшие волоски, идентифицированные как овечья шерсть. По структуре она совпадает с шерстью, обнаруженной на одежде предыдущей жертвы. У меня всё. — Эксперт закончил доклад и сел.

На совещании сейчас было немноголюдно. Брагин обвел тяжелым взглядом всех присутствующих:

— Ну? Какие будут соображения? Версии? Варианты? Молчите? Тогда я скажу. Преступник водит нас за нос. Да нет, он просто издевается над следствием! Вдеть серьги, снятые с одной жертвы, в уши другой — это именно что издевательство!

— А если он подарил эти серьги Савельевой? — задумчиво произнес Витвицкий и принялся рассуждать вслух, так, словно находился в кабинете один. — Он, скорее всего, местный. Мужчина, молодой. Любит, что называется, красивую жизнь и имеет машину.

— Домыслы! — недовольно фыркнул Брагин. — И потом: что значит «подарил серьги»? Зачем?

— Мог расплатиться, — поддержал капитана Горюнов. — За сексуальные услуги, например.

— Позвольте? — подал голос эксперт.

Брагин покосился на эксперта, тот выглядел безобидно, и полковник раздраженно кивнул, говори, мол.

— Хочу напомнить, что на теле Савельевой нет следов сексуального насилия.

— Вот! — обрадовался Брагин. — Преступник вдел серьги нарочно. Он знает о каждом нашем шаге!

— Странный вывод… — тихо проговорил Витвицкий.

— Вы позволяете себе обсуждать руководство, при этом не высказав ни единой версии, товарищ капитан? — Зло поглядел на него Брагин. — Я вас правильно понял?

Виталий хотел было что-то сказать, но в этот момент Ирина под столом тихонько взяла его за руку. Капитан посмотрел на девушку, заметно успокоился и ничего не ответил на выпад начальства.

— Последнее убийство ясно показывает — у убийцы есть информатор в УВД, — чеканил между тем Брагин. — Он передает потрошителю данные о ходе расследования. И изобличить этого иуду — наша первоочередная задача.

К гаражам на окраине Батайска подъехал бежевый жигуленок. Остановился и погасил фары.

Смеркалось. Вечерами у гаражей не было ни души, сюда и в другое время немногие захаживали. Между боксами в тени деревьев было уже почти темно, лишь далеко, в конце ряда гаражей, тускло светился одинокий фонарь.

Черемушкин вышел из машины, подошел к одному из боксов, отпер железные ворота, шагнул внутрь и щелкнул выключателем. Под потолком зажглась желтая лампочка, висящая на коротком витом проводе. Парень огляделся. В гараже было пусто и сухо.

Удовлетворившись увиденным, Черемушкин вернулся к машине, сел за руль, неспешно заехал в бокс. Он заглушил мотор, вышел, аккуратно закрыв дверь, забрал из багажника сумку и ласково провел ладонью по полированному боку машины.

— Ну вот, моя ласточка, — мягко, с нежностью, какой от него не слышала ни одна женщина, произнес Константин, — тут тебя никто не найдет.

С этими словами он потушил свет, поспешно запер ворота и, на всякий случай оглянувшись по сторонам, быстро пошел прочь.

Липягин шел по коридору злой и угрюмый. Это было его нормальное состояние после совещаний с новым начальством. Майор не хотел признаваться даже себе, но факт оставался фактом: он уже почти скучал по Кесаеву. Если тот был просто гвоздем в заднице, то Брагин казался ржавым шурупом.

На мысли о крепежных изделиях и пятой точке Липягина нагнал Горюнов:

— Ну чего теперь делать будем, майор? — спросил Олег Николаевич без предисловий.

— Штирлица ловить, ты же слышал, — со злой усмешкой отозвался Липягин. — Кругом враги. Шпион среди нас.

— А если серьезно? — Горюнов не поддержал ернический тон.

Липягин пожал плечами:

— Я уже приказал своим сосредоточиться на машине. Витвицкий, скорее всего, прав: убийца местный, батайский. Найдем машину — выйдем на преступника. Потрошитель это или нет, но машина с чехлами из овчины в данном случае — ключевая улика. Не идет у меня из головы тот жигуль на автобазе…

— Потрошитель это или нет — время покажет, — кивнул Горюнов. — Ладно, мы пока займемся контактами Савельевой. Про серьги Витвицкий верно подметил: тут не просто убийство, тут что-то еще…

Витвицкий сидел во дворе на скамейке под деревом и ждал. Двор этот стал ему уже почти родным. Совсем стемнело, зажглись теплым светом окна. Это зрелище всегда завораживало Виталия Иннокентьевича: за каждым светящимся окошком своя жизнь, свои трудности, свои радости. И сколько их, таких жизней, в одном доме, а сколько в городе… От попытки представить себе эту жизнь во всем ее многообразии захватывало дух.

По дорожке через двор тихонько застучали каблучки. Витвицкий обернулся, поднялся с лавочки навстречу Овсянниковой. Ирина тоже заметила Виталия, зашагала навстречу.

— Ира… Привет.

— Привет. Ты чего здесь?

— Не нашел тебя в Управлении, — потупившись, признался Виталий.

— Сперва совещание было у Ковалева, потом меня отправили в дежурку, связаться с батайскими. Завтра едем туда.

— Зачем? — не понял капитан.

— Попробуем прощупать народ на месте. Вдруг что-то да выясним. Тут вот еще что… — Овсянникова запнулась. — Пойдем ко мне, есть разговор.

— Может быть, лучше ко мне? — предложил Витвицкий.

— Виталий, — Ирина мягко взяла его за руку, — мне завтра вставать в шесть. А разговор важный.

Фонарь у подъезда перегорел, новую лампочку вставлять не торопились, и это было удобно. Костя Черемушкин с сумкой на плече сидел за кустом возле подъезда и ждал, когда появится тетя Таня, сестра его отца. Люди возвращались с работы, проходили мимо, заходили в подъезд, а тетки все не было.

Наконец к подъезду подошла пожилая женщина с двумя тяжелыми продуктовыми сумками. «По магазинам ходила», — подумал Черемушкин и выступил из тени ей навстречу. Тетка отшатнулась, вскрикнув от неожиданности.

— Теть Тань, не пугайтесь, это я, — поторопился успокоить ее Константин.

— Кто? — Тетка подслеповато сощурилась, на ее лице читалось узнавание. — Костя, ты, что ли? Фу, напугал! Ты чего тут?

— Теть Тань, тут такое дело… — осторожно начал он. — Можно я у тебя поживу немного?

Женщина с удивлением поглядела на племянника.

— Тебя чего, Ленка выгнала? — догадалась она.

— Ну типа того… — замялся Константин, изображая душевные терзания. — Повздорили мы. Помоги, а? Через недельку она отойдет, помиримся.

— Ты виноват? — сурово поглядела тетка.

— Я, теть Тань. Врать не буду, — смиренно опустил голову Черемушкин. — Ты только ей пока ничего не говори. Я… сам.

— Это хорошо, что ты признался, — оживилась тетка. — Ладно, давай сумки вон возьми, все руки отмотала. Пойдем, расскажешь, чего ты там натворил с Леной. Голодный, небось. У меня борщ…

Черемушкин кивнул, он и впрямь проголодался. Подхватив у тети Тани тяжеленные сумки, он вместе с ней зашел в подъезд.

По телевизору показывали КВН. На экране сгрудились молодые люди в черных костюмах и кипенно-белых шарфиках:

— Итак, сэр, представьте себе, что вы директор.

— Благодарю.

— Что надо поменять на вашем предприятии, чтобы его продукция вышла на уровень мировых стандартов.

— Мировые стандарты.

Зал зашелся в хохоте, сидящий за столом Витвицкий усмехнулся. Ирина налила ему чаю и убавила звук телевизора.

— Меня сегодня после совещания Ковалев попросил задержаться, — начала она без предисловий, — и намекнул, что Брагин копает под тебя.

— В каком смысле «копает»? — не понял Виталий. — Я же ему не конкурент, не соперник. Он полковник из главка, важная птица…

— Бывает, что человек просто выслуживается. — Ирина взяла чашку, подула на чай. — Ковалев сказал, что у этого Брагина есть какие-то документы против тебя. Что это может быть?

Он поднялся, подошел к ней, наклонился и, обняв сзади за плечи, зашептал на ухо:

— Мне все равно, понимаешь? Я люблю тебя. Я делаю свою работу. Делаю то, что должно. И будь что будет.

Ира повернула голову в надежде объяснить этому наивному мальчишке, насколько опасны подобные интриги, но их губы встретились, и она так и не успела ничего сказать.

— Гражданин Чикатило, опишите ваши взаимоотношения с сослуживцами в армии. У вас были друзья? Вы участвовали в общественной жизни воинской части? — спросил старенький профессор, возглавляющий комиссию, и посмотрел на подопечного.

Чикатило сидел с тем же видом, что и прежде. Но если прошлый разговор закончился провокацией, то в этот раз профессор заранее проговорил с коллегами манеру поведения и не намеревался более позволять этому странному человеку превращать освидетельствование в балаган.

— Я дежурил… на узле связи. Общался мало… — Чикатило наморщил лоб, будто припоминая какие-то сцены из далекого прошлого. — В казарму приходить старался редко, обычно ночью, когда все спят.

— Почему? Можете объяснить свое поведение? — вступила в разговор пожилая дама с высокой прической.

— Меня там избивали.

— Кто? Можете назвать имена, фамилии? Причину избиений? — давила дама.

— Меня били… Я не помню имен. Они хотели, чтобы я… сношался с ними через задний проход.

— Вас склоняли к пассивной педерастии? — резко прозвучал голос высокого психиатра.

— Да, все время, — потупился Чикатило.

— Почему? — продолжила женщина.

— Наверное, я казался этим людям красивым… — застенчиво улыбнулся Чикатило.

У входа на территорию автобазы снова стояла полицейская машина. Липягин не поднимался в кабинет: он сумел перехватить начальника на проходной и допрашивал его прямо здесь, во дворе у контрольно-пропускного пункта.

— Черемушкин? — На улице было прохладно, начальник батайской автобазы Тихонов зябко ежился, испытывая явный дискомфорт. Впрочем, дискомфорт мог быть вызван не погодой, а майорскими погонами на плечах нового визитера. — Взял вчера три дня за свой счет и уехал. Сказал, что армейский дружок на рыбалку пригласил.

— Спасибо, — кивнул майор. — На машине поехал, не говорил?

— Не помню, если честно. — Тихонов снова поежился. — Вы извините, у меня работа.

— Спасибо, вы нам очень помогли.

Начальник поспешно пошагал прочь. Белобрысый лейтенант Коля, который мялся рядом, не решаясь влезать в расспросы, поглядел на ростовское начальство и прокашлялся:

— А жене он сказал, что уехал к своему дяде Толе в Липецк. Мы сразу, как вы позвонили, проверили — Черемушкин там не появлялся. За квартирой установлено наблюдение.

Липягин окинул лейтенанта оценивающим взглядом, одобрительно кивнул.

— Ты вот что, опроси тут всех насчет машины — куда он ее мог деть?

— Так, может, он и вправду на ней уехал? — предположил Коля.

— Может, не может — это нам похуй, понял? Мы все варианты должны пробить. Чтобы комар носа не подточил. Все, давай действуй, а я к его жене еще раз съезжу насчет всяких прочих родственников.

Чикатило снова плохо спал, оттого на работу пришел в раздраженном состоянии. Сотрудники временно разбежались кто куда: командировки, отгулы, больничные. Из нескольких столов заняты были только его и Полины, экономиста. То, что он остался наедине с женщиной, нервировало еще больше.

Чтобы успокоиться, Чикатило покормил рыбок в аквариуме, понаблюдал за тем, как безмолвные обитатели аквариума заглатывают сухой корм, но умиротворения в этом не нашел и стал думать, чем еще можно отвлечь себя. Вариантов было немного: разве что на календаре оказался не оторван вчерашний листок.

Андрей Романович подошел к календарю, с хрустом дернул его, перевернул и прочел вслух:

— По китайскому гороскопу стихия тысяча девятьсот восемьдесят седьмого года — огонь, а стихия Кролика (покровителя года) — дерево. Взаимодействием этих двух стихий, огня и дерева, во многом и определяется характер года, а также характер рожденных в тысяча девятьсот восемьдесят седьмом году людей.

— Не верю я, Андрей Романович, в эти китайские гороскопы. Сказки какие-то, — решила поддержать беседу Полина.

Это было совсем некстати. Чикатило не ответил, принялся занудно читать дальше:

— Несмотря на то что в природе огонь несет явную угрозу дереву, древние восточные мудрецы подходили к этому вопросу с другой стороны: дерево дает огню пищу, поддерживает его и питает. Поэтому в китайском гороскопе стихии дерева и огня отлично совместимы друг с другом и положительно влияют на характер тысяча девятьсот восемьдесят седьмого года.

— Огонь пожирает дерево, — снова подала голос Полина. — Огонь — мужская стихия, дерево — женская. В Батайске опять девушку убили, слышали? Это все он…

Чикатило, сдерживая раздражение, положил листок календаря на стол.

— Кто «он»?

— Маньяк, который людей убивает. Ну вы знаете же.

— Знаю? — забеспокоился Чикатило, словно услышал обвинение. — Почему знаю? Ничего я не…

— Ну не знаете, так слышали! — сердито перебила женщина. — Слышали же?

— Слышал… Конечно, слышал. Все слышали. И что он?

— Да ничего, — с досадой сказала Полина. — Поймать никак не могут. Говорят, в Батайск всю милицию стянули. По квартирам прямо вот ходят и всех подряд арестовывают.

— Ерунда, — отмахнулся Андрей Романович. — Всех не могут. Если всех арестуют, кто работать будет? Горбачев?

Полина неожиданно фыркнула и рассмеялась:

— Вы, Андрей Романович, как скажете — хоть стой, хоть падай.

Чикатило тоже улыбнулся, сел за стол, открыл папку с документами и углубился в работу.

Полина посмотрела на него в надежде, что разговор продолжится, но Чикатило явно не собирался его поддерживать, и она со вздохом вернулась к расчетам, пощелкивая кнопками большого стационарного калькулятора.

О смерти Аллы в конторе, где она работала, узнали еще до прихода милиции. Теперь в тишине кабинета чувствовалось устойчивое нервное напряжение. Перед Овсянниковой и старлеем Васей Куликовым сидели три женщины, все старше Аллы, с испуганными и сочувствующими лицами.

— Может быть, вы видели Аллу с каким-то новым, незнакомым человеком? Встречал ее кто-то после работы? Подвозил? — мягко спрашивал Василий.

Женщины переглядывались и разводили руками.

— Да нет… — решилась одна из коллег. — Алка, она… Ой, извините, Алла… Аллочка… — На глазах женщины появились слезы. — Она со многими общалась, такая разговорчивая была…

Женщина заплакала, оборвав рассказ на полуслове.

— Новых не видели. Нет, — подтвердила вторая с крашенными в диковатый красный цвет волосами.

Старлея слезы явно выбили из колеи, он как-то резко сник.

— Хорошо, — кивнула Овсянникова. — А из обычных знакомых с кем ее чаще всего видели?

— Даже не знаю, как сказать вам… — утирая слезы платком, проговорила первая коллега. — Все те же люди, что всегда. Мы вот, Наташа Пименова из бухгалтерии, она на больничном сейчас, а так они дружили…

— Ну и вообще… — проговорила женщина с крашеными волосами.

— Стойте! — Внезапно вспомнила молчавшая до этого третья. — Я же ее с Костиком-«жигулистом» видела!

— Кто такой Костик? — оживилась Ирина.

Женщины переглянулись, на их лицах появились усмешки.

— Костя Черемушкин, — объяснила первая из коллег. — Ленкин муж (маленький город, все всё знают), они на Коммунаров живут. Он на автобазе работает, машины чинит. Жигуль у него такой… обделанный.

— Костик у нас кобель известный, — кивнула вторая.

— Вот в этом жигуле он Аллочку и подвозил! — уверенно сказала третья. — Она садилась к нему возле пятого гастронома, на той неделе это было.

Куликов и Овсянникова переглянулись. Ирина быстро достала блокнот.

— Где, вы говорите, он живет? — спросила, открывая блокнот на чистой странице.

Ковалев работал с документами, когда по-хамски, без стука раскрылась дверь и на пороге появился Брагин с папкой под мышкой.

— День добрый, Александр Семенович. Извините, что без приглашения, но дело не терпит отлагательств, — выпалил полковник.

Ковалев с явным неудовольствием посмотрел на Брагина. Удивительно, как это у него получается так мерзко говорить даже вежливые слова? Выставить бы его к чертовой бабушке…

Но выставить незваного визитера Ковалев не решился, напротив, отложил бумаги и жестом пригласил Брагина присаживаться:

— Прошу, Виктор Петрович. Слушаю.

Брагин уселся, по-хозяйски бросил перед собой папку, открыл и внимательно поглядел на Ковалева поверх бумаг.

Ковалев молча ждал продолжения.

— Сведения о том, что потрошитель имеет информатора в Управлении, косвенно подтвердились, — торжественно поведал полковник.

Ковалев хмыкнул:

— Могу узнать, о ком идет речь?

— В том-то и дело, что для установления этого факта мне требуется ваша помощь, Александр Семенович. — На этих словах Брагин растерял торжественность.

— Разумеется, помогу всем, чем смогу, — заверил Ковалев. — Но… Виктор Петрович, что за тайны мадридского двора, а? Вы можете без шпионских игр прямо сказать: на подозрении тот-то и тот-то?

Брагин внимательно поглядел на Ковалева, медленно кивнул:

— Могу. Вот смотрите…

Он достал из папки листок бумаги и положил на стол. Ковалев к бумаге не прикоснулся, лишь пробежал беглым взглядом по тексту.

— Что это? — он посмотрел на Брагина.

— Копия докладной записки капитана Витвицкого на имя заместителя министра внутренних дел, — не моргнув ответил тот. — Обратите внимание на дату.

— Дата завтрашняя.

— Правильно, — оживился полковник. — Витвицкий собирается отправить этот документ сегодня вечером.

— И как это связано с потрошителем? — не понял Ковалев.

— Напрямую. Витвицкий утверждает, что батайский преступник не потрошитель, а другой человек, и под эту свою сомнительную версию подтасовывает данные и факты. Для чего?

Ковалев снова молча воззрился на Брагина, не собираясь участвовать в его игре.

— Чтобы распылить наши силы, чтобы отвлечь внимание от поимки потрошителя. Таким образом, кому на руку играет вся вот эта вот возня? — Брагин хлопнул ладонью по папке. — Потрошителю, больше никому. Это сговор, Александр Семенович. Преступный сговор.

Ковалев нахмурился, молча достал сигареты, закурил и, выпустив струю дыма, переложил листок Брагину.

— Виктор Петрович, а откуда у вас этот документ? — поинтересовался Ковалев, снова затягиваясь.

— Из стола Витвицкого, — спокойно ответил полковник. — Изъят и скопирован в ходе внутренней проверки.

— Ясно. — Вся эта история нравилась Ковалеву все меньше. — Ну а от меня-то что требуется? Витвицкий не мой подчиненный, тут вам все карты в руки.

— Мне нужно, чтобы вы написали характеристику на капитана Витвицкого, в которой отразили бы всю его вредительскую деятельность. Ведь это, — Брагин снова прихлопнул папку ладонью, — не первый случай, так? Он уже пытался пустить расследование по ложному пути? В итоге троих подозреваемых попросту отпустили. Было такое?

Ковалев нарочито глядя в сторону, выпустил струю табачного дыма. На лице его застыло раздумье.

— Было или меня неверно информировали? — надавил Брагин.

— Было, Виктор Петрович, — нехотя отозвался Ковалев. — Было.

Липягин в батайском РОВД освоился быстро и чувствовал себя как дома.

— Проверить квартиру тети этого Черемушкина надо аккуратно, — уверенно распоряжался майор батайскими коллегами. — Пугать советских граждан ни к чему. Если Черемушкина там нет, просто уходим.

В эту секунду в кабинет вошли Куликов и Овсянникова. Липягин поглядел на них с усмешкой:

— О, а вот и отстающие. Ну что, как успехи? Были у Савельевой на работе?

— И на работе, и дома у… — Ирина открыла блокнот. — В общем, Черемушкин Константин Геннадиевич в данный момент, предположительно, может находиться у родственников по трем адресам: город Воронеж, улица имени Двадцатипятилетия Октября, дом…

— Ирочка, тормози, — оборвал Липягин. — Вы, я так понимаю, были у жены Черемушкина сразу после меня?

— Именно так.

— Молодцы, — одобрил майор. — Ну что ж, раз все так сошлось… Предлагаю не распылять попусту силы, а заняться сразу тетей Таней, то бишь Зайцевой Татьяной Николаевной.

— Она тоже у меня в списке, — кивнула Ирина, перелистывая страницу в блокноте. — Родная тетка Черемушкина, проживает в Батайске. Почему она?

— Потому что с высокой долей вероятности он не выезжал из города, — объяснил Липягин. — И чтобы знать наверняка, мы сначала проверили одно местечко…

Местечко, которое имел в виду майор, было гаражным кооперативом. К гаражам Липягин и белобрысый лейтенант Коля вышли буквально за час до этого. Следом за милиционерами семенил слесарь. Рядом с хозяйским видом вышагивал сторож. Процессия прошла мимо рядов запертых гаражных ворот.

Сторож первым остановился у бокса, куда еще недавно Черемушкин загнал своего жигуленка.

— Этот, — указал на гараж сторож.

— Вскрывай, — кивнул майор слесарю.

Тот покорно опустился на корточки и принялся колдовать над замком. Сторож смотрел за процессом с видом большого начальника. Потом вдруг словно вспомнил что-то, и вся начальственность слетела с него в мгновение ока, уступая место раболепному заискиванию:

— А это… Гражданин начальник… — смущенно забормотал он. — Ордер у вас имеется?

— Ордер тебе? — сквозь зубы прорычал Липягин, заставляя сторожа трепетать еще больше. — А за укрывательство особо опасного преступника не хочешь присесть?!

Сторож окончательно потерялся:

— Да не, гражданин начальник… — забормотал он. — Я не то чтобы…

— А если «да не», то иди отсюда, отец, — смилостивился майор. — В будку свою иди и жди нас.

Сторож попятился. В замке что-то щелкнуло. Слесарь распрямился, отступая от бокса.

— Готово, начальник.

Липягин распахнул ворота гаража, быстро зашел внутрь. Заглянул в салон «Жигулей». С другой стороны внутрь машины уже заглядывал расторопный лейтенант Коля. Салон был самый обычный, только на передних креслах красовались модные чехлы из овчины.

— Ну вот и все, — довольно ухмыльнулся майор.

Брагин глядел на Витвицкого тем взглядом, каким гипнотизировал бандарлогов питон Каа в мультфильме про Маугли.

— И еще, товарищ капитан… Скажите, каким образом вы связывались с преступником? По почте? Или звонили по телефону?

Витвицкий, долго слушавший Брагина, смотрел на полковника совершенно растерянным взглядом. Все сказанное было каким-то нелепым фарсом.

— Я не понимаю, товарищ полковник, — честно сказал он.

Постучали. Дверь открылась, вошел Ковалев. Брагин обернулся на него, кивком указал на свободное место.

— Что вы не понимаете? — обратился Брагин к Витвицкому. — Кому из вас пришла в голову мысль придумать ход со вторым убийцей и отвлечь следствие? Или у вас есть кто-то еще в вашей этой банде, а?! — Брагин внезапно повысил голос. — Мозговой центр! Так? Что вы молчите?

Витвицкий снял очки и принялся протирать платком и без того чистые стекла.

— Это какой-то бред, — тихо сказал он наконец. — У вас нет оснований меня обвинять!

Брагин растянул губы в хищной ухмылке:

— Поверьте, оснований более чем достаточно. Вот и товарищ полковник подтвердит, он в курсе. — Он кивнул на молча сидящего рядом Ковалева.

— В курсе чего?! — разозлился Витвицкий. — Что тут вообще происходит?

— Честно говоря, Виктор Петрович, ваши обвинения слишком… радикальные, что ли? — подал голос Ковалев. — Капитан Витвицкий зарекомендовал себя как принципиальный работник…

— А я миндальничать тут не собираюсь! — заорал Брагин. — Налицо преступный сговор, а вы, товарищ полковник, пытаетесь покрывать…

— Кого? Преступника? Это еще надо доказать! — резко бросил Ковалев.

— Докажем! — пообещал Брагин.

— Ну ты это, товарищ полковник! Берегов-то не теряй!

В дверь снова постучали.

— Войдите! — недовольно рыкнул Брагин.

В кабинет вошел Горюнов. Быстро окинул взглядом лица присутствующих, понял, что обстановка накалена до предела.

— Что вам, майор? — сердито спросил Брагин.

— В Батайске началась операция по задержанию подозреваемого, — спокойно сказал тот. — Липягин передал. Просит быть на связи.

Брагин несколько секунд осмысливал услышанное, потом повернулся к Витвицкому с противной ухмылкой:

— Вот и все. Скоро ваш подельник будет задержан!

Горюнов изумленно покосился на Брагина, перевел взгляд на Витвицкого. Виталий Иннокентьевич в ответ лишь молча развел руками.

— Виктор Петрович, на каком основании вы выдвигаете обвинения против капитана Витвицкого? — поинтересовался Горюнов.

— Вы все узнаете из материалов уголовного дела, майор, — сухо отозвался Брагин. — Все свободны.

Тетя Таня привычно возвращалась с работы с продуктовыми сумками. У подъезда ей навстречу из тени вышел Липягин.

Тетя Таня спокойно посмотрела на него.

— Костик, опять ты меня пугаешь?

— Майор уголовного розыска Липягин. — Он показал удостоверение. — Ваш племянник дома?

Тетя Таня от растерянности выронила сумку, прижала руки к груди. Она была напугана.

— Ох… Я так и знала, что он что-то натворил…

— Так дома или нет?

Тетя Таня неуверенно кивнула, недоверчиво глядя на Липягина.

— Должен быть дома…

Майор повернулся, махнул оперативникам, и несколько человек забежали в подъезд. Последними вошли Овсянникова и сам Липягин.

На лестничной площадке третьего этажа оперативники встали по обе стороны от обитой дерматином двери в квартиру. Овсянникова осталась на лестнице, ступенек на пять ниже, еще ниже заняла позицию пара милиционеров в форме. С ними стояла и беззвучно плачущая тетя Таня.

Липягин подошел к двери.

— Может быть, я попробую? — шепотом спросила Овсянникова.

— Спокойно. Не думаю, что тут будут какие-то проблемы. — Липягин обернулся, жестом подозвал тетю Таню, указал ей на место рядом с собой и нажал на звонок.

Вместо треска зуммера или привычного «дин-дон» раздалась соловьиная трель. В глубине квартиры послышались шаги, затем из-за двери донесся голос Черемушкина.

— Теть Тань, ты?

Липягин жестом показал тете Тане, что нужно ответить утвердительно.

— Да, Костик. Открывай, — дрожащим голосом ответила тетя Таня.

В замке заскрежетал ключ. Липягин отодвинул тетю Таню подальше; он и оперативники приготовились ворваться в квартиру.

Дверь приоткрылась, но не широко: Черемушкин не снял цепочку. Через щель он увидел милицию. Издав испуганный крик, он попытался захлопнуть дверь, но Липягин навалился на нее и не дал этого сделать.

Бросив бесплодные попытки, Черемушкин, громко топая, бросился куда-то в недра квартиры. Липягин отскочил от двери, один из оперативников просунул руку и попытался снять цепочку.

— Пятый, держите окна, — рявкнул Липягин в рацию.

Послышался грохот открываемой рамы, звон стекол. Оперативник наконец снял цепочку и распахнул дверь. Липягин с пистолетом в руке первым ворвался в квартиру, на ходу крикнул устремившимся за ним оперативникам:

— Давай вниз!

Сам вбежал в комнату и увидел на полу под окном разбитый горшок с геранью. Окно было распахнуто, сквозняк трепал тюлевую занавеску. Откинув ее, Липягин выглянул со второго этажа на улицу. Под окнами рос густой куст шиповника, теперь уже сильно помятый. Где-то там, среди поломанных веток, угадывался человеческий силуэт: это был выпрыгнувший из окна Черемушкин.

Из-под подъездного козырька выскочило несколько милиционеров во главе с Николаем. Они навалились на упавшего Константина.

— А-а-а! Суки! Ногу больно! Пустите! — орал Черемушкин, пуча пьяноватые глаза.

Липягин оперся о подоконник, опустил пистолет, крикнул:

— Взяли?

— А как же, товарищ майор! — весело отозвался Николай.

— Ну и заебись.

Милиционеры заломили неудавшемуся беглецу руки, потащили к машине. Из подъезда вышла Овсянникова, за ней семенила напуганная произошедшим тетя Таня. Когда она увидела, как скрученного Черемушкина впихивают в машину, снова заплакала.

— Ох, Костик… Костенька…

— Сдала меня, сука! — зыркнул на нее Черемушкин.

Захлопнулась дверца, машина уехала. Из подъезда вышел Липягин, обвел взглядом зевак, толпящихся у соседних подъездов, усмехнулся:

— Спектакль окончен. Расходимся, граждане.

Чикатило собирался на очередное дежурство в народной дружине, когда из кухни выглянула Фаина.

— Когда уже закончатся эти дежурства? Тебе же отдохнуть некогда!

— А что поделать, Фенечка, надо, — развел руками Андрей Романович. — Пока убийцу не поймаем, нужно дежурить. Дружина, она на то и народная.

Фаина, вытирая руки о передник, подошла к мужу, он поцеловал ее в щеку.

— Ну пока.

— Осторожнее там. И постарайся пораньше.

— Не волнуйся, все будет хорошо, — Чикатило мягко улыбнулся и вышел из квартиры.

Весь вечер он вместе с инструктором и Панасенко мотался по электричкам, объехав с десяток пригородных станций. На первой станции, когда они только надевали повязки, Чикатило пожаловался коллегам:

— Жена отпускать не хотела. Говорит: «Когда это кончится?»

— Романыч, ты же знаешь: дружина — дело добровольное, — усмехнулся милиционер.

— Я ей так и говорю. «Если не мы, то кто?» — кивнул Чикатило.

— А когда кончится… — милиционер поправил фуражку. — Мне сегодня дружок из ГАИ рассказывал: поймали в Батайске маньяка. Ну который девушек убивал.

— Так а зачем мы тогда? — удивился Чикатило.

Милиционер-инструктор махнул рукой — мол, погоди.

— Да не он это! В смысле тоже маньяк, но не потрошитель, понял? Этот, батайский, просто душегуб какой-то оказался тупой. Баб убивал, чтобы ограбить. Он вначале на допросах в отказ ушел, а потом раскололся, рассказал, что косил под потрошителя. Мой дружок говорит, как машину его нашли, а там улики, так он сразу и поплыл.

— Тупой, значит. Поплыл. Не выдержал, — задумчиво проговорил Чикатило, поглаживая рукой кожаный бок портфеля.

— Слышь, Романович, а ты зачем с портфелем? — влез в разговор Панасенко.

— Заначку он там от жены прячет! — засмеялся милиционер.

— Да привычка просто, — развел руками Чикатило. — Я без портфеля как будто голый. Или одетый, но в бане.

Панасенко заржал, инструктор тоже рассмеялся. Подъехала электричка, и милиционер оборвал беседу, мгновенно сделавшись серьезным.

— Всё, мужики, пошли!

Очередное заседание врачебной комиссии продолжалось уже больше часа. Чикатило сидел на стуле, неподвижный, словно изваяние, смотрел перед собой, прикрыв веки.

— Гражданин Чикатило, вы проходили обследование у психиатра или когда-либо обращались за психиатрической помощью? — спросил глава комиссии.

— Да, конечно, — оживился Чикатило. — Я часто не помнил, что делал, или не понимал, где нахожусь. И я шел тогда в поликлинику и просил помочь.

— Об этом должны быть записи в вашей медицинской карте. Они есть?

— Да, конечно, есть, — уверенно кивнул Чикатило. — Просто мы с семьей часто переезжали, и карта могла затеряться. У нас же часто все теряется. — Он засмеялся. — Даже люди вон… Я потерялся. Я сейчас не знаю, где нахожусь. Как тогда…

Задержанного в Батайске Черемушкина привезли в Ростов, в УВД. Допрос шел под запись, с тихими шорохом крутились бобины магнитофона.

— Задержанный, вы обвиняетесь в умышленных убийствах. Вы признаете свою вину? — спросил Липягин.

Черемушкин выглядел потерянно, по бегающим его глазам было видно, что он лихорадочно ищет способ избежать наказания, найти или придумать какую-то уловку.

— А если я признаюсь, мне — как это у вас говорится — скостят срок, да? — спросил Черемушкин и исподлобья зыркнул на Липягина.

— У нас так не говорят. Если вы ведете речь о добровольном признании, то для этого требуется как минимум явка с повинной.

Черемушкин пробежал глазами по лицам собравшихся, неожиданно улыбнулся.

— Ага… Ну это… А давайте типа я явился с этой повинной? Вам же выгодно — я все расскажу тогда. Интервью могу дать для газет.

Липягин от омерзения поморщился, Овсянникова отвернулась, чтобы не видеть улыбающееся лицо преступника.

— Зачем вы обезображивали трупы ваших жертв? — резко спросил Витвицкий.

Черемушкин не ответил: он смотрел на Липягина, сделав для себя вывод, что он тут главный.

— Ну так что, мы договорились, гражданин начальник? А то я не буду отвечать…

Липягин скрежетнул зубами, резко ударил кулаком по столу, заговорил тихо, но с ненавистью в голосе:

— Да мне похер, что ты там будешь или не будешь! Улик достаточно. Не хочешь сотрудничать — не надо. Конвой, в камеру его. В общую! Там ему быстро место определят, башкой в параше.

Черемушкин переменился в лице, запоздало сообразив, что совершил ошибку, замотал головой.

— Гражданин начальник, не нужно в камеру! Я все понял! Я буду отвечать.

И тут же, повернувшись к Витвицкому, он быстро заговорил:

— Я не хотел, чтобы меня нашли. Потрошителя же вы не можете найти, а он глаза выкалывает и все остальное. Я думал, что, если буду делать, как он, вы меня тоже не поймаете…

— С последней жертвой, Аллой Савельевой — в каких отношениях вы состояли? — снова спросил Витвицкий, делая пометки в блокноте. — Она была вашей любовницей?

— Ну типа того… Потрахушки там, все такое. Я не хотел ее убивать! Пьяный был, а потом испугался. Как-то случайно все вышло… — Черемушкин опустил голову.

— А всех остальных, значит, хотели? — мрачно спросил Горюнов. — Расскажите о целях и мотивах.

Черемушкин помолчал, потом так же без эмоций ответил:

— Я хотел… Чтобы меня любили. И чтобы свободная любовь, как в Америке, как в кино. А они не хотели…

— И поэтому вы вырывали серьги из ушей? — Вдруг вскочила с места Овсянникова. — Ради свободной любви?!

Черемушкин еще ниже опустил голову, ничего не ответил. Повисла тишина. Только едва слышно шуршала пленка магнитофона.

— Гражданин Чикатило, в прошлый раз вы утверждали, что вас избивали во время службы в Советской армии сослуживцы. Напомните, почему. — Глава комиссии расслабил узел галстука, потянулся за графином, но в нем было пусто: всю воду выпили.

— Меня били за то, что я украинец… — шепотом ответил Чикатило.

Вдруг он упал на колени, поднял перед собой руки, скованные наручниками, в молитвенном жесте и заговорил на украинском:

— Добрі ангели! Відпустіть мене до моєї мами. Я ні в чому не винен! Я хочу додому, на рідну Україну!

Закончив работу, Витвицкий и Овсянникова вместе с другими сотрудниками вышли из здания УВД и, болтая о всякой всячине, пошли по улице, держась за руки, словно дети. На повороте их нагнал Горюнов.

— Не помешаю вашей идиллии, Виталий Иннокентьевич?

Витвицкий отпустил руку Овсянниковой, с неудовольствием посмотрел на Горюнова.

— Ваша гипотеза о том, что батайский убийца не потрошитель, с блеском подтвердилась, Виталий Иннокентьевич, — сказал Горюнов.

— Нужно еще проверить, где был этот Черемушкин в период совершения других убийств по делу потрошителя: в прошлом году и раньше… — кивнул Витвицкий.

— Уже проверили. География не выходит за пределы Батайска. Так что поздравляю, этот упырь на вашем счету. Теперь Брагину будет сложно выдвигать обвинения против вас.

— Такое впечатление, что наша главная задача не поимка убийцы, а противостояние с Брагиным, — с горечью в голосе сказала Овсянникова.

— Увы, Ирочка, иногда так бывает. — Горюнов развел руками. — Мы боремся с подобными явлениями, но, к сожалению…

— Вы это… — начала Овсянникова, бросила взгляд на Витвицкого, тот отрицательно покачал головой, мол, не нужно было такое говорить.

— Виталий Иннокентьевич, не волнуйтесь, — усмехнулся Горюнов. — Я догадываюсь, что старший лейтенант в курсе нашего прошлого разговора. Когда мужчина и женщина живут вместе, между ними, как правило, не бывает секретов. — Он подмигнул Овсянниковой. — Так что, Ирочка, добро пожаловать в клуб.

— Вы меня что, в агенты КГБ вербуете? — нахмурилась Ирина.

— А как же, — Горюнов рассмеялся. — Обязательно вербую. Но только в агенты добра и справедливости. Или вы думали, я вас хочу заставить расстреливать невинных жертв ГУЛАГа? Не читайте журнал «Огонек», не нужно. Я уже говорил Виталию Иннокентьевичу и повторю вам: мы делаем одно дело и должны помогать друг другу. Сила — в единстве, как сказал император Франц-Иосиф.

— Не боитесь использовать аксиомы, провозглашенные монархами прошлого? С идеологической точки зрения… — начал Витвицкий.

Горюнов перебил его:

— У аксиом, Виталий Иннокентьевич, нет и не может быть идеологической подоплеки. Дважды два — четыре, хоть в Австро-Венгрии, хоть в СССР. А о Брагине не беспокойтесь. Надеюсь, вскоре ему будет не до вас.

Вернувшийся с дежурства Чикатило своим ключом открыл дверь, вошел в прихожую. На шум в коридор из кухни вышла Фаина.

— Пришел. Что-то долго сегодня.

— Электрички задержали, — пожал плечами Чикатило и начал разуваться, — расписание сбилось. Что-то случилось?

— Люда приходила. Не знаю, кто ей так мозги закрутил, но…

Чикатило молча расшнуровывал ботинок. Ждал.

— Плохое она про тебя говорит, — закончила Фаина.

— И ведь я пальцем ее никогда не тронул — ни шлепка, ни подзатыльника… Вот ведь возраст, а? Чужие люди важнее отца-матери. Их только слушают, только они в авторитете, — проворчал Чикатило, выпрямился.

— А ты зачем с портфелем-то? — спросила Фаина.

— Привычка, — смущенно улыбнулся Чикатило. — Всегда с ним хожу.

— Водку, что ли, носишь? — полушутя, полусерьезно поинтересовалась жена.

— Ты же знаешь, что нет. Не пью я. — Чикатило пошел по коридору, но Фаина его не пустила, и он вынужден был остановиться.

— Ты не пьешь, другие пьют, — сказала она. — А ты им носишь, ты же безотказный. Но антиалкогольную кампанию никто не отменял. Выгонят вот с работы…

— Да нет тут никакой водки. — Чикатило нахмурился, но тут же сменил тему: — Я голодный. Ужин остался?

— Котлеты и картошка. Иди, я разогрею.

Фаина повернулась, скрылась на кухне. Чикатило пошел было за нею следом, но с полдороги вернулся, быстро открыл портфель, достал оттуда нож, завернутый в бумагу, и, воровато оглянувшись на дверь в кухню, спрятал среди обуви.

Минут через десять, когда с кухни слышно было позвякивание вилки, звуки переставляемых тарелок — Чикатило ужинал, — Фаина вышла в коридор и точно так же, как до этого муж, оглянувшись, украдкой открыла портфель и проверила, что внутри. Впрочем, ничего компрометирующего там не было.

Фаина с облегчением выдохнула, тихонько щелкнула застежкой. И в этот момент из кухни в коридор выглянул Чикатило с вилкой в руке:

— Фенечка, ты чего там? — спросил он, жуя.

Фаина застыла с портфелем в руках.

— Фенечка… Ты… Ты мне не поверила? Проверяешь?! — Чикатило судорожно сглотнул, на его лице был испуг. Он в сердцах бросил вилку на пол, быстро прошел в прихожую, включил свет, вырвал портфель из рук жены.

— Да я просто переставить хотела, а он открылся… — начала оправдываться Фаина.

— Ложь! Это ложь, Фаина! — закричал Чикатило с перекошенным от злобы лицом. — Он был закрыт! Я лично его закрывал! Нельзя так! Нельзя!

Прижав к груди портфель, Чикатило ушел в комнату. Фаина испуганно смотрела ему в спину, потом подняла вилку и ушла на кухню, закрыв за собой дверь.

К разговору с Брагиным Ковалев готовился заранее и выбрал для него время, когда начальник группы был один. Подловив Брагина в коридоре, Ковалев намекнул, что нужно поговорить.

— Пойдемте, раз такое дело, — кивнул Брагин.

Они вошли в кабинет Ковалева, хозяин гостеприимно отодвинул стул.

— Проходи, Виктор Петрович, присаживайся.

— Александр Семенович, мне рассиживаться, сами знаете, некогда, — усевшись, сказал Брагин. — Давайте сразу к делу. Зачем звали?

Ковалев сел за свой стол, достал бутылку рома, рюмки.

— Тут вот старый кореш в Никарагуа ездил по обмену опытом с их полицейскими, жидкий сувенирчик привез, говорит — отличная штука. Продегустируем?

Брагин неодобрительно посмотрел на Ковалева, потом перевел взгляд на бутылку.

— Что это? — он прочитал по слогам. — «Рон. Флор де ка-на». Ну если только попробовать…

Ковалев ловко откупорил бутылку, разлил ром, поднял рюмку.

— За международное сотрудничество!

Брагин и Ковалев чокнулись, выпили.

— М-м-м-м, — преувеличенно восторженно промычал Ковалев, — волшебная вещь!

— Виски лучше. Но это тоже сойдет, — сухо ответил Брагин. — Вы о чем-то хотели поговорить?

Ковалев перестал улыбаться, но заговорил задушевным, доверительным тоном:

— Ты бы, Виктор Петрович, слез с Витвицкого. Он, конечно, заноза в заднице, но, как ни крути, прав оказался с этим Черемушкиным.

Брагин недовольно засопел: ему не понравилась фамильярность Ковалева.

— Выбирайте выражения, Александр Семенович! Я на Витвицкого не залезал. Обвинения в его адрес вполне оправданны! То, что Черемушкин маскировался под потрошителя, это понятно. А вот то, что мы до сих пор не можем потрошителя поймать, совсем не понятно! И капитан Витвицкий…

Ковалев разлил ром по рюмкам, сказал как бы между прочим, перебив Брагина:

— У него связи в Москве, имей в виду. О Некрасове слыхал? Главный спец по маньякам.

Брагин взял рюмку.

— И что?

— Учитель Витвицкого. Приезжал к нам сюда, консультировал. В общем, я тебе все сказал, а ты, надеюсь, услышал…

Брагин опрокинул в себя рюмку, шумно подышал, сердито уставился на Ковалева.

— Что я должен был услышать? Я повторяю: кто-то тут стучит потрошителю, понял? Кто-то из ваших.

— Витвицкий же москвич.

— Все равно ваш, давно тут сидит, — раздраженно сказал Брагин. — Если бы не стукач, мы бы потрошителя давно взяли.

— Вы бы — да, конечно, — саркастически заметил Ковалев.

Брагин раскраснелся и, забыв про уставное обращение, тоже перешел на ты:

— А ты не ехидничай! Думаешь, не знаю, зачем ты меня поишь? Думаешь, размякнет Брагин, как мякиш от хлеба? На вот!

И Брагин показал Ковалеву кукиш. Теперь разозлился Ковалев.

— Ты что, взбесился?! Была нужда тебя поить, переводить добро на говно. Просто хотел поговорить по-приятельски…

— Тоже мне приятель… — закричал Брагин. — Витвицкого покрываешь, значит, и сам замазан!

— Товарищ полковник! — Ковалев резко встал. — Я бы попросил!

— Я-то полковник! — Брагин, едва не уронив стул, вскочил, пошел к двери. — А вот ты-то — ненадолго! Свили тут, понимаешь, гнездо. В стране перестройка, а вы преступника покрываете…

— Вали давай! В НКВД еще нас всех направь, ага!

Брагин вышел, хлопнув дверью. Ковалев с грустью посмотрел на разлитый в рюмки и недопитый ром, аккуратно слил его в бутылку и убрал ее в стол.

— Перестройка у него, блядь, — пробормотал он. — А сам бухнул в рабочее время как «здрасьте». Правильно говорят: «Из человека москвича сделать можно, из москвича человека — никогда».

Чикатило украдкой достал запрятанный накануне за обувь нож, положил в портфель. Едва он защелкнул замки, в коридор вышла Фаина. После вчерашней размолвки супруги общались несколько натянуто и не смотрели друг на друга.

— Ты куда? — спросила Фаина.

— На дежурство. В дружину, — буркнул Чикатило, обуваясь.

Затем встал, накинул плащ. Она смотрела на него молча.

— Все, Фенечка, я пошел, — мягко, примирительно сказал Чикатило.

— Хоть бы поел, — вздохнула Фаина.

— Нет, дел много. На дежурстве перекушу.

— К скольким тебя ждать?

— Не знаю. — Чикатило пожал плечами. — Как обычно — поздно.

Ни на какое дежурство в этот вечер Чикатило не пошел. Спустя полчаса он пробирался между деревьев по тропинке в городском парке. Шел через заросли и, поплутав в полумраке, вышел к полуразрушенной будке. Совсем рядом было озеро и другая аллейка. По ней шла молодая женщина в плаще и беретике.

Андрей Романович, невидимый в зарослях, остановился, внимательно следя за нею, достал носовой платок, вытер слюнявый рот.

Женщина прошла мимо сидящего в кустах Чикатило. Он выждал несколько секунд, выскочил из кустов, в три широких шага догнал незнакомку, быстро оглянулся — никого — и достал из портфеля нож.

— Простите, пожалуйста… — заговорил Чикатило хрипло. Голос его дрожал от возбуждения.

Женщина повернулась на голос, и Чикатило сразу ударил ее ножом, схватил за шею и потащил в кусты. Через мгновение на аллейке снова не было ни души…

Тем же поздним вечером засидевшийся на работе Витвицкий закрыл наконец кабинет и шел по коридору к лестнице. Там его и нагнал Горюнов.

— Виталий Иннокентьевич, на минутку.

Витвицкий остановился.

— Слушаю вас.

— Я предупреждал вас в отношении Брагина, помните? — вполголоса сказал Горюнов. — А потом сказал, что можно его не опасаться.

Витвицкий кивнул.

— Так вот, ситуация, увы, изменилась. Как ни странно, его идею о пособнике потрошителя в рядах милиции поддержали в Москве. Товарищ полковник инициировал проверку всех без исключения участников нашего расследования.

— Но это же чушь! Ерунда какая-то! — вспыхнул Витвицкий.

— Боюсь, грядет масштабная охота на ведьм. Поэтому не подставляйтесь. То, как вы вычислили Черемушкина, встало Брагину поперек глотки, а он человек злопамятный. До завтра!

Горюнов пожал растерянному Витвицкому руку и исчез в лестничном проеме.

Чикатило выбрался из кустов, вытирая на ходу тряпкой портфель, на него попали капли крови. Выкинув тряпку, он осмотрелся — вроде бы на аллейке никого — и, поправив шляпу, быстрым шагом пошел по посыпанной песком дорожке к выходу из парка.

— Э, мужик! — раздался за спиной грубый голос.

Чикатило на секунду замер, напуганный этим окликом, даже слегка присел от неожиданности, затем медленно обернулся. В другом конце аллейки стояли два мужика, судя по сумкам и прислоненной к столбу складной лестнице — электрики-ремонтники. Один высокий, другой пониже с родимым пятном на щеке.

Чикатило испугался. Он опустил шляпу, чтобы скрыть лицо, и сорвался с места.

— Мужик! Погоди! Курить есть? — закричал высокий.

Второй двинулся было следом за Чикатило, но вскоре остановился: не догнать.

— Покурили, бля… — повернувшись к напарнику, сказал он.

— Это шо? — подошедший к нему высокий наклонился и поднял с травы светлую тряпку с темными пятнами, которой Чикатило вытирал кровь с портфеля.

— Кажись, кровь. Это он выкинул…

Обладатель родимого пятна сделал шаг к кустам, раздвинул их, проговорил глухо, встревоженно:

— Тут вещи раскиданы… Ща, погодь. Вдруг шо ценное есть…

Он неторопливо скрылся в кустах, тихо зашуршали ветки, потом все замерло на несколько долгих секунд, и любитель чужих ценностей с громким треском ломанулся обратно через кусты, падая и ломая ветки. Когда выскочил на аллейку, лицо его было практически белым.

— Дмитро, шо тама?! — спросил высокий.

— Бля-я… Там пиздец… — замахал рукой второй электрик, и его вырвало.

Витвицкий сидел за столом, Овсянникова раскладывала макароны по тарелкам.

— Представляешь, после дежурства задержали, нужно было подписать какую-то петицию в поддержку голодающего доктора Хайдера[10], — рассказывала она со смехом, звякая ложкой. — И смех и грех.

Витвицкий отложил газету, тоже улыбнулся. Овсянникова вдруг стала серьезной:

— А еще… Я уже уходила, когда сообщили: в Новочеркасске, в парке «Красная заря», — женский труп. Электрики нашли.

— Наш? — резко спросил Витвицкий.

Овсянникова молча кивнула, села к столу.

— И что нам теперь делать? — тихо спросил Витвицкий.

— Ужинать. — Овсянникова принялась за еду и через несколько секунд заговорила. — Я хотела у тебя спросить, как у психолога и мужчины: какая женщина выглядит доступнее: в чулках сеточкой или вообще без чулок?

— Ты опять за свое?! Я… Ира, я запрещаю тебе! — взорвался Витвицкий.

— Запрещаешь что? — она пристально посмотрела на Витвицкого. — Работать в уголовном розыске?

Зал суда был переполнен. Теперь в нем, помимо участников процесса и несчитаных родственников жертв, были еще и журналисты: в стране набирала вес так называемая желтая пресса, и тысячи акул пера рыскали повсюду в поисках горячих фактов и сенсаций.

Теперь судья был вынужден задавать Чикатило вопросы под щелканье затворов фотокамер.

— Подсудимый, во время освидетельствования вы рассказали комиссии о том, что ваш брат Степан был убит и съеден односельчанами, однако архивная проверка показала, что никакого брата у вас никогда не было. Что вы можете сказать по этому поводу?

— Не знаю… Ничего, — ответил Чикатило из-за решетки.

— Также после запроса в воинскую часть и опроса ваших сослуживцев не подтвердилась информация о склонении вас к педерастии в пассивной форме и применении в отношении вас многократного сексуального насилия. Что можете сказать на это?

— Ложь! Вранье! Вы покрываете их! — внезапно тонким голосом закричал Чикатило. — Это все заговор! Я ни в чем не виноват!

— Вы также утверждали, что во время службы в армии вас якобы избивали по национальному признаку — за то, что вы украинец, — продолжал судья. — Однако установлено, что ваши сослуживцы — Погаренко, Савчук, Осадчий, Голубка, Шаний и другие — тоже являются украинцами по национальности. По их показаниям, а также по показаниям других военнослужащих вашей части, никто вас не бил и никаких конфликтов на национальной и любой другой почве в части не было.

— Я узник совести! Выпустите меня! — Чикатило вцепился в прутья решетки, начал трясти их, продолжая кричать. — Это все чудовищная ложь!

— Также не подтвердились ваши слова об обращении за психиатрической помощью. Ни одного случая в вашей медицинской карточке не зафиксировано… — Голос судьи стал громче.

— Они сожгли старую карточку! А потом написали новую! Я болен. Мне плохо. — Чикатило буквально повис на решетке, затем сполз по ней, лег на пол, закрыл глаза и сложил руки на груди, словно покойник.

Все это не укрылось от журналистских камер.

— Подсудимый Чикатило! Вы слышите меня? Немедленно встаньте! — Судья поднялся с места, сделал знак конвою. — Поднимите его! Перерыв!

Овсянникова приехала на пригородную станцию электрички поздно вечером. Она вышла на темный перрон в длинном плаще, оглянулась — на платформе было пустынно, только вдали, под фонарем, у расписания, стояли две женщины.

Ирина сняла плащ, перебросила его через руку. Теперь она была одета так, как показывалась Витвицкому: короткая юбка, кофточка с глубоким вырезом, чулки сеточкой, туфли на высоком каблуке. На свету стало видно, что на лице у Овсянниковой был яркий, даже вызывающий макияж.

Подъехала электричка, из нее вышли несколько мужчин. Они шагали по перрону, оглядываясь на Овсянникову. Она приветливо улыбнулась им, зашла в вагон. Через освещенные окна было видно, как она идет по вагону, вглядываясь в немногочисленных пассажиров.

Ирина не заметила, как один из пассажиров, в плаще и шляпе, поднялся и пошел за ней. Пройдя через весь вагон, Овсянникова зашла в тамбур. Человек в шляпе — следом…

Овсянникова вышла из тамбура, мужчина в шляпе и плаще шел за нею. Она села к окну, стала смотреть на проносящиеся мимо ночные пейзажи.

Мужчина в плаще и шляпе сел напротив, пристально глядя на нее. Ирина, заметив взгляд мужчины, который скользил по ее ногам, улыбнулась краешками губ и провокационно закинула ногу на ногу.

Электричка стала сбавлять ход. Добившись внимания со стороны обладателя шляпы, Овсянникова встала и, покачивая бедрами, пошла к выходу.

На платформе было безлюдно. Ирина сделала несколько шагов, дождалась, когда электричка уедет, остановилась под фонарем, достала из сумочки помаду, подкрасила губы. Делала она это таким образом, чтобы украдкой оценить происходящее на платформе в зеркальце. Вроде бы перрон был пустым, но вскоре в свете редких тусклых фонарей в стороне она увидела знакомый силуэт мужчины в плаще и шляпе. Мужчина не спеша шел в сторону Ирины. Больше на платформе никого не было.

Убрав помаду, Овсянникова легко спустилась с платформы, перешла через пути и направилась через лесополосу к расположенному в стороне поселку. Она шла по тропинке вдоль железнодорожного полотна, прислушиваясь. Сзади были слышны поспешные тяжелые шаги.

Тропинка сворачивала в лесополосу. Ирина нащупала на поясе под блузкой пистолет, сняла с предохранителя и спокойно свернула за деревья.

На то место, где она повернула, суетливо вышел мужчина в плаще и шляпе. Чуть задержавшись, посмотрел на убегающую за деревья тропинку и двинулся вперед, постоянно оглядываясь.

Было раннее утро. Настолько раннее, что когда отряд милиции добрался до парка, где обнаружили труп женщины, было еще темно. Горюнов и Витвицкий опрашивали электриков, пытаясь восстановить картину произошедшего.

Несчастных свидетелей била дрожь. Высокий все время курил, зажигая одну папиросу от другой, его напарник то и дело прятал руки в карманы.

— Да мы бы и не заметили, товарищ милиционер, — рассказывал высокий. — Покурить хотели, курево кончились… А тут он на дорогу из кустов вывалился. Мы его окликнули, он и побёг.

— Как выглядел? — спросил Горюнов.

— Да как?.. Никак. Росту малость повыше среднего, но сутулился. Шляпа, плащ… Портфель еще у него был. Мы ж его только со спины видели. Как позвали, так он не обернулся даже. Припустил. Не догнать.

— А дальше?

— А шо дальше? Убег. Потом Дмитро вон полез в кусты, ну посмотреть хотел, чего этот в шляпе так всполошился, а там… — Он кивнул на бледного напарника. — Да вы у него спросите, он вам лучше расскажет.

— Что-то ваш напарник не очень разговорчивый, — заметил Витвицкий.

Электрик с родимым пятном на лице вдруг неожиданно резко повернулся, посмотрел на Виталия. Взгляд его наполнился смыслом, лицо сделалось злым, как будто Витвицкий его обидел.

— А шо тут скажешь? — почти крикнул он. — Вам-то все равно. Вы к такому, поди, привычный… А мне тех секунд, что я… Что на нее смотрел… Мне на всю жизнь хватило… И говорить тут нечего, сами ж все видели.

— Видели, — кивнул Горюнов и сделал знак рукой. К ним подошел оперативник. — Андрей, съездите с товарищами в отдел, пусть все вот это повторят под протокол.

— Спасибо за помощь. — Витвицкий по очереди пожал электрикам руки.

Они сели в машину, тронулись, и в этот момент подъехала серая «Волга». Из нее вылез сердитый, невыспавшийся Ковалев, пошел к коллегам, на ходу надевая фуражку.

— А Брагин где? — крикнул он издали.

— Полагаю, спит, — ответил Горюнов, закуривая.

— Можно было не спрашивать, — проворчал Ковалев. — Он днем из кабинета не высунется, а утром из койки и подавно.

— Может, и к лучшему.

Ковалев посмотрел на кусты, в которых работали эксперты.

— Что тут?

— Ничего нового.

— Это наш убийца, Александр Семенович, — добавил Витвицкий.

Ковалев перевел взгляд на Горюнова. Тот кивнул:

— Ножевые ранения, вспоротый живот, отрезанные соски. Одежда порезана и разбросана. Следы изнасилования.

— Еще тряпка есть со следами крови, — сказал Витвицкий. — Вероятно, кровь жертвы. Свидетели эту тряпку на дороге подобрали, говорят, убийца ей портфель вытирал… Вроде.

— Вроде у дяди Володи. Всё? — Ковалев тоже закурил.

Витвицкий кивнул.

— Нет, не всё.

Горюнов, Ковалев и Витвицкий обернулись — к ним от кустов, в которых обнаружили труп, подошел эксперт.

— Есть еще кое-что, — сказал он. — Идемте.

Следом за экспертом, который ловко уворачивался от веток, Ковалев, Горюнов и Витвицкий забрались в самую гущу кустов.

— Вы не волнуйтесь, товарищ капитан, — на ходу обернулся эксперт к Витвицкому. — Труп уже убрали.

— Я не волнуюсь, — сухо отозвался Виталий.

Эксперт остановился, присел, подсветил фонариком. На земле были отчетливо видны темные пятна крови.

— Вон тут лежало тело убитой женщины.

Эксперт перевел луч фонарика чуть в сторону.

— А теперь смотрите сюда.

На мягкой влажной земле был заметен отчетливый след, отпечаток ботинка.

— Сюда один из электриков лазил, — заметил Горюнов.

— Это не электрик, я уже обратил внимание на их обувь, — покачал головой эксперт. — Другой фасон, другой размер. И он сюда не заходил, он раньше развернулся и назад побежал. Вон там. Видите, где ветки поломаны. Кроме того, на дорожке, на асфальте, остались следы земли, прямо по траектории бегства убийцы. Так что это след нашего потрошителя. Мы сделаем фото и слепок.

Чикатило стоял над раковиной в ванной комнате и старательно оттирал ботинок влажной тряпочкой. В резких, быстрых движениях его чувствовалось нервное напряжение.

— Андрей, ты что здесь? Ты на часы смотрел?

Чикатило резко обернулся. В дверях стояла зевающая спросонья Фаина.

— Вот… Ботинки испачкал, — виновато улыбнулся он. Но улыбка вышла натужной.

— Ты вообще где до сих пор ходишь?

— Ты же знаешь, Фенечка, дежурства.

— Какие дежурства посреди ночи? Светает уже! — возмутилась Фаина. — Что вы там делаете на своих дежурствах?

— Работаем на благо государства. С преступностью бороться помогаем. Сегодня все серьезно было, с погоней даже. Прямо как в детективе по телевизору. «Один убегает, другой догоняет… таков непреложный закон жанра», — процитировал Чикатило. — Чуть не поймали… Вот и ботинки испачкал.

Он снова улыбнулся и развел руками с ботинком и тряпочкой. Фаина сердито сдвинула брови, не разделяя веселого тона.

— Ну тебя, Андрей. То у тебя командировки, то дежурства до середины ночи. О государстве все заботишься, а семью не видишь.

— Фенечка… — заторопился Чикатило.

— Иди спать, — оборвала разговор та, развернулась и вышла.

Сердито протопав по темному коридору, она удалилась в дальнюю комнату и хлопнула дверью.

Чикатило поставил ботинок на порожек ванной и принялся тщательно полоскать тряпочку. Улыбки на его лице больше не было, движения снова обрели нервозность.

Уже светало, когда невыспавшиеся Ковалев, Горюнов и Витвицкий подошли к зданию УВД. На улице было пустынно, только дворник сонно шаркал метлой да у входа курил дежурный. При виде начальства он поспешно отбросил сигарету и одернул китель, вытянувшись перед Ковалевым по стойке смирно.

— Здравия желаю! — отчеканил дежурный и добавил по-свойски: — Рано вы сегодня, товарищ полковник.

— Нормально, — отмахнулся Ковалев. — Это домой ехать досыпать поздно. А работать в самый раз. Без происшествий?

— Ну как сказать… — опустил взгляд дежурный. — Там наверху товарищ майор приехал… Старший лейтенант Овсянникова по электричкам дежурила… Отрабатывала по «Лесополосе»…

Недослушав, Витвицкий быстро схватился за ручку и потянул на себя дверь.

Как оказалось, разволновался Виталий Иннокентьевич зря. Поводов для беспокойства не было. В кабинете их ждали Липягин и Овсянникова. Последняя была жива-здорова.

У стола в наручниках сидел мужчина в плаще и шляпе. Под глазом его красовался свежий синяк.

— Товарищ майор, я же ничего не сделал, — жалобно ныл мужик, обращаясь не в первый уже раз к Липягину. — Я ж думал, она это… Как это сказать, чтоб культурно… Ну… Низкой социальной ответственности…

— Слышишь, ты мне своими думалками мозги-то не компостируй, — зло отозвался майор. — Ты девушку преследовал. В электричке, потом на станции, затем в лесополосе. Там же на нее напал.

Мужчина в плаще непроизвольно коснулся подбитого глаза.

— Это еще кто на кого напал, — пожалился он.

Горюнов не сдержался, отвернулся, пряча улыбку.

— Все ясно, — подытожил Ковалев и повернулся к дежурившим у дверей милиционерам. — Отведите его в кабинет, пусть даст письменные показания.

Мужчину подняли со стула, повели к выходу. Потерявший к нему интерес Ковалев поглядел на Овсянникову.

— Так, Ира, еще раз, без протокола: как дело было? — спросил он, когда за задержанным захлопнулась дверь.

— Я его заметила, — быстро и четко принялась докладывать Овсянникова. — Он под портрет и свидетельские описания подходил. Он меня тоже заметил. Пошел за мной.

Ирина покосилась на нервно постукивающего карандашом по столу Витвицкого.

— Я вышла, он вышел. Я пошла в сторону поселка через лесополосу, он за мной. Выждал, пока я подальше за деревья зайду, и сзади… — Ирина осеклась, снова поглядев на капитана, закончила поспешно: — Схватил, в общем. Ну а дальше я действовала как на тренировке: захват, бросок, болевой, наручники.

— Молодец, — похвалил Ковалев. — Хорошо сработала. Только это не он.

— Ну да, — согласился Липягин. — Не похож он на убийцу.

— Дело не в похожести, — включился в разговор Витвицкий, в голосе его все еще чувствовалось напряжение. — Наш потрошитель тоже на убийцу не похож. Только у этого алиби. В то время, когда он шел за Ириной… За старшим лейтенантом Овсянниковой, наш убийца был в Новочеркасске.

Липягин хмыкнул и почесал в затылке:

— Веселая ночка. Так, а с этим что?

— А то ты сам не знаешь? — усмехнулся Ковалев. — Нападение, попытка изнасилования. Номера статей подсказать или вспомнишь?

Витвицкий косо поглядел на Ковалева:

— Александр Семенович, а вам не кажется, что это несправедливо? Он же на самом деле ничего не сделал.

— Это он Ирке ничего не сделал, — усмехнулся Липягин. — А будь на ее месте на самом деле женщина с низкой социальной ответственностью, еще не известно, чем бы дело кончилось.

— Вот-вот, — кивнул Ковалев. — А блядь вокзальная, даже если она напрашивается, такой же советский гражданин, как и все прочие. И закон ее от посягательств охранять должен точно так же, как любого другого гражданина. И хватит об этом. Работаем.

Командир народной дружины Владимир Степанович с сожалением смотрел на лежащее на столе удостоверение дружинника. Наконец перевел взгляд с удостоверения на стоящего перед ним Чикатило.

— Чем же вызвано ваше решение?

— Не могу сейчас больше… работать, — виновато опустил взгляд Чикатило.

— Уверены, Андрей Романович?

— Уверен. Надо взять передышку. Опасно это становится…

Владимир Степанович поглядел на Чикатило с удивлением. Боязливости за дружинником он никогда прежде не замечал.

— В смысле для здоровья, — поспешно пояснил Чикатило. — Я ведь уже не мальчик по паркам бегать.

— Ну смотрите, — вздохнул командир. — Но вообще жаль. Вы человек пунктуальный, ответственный, исполнительный. Таких нам не хватает.

— Я понимаю, — замялся Чикатило, затем подался вперед, понизил голос и заговорил доверительным тоном: — У меня жена, Фенечка, говорит, мол, хватит бродить неизвестно где, пора уже семье время уделить.

Он снова отстранился и добавил:

— И не первый раз уже говорит. Иногда до скандала доходит.

Во взгляде Владимира Степановича появилось искреннее мужское понимание.

— Сочувствую. Это наша общая беда, Андрей Романович. Моя со мной из-за работы чуть не развелась. Дважды. Говорю ей: «Ты о детях-то подумай». А она: «А ты сам о них думаешь? Вот убьют тебя на твоей работе, кто их растить будет?»

Чикатило грустно улыбнулся. Командир народной дружины еще раз вздохнул, решительно хлопнул ладонями по столу и поднялся.

— Ладно, Андрей Романович, спасибо за сотрудничество. Надумаешь вернуться, всегда рады.

Он протянул Чикатило руку, и тот ответил на рукопожатие.

На столе исходила паром тарелка с ужином, в телевизоре хорошо поставленным голосом освещал последние новости Игорь Кириллов. Витвицкий не обращал внимания ни на еду, ни на программу «Время», задумчиво ковырял вилкой в тарелке, мысленно блуждая где-то внутри себя.

— Ты чего сегодня такой? — не выдержала Ирина.

Виталий поднял на нее взгляд, отвлекаясь от мыслей, поколебался, но все же решился высказаться.

— Я сегодня крепко за тебя испугался, — прямо заявил он.

— И напрасно, — улыбнулась Овсянникова. — Как видишь, я справилась.

— В этот раз справилась. А в другой? — В голосе Витвицкого послышалось раздражение. Он и сам заметил это, мягко взял любимую за руку. — Ира, послушай меня, я ничего не имею против твоей работы, не призываю тебя ее бросить, но ведь необязательно же нарываться?

Она посмотрела на Витвицкого, готовая что-то ответить, но не успела — Виталий продолжил так же мягко и вкрадчиво:

— А если в другой раз ты попадешь на настоящего маньяка? А если ты окажешься к этому не готова? А если он окажется сильнее? Пойми, я не стремлюсь тебя ограничивать. Просто я не хочу… Не могу тебя потерять.

Он держал ее за руку и смотрел ей в глаза с таким выражением, что Ирина невольно отвела взгляд и замялась с ответом. Виталий ждал.

— Ну хорошо. Больше никаких электричек по ночам, — сдалась она наконец.

— Обещаешь?

— Обещаю, — искренне сказала она, и Виталий, счастливо улыбаясь, отпустил ее руку.

Витвицкий положил в портфель документы, щелкнул замком. Он уже готов был отправляться на службу, когда в комнату зашла Овсянникова в форменной юбке и рубашке, но без кителя и с распущенными волосами.

— Ира, — возмутился капитан, — мы уже опаздываем, а ты не собрана.

— Поезжай один, — отозвалась она. — Я буду позже. Мне надо к врачу. У Липягина до обеда отпросилась.

— Что-то случилось? — насторожился Витвицкий.

На лице его отразилось такое трогательное переживание, что Ирина не удержалась от улыбки.

— Ничего не случилось. Плановый осмотр. — Она чмокнула Виталия в щеку. — Иди. Тебя работа ждет.

Работа, причем самая неприятная ее часть, и в самом деле ждала капитана Витвицкого. Едва он вошел в здание УВД, как его огорошили срочным совещанием у Брагина.

Полковник только-только вернулся из столицы, но вопреки ожиданиям вид имел бодрый.

— Итак, товарищи, я был в Москве. Обстановка там, надо сказать, неровная. Наверху высоко оценили поимку батайского маньяка, но напомнили, что от нас ждут и других результатов. Поэтому, товарищи, нам нужно держаться курса перестройки. И работать, работать каждому на своем месте, не покладая рук.

— Понеслась душа в рай, — наклонился к Горюнову Липягин.

— У вас есть конкретные предложения, товарищ майор? — тут же среагировал Брагин. — Я вас слушаю.

Липягин поспешно выставил перед собой ладони, всем видом давая понять, что никаких предложений у него нет и вообще он нем как рыба.

— Я обратился к материалам дела и пришел к выводу, что наш убийца может быть водителем, — продолжил заготовленную речь Брагин. — Вероятно, дальнобойщиком, что объяснило бы его частые перемещения по регионам.

Полковник замолчал, ожидая новой реакции. Офицеры недоуменно переглядывались. Ковалев заметно напрягся.

— Виктор Петрович, — нарушил молчание Витвицкий, — простите, но из чего вы сделали такой вывод?

— По совокупности данных, товарищ капитан. Немалую роль в этих выводах сыграли, среди прочего, ваши служебные записки, — охотно отозвался Брагин и вдруг, резко прищурившись, поглядел на капитана: — А вы что же, уже поменяли свое мнение по этому поводу?

— С тех пор прошло много времени, ситуация несколько изменилась, — честно ответил Витвицкий, не уловив подвоха.

— Ситуация с тех пор изменилась только в том смысле, что жертв стало больше, — твердо заговорил полковник. — И я не услышал: вы, товарищ капитан, отказываетесь от того, что излагали в служебных записках несколько лет назад? Стало быть, вы умышленно вредили расследованию, пытаясь затянуть дело? Или вы занимаетесь вредительством теперь, пытаясь запутать нас и пустить по ложному следу?

В кабинете снова повисло молчание. Витвицкий запоздало напрягся, но было поздно, удар он уже пропустил. Брагин смотрел на него стальным взглядом.

— Я не отказываюсь от своих слов, товарищ полковник, но…

— Давайте ближе к делу, товарищи, — вклинился в разговор Ковалев, снижая напряжение. — Что следует из вашего предположения, Виктор Петрович?

— Следует начать масштабную проверку всех водителей области.

Ковалев переменился в лице, теряя миротворческий вид.

— При всем уважении, Виктор Петрович, — сдержанно процедил он, — не подскажете, где взять людей для этой цели?

— Снимите с «Лесополосы», — легко отозвался Брагин.

— То есть операция «Лесополоса» закрывается? Я вас правильно понимаю?

— Операцию «Лесополоса» никто не отменял. Просто перекиньте часть людей на проверки водителей.

— Товарищ полковник, — теперь в голосе Ковалева чувствовалось раздражение, — у меня нет лишних людей.

— Людей у вас более чем достаточно, товарищ полковник, — безапелляционно отрубил Виктор Петрович. — Просто нужно заставить их нормально работать. Хватит баклуши бить. Москва требует результат! А ваши отговорки про нехватку кадров — форменная демагогия. — Он кивнул на Витвицкого. — Вон у вас психолог сидит, ни черта не делает. И это только в этом кабинете.

Капитан вскипел, уже готовый ответить, но его остановил взгляд Горюнова. Майор смотрел отрезвляюще и едва заметно качал головой. Витвицкий выдохнул. К неудовольствию Брагина, который, кажется, только и ждал вспышки гнева со стороны психолога.

— Цели обозначены. Задачи ясны. Никого не задерживаю. Жду отчетов, — так и не дождавшись реакции, закончил совещание полковник.

Доктора Екатерину Васильевну Овсянникова знала много лет. Она занималась женскими вопросами, и доверие к ней у Ирины было полное.

Когда старший лейтенант привела себя в порядок и вышла из-за ширмы, пожилой гинеколог что-то сосредоточенно вписывала в карту. Поймав на себе напряженный взгляд Овсянниковой, она оторвалась от бумаг и кивнула на стул напротив.

— Что ж ты стоишь, Ириш? Садись.

Ирина осторожно присела на край стула. Врач уткнулась обратно в бумаги и быстро заполняла бланк все с тем же настораживающим усердием.

— Екатерина Васильевна, что-то серьезное? — тихо поинтересовалась Овсянникова.

— А сама как думаешь? — Посмотрела на нее гинеколог с лукавым прищуром.

— Вы же меня с шестнадцати лет знаете. У меня никогда никаких проблем не было.

— Да у тебя и сейчас проблем нет. Только повод для радости. Как его зовут?

— Кого? — оторопела Ирина.

— Кавалера твоего.

Овсянникова смотрела на Екатерину Васильевну непонимающе, от этой растерянности гинеколог заулыбалась.

— Ты беременна. — И, посерьезнев, протянула растерянной Ирине бумаги. — Сдашь анализы, вот направление. С результатами ко мне.

— А дальше что?

— Ты это о чем? — не поняла Екатерина Васильевна.

— У меня же работа…

— Работать можно, — разрешила врач. — Только без ночных дежурств и этих ваших задержаний. Поменьше стрессов, побольше на свежем воздухе гулять. Поняла?

Овсянникова молча кивнула и задумалась, оценивая свое новое положение.

Старая часть кладбища давно заросла. Тут и там высились могучие деревья, бросая густую тень на оградки и памятники. Солнцелюбивые цветы здесь не приживались, зато буйно перла сорная трава там, где за могилами по какой-то причине не было ухода.

С простого широкого гранитного надгробия смотрели несколько очень разных лиц. Роднила их только фамилия — Одначевы. Возле могильного камня возилась с бархатцами Фаина. Рядом высилась кучка выдернутых сорняков и сухих листьев. В стороне, присев на корточки, аккуратно подкрашивал оградку черной краской Чикатило. Походы на кладбище к родственникам жены не напрягали Андрея Романовича, скорее даже умиротворяли. Было что-то спокойное и в рассеянном, пробивающемся сквозь мощные кроны солнечном свете, и в легком ветерке, гуляющем по дорожкам.

Чикатило сунул кисточку в банку, поставил краску рядом с кучей травы.

— Все поправил, Фенечка.

— Вот и хорошо. — Фаина закончила с клумбой, поднялась на ноги и оценивающе посмотрела на могилку. — Теперь несколько месяцев можно не появляться.

— Раньше мы сюда раз в полгода приходили, а то и раз в год, — подметил Чикатило. — А теперь зачастили как-то… Люди обычно со временем реже ходить начинают, а у нас все наоборот.

— Может, возраст, — пожала плечами Фаина. — Нам ведь не по двадцать лет. Тоже уже не так много осталось…

Это было сказано абсолютно спокойно, но произвело на Андрея Романовича неожиданное впечатление. Он замер, глаза его застыли, лицо неприятно искривилось, будто мысль о собственной смерти никогда не приходила Чикатило в голову, будто она стала для него откровением.

— Нет, Фенечка, — криво улыбнулся Андрей Романович и мотнул головой. — Нет, что ты. У нас с тобой еще вся жизнь впереди.

Фаина улыбнулась, не обратив внимания на перемену в муже. Взяла траву и банку из-под краски:

— Пойду выброшу.

Она вышла на дорожку и пошла между могилами к мусорному контейнеру. Чикатило еще какое-то время стоял перед могилой, но не для того, чтобы отдать дань памяти покойным родственникам жены. Они сейчас не волновали его вовсе. Лицо Андрея Романовича неприятно кривилось. Наконец он отвернулся от натолкнувшего на неприятные мысли памятника и направился за женой.

Дверь с лязгом закрылась за спиной Чикатило. Он прошелся по камере туда-сюда, будто ища выход, но выхода не было. На его лице не осталось и намека на сумасшествие. Напротив, Андрей Романович был серьезен и задумчив.

Смерив шагами узкое пространство камеры еще пару раз, он взял карандаш, газету и сел на нары. Перелистнул газету на последнюю страницу с кроссвордом, но кроссворд оказался уже разгадан. Упущенная возможность переключить мысли вывела из себя, и Чикатило нервно отшвырнул газету в сторону. Взял другую, снова перелистнул на страницу с кроссвордом и вдруг замер, глядя на лежащую рядом отброшенную газету.

С первой полосы на Андрея Романовича смотрели Ельцин, Шушкевич, Кравчук и Горбачев. Над фотографией красовался заголовок:

Чикатило жестко ухмыльнулся внезапно пришедшей мысли. Успокоенный, отложил в сторону карандаш и кроссворд. Взял отброшенные «Известия» и углубился в чтение.

— Встать. Суд идет.

Люди в зале поднялись. Суд занял свое место и все сели. Все, кроме Чикатило.

— Подсудимый, сядьте, — сказал судья.

— Я хочу зробити заяву, — заговорил подсудимый по-украински, чуть с запинкой, коверкая слова и разбавляя их русскими. — Я, Чикатило Андрій Романович, був оклеветан співробітниками КГБ. Моя справа полностью сфабрикована. Як етнічний українець считаю це переслідуванням за національною ознакою.

— Сядьте! — раздраженно потребовал судья.

Но Чикатило проигнорировал требование.

— Разрешите вопрос подсудимому? — обратился к судье прокурор.

Тот кивнул, и прокурор поднялся, глядя на человека в клетке:

— Подсудимый, вы утверждаете, что вас оговорили сотрудники Государственной безопасности?

— Так, — кивнул Чикатило.

— А как быть с делом Александра Носова? Об этом убийстве следствию стало известно только с ваших слов. И тело было найдено только после ваших показаний, в том месте, которое вы указали.

Вопрос бил не в бровь, а в глаз. Чикатило застыл, словно притворившееся мертвым насекомое, глаза его остекленели, как случалось с ним всегда в момент опасности.

— Так как? — поторопил прокурор.

— Якого Олександра? — невнятно пробормотал подсудимый, глядя перед собой стеклянным взглядом.

— Александра Носова, тело которого вы закопали. О чем следствие узнало с ваших слов.

Чикатило вдруг отмер так же внезапно, как и застыл до того.

— Я не розумію, що ви говорите. Вимагаю перекладача. Моя справа сфабрикована КГБ. Як етнічний українець считаю це переслідуванням за національною ознакою.

Человек в клетке смотрел не на прокурора, а на журналистов и говорил теперь скорее для них, обращаясь при этом к суду.

— Шановний суд, ви легко можете провірити мої слова. Ще работая на комуняк позаштатним кореспондентом, я підписував свої статті як українець, а не як москаль. Підніміть архіви. На всіх моїх статтях стоїть прізвище Чікотіло. Через «о». Бо я українець, а не москаль!

Защелкали вспышки фотокамер.

— Подсудимый, сядьте, или я удалю вас из зала заседания! — раздраженно бросил судья, понимая, вероятно, к чему все идет.

— Ти з ними в сговоре! — резко переключился на судью Чикатило, продолжая начатую игру. — Комітетський прихвостень!

— Выведите подсудимого! — потребовал судья.

Конвоиры поспешно зашли в клетку. Взяли Чикатило под руки, но тот вывернулся.

— Але зараз цей номер у вас не пройде! Слава богу, у нас гласність! — выкрикивал он новые, прочитанные в газетных статьях, слова.

В зале снова поднялся шум. При этом все камеры журналистов теперь были направлены на Чикатило.

— Ви мені рот не заткнете! Сатрапи! — надрывался он. — Я оклеветан за національні ідеали! Хай живе вільна Україна!

Под вспышки фотокамер подсудимого выволокли из клетки, потащили вниз по лестнице. Но Чикатило был доволен — он добился нужного эффекта.

Александр Семенович Ковалев был зол до крайности, и тому была причина. Новая инициатива Птицы-Говоруна, как окрестил московского полковника Эдик Липягин, создавала кучу проблем в довесок к уже имеющимся. Ковалев попытался отвлечься, переключить мысли на работу с документами, но выходило плохо, что злило еще больше. Поэтому, когда в дверь постучали, полковник готов был спустить собак на вошедшего, кто бы он ни был.

Но в дверь заглянула Ира Овсянникова, и Александр Семенович оттаял, даже чуть улыбнулся:

— А, товарищ старший лейтенант. Освободилась? Очень кстати. Бери руки в ноги и продолжай электрички отрабатывать.

Ира зашла в кабинет, плотно прикрыла за собой дверь и подошла к столу начальника УВД.

— Александр Семенович, а я как раз шла к вам, чтобы сказать, что перехожу на кабинетную работу.

Ковалев все так же с улыбкой глядел на Овсянникову, но в глазах отразилось раздражение, улыбка сделалась недоброй.

— Вот оно как! — саркастично заговорил полковник. — А я как раз сидел и ждал, когда у меня подчиненные сами решать начнут, что они на рабочем месте делают.

— Александр Семенович… — попыталась вставить слово Овсянникова, но Ковалева уже несло, гнев его нашел выход.

— А может, прикажешь мне самому идти «Лесополосу» отрабатывать? — заговорил он, уже не сдерживаясь, на повышенных тонах. — Самому по электричкам ходить и под кустами дежурить, блядь?

— Товарищ полковник…

— Хватит! — Пресек новую попытку Ковалев и рубанул ребром ладони себе по горлу: — Вот вы мне все где со своими закидонами. Я не мамка и не бабка, чтоб с вами со всеми тут нянькаться.

Полковник бешено сверкнул глазами, но взял себя в руки, выдохнул.

— Не хочешь работать, клади рапорт! — бросил устало.

— Вы так говорите, как будто без меня по электричкам ходить некому, — сердито огрызнулась Ирина.

Ковалев выудил сигарету из пачки, чиркнул спичкой, прикуривая.

— Именно что некому, — подтвердил он, с усталой злостью выпуская струю дыма. — Брагин всех к проверке дальнобойщиков припахал. У нас теперь две спецоперации. И каждая требует полной отдачи. Людей вот только почему-то не удвоилось. Сколько было, столько и осталось.

Ковалев почувствовал, что снова заводится, и замолчал, зло попыхивая сигаретой. Овсянникова глядела на него с сочувствием.

— Так точно, товарищ полковник, — приняла решение старший лейтенант. — Есть отрабатывать «Лесополосу».

— Вот сразу нельзя так было? Обязательно выдрючиваться? — досадливо поморщился Александр Семенович.

— Разрешите личную просьбу?

Ковалев, вместо ответа, лишь устало махнул рукой, проси, мол.

— Александр Семенович, можно сделать так, чтобы о моих дежурствах не знал капитан Витвицкий? — тихо, словно нашкодившая школьница, попросила Ирина и осторожно посмотрела на полковника.

Капитан Витвицкий в это время шел по коридору рядом с директором семнадцатой автобазы.

— Конечно, любое содействие, товарищ капитан, — говорил на ходу директор. — Вот только не совсем понимаю, чем мы вам можем помочь.

Он остановился возле двери с табличкой «Отдел кадров», толкнул дверь и широким жестом пригласил капитана войти.

В кабинете пахло картоном и варено-копченой колбасой. Из-за стола навстречу Витвицкому поднялась упитанная тетка с высокой прической.

— Это Вера Михайловна, наш кадровик, — представил директор и кивнул на Витвицкого. — А это капитан Витвицкий из милиции.

— Виталий Иннокентьевич, — вежливо улыбнулся тетке капитан.

— Очень приятно, — немного заискивающе отозвалась Вера Михайловна.

— Так какого рода содействие от нас требуется? — Снова повернулся к Витвицкому директор.

— У нас проходит проверка по всем транспортным предприятиям области, — спокойно принялся объяснять капитан. — Для начала я бы хотел ознакомиться с личными делами ваших водителей. Это возможно?

— Конечно. — Кадровичка кивнула на стоящий вдоль стены солидных размеров шкаф, полки которого были уставлены папками. — Вон шкаф. Знакомьтесь.

— Простите, а которые полки с водительскими анкетами? — уточнил Витвицкий.

— Все, — легко отозвалась Вера Михайловна.

Витвицкий по-новому поглядел на стеллажи, оценивая объем бедствия. Потом перевел взгляд на кадровичку — вдруг женщина шутит? Но та явно не шутила, да и вообще сомнительно было, что она обладала чувством юмора.

Капитан подошел к шкафу, остановился в растерянности, не зная, с чего начать, и потянул на себя первую попавшуюся папку. Кадровичка наблюдала за Витвицким с сочувствием. Наконец сжалилась:

— Может, вас что-то конкретное интересует? Вы спросите.

Витвицкий поставил на место папку и с благодарностью поглядел на женщину.

— Среди ваших водителей судимые есть? — спросил напрямую. — Или, возможно, у кого-то из них родственники с психическими заболеваниями, передающимися по наследству?

Кадровичка крякнула и переглянулась с директором. Оба посмотрели на Витвицкого: не шутит ли?

— Ну и вопросы у вас, товарищ капитан. — Директор первым справился с чувствами.

— У нас психов нет, — сказала кадровичка с такой обидой, будто речь шла о ее родных детях.

— Не психов, — поправился Виталий Иннокентьевич.

— Говорю же, — сердито отозвалась Вера Михайловна. — Не, бывают такие, которые за воротник закладывают и по пьяни бузят. Вон Потапов по пьянке в милицию попал недели две назад. Но только это не на работе. Что они там в свой законный выходной делают — не мое дело. А так у нас все сотрудники нормальные.

— Вы уверены?

Кадровичка фыркнула и кивнула на шкаф.

— Не верите, проверяйте.

На кладбище Чикатило вернулся к вечеру, когда спала дневная жара. Нашедшие здесь последнее успокоение родственники жены его не интересовали, он шел в противоположную от могилы Одначевых сторону, в дальнюю часть нового кладбища, туда, где у самого забора оставались еще свободные участки. Тут не было пока ни могил, ни памятников, ни оградок, но участки уже разметили.

Андрей Романович направился к тому, возле которого росло высокое раскидистое дерево. Шаг его замедлился, глаза сделались пустыми. Чикатило остановился и какое-то время стоял не шевелясь, глядя на клочок земли рядом с могилами. Затем он медленно, будто пытаясь распробовать ощущение от каждого движения, опустился на колени, лег под деревом и растянулся на земле, примеряясь к месту.

Над головой шелестели на ветру листья дерева, сквозь ветви пробивались лучи заходящего солнца. Но умиротворение не пришло, у Чикатило снова, как днем, неприятно сморщилось лицо.

Он резко встал, оглядел могилы, бросил взгляд на клочок земли под деревом и, словно решив что-то для себя, быстро пошел прочь.

— Где вы были восьмого марта этого года?

— Я извиняюсь, вы на календарь смотрели? Я, товарищ капитан, дневник не веду, и память у меня самая обыкновенная, что было несколько месяцев назад, не помню, — говорил крепко сложенный мужик лет сорока с наколкой «Север» на правой руке.

Витвицкий устало помял виски пальцами. За день перед ним прошли десятки таких мужиков, похожих друг на друга и отвечающих примерно то же самое на одни и те же вопросы.

— По нашим данным, в этот период вы ездили в Шахты, — сообщал капитан другому дальнобойщику, здоровяку с суровыми чертами лица и серебристыми от седины висками.

— Может, и ездил, — нехотя отвечал тот. — Что я, помню, что ли? Вы по путевым листам сверьтесь, так вернее будет.

Личные дела, заинтересовавшие Виталия Иннокентьевича, разделились на две стопки. В одной лежали папки с анкетными данными уже опрошенных, в другой оставались анкеты тех, с кем он еще не успел побеседовать. Первая стопка росла, вторая редела. Только проку от этого по-прежнему не было.

— Пассажиров по дороге брали? — в который уже раз задавал вопрос Витвицкий.

— Какие пассажиры? По инструкции на маршруте пассажиры не положены, — с легким акцентом отвечал водитель.

Менялись люди, менялись лица, не менялись только вопросы и ответы.

— А если девушка на трассе проголосует?

— И что с того? Я женат. На хрена мне на трассе девушки? — это был стандартный ответ.

Впрочем, иногда случались сюрпризы:

— Ну, вообще, бывает, конечно. За всеми грешки водятся, — неожиданно разоткровенничался темноволосый мужчина — уроженец братской республики. — Особенно когда на дальние расстояния. У нас же большей частью молодые мужики работают. Когда несколько дней кряду за баранкой, хочется походить, полежать, пожрать и, простите, это… баллоны слить.

— Со случайной попутчицей? — уточнил капитан.

— Почему случайной? Ты, командир, як дитятя. Это ж трасса. Там таких попутчиц… Они этим делом промышляют, деньгу зарабатывают.

Витвицкий снял очки и снова потер виски.

— Ну я пойду? — осторожно спросил сидящий напротив дальнобойщик.

Виталий устало посмотрел на мужчину. За окном густели сумерки, а в кабинете стало уже совсем темно.

— Да, — кивнул капитан. — Да, конечно. Спасибо.

Дальнобойщик встал и поспешно вышел. Витвицкий закрыл очередное личное дело. Опять мимо.

Кладбище манило его теперь как магнитом. Чикатило вернулся сюда с лопатой уже почти в темноте. В густеющих сумерках серая тень его, двигающаяся между могил, почти сливалась с пейзажем. Шаги еле слышно шелестели по дорожке.

Добравшись до знакомого дерева у дальнего забора, Чикатило остановился и заозирался по сторонам. Но предосторожности оказались напрасными: на кладбище в это время никого не было, тем более в этой части.

Воткнув лопату в землю, он положил под дерево портфель, сверху аккуратно примостил свернутый плащ, шляпу, затем засучил рукава, поплевал на ладони и принялся копать.

Работал он долго, основательно. Движения были четкими, выверенными, и усталости он, казалось, не знал вовсе. К середине ночи у забора под деревом образовалась неровная, выкопанная неумелой рукой могила, больше похожая на глубокую продолговатую яму, доходящую человеку среднего роста до плеча. Чикатило выбрался из ямы, ткнул в землю лопату, достал платок и вытер руки. После чего окинул плоды своих трудов оценивающим взглядом.

В ночи яма казалась похожей на раззявленный черный провал рта. Шуршала на ветру листва, темнели в стороне, в бледном свете луны, силуэты крестов над могилами.

Чикатило убрал платок, подошел к краю ямы и заглянул внутрь. Казавшаяся бездонной чернота выглядела удивительно манящей. Подчиняясь этому странному притяжению, Андрей Романович снова спустился в яму и лег, будто примеряя на себя могилу. Он лежал на дне, глядя на звезды, не то борясь со смертью, не то пытаясь осмыслить свои с ней взаимоотношения.

Милицейские будни — это вовсе не погони, слежки, схватки с преступниками и поиски улик на месте преступления. На девяносто процентов работа сыщиков состоит из писанины и совещаний. Острый на язык Липягин однажды сказал: «Главные органы работника УГРО — это три пальца, чтобы держать ручку, и длинный язык, чтобы забалтывать начальство».

Но с тех пор как расследование возглавил Брагин, совещаний стало многовато даже для таких видавших виды зубров сыска, как Липягин или Ковалев. На очередном собрании в кабинете Брагина все сидели с откровенно недовольными минами.

Витвицкий что-то помечал в блокноте, но когда Овсянникова скосила глаза и заглянула туда, то увидела, что ее ненаглядный Виталий Иннокентьевич на самом деле рисует чертиков и всяких уродцев, которые различными негуманными способами убивают человечка с погонами полковника.

Прототип этого человечка тем временем хорошо поставленным голосом вещал, взмахивая рукой:

— Плохо, товарищи. Было сказано: энергию перестройки — в практический результат. А у вас ни энергии, ни результатов.

Витвицкий подрисовал очередному человечку с полковничьими погонами рупор, из которого летел лозунг: «Энергию перестройки в практический результат».

— Товарищ капитан, я надеюсь, вы сейчас заняты отчетом, которого я от вас вчера так и не дождался? Что вы вчера делали? — вдруг, словно почуяв неладное, обратился Брагин к Витвицкому.

Витвицкий отложил ручку, закрыл блокнот.

— То же, что и позавчера, и три дня назад: опрашивал водителей по вашему заданию, — спокойно ответил он.

— И почему результат вашей работы не отражен документально? Это халатность, Витвицкий! — раздраженно бросил Брагин.

— А по-моему, это называется другим словом, товарищ полковник, — вспыхнул Витвицкий.

Сидящий рядом Горюнов еле слышно прошипел сквозь зубы:

— Полегче, капитан. Не гони лошадей.

Витвицкий то ли не услышал, то ли не захотел услышать. Он резко поднялся, посмотрел на Брагина.

— Как это понимать? — нахмурился полковник.

— Понимайте, как хотите, Виктор Петрович, но группа занимается откровенной ерундой, — рубанул Витвицкий. — Наш преступник не дальнобойщик.

— Так-так…

— Мы ищем даже не иголку в стогу сена. Мы ищем черную кошку в темной комнате, притом что ее там нет!

— Вот ты и раскрылся, капитан, — недобро усмехнулся Брагин.

— Не смейте мне тыкать!

— Предлагаешь мне называть на вы профнепригодного? За какие это заслуги?

Витвицкий покраснел, сжал кулаки.

— Капитан! — Горюнов повысил голос так, что услышали все, но Витвицкого было уже не остановить.

— Вы можете считать меня, кем вам вздумается. Но вся ваша болтовня — чистой воды демагогия. С тех пор как вы возглавили группу, мы только и делаем, что создаем видимость бурной деятельности. А сами топчемся на месте!

Брагин вдруг резко успокоился, посмотрел на Витвицкого с довольной ухмылкой.

— Молодец, капитан! Вот теперь тебе никакие связи в Москве не помогут.

— Что ж вы за человек такой, товарищ полковник? — в сердцах воскликнул Витвицкий. — Вам так важно неудобного сотрудника притопить? А то, что у вас убийца на свободе и, возможно, прямо сейчас кого-то убивает, — не имеет значения?

— Если он сейчас кого-то убивает, это будет на твоей совести, капитан, — отрезал Брагин.

— Потому что я вчера отчет не сдал? Вы сами себе отдаете отчет в том, что сейчас говорите?

— Пошел вон отсюда! — Брагин все же не выдержал, заорал, брызгая слюной. — И лучше сам рапорт напиши, пока с волчьим билетом не вылетел!

Витвицкий вышел, громко хлопнув дверью.

Новый фильм в провинциальном городке — всегда событие, особенно если это иностранный фильм «Хищник» про невидимого инопланетянина-убийцу и с Арнольдом Шварценеггером с пулеметом. Все мальчишки городка хотели попасть в зал, но не у всех были деньги. В число неудачников попал и десятилетний Саша. Билет стоил тридцать копеек. У Саши было только двадцать пять.

— Пацаны, ну дайте пять копеек. Не хватает. Жалко, что ли? — канючил он у друзей возле кассы кинотеатра.

— Санек, ты че такой тугой? Нету, сказано же тебе, — раздраженно ответил ему короткостриженый приятель.

— Пойдем. Десять минут осталось, — позвали стриженого счастливые обладатели билетов.

— Пацаны, ну ладно вам, — снова заканючил Саша.

— Саня, харе ныть, — хлопнул мальчика по плечу стриженый. — Попроси еще у кого-нибудь. Вон сколько народа ходит.

— На кино никто не даст.

— А ты проси двушку, типа мамке позвонить, — подсказал кто-то из пацанов. — Три двушки наберешь, на билет хватит. Еще копейка останется.

Пацаны ушли. Саша вышел на ступеньки кинотеатра, печально посмотрел на прохожих. Мимо шла тетка с сумкой. Саша устремился ей наперерез.

— Тетенька, извините, пожалуйста. У вас не найдется двух копеек? Мамке позвонить.

Тетка посмотрела на Сашу так, будто сразу поняла, что он врет. Саша стыдливо отвел глаза.

— Мамке позвонить? — ехидно спросила тетка.

Саша опустил глаза, шмыгнул.

— А мамка твоя знает, что ты тут попрошайничаешь? — наседала тетка.

Саша развернулся, бросился бежать.

— Уши бы тебе надрать! — вопила ему в спину тетка, размахивая сумкой.

Спустя десять минут Саша сидел на ступенях кинотеатра. Сеанс уже начался, но пока шел журнал перед фильмом, оставалась надежда. С тоской посмотрев на двадцать пять копеек на ладошке, Саша вздохнул и поднял взгляд на улицу, на прохожих. Неподалеку он заметил мужчину в плаще и шляпе, вполне себе обычного. Саша решительно встал со ступенек, пошел наперерез мужчине.

— Извините, у вас двух копеек не будет?

Чикатило остановился, посмотрел на Сашу.

— Мне мамке позвонить надо… — выдавил из себя Саша, отводя глаза.

Чикатило чуть заметно улыбнулся — он все понял.

— На мороженое? Или на газировку?

Саша испуганно посмотрел на Чикатило, но тот был не агрессивен, мягко улыбался.

— На билет в кино не хватает, — признался Саша.

Чикатило дружески потрепал мальчика по плечу.

— Так чего сразу не сказал? Обманывать нехорошо. Надо всегда говорить правду. Тебя как зовут?

— Александр, — по-взрослому ответил Саша.

— А меня Андрей Романович. Тебе сколько не хватает, Саша?

— Пять копеек.

Чикатило достал кошелек, открыл, заглянул внутрь. Саша подался вперед, закусил губу от напряжения — если этот добрый дяденька даст пять копеек и бегом в кассу, то еще можно успеть…

— Нет мелочи, — с сожалением сказал Чикатило.

Саша выдохнул, погрустнел. Все, в кино он сегодня не попал…

— Ты не расстраивайся, — заметив, как изменилось Сашино лицо, сказал Чикатило. — Сейчас что-нибудь придумаем.

Саша только махнул рукой.

— Слушай, а хочешь, пойдем ко мне, — внезапно, словно бы припомнил о чем-то, оживился Чикатило. — У меня видеомагнитофон есть. Я из Венгрии из командировки привез. Там, знаешь, такие фильмы, которые в кино не покажут. «Рэмбо» есть. И «Терминатор» про робота из будущего. Хочешь?

Саша недоверчиво посмотрел на доброго дяденьку в шляпе.

— А про Брюса Ли есть? — тихо спросил он.

— И с Брюсом Ли есть. Много. У меня двадцать пять кассет, — гордо сказал Чикатило.

— А можно про Брюса Ли посмотреть? — спросил Саша.

— Конечно, можно. Идем?

Саша кивнул, улыбнулся. Настроение улучшилось, жизнь наладилась. Пусть и не «Хищник», но он сегодня посмотрит кино с Брюсом Ли, кумиром всех мальчишек с их двора.

Саша и Чикатило вместе пошли по улице, оживленно болтая о кино. Чикатило достал платок, украдкой вытер губы и, увлекая за собой мальчика, свернул во двор.

Ночная электричка была практически пустой. Овсянникова, одетая на этот раз просто и скромно, не спеша шла по вагонам. Дежурство ее заканчивалось, хотелось домой, горячего чаю и спать.

Очередной вагон тоже почти пустой — два-три пассажира. Овсянникова прошла его насквозь, устало села у окна, на всякий случай оглядела пассажиров. Похожих на потрошителя людей здесь не было.

Через проход от Овсянниковой сидела совсем молодая девушка. Вот она была одета по самой лихой молодежной моде — мини-юбка, кофточка с вырезом, яркая косметика, крашеные волосы дыбом.

Овсянникова отвернулась, стала смотреть в окно, на проносящиеся ночные пейзажи. Из задумчивости ее вывел пьяный голос:

— Петюня, иди сюда.

Овсянникова повернула голову — напротив девушки уселись два нетрезвых бугая, стали, хихикая, разглядывать красотку, посыпались шуточки.

— Петюня, глянь, какая нимфа! — гоготал тот, что повыше. — Мы, кажись, третьего нашли.

Второй бугай изобразил «солидняк», делая вид, что подкатывает по всем правилам уличного флирта. Говорил он нарочито бархатным голосом, но звучало это вульгарно:

— Милая леди, не изволите ли составить компанию двум скучающим джентльменам в распитии веселящих напитков?

— Я не пью в электричках, — отрезала «милая леди».

— Слышь, Петюнь, она не пьет, — заржал длинный и вдруг ухватил девушку за голую коленку. — А мы, может, тоже не пьем, слышь? Мы спиртное уничтожаем!

На этот раз заржали оба. Девушка стряхнула руку, отсела, зло поджав губы.

— Да ладно тебе ломаться. Чего ты как неродная? Мы же нормальные пацаны, — позабыв о «бархатном» голосе, пробасил второй.

Девушка встала, вжикнула молнией кофточки, собираясь уйти, но низенький перекрыл ей дорогу. На лице девушки появился испуг.

— Гав! — шутливо гавкнул длинный.

Девушка отшатнулась, бугаи снова заржали. Электричка остановилась — станция. Девушка поспешила в тамбур на выход. Бугаи, перемигнувшись, устремились за нею.

Овсянникова проводила их взглядом, секунду потратила на принятие решения, поднялась и вышла следом.

Выйдя на перрон, Овсянникова увидела, что в стороне, у ограждения, бугаи догнали и остановили девушку. Та пыталась вывернуться, чтобы уйти, но бугаи не давали ей такой возможности, притирая к ограждению. Сыпались сальные шуточки, то и дело кто-то из бугаев гоготал. Со стороны все это выглядело вроде бы весело, но шутки уже давно перестали быть шутками и ситуация дошла до той грани, за которой веселье превращается в угрозу.

По платформе шло несколько запоздалых пассажиров. На девушку и бугаев они старательно не обращали внимания. Овсянникова вздохнула: «Если не я, то кто?» — направилась к бугаям.

— Молодые люди! — она старалась говорить как можно жестче и официальнее.

Бугаи обернулись. По их лицам было видно, что они уже распалены и готовы на все.

— Что здесь происходит? — спросила Овсянникова.

— Тебе чего? — рыкнул длинный.

— Старший лейтенант Овсянникова. Милиция.

Низенький ухмыльнулся. В гражданской одежде Овсянникова походила на кого угодно, только не на милиционера. Длинный театрально вскинул руки.

— Ой, боюсь-боюсь. А форму ты где потеряла, лейтенантка?

— Старший лейтенантка, — толкнул локтем приятеля низенький.

Оба заржали.

Девушка посмотрела на Овсянникову умоляюще.

— Я, кажется, спросила, что здесь происходит? — не обращая внимания на шуточки, повторила Овсянникова.

— Ничего. Общаемся, — пожал плечами низенький.

— А девушка хочет с вами общаться?

— Нет, я уже ухожу. Мне домой надо, — пискнула девушка, протискиваясь между бугаями. Оказавшись на свободе, она быстро пошла прочь, цокая каблучками по перрону.

— Э-э-эй! — Длинный дернулся было следом, но тут на платформе появилось несколько мужчин, видимо, работяг, возвращающихся с вечерней смены.

Овсянникова пошла следом за девушкой, стараясь держаться ближе к работягам. Бугаи зло смотрели им вслед, но сделать что-то не решились: на платформе было слишком много свидетелей.

Девушка спустилась с платформы, пошла вдоль лесополосы. Овсянникова нагнала ее, пошла рядом, спросила на ходу:

— Испугалась?

— Нет, — тихо ответила девушка.

— Ты себя-то не обманывай, — усмехнулась Овсянникова.

Девушка свернула в лесополосу, за деревьями вдалеке стали видны частные дома, в некоторых еще светились окна.

— Ты проще одеваться не пробовала? Сама же их провоцируешь. Знаешь, как моя бабушка говорит: «Не соблазняй. Люди слабые. Если в музее открыто выставить золото и бриллианты и выключить свет, что-то обязательно пропадет, какими бы честными ни были люди в зале». Не надо провоцировать.

— Вы как моя мама говорите, — недовольно бросила девушка.

— Так, может, стоит маму послушаться?

— Слушайте, что вам от меня надо? — сердито повысила голос девушка.

— Чтоб ты домой дошла без приключений.

— Спасибо. — Девушка театрально поклонилась. — Я дошла. Вон мой дом. Всего хорошего.

Она быстро пошла к ближайшему дому, открыла калитку, исчезла за забором. Ирина проводила ее взглядом и зашагала обратно к платформе.

Пока она шла мимо лесополосы, пришла электричка и забрала поздних пассажиров. Когда Овсянникова поднялась на платформу, там уже никого не было.

Она направилась к кирпичной будке кассы — там стояли скамейки. Внезапно из-за будки вышел низкий бугай, дурашливо хлопнул в ладоши.

— О-па! Моя милиция меня бережет.

Он пошел навстречу Овсянниковой с поганой ухмылочкой, широко раскинув руки, точно для объятий. Овсянникова быстро огляделась по сторонам, оценивая ситуацию, отступила на несколько шагов и услышала за спиной тяжелое дыхание.

Она резко обернулась, и в этот момент длинный ударил ее кулаком в живот:

— Н-на, сука!

По безлюдному ночному кладбищу двигался черный человеческий силуэт с мешком на плече. Чикатило — это был он — подошел к забору в дальнем конце кладбища, остановился возле ямы, сбросил мешок на землю, затем столкнул в яму. Мешок раскрылся, в темноте забелела детская рука. Чикатило быстро снял плащ, шляпу, аккуратно сложил их на портфель в стороне от ямы, засучил рукава, взял лопату и принялся забрасывать яму землей.

Вскоре и мешок, и детская рука исчезли, и на месте ямы образовался ровный слой земли. Чикатило притоптал ее, отбросил лопату под забор, за дерево, вытер руки платком, оделся. Постояв некоторое время над безымянной могилой, он вдруг с превосходством усмехнулся, будто бы переборол смерть и стал бессмертным.

В тот вечер Витвицкий не дождался Ирины с дежурства. Он пришел к ней довольно рано, открыл дверь своим ключом, приготовил ужин, поел и в ожидании Овсянниковой уснул в кресле перед телевизором. Передачи закончились, на экране появилась настроечная таблица, а потом — белым шум.

В дверь постучали уже под утро — резко, долго, нервно, настойчиво. Витвицкий встал с кресла, потирая лицо, поспешил к двери, открыл. На пороге стояла испуганная соседка.

— Виталий Иннокентьевич, вам из больницы звонют. С Ирочкой что-то…

Спустя полчаса растрепанный и взволнованный Витвицкий уже бежал по больничному коридору, вглядываясь в таблички на дверях. Не останавливаясь, он пронесся мимо сестринского поста. Дежурная медсестра поднялась со своего места.

— Мужчина!

Витвицкий никак не отреагировал. Медсестра поспешила за ним.

— Мужчина, вы куда?

Навстречу Витвицкому по коридору шел врач. Витвицкий вынужденно остановился, зажатый с двух сторон.

— Извините. У вас здесь Ирина Овсянникова. Тридцать пятая палата.

— К ней нельзя. Она спит. Приходите в приемные часы, — сказала медсестра.

— Что с ней?

— А вы ей кто? — спросил подошедший врач.

Витвицкий на секунду замешкался, нахмурился и ответил:

— Муж.

Врач посмотрел на Витвицкого, отвел глаза, жестом отпустил медсестру, заговорил тихо, глядя в сторону:

— Ее доставили с пригородной платформы. Я не знаю в подробностях, что там произошло. В анамнезе множественные гематомы, сотрясение мозга. Но переломов и внутренних кровотечений нет. Так что можно сказать — повезло. И еще, — врач сделал паузу, тронул Витвицкого за рукав. — Она потеряла ребенка.

Витвицкий посмотрел на врача в растерянности. Ребенок для него был новостью.

— Что?..

Врач понял его по-своему.

— Я понимаю ваше состояние, но выкидыш на таком раннем сроке явление неопасное. Последствий по женской части нет. Вы молодые, все у вас еще будет.

Витвицкий наконец-то все понял, опустил голову, спросил глухо:

— Я могу ее увидеть?

Врач кивнул:

— Пойдемте.

Ирина лежала на больничной кровати, до подбородка укрытая одеялом. Лицо ее было обезображено кровоподтеками, глаза заплыли. Выглядела она пугающе. Витвицкий подошел к кровати, позвал очень тихо, одними губами:

— Ира…

Овсянникова открыла глаза, увидела Витвицкого — и снова закрыла. Он сел на стул рядом с кроватью, взял ее за руку. Она едва заметно улыбнулась разбитыми губами, но глаза не открыла.

На этот раз в зале суда было уже несколько телекамер, а журналисты стояли плотной стеной позади рядов кресел с участниками процесса. История про Чикатило пошла гулять по газетным страницам.

Сам герой желтых статей со скованными руками сидел в клетке, опустив голову. Но едва появились судьи и прозвучало: «Встать! Суд идет!», как Чикатило вскочил и, обращаясь к журналистам (только к ним!) громко сказал:

— Я хочу зробити заяву.

— Вы уже делали заявления. Достаточно, — попытался остановить его судья, а Чикатило уже говорил для журналистов, коверкая и перемежая мову русскими словами, но не обращая на это внимания:

— У нас вільна країна. Я сорок років на комуністів робил. Чесно робил. Верил у перемогу комуністичного ладу. А тепер виходить, все це була брехня.

— Вам не давали слова! Сядьте! — раздраженно бросил судья.

— Але найстрашніша брехня відбувається тут і зараз. Мене обвиняють у страшних вещах, тільки тому що я українець, — не слушая, кричал Чикатило.

Щелкали затворы фотоаппаратов, то и дело зал озаряли вспышки.

— Я вимагаю нового адвоката. Хочу щоб мене захищав українець! — бесновался за решеткой Чикатило.

— Какого адвоката? — не понял судья.

— Я вимагаю нового адвоката! — обрадованно завопил Чикатило. — Хочу того, якого мені виділив Народний Рух України. У Києві живе.

Судья старательно сдерживался — пресса в зале, как бы не опозориться на всю страну.

— Подсудимый, предъявите суду соответствующую бумагу либо дайте адрес вашего адвоката, чтобы с ним можно было связаться.

— Які бумаги? Яку адресу? Я не пам’ятаю адреси, я не молода людина, я не обязан все пам’ятати. Прокурори у вас тут без всяких адрес з’являються. Я вимагаю адвоката. Це моє конституційне право.

— Хорошо. Имя у вашего адвоката есть?

Чикатило замялся, но тут же нашелся с ответом:

— Шевченка! Степан Романович! У Києві живе.

Судья тяжелым взглядом посмотрел на Чикатило, ему уже все стало ясно.

— Подсудимый, вы ранее говорили, что Степаном Романовичем звали вашего якобы съеденного брата.

— Це інше! — заорал Чикатило, тряся прутья решетки. — Я вимагаю адвоката! Шевченка Степана Романовича!

— Я вижу в вашем требовании попытку затянуть судебный процесс, — негромко произнес судья, косясь на журналистов.

— Я не розумію, що ви говорите, — заявил Чикатило. — Я вимагаю адвоката і перекладача. Ви хочете мене заплутати. Мені потрібен перекладач на українську мову.

В зале поднялся шум, послышались выкрики. Судья вынужден был объявить перерыв.

Подавленный, невыспавшийся Витвицкий шел к зданию УВД, полностью погруженный в свои мысли.

— Капитан! — окликнул его Горюнов.

Витвицкий никак не отреагировал.

— Виталий Иннокентьевич! — Горюнов догнал Витвицкого, придержал за локоть.

— Доброе утро, Олег Николаевич, — хмуро глянув на Горюнова, сказал Витвицкий.

— Не очень-то оно и доброе, капитан. Там люди приехали по запросу Брагина. Инспекция по личному составу МВД. Будут искать источник утечки информации, через который потрошитель узнает о действиях милиции по его поимке и о ходе операции «Лесополоса». Угадай, кто у них первым в списке?

Витвицкий невесело улыбнулся:

— Не удивлен.

— Я понимаю, все на нервах, но прошу тебя, капитан, держи себя в руках, — попросил Олег Николаевич как-то очень по-свойски.

— Вы зря обо мне беспокоитесь.

— Я не о тебе беспокоюсь, а о деле.

Витвицкий помолчал, кивнул:

— Спасибо за совет, Олег Николаевич.

Полчаса спустя Витвицкий уже беседовал с двумя майорами из инспекции по личному составу. Впрочем, беседа больше напоминала допрос. Витвицкого вся эта ситуация сильно нервировала, и он хотел как можно скорее закончить разговор, но «товарищи майоры» никуда не торопились.

— Виталий Иннокентьевич, в начале работы вашей межведомственной группы вы много времени проводили в архивах, — говорил первый.

— Что значит «проводил»? — пожал плечами Витвицкий. — Я там работал…

— По чьей инициативе? — быстро спросил второй майор.

Витвицкий перевел взгляд с одного инспектора на другого, нахмурился.

— Что значит «по чьей инициативе»? Не очень понимаю вопрос.

— Кто вас туда послал? — уточнил первый майор.

Витвицкий снова вынужденно перевел взгляд с одного инспектора на другого, припоминая, что такая схема называется «перекрестный допрос».

— У вас же на руках документы. Там должен быть приказ начальника группы…

— Мы знаем, где и что должно быть, — жестко оборвал его второй. — Отвечайте, пожалуйста, на вопрос, иначе мне придется поставить отметку в графе «Уклоняется от прямых ответов». Вы понимаете, что это значит в вашем случае?

И опять Витвицкий вынужден поворачивать голову.

— Да в каком «вашем» случае? — разозлился он. — Вы что, меня в чем-то подозреваете? Если да — предъявите обвинение! Я, в конце концов, тоже знаю законы.

— Вот именно что «тоже»… — хмыкнул второй майор.

Витвицкий опустил голову, перестав следить глазами за инспекторами.

— Вернемся к нашим вопросам. Итак, вы работали в архиве. Вы выносили оттуда какие-либо документы? — спросил первый.

— Что?! — вскинулся Витвицкий. — Нет, конечно. Это же должностное преступление. Только копии для работы.

— Кому вы передавали эти копии?

— Да много кому… Эксперту Некрасову, например.

Майоры переглянулись, второй сделал пометку, кивнул:

— То есть человеку, не входящему в группу и не имеющему допуска. А вам известно, что это нарушение внутреннего документооборота?

— Причем грубейшее нарушение, — подхватил второй.

Витвицкий еще ниже опустил голову и ничего не ответил.

Чикатило ходил по камере, напряженно размышляя о своем положении. Он то и дело посматривал на лампочку под потолком, словно бы ожидая, что увидит там петлю. Затем взгляд Чикатило упал на раковину. Он подошел, открыл воду, намочил руки, встряхнул.

В двери заскрежетал ключ — за Чикатило пришли. Он замер, не поворачиваясь к двери. Губы тряслись, руки ходили ходуном.

— Подсудимый Чикатило, на выход! — без эмоций произнес начальник конвоя.

Взгляд Чикатило упал на брусочек мыла на краю раковины. Он быстрым движением схватил мыло, отломил кусочек и сунул в рот, после чего повернулся и пошел к двери, заложив руки за спину.

Овсянникова за пару дней, проведенных в больнице, стала чувствовать себя намного лучше. Она лежала в палате одна, на тумбочке в банке с водой стоял букет цветов, рядом высилась гора фруктов, сладости, банка сока — коллеги не забывали навещать Ирину.

В палату вошел Витвицкий.

— Здравствуй.

Овсянникова с трудом улыбнулась разбитыми губами. Витвицкий сел рядом, посмотрел на сок, апельсины, цветы, выпечку на тумбочке. Овсянникова перехватила его взгляд.

— Это ребята заходили. Вот, принесли…

— А я прямо с допроса, без ничего… — виновато развел руками Витвицкий.

— И слава богу, мне этого на год хватит, — Ирина говорила тихо, с трудом.

— Шутишь — это хороший признак! — улыбнулся Витвицкий.

— Виталий, я сегодня ночью никак не могла уснуть, все думала… — перебила его Овсянникова. — Ты мог бы посмотреть в деле об убийстве…

— Не мог бы! Меня отстранили от работы! — почти выкрикнул Витвицкий, но тут же спохватился. — Извини. Не хотел говорить… Просто… В отношении меня инициировано служебное расследование.

— А я… я потеряла ребенка, — тихо и горько сказала Ирина.

Витвицкий посмотрел на Овсянникову с жалостью и сочувствием, снял дрожащей рукой очки, снова надел, опять снял…

— Ира… — он помолчал и вдруг рассердился. — Это потому, что ты меня не послушала! Я же говорил, не нужно этих ночных дежурств!

Овсянникова приподнялась на локте, прохрипела в ответ:

— Ты вообще слышишь, что говоришь? Да я, может быть, подобралась к нему ближе всех! Была в одном шаге! А ты обвиняешь меня… — Она заплакала. — Меня, а не его!

Наступила звенящая тишина. Овсянникова уткнулась лицом в подушку, плечи ее вздрагивали.

— Я хочу, чтобы ты уволилась из органов, — тихо сказал Витвицкий. — Ты слышишь? — Он сделал паузу и закончил. — Я боюсь тебя потерять.

Овсянникова оторвала мокрое от слез лицо от подушки. В ее глазах была злость и даже ненависть.

— «Я хочу», «я боюсь»… — Она закашлялась, но быстро совладала с собой и с необычайным напором продолжила. — «Я», «я», «я»… А меня ты спросил?! Обо мне подумал?! Виталик нашел себе любимую игрушку и боится ее потерять, да? Как в детском садике, да?! А это не садик, это жизнь! Это он убил нашего ребенка… Он убивает детей даже на расстоянии. Я уснуть теперь боюсь… Потому что, когда засыпаю, слышу, как он плачет!

Витвицкий, раздавленный этим эмоциональным напором, непонимающе моргал.

— Кто плачет, Ира?

Овсянникова осеклась, откинулась на подушку, закрыла глаза.

— Уходи, — тихо сказала она.

Чикатило сидел в клетке, подслеповато щурясь, и слушал судью. В зале было битком народу и еще больше прессы и камер.

— …И рассмотрев все обстоятельства дела, суд вынес приговор в отношении гражданина Чикатило Андрея Романовича… — звучно читал судья, не глядя по сторонам.

Чикатило внимательно посмотрел на судью, затем перевел взгляд на объективы камер, и губы его растянулись в некоем подобии улыбки. Чикатило украдкой начал жевать мыло, которое держал все это время за щекой.

— Подсудимый, встаньте! — голос судьи зазвенел. — Сейчас будет оглашен приговор по вашему делу…

Чикатило встал, покачнулся, ухватился за прутья решетки, прижался к ним и закричал:

— Я узник совести! Сообщите в ООН! Свободная пресса, я обращаюсь к вам! — он тут же перешел на украинский: — Передайте в канадське посольство і українську діаспору, що тут безвинно засуджують хвору людину…

— Подсудимый! Прекратите! Немедленно прекратите! — рявкнул судья.

Но Чикатило было уже не остановить. Он бился в клетке, на губах выступила мыльная пена, словно у него начался эпилептический приступ. Тряся решетку, он орал на весь зал:

— Пусть весь мир знает — проклятые русские осуждают даже больных! Свободная пресса, призываю вас вмешаться! Нехай весь світ знає — прокляті москали засуджують навіть хворих! Вільна преса, закликаю вас втрутитися!

По знаку судьи охрана начала отпирать клетку. Чикатило упал, задергался, весь рот у него был в пене.

Молоденькая журналистка не выдержала и закричала:

— Человеку плохо! Эпилепсия! Что вы все стоите? Врача!

— Да какой он человек, сука, — перебил ее мужской голос из зала.

— Не надо врача. Пусть сдохнет! — поддержала мужчину женщина с печальным лицом.

— Надо врача! — настаивала журналистка.

Судья с нескрываемой ненавистью посмотрел на дергающегося Чикатило, устало махнул рукой:

— В заседании объявляется перерыв. Пригласите врача.

Электричка отъезжала от платформы пригородной станции. Длинная вереница пассажиров шла по дорожке к лесополосе, за которой виднелся поселок.

На перроне несколько человек — дачники, местные жители — ждали следующую электричку. У кирпичной будки с надписью «КАССА» и расписанием движения поездов курил скучающий дежурный милиционер, старший лейтенант Востриков.

Впрочем, скука его пропала, как только он увидел на платформе местную жрицу любви по прозвищу Мальвина. Эта изрядно потасканная и сильно пьющая особа была хорошо знакома старлею. Он посмотрел на короткую юбку, сетчатые чулки, ярко накрашенные синими тенями глаза, скривился, выкинул окурок мимо урны и решительно направился следом за Мальвиной.

Та шла, покачивая бедрами, и стреляла глазками в поисках клиентов.

— Малинина! Гражданка Малинина! — окликнул ее Востриков.

Мальвина узнала голос старлея, резко свернула и пошла к лесенке, делая вид, что не слышит и что у нее какие-то дела.

— Гражданка Малинина, я к вам обращаюсь! — Востриков догнал ее, схватил за руку. — Шо это мы, внезапно оглохли? Или Олегыч в ухо засветил? А может, не Олегыч? Кто там у тебя новый сожитель?

Мальвина повернула к Вострикову невинное лицо.

— Ой, товарищ страшный лейтенант! Приветик. А я вас и не почуяла. Иду себе… Иду…

Востриков снова дернул Мальвину за руку.

— Ты мне тут из себя козочку невинную не строй. Я тебе говорил, шоб ты на платформу не ходила? Говорил, а?!

Мальвина отвернулась, надула губки.

— Ну говорили…

— Меня начальство дрючит: «У тебя, Востриков, асоциальные элементы на участке». А ты тут разгуливаешь, да еще в таком виде… — Востриков нагнулся и негромко сказал в ухо Мальвине. — В общем, Наташа, уходи!

— Ну това-а-арищ старшенький лейтенант…

— Иди отсюда, я сказал! Быстро! — Востриков отпустил руку Мальвины, кивнул на лесенку.

Мальвина с обиженным видом пошла по платформе, Востриков проводил ее глазами. Мальвина спустилась по ступенькам на небольшую пристанционную площадь, прошла мимо пивного ларька, бормоча под нос.

— Сам ты быстро, мент поганый…

От ларька к Мальвине подошел мужчина в кепке и плаще. В этот день Чикатило не стал надевать шляпу, хотя без нее он выглядел непрезентабельно.

— Он вас обидел? — участливо спросил Чикатило. — Нехорошо это. Нехорошо.

— Тебе-то что? — окрысилась Мальвина. — Хорошо, нехорошо… Иди тоже туда же. Быстро!

— Куда? — улыбаясь, уточнил Чикатило.

— На хуй! — отрезала Мальвина и пошла дальше.

Чикатило замялся, он не ожидал такой агрессии. Чтобы как-то наладить контакт с проституткой, Андрей Романович сделал вид, что не обиделся, догнал Мальвину и заговорил подчеркнуто вежливо:

— Вас, наверное, кто-то обидел?

— Отвали!

— Пива хотите?

Мальвина остановилась, недоверчиво посмотрела на Чикатило.

— Шо?

— Я просто подумал… — Чикатило смущенно улыбался. — Тепло сегодня. Жарко даже. Вдруг вы пива хотите?

Мальвина на глазах подобрела, улыбнулась в предвкушении, стрельнула глазками.

— Ну, допустим, хочу, — жеманясь, пропела она совсем другим голосом. — А ты чего хочешь?

Чикатило делано застыдился, едва сдерживая улыбку.

— Известно, чего хочет мужчина, когда видит красивую женщину…

— Пятерка за раз, — деловым тоном сказала Мальвина. — А если перорально, то трешка.

— Как-как? Пер…

— Это по-латыни. Я медсестрой работала, знаю, — засмеялась Мальвина.

Чикатило непонимающе посмотрел на нее. Мальвина, смеясь, прошептала объяснение на ухо Чикатило простыми словами, спросила:

— Ну шо, согласен?

— Хорошо, договорились.

— Но сперва пиво! — Мальвина опять засмеялась. — А шо, сам предложил. Щас, я за банкой сбегаю… Жди тут!

И оставив Чикатило мяться возле ларька, Мальвина, покачивая бедрами, удалилась, весело напевая:

В жаркие дни милиционеры обычно выходили курить на крыльцо здания УВД. Липягин и Горюнов стояли в сторонке от дверей, продолжая начатый в кабинете разговор.

— Отправил Холина, Наумочкина и Вадьку Рыбчука прочесать станцию, где Ирку избили, — говорил Липягин. — Уродов наказать треба.

— Думаешь, найдут?

— Мои-то? — Липягин хищно улыбнулся. — Найдут, конечно. Ирка приметы точно назвала. Так что не сомневайся.

— Что ж мы потрошителя тогда никак поймать не можем? — спросил Горюнов. — Вроде и приметы есть, и…

— Тут ты, товарищ майор, ошибаешься, — покачал головой Липягин. — То, что у нас есть, — ни хуя не приметы. Это так, прикидочки. Камуфляж, понял?

— Камуфляж?

К крыльцу подъехала машина. Липягин кивнул, выбросил окурок, сунул Горюнову ладонь.

— Все, бывай, пора мне.

Пожав руку Горюнова, он сбежал вниз, сел в машину и уехал. Горюнов, медленно выпуская дым, задумчиво смотрел вслед Липягину.

Чикатило сидел в зарослях на стволе поваленного дерева и воровато оглядывался по сторонам. Здесь было тихо. Он увел Мальвину подальше от платформы и дорожки, по которой ходили на электричку местные дачники. Выбор уединенного места ее не насторожил: не пиво ж пить они туда шли, в самом деле. Хотя и пиво тоже.

Мальвина жадно припала к горлышку трехлитровой банки, сделав несколько глотков, шумно выдохнула и протянула посудину Чикатило.

— Фу-у-у-х, хорошее сегодня пиво. Свежее.

Тот принял банку, сделал глоток и поморщился. Алкоголь Андрей Романович в принципе недолюбливал, а тут еще и:

— Теплое…

Он отставил банку в сторону, поднялся и подошел к Мальвине. Неловко погладил по голове. Девушка смотрела снизу вверх, в глазах ее была насмешка.

— Шо, невтерпеж уже? Пиво хоть дал бы допить…

Чикатило лежал на голой Мальвине и судорожно подергивался, пытаясь заниматься сексом. Полноценного акта не выходило, и это злило. А проститутка, ко всему прочему, еще и поглядывала на недопитое пиво.

— Куда ты смотришь все время? — спросил он.

— На тебя, дурашка, — с тоской обронила Мальвина. — Давай уже, холодно мне!

Он и рад был бы дать, но ничего не получалось. От осознания своей неполноценности пришла злость на весь мир и на суку, которая думала не о нем, а о пиве. Чикатило резко схватил Мальвину за горло. Та захрипела, замахала руками, стараясь отбиваться, но мужчина от этих вялых попыток лишь сильнее сжал пальцы.

Девушка оттолкнула Чикатило, вывернулась и отползла в сторону, держась за горло.

На случайного знакомого она теперь смотрела с неподдельным страхом. А он поднялся, медленно, словно в страшном сне, и, поддернув расстегнутые штаны, с пугающей неотвратимостью пошел на нее.

— Э, ты шо?! — прохрипела Мальвина. — Ты шо творишь?! Блядь, ты дурак, чи шо?

Он не ответил, бросился на проститутку. Девушка, отчего-то тоже молча, отмахивалась руками и ногами, какое-то время отбивая атаки Чикатило. Если бы только она закричала, позвала на помощь… Но Мальвина не проронила ни звука. Вскрикнула она один-единственный раз, когда ненормальный мужчина сбил случайным ударом банку. Недопитое пиво пенной струей хлынуло на траву.

— Пиво разлил! Отвяжись, сука! Уйди!

Но Чикатило, впав в безумие, схватил Мальвину за лицо, пытаясь порвать ей рот. Девушка заглянула в остекленевшие глаза еще недавно казавшегося безобидным мужчины и вдруг осознала, что это уже не просто драка, что ее сейчас, возможно, убьют.

— Не надо… — цедил Чикатило сквозь зубы, страшно кривя лицо. — Не надо смотреть!

Эти слова стегнули, будто хлыстом, приводя в чувства, призывая к действию. Мальвина извернулась и каким-то невероятным образом вцепилась зубами в палец насильника. Сжала челюсти изо всех сил, так, что на губах ее появилась кровь.

Чикатило дико заорал. С трудом вырвал руку с окровавленным пальцем и шарахнулся к своему портфелю. Мальвина мгновенно подскочила на ноги, но, вместо того чтобы бежать, заметалась по полянке, собирая раскиданные вещи. Эта проволочка стоила ей жизни. Когда она, подхватив блузку и юбку, бросилась к кустам, Чикатило уже был рядом. В руке его сверкнул нож, глаза горели. Он в два скачка нагнал Мальвину, ухватил ее свободной рукой за волосы, и резко дернул назад. Девушка споткнулась, Чикатило повалил ее на землю и принялся бить ножом, не разбирая, куда наносит удары…

Теперь Чикатило обращал внимание именно на журналистов и телекамеры. Он улыбался, позировал, вставал и садился таким образом, чтобы выигрышно смотреться перед объективом.

— Встать! Суд идет!

Шум в зале стих, люди привычно встали, наблюдая, как входят в зал и проходят к своим местам судья и его помощники. Чикатило тоже встал вместе со всеми.

— Садитесь, пожалуйста, — разрешил судья.

Загромыхали, заскрипели стулья. Люди в зале сели. Остались стоять лишь судья и Чикатило в клетке.

— На сегодняшнем заседании будет полностью оглашен приговор гражданину Чикатило Андрею Романовичу. — Судья сделал паузу и пристально посмотрел на Чикатило.

Тот кивнул, но не суду, а залу, скорее даже камерам.

— Обращаю внимание, что приговор будет оглашен в любом случае и вступит в законную силу вне зависимости от состояния подсудимого и его поведения в зале суда, — продолжил судья. — Вам ясно, гражданин Чикатило?

— Конечно, ясно, — нарочито громко отозвался подсудимый, работая на камеры. — Менi теперь уси ясно!

Судья нахмурился. Журналисты зашептались.

— А можно вопрос? — Поднялась с места молодая журналистка. — Господин судья, ответьте, каково состояние здоровья подсудимого?

И голос ее, звенящий от напряжения, словно открыл невидимые шлюзы — журналисты заговорили вдруг все разом:

— Подсудимый преследовался КГБ?

— Скажите, почему его признали вменяемым?

— Вы сами как считаете, мог он совершить все эти преступления?

— Вы думаете, у нас справедливый суд?

— Вы в августе 1991 года были за ГКЧП или против?

Чикатило стоял в своей клетке, улыбался и жмурился, словно кот на солнце, наблюдая за всем этим хаосом.

Судья побледнел от гнева и закричал, перекрывая шквал вопросов:

— Тихо!

Наступило затишье.

— Напоминаю всем: вы находитесь на судебном заседании, — продолжил судья уже тише, без крика. — Это не пресс-конференция, поэтому никаких вопросов. Это понятно?

— Господин судья, а как же свобода слова? — дерзко бросила журналистка.

— Есть регламент судебного заседания! — жестко осадил ее судья. — Еще один выкрик — и я удалю прессу из зала! И обращаться ко мне нужно «товарищ судья». Всем ясно?

— Ясно, — раздался одинокий голос. — За ГКЧП был, значит.

Чикатило улыбался, довольный сварой. Спровоцировать ее оказалось даже проще, чем он предполагал.

Судья пропустил реплику о ГКЧП мимо ушей, взял папку с приговором, открыл и начал читать:

— Именем Российской Федерации — России. Четырнадцатого октября тысяча девятьсот девяносто второго года Судебная коллегия по уголовным делам Ростовского областного суда в составе: председательствующего члена Ростовского областного суда…

Голос судьи отдалился, звучал приглушенно. Чикатило больше не слушал его. Он смотрел на журналистку. А та глядела на него, и в глазах ее разгорался жгучий интерес. Чикатило прижался лицом к решетке, голос судьи долетал до него как сквозь вату:

— …В открытом судебном заседании в зале Ростовского областного суда рассмотрев уголовное дело по обвинению Чикатило Андрея Романовича шестнадцатого октября тысяча девятьсот тридцать шестого года рождения, уроженца села Яблочное, Ахтырского района, Сумской области, Украинской ССР, украинца, женатого, имеющего дочь тысяча девятьсот шестьдесят пятого года рождения и сына тысяча девятьсот шестьдесят девятого года рождения, с высшим филологическим образованием по специальности «русский язык и литература», окончившим в тысяча девятьсот семидесятом году Ростовский госуниверситет…

Чикатило и журналистка продолжали смотреть друг на друга. Чикатило улыбнулся ей сквозь прутья, и девушка неуверенно улыбнулась ему в ответ.

— В период с тысяча девятьсот семьдесят восьмого по тысяча девятьсот девяностый год подсудимый Чикатило А. Р. на территории Ростовской, Владимирской, Свердловской, Ленинградской, Московской областей, Краснодарского края России, на Украине и в Узбекистане совершил пятьдесят два убийства с особой жестокостью на сексуальной почве, в том числе двадцати одного мальчика в возрасте от шести до шестнадцати лет…

— Ложь! — громко выкрикнул Чикатило, прерывая судью. — Обмова! Наклеп!

Судья сердито посмотрел на Чикатило:

— Подсудимый, я предупреждал вас, что приговор вам будет зачитан в любом случае.

Чикатило опять поглядел на молодую журналистку, поглядел как-то особенно:

— Люди, розкажіть всім правду, як тут вбивають чесну людину на замовлення КГБ! Пожалуйста!

В зале снова возник шум. Судья перевел взгляд на журналистов. Те яростно щелкали затворами фотоаппаратов, слепили вспышками.

— Я удаляю прессу из зала суда! — решительно сказал судья. — Пять минут перерыв.

И в одно мгновение наступила тишина. Журналисты, явно не ожидавшие такого кардинального решения, удивленно переглядывались.

— Вы ответите за этот произвол! — отважно крикнула в тишине молодая журналистка, та, что так переглядывалась с подсудимым.

— Отвечу, — спокойно согласился судья. — Перерыв — пять минут. Пресса, попрошу на выход.

Из зарослей Чикатило выбирался, бережно поддерживая пострадавшую руку. Прокушенный палец он замотал платком, но тот болел и все еще кровоточил. Осмотрев себя, нет ли где пятен крови, и убедившись, что все в порядке, Чикатило вышел на дорожку и направился к станции, угадывающейся далеко впереди за деревьями.

Тут перед Чикатило и появился старший лейтенант Востриков. Выскочил он как черт из табакерки: совершенно неожиданно, так что бежать теперь было неразумно — это только вызывало бы лишние подозрения.

Милиционер представился, отдал честь. На Чикатило он смотрел до отвращения въедливо, словно рентгеном просвечивал. Чикатило молчал, не зная, что делать и как себя в этой ситуации вести.

— Документы разрешите? — спросил старший лейтенант.

— Зачем?

— Обычная проверка. — Что-то в этом суетливом мужчине насторожило Вострикова. — Что у вас с рукой?

— Собака укусила, — не моргнув, соврал Чикатило, и голос его прозвучал неожиданно убедительно.

— А здесь что делаете?

— Так собаку ищу же, — легкомысленно рассмеялся Чикатило, сам начиная верить в собственную ложь. — Убежала, проклятая. Цапнула, понимаете, и убежала.

Все это прозвучало так очевидно, что Востриков тоже расслабился. В самом деле, и чего насторожился? Обычный же человек, говорит спокойно, объяснение простое и понятное.

— И не нашли? — уточнил старлей.

— Да говорю же… — принялся объяснять Чикатило. — Мы в электричке ехали, Найда проситься стала. Вышли на вашей станции, я ее отстегнул — а она меня хватанула и как дала ходу… Течка, что поделать.

— Большая собака?

— Да не, что вы. Дворняжка обычная, — снова рассмеялся Андрей Романович. — Большая бы руку оттяпала.

— А теперь вы куда?

— Домой. Завтра пораньше приеду, думаю, найду уже с начинкой. Щенки будут. До свидания.

— До свидания, — кивнул Востриков.

Чикатило развернулся и зашагал по тропинке. Востриков посмотрел в удаляющуюся спину. Вдруг спохватился и окликнул:

— Гражданин! Эй, собачник! Стой!

Чикатило остановился, замер как-то неестественно, словно прикинувшееся мертвым насекомое, потом медленно обернулся. Востриков, придерживая фуражку, бежал к нему. Нагнал, остановился, тяжело дыша:

— А документы вы… Документы все же предъявите. Порядок сейчас такой. А то придется в отделение пройти для проверки.

Чикатило смотрел на милиционера, словно прикидывая, как поступить. Это длилось несколько секунд — еще чуть, и промедление стало бы выглядеть подозрительно. Приняв решение, Чикатило сунул руку в карман и достал паспорт. С улыбкой протянул старшему лейтенанту.

— Конечно. Вот.

Востриков взял паспорт, шепотом, словно школьник, прочел фамилию, сличил фотографию с оригиналом и заглянул на страницу с пропиской. Снова поглядел на Чикатило.

— В Новочеркасске живете, Андрей Романович?

— Да, точно.

Востриков вернул паспорт, козырнул.

— Ну всего доброго вам! И поспешите, через пять минут ваша электричка придет.

Чикатило кивнул с благодарной улыбкой.

Востриков, потеряв к собачнику интерес, уже шагал дальше по тропинке. Чикатило со смешанным чувством смотрел в спину Вострикова, потом перевел взгляд на паспорт, который все еще сжимал в руке. Как-то нехорошо все получилось. Опасно.

Поспешно сунув паспорт в карман, Чикатило наклонился и поднял лежащий у тропинки камень. Камень был грязным, пыльным, но довольно увесистым, с заостренным краем. И милиционер не успел еще далеко отойти.

Чикатило поглядел в удаляющийся затылок старшего лейтенанта, взвесил в ладони камень, словно изготавливаясь для броска, и тут Востриков обернулся. Заведя руку с камнем за спину, Чикатило повернулся так, чтобы треклятый милиционер ничего не заметил.

— Андрей Романович! Электричка! Цигель, цигель! — рассмеялся на ходу старлей, пародируя Каневского из «Бриллиантовой руки». — У-у-у-у! Русо туристо! «Михаил Светлов»!

Расстояние между двумя мужчинами увеличивалось с каждым шагом милиционера. Чикатило улыбнулся в ответ, кивнул, повернулся и заспешил к станции, на ходу незаметно обронив бесполезный камень.

Домой он вернулся поздно. В прихожей царил полумрак. Чикатило вошел, тихонько прикрыл дверь, негромко щелкнув замком. Он поставил портфель под вешалку; стараясь не шуметь, снял плащ, но задел рукавом пострадавший палец, зашипел от боли, и вся осторожность пошла насмарку.

Из комнаты вышла Фаина, на мужа посмотрела с тревогой и удивлением:

— Андрей, что случилось? Где ты был?

— Я вот тут… Это… — Чикатило убрал руку с завязанным платком пальцем за спину и виновато улыбнулся. — На работе я. Задержался, значит.

— Ты что, пьяный?! — принюхалась Фаина.

— Ну нет, почему пьяный… Сразу пьяный, если задержался… — заторопился Чикатило. — Нет, конечно. Так, с мужиками пива чуть-чуть выпили.

— Ты же пива не пил никогда? — уличила Фаина.

— Фенечка, ну что за допрос? Раньше не пил, теперь вот выпил… Я чуть-чуть, маленько…

Он машинально поднял руку, чтобы показать, насколько незначительна была доза выпитого. Намотанный на палец платок мелькнул в сумраке коридора белым пятном.

— Что это у тебя?

— Да так, собака укусила… — не стал придумывать ничего нового Чикатило. — Найда. Во дворе у нас на работе… Случайно.

— Дай, я посмотрю!

Фаина требовательно шагнула к мужу, уверенно взяла его за руку и размотала платок. Чикатило зашипел и скривился от боли. Кровь уже засохла, но сам палец посинел и сильно распух.

— О господи! Тебе в больницу нужно!

— Ну что ты, Фенечка, ну какая больница… Ты сама там йодиком помажь, забинтуй, и все заживет.

— А если заражение? — заволновалась Фаина. — Нет, нужно в этот… в травмпункт, он круглосуточный. Одевайся, поедем.

Она подтолкнула Чикатило к двери, но тот вдруг довольно грубо отпихнул жену.

— Нет, я сказал! Не хочешь помочь, я сам забинтую. Отойди!

— Андрей… — растерялась от такого напора Фаина. — Ты что на меня кричишь?

— Потому что ты меня не слушаешь. Я сказал, что надо делать, — вот и делай!

Фаина нахмурилась, уперла руки в бока:

— Так! Если ты выпил, это не значит, что можно на жену орать! — она повысила голос. — Быстро собирайся, я сказала!

— А я сказал, нет, — не уступил Чикатило. — Пусти, дай пройти.

Он грубо отодвинул, почти оттолкнул жену и быстро прошел в комнату.

— Мама, ты что кричишь? — выглянул из своей комнаты Юра.

— Да не кричу я! — в сердцах выкрикнула Фаина. — Это отец твой орет как ненормальный… Иди спать.

Милицейские машины остались далеко у станции. К месту убийства вела неширокая тропинка: пришлось оставить транспорт и идти пешком. Над телом Мальвины кружили эксперт с фотографом.

Липягин и Горюнов стояли в стороне, рядом нервно курили двое оперативников да переминался с ноги на ногу бледный как смерть Востриков. Старший лейтенант пытался не смотреть на исполосованное ножом тело Мальвины, но постоянно, словно против воли, возвращался глазами к истерзанному трупу. Он походил сейчас на напуганного и растерянного мальчишку.

— Старлей, еще раз: во сколько ты погнал ее с перрона? — уточнил Липягин.

— Не знаю… — Востриков в очередной раз поглядел на тело, вздрогнул и отвел глаза. — Не помню точно, не смотрел на часы.

— Что значит «не смотрел»? — В голосе Липягина сквозило раздражение. — Тебя чему в школе милиции учили?

— Она шла такая, — на своей волне продолжил Востриков, будто не услышав майора, — расфуфыренная… Мужика искала, понимаете? А потом — вот… — старший лейтенант кивнул на тело и снова нервно дернулся. — Мы в параллельных классах учились, она тогда отличница была…

Липягин заиграл желваками, готовый взорваться. Горюнов оттеснил коллегу, заговорил мягко:

— И все же постарайтесь вспомнить, какой примерно был час. Два, половина третьего?

Востриков задумался, помотал головой:

— Нет, не могу…

— Тьфу ты… — с досадой выдохнул Липягин. — Ну хорошо. А подозрительных личностей на перроне или где-то в окрестностях станции не заметил?

Старший лейтенант снова напрягся, пытаясь собрать разбегающиеся мысли.

— Нет, никого не… — Он сбился на полуслове и полез в карман за куревом.

Пачка плясала в руках, сигарета не выпадала. Липягин мрачно смотрел, как Востриков терзает сигареты, молча протянул зажигалку.

— Она красивая была в школе, Наташка-то, понимаете? — невпопад сообщил Востриков, затягиваясь. — Я с ней танцевал на выпускном. Это потом она с Олегычем стала ходить, ну и выпивать… А так-то она… Она хорошая была, понимаете?

Горюнов успокаивающе похлопал старлея по плечу. Тот снова затянулся, отвернулся и отошел в сторону, чтобы только не видеть труп.

— У него эмоциональный срыв. Шок, — тихо сказал Липягину Горюнов. — Погибшая была частью его ближнего круга. И теперь круг разорван.

— Что еще за круг? — сердито буркнул майор.

— У каждого человека есть такой. Люди, к которым ты привык, прикипел. Необязательно родственники… Понимаешь?

— Ну в общих чертах, — кивнул Липягин. — А делать-то что?

Горюнов внимательно посмотрел на ростовского коллегу:

— Тут психолог нужен.

— Так, а где этот ваш… наш… Виталий, бля, Иннокентьевич? Где он?

— С памятью плохо, что ли? — усмехнулся Горюнов. — Его сейчас потрошат.

— Брагин, сука, — зло процедил майор, затем посмотрел на Горюнова, словно что-то обдумывая, и хитро улыбнулся. — Слушай, а похер на Брагина. Мы ему не скажем. Давай, майор, не в службу, а в дружбу — найди Иннокентьевича, уговори, пусть он… Ну типа в частном порядке. А я пока тут со всем этим закончу и старлея в Управление привезу. Пусть Витвицкий с ним поработает. Лады?

Горюнов внимательно посмотрел на Липягина.

— А если всплывает, что мы привлекли к расследованию отстраненного сотрудника?

— Да не ссы. — Липягин приободрился, он уже все для себя решил. — Я Семеныча подключу, он прикроет. Ну лады или не лады?

Липягин протянул майору руку. Горюнов смотрел с прищуром.

— Лады, — кивнул он наконец и пожал протянутую ладонь.

Витвицкий не стал ломаться: поговорить со старшим лейтенантом неформально согласился сразу. И в Управление в частном порядке пришел.

Виталий Иннокентьевич сидел за столом с развернутым блокнотом и внимательно смотрел на Вострикова. Психика у старлея была сейчас явно ни к черту. Бледный, взволнованный, он курил, держа сигарету в дрожащих пальцах, руки его тряслись, глаза бегали.

— Павел Николаевич, для нас очень важно, чтобы вы припомнили все детали вчерашнего дня, — вкрадчиво начал наконец Витвицкий.

— Что припомнил? — не понял Востриков. — Извините, я просто…

— У вас нервное потрясение. Это понятно. Но постарайтесь сосредоточиться… — Витвицкий очень осторожно подбирал слова. — Возможно, вчера вы видели преступника, который…

— И главное: я же сам ее прогнал с платформы, понимаете? — перебил старлей, затушил в пепельнице сигарету и трясущимися руками полез за новой. — Сам! А если бы не прогнал, она бы… Наташка… Живая же она была бы, понимаете?

Он снова закурил, затянулся:

— Получается, я сам ее подтолкнул… Я тоже преступник!

— Конечно, нет, — поспешил отвести от ненужных мыслей Витвицкий. — Просто ваш мозг, расстроенный случившимся, ищет виновных и пытается спроецировать вину на вас самого.

— Что?

— Это нормально для такой ситуации, учитывая, что погибшая была вам небезразлична.

На этот раз слова капитана произвели неожиданный эффект. Востриков замер, рука с дымящейся сигаретой застыла, только пальцы еще едва заметно подрагивали.

— Откуда вы знаете? — тихо спросил он.

— В противном случае ваши переживания были бы не такими глубокими, — спокойно пояснил Витвицкий.

Востриков ссутулился настолько, что, казалось, уменьшился в размерах, опустил голову, горестно запустил в волосы пятерню. Голос его прозвучал тихо и глухо:

— Любил я ее… Наташку. В школе. И потом тоже. Но так получилось, что сам женился, а она вон какая стала. — Старлей вскинулся и с вызовом поглядел на Витвицкого. — Но все равно любил! Даже такую! А теперь она… ее…

Он замолчал так же резко, как до того начал говорить, снова опустил голову. Смотреть на него было больно. Повисла тишина.

— Скажите, пожалуйста, вы в детстве любили рисовать? — нарушил неловкую тишину Витвицкий.

Не ожидавший такого вопроса, Востриков недоуменно поглядел на капитана.

— Ну как… Любил, наверное… Не помню. А что?

Витвицкий пододвинул к старлею свой блокнот.

— Вы могли бы нарисовать станцию, деревья, тропинку, цветы, людей? Пусть будет некрасиво, схематично…

Востриков с сомнением посмотрел на чистый разворот, перевел взгляд на Витвицкого:

— Зачем это?

— Это такой тест, — пояснил Виталий Иннокентьевич. — Психологический.

Востриков в сомнении повел плечом, нехотя взял карандаш, придвинул к себе блокнот и начал рисовать. Витвицкий поднялся из-за стола и отошел к окну. Главное теперь было не мешать.

Рисовальщиком старлей оказался довольно паршивым. На странице блокнота из-под его карандаша выходили очень неумело нарисованные деревья, кусты, станция, теряющаяся в зелени тропинка, собака и силуэт человека. На все это у него ушло, должно быть, минут двадцать.

— Вот, всё, — сказал он, наконец отодвинув блокнот.

Витвицкий вернулся за стол, сел и развернул к себе рисунок.

— А почему собака? — спросил осторожно.

— Да чудак там был один, — скривился Востриков. — В кепке, собаку свою искал. Найдой зовут. Убежала, говорит. Течка.

— Почему же вы раньше не говорили о нем? — уличил психолог.

— Да забыл как-то, — произнес старлей. — А тут рисовал и вспомнил…

Горюнов и Липягин ждали в кабинете Ковалева, благо здесь можно было скрыться от московского начальства. Чтобы хоть как-то скрасить ожидание, два майора играли в шахматы. Липягин проигрывал и злился, но виду не подавал. Сам хозяин кабинета расположился во главе стола и листал свежую прессу. Но ожидание томило, так что на открывшуюся дверь все трое среагировали мгновенно.

Витвицкий ворвался в кабинет стремительно, глаза блестели азартом.

— Старший лейтенант Востриков испытал сильное эмоциональное потрясение. Я рекомендовал ему обратиться за медицинской помощью. Ему нужна психотерапия и реабилитация…

Капитан бросил на стол блокнот.

— Это замечательно… — начал Ковалев, но тут же спохватился. — Блядь, тьфу ты! Это плохо, конечно, будем лечить, но тебя-то, Виталий Иннокентьевич, не за этим отправляли!

— Все же давайте на вы, товарищ полковник. А что касается остального, — Витвицкий сел к столу и обвел коллег победным взглядом, — Востриков вспомнил. Отвлекся и вспомнил. Малинина после того, как он прогнал ее с платформы, некоторое время стояла у пивного ларька рядом со станцией, он ее видел. А затем, уже ближе к вечеру, в районе девятнадцати часов, Востриков обходил окрестности станции и встретил человека, — капитан подтянул блокнот и раскрыл его на странице с рисунком, — в кепке и плаще.

Ковалев, Горюнов и Липягин разом подались вперед, принялись разглядывать художества Вострикова.

— Востриков проверил у него документы и даже запомнил адрес и фамилию, она необычная. Я записал.

— И что за фамилия? — быстро спросил Горюнов.

— Чикатило. — Витвицкий перевернул страницу, чтобы свериться. — Андрей Романович Чикатило, проживает в Новочеркасске. Вот адрес.

Чикатило привычно мерил шагами камеру. Раз, два, три, четыре. Разворот. Раз, два, три, четыре. Только сейчас в его ходьбе не было напряжения.

Все вышло как по нотам. Журналисты подхватили и понесли новые вводные. Теперь они сделают его если не героем, то человеком спорным. И дело его будет выглядеть не таким уж однозначным. А там, где есть сомнение, есть что раскачивать.

Чикатило сел к столу, аккуратно положил перед собой школьную тетрадь в клеточку, раскрыл на первой странице и сосредоточенно посмотрел на чистый лист. Страха не было. Он собрался с мыслями, взял огрызок карандаша и старательно вывел крупным разборчивым почерком:

«ИНТЕРВЬЮ С ЧИКАТИЛО АНДРЕЕМ РОМАНОВИЧЕМ, УЗНИКОМ СОВЕСТИ. ВОПРОС № 1».

Фаина сидела в кресле и вязала, пощелкивая спицами. Беззвучно шлепая губами, считала петли. На коленях у нее покоился журнал Burda, развернутый на странице с какими-то модными свитерами.

Чикатило за ее спиной мрачно вышагивал по комнате от стены к стене, нянчил руку с пострадавшим забинтованным пальцем. Боль за ночь не прошла, напротив, палец опух и болел еще сильнее.

— Ну что ты там маячишь? — недовольно спросила Фаина, которой давно уже надоели метания мужа.

— Палец… — промямлил Андрей Романович и принялся разматывать повязку.

— А я тебе вчера еще говорила: поехали в травмпункт! Но ты же у нас самый умный, — поддела Фаина и передразнила. — «Само пройдет, само…»

Чикатило снял бинт и поглядел на палец. Тот еще сильнее посинел, распух и выглядел очень плохо. В глазах Чикатило заметался испуг.

— Фенечка… — промямлил он. — Давай сейчас поедем. Очень больно!

— Ты как ребенок, честное слово, — отозвалась Фаина. Ей было приятно чувствовать признание своей правоты после ночного скандала.

Она довольно поглядела на страдающего мужа, но, увидев опухший палец, посерьезнела. Отложила вязание с журналом и встала с кресла.

— Одевайся. Я только брови накрашу.

День заканчивался, и полковник Ковалев уже не думал о работе. Он давно выработал привычку выключать из головы рабочие вопросы по выходе из кабинета, чаще всего это даже получалось. И сейчас, запирая дверь, он планировал спокойный вечер с семьей. Но не тут-то было. Как писал поэт Блок: «И вечный бой! Покой нам только снится»[11].

Стоило Ковалеву разобраться с замком и сделать шаг от двери, как дорогу ему заступил Брагин.

— Александр Семенович! Удачно, что я вас встретил. Хотел уже завтра с утра вызвать…

Московский полковник был здесь сейчас совершенно некстати.

— Вызвать? Меня? — недовольно переспросил Ковалев. — Я вроде вам, Виктор Петрович, не подчиняюсь, чтобы по вызовам бегать.

Он зашагал по коридору, все еще надеясь оставить работу на работе, но Брагин упорно шел рядом и отставать не собирался.

— Ну не вызвать, пригласить, — миролюбиво поправился он. — В общем, мне доложили, что капитан Витвицкий по-прежнему участвует в расследовании, хотя его отстранили до окончания проверки. И вы, Александр Семенович, его покрываете.

Ковалев остановился и резко повернулся к Брагину:

— Покрывает бык телку. Это во-первых, — зло сказал он. — А во-вторых, Виктор Петрович… Следствию срочно понадобился психолог для оказания помощи свидетелю. И где я вам вечером в Ростове психолога возьму?

Брагин растерянно молчал, он явно не ожидал такого напора.

— Молчите? — рыкнул на московского полковника Ковалев. — То-то. А тут Витвицкий оказался под рукой — личные вещи забирал. Ну я дал добро. Всё или есть еще какие-то вопросы?

Крыть было нечем, Брагин только пожал плечами. Впрочем, тут же взял себя в руки и заявил уже в своей обычной манере:

— И тем не менее! Вы должны были поставить в известность меня как непосредственного начальника капитана Витвицкого! Вы должны…

— Слушай, кончай, а? — устало перебил его Ковалев. — Я никому ничего не должен, кроме Родины. А ей я свой долг отдаю сполна. Все, полковник, бывай здоров. Устал я, поздно. До завтра.

И он зашагал по коридору, стараясь побыстрее выкинуть из головы Брагина с его нелепыми интригами и глупыми амбициями.

Чикатило сидел на кушетке и блуждал взглядом по крашенным в казенный зеленый цвет стенам. На руке его красовалась свежая повязка. Фаина смотрела на хмурого травматолога, который быстро заполнял журнал. Писал врач много, и это тревожило женщину.

— Доктор, что у него там? — не выдержала Фаина.

Травматолог оторвался от журнала, отложил ручку, поднялся из-за стола и, взяв рентгеновский снимок, подошел к Фаине. Показал на просвет.

— Глядите. Ничего страшного у вашего мужа. Видите? Перелома нет, только сустав поврежден, — он повернулся к Чикатило. — Где же вас так угораздило, уважаемый?

— Собака… — прохныкал как-то по-детски Чикатило.

— Вам необходимо срочно обратиться к терапевту, — сказал травматолог. — Это дальше по коридору. Бешенство, знаете, никто не отменял.

Фаина охнула:

— А в какой кабинет?

Но Чикатило вдруг напрягся и подскочил с кушетки.

— Не надо мне никуда! — чуть не прокричал он, но, поймав недоуменные взгляды жены и врача, взял себя в руки, пояснил уже спокойнее: — Это собака знакомых. Она с прививками, я знаю. Глупая просто.

Чикатило поглядел на жену и доктора. Фаина смотрела с осуждением, травматолог с удивлением.

— Глупая собака, — улыбнулся Чикатило, торопясь разрядить обстановку. — Кусачая. Спасибо, доктор, мы пойдем.

Фоторобот Чикатило смотрел со стола на всех входящих в кабинет Горюнова. Рядом лежала фотография Мальвины. Если бы ее увидел Востриков, то наверняка снова замкнулся бы в себе. Мальвина на фото счастливо улыбалась.

В стороне сидел оперативник, молча заполнял протокол.

— Припомните, пожалуйста, вы видели эту женщину с этим мужчиной? — спросил Горюнов.

Сидящая напротив пожилая женщина долго всматривалась в изображения, подслеповато щурясь:

— Женщину вроде бы видела… — решилась наконец она. — Да, точно — видела! И вы знаете, я не одобряю такую манеру одеваться. Вызывающе это как-то…

— А мужчину? — уточнил Олег Николаевич.

— Что? Мужчину? — женщина снова сощурилась, долго всматриваясь в фоторобот. — Нет, мужчину не помню…

Свидетелей на платформе в день убийства было много, а толку от них — мало. Горюнов устал повторять одни и те же вопросы.

— Женщину помню, — говорил сидящий перед ним работяга с грязными ногтями. — Такая… Можно сказать, как думаю?

— Да, разумеется, — кивнул майор.

— Ну блядь она, — не стесняясь, рубанул мужчина. — Обычная такая шалашовка станционная. А чего вы спрашиваете?

— Ее убили в лесополосе рядом.

— Ну-у… Что тут сказать… Кто на что учился.

Олег Николаевич тер виски; перед ним сидел, наморщив прыщавый лоб, студент.

— Вот его помню, — указал парень на фоторобот Чикатило. — Только он не на перроне стоял, а внизу. Там ларек с пивом.

— Он пил пиво? — оживился Горюнов.

— Не, просто стоял. Ждал кого-то.

— А девушку помните?

Парень принялся разглядывать фотографию Мальвины.

— Ну? — Поторопил Олег Николаевич.

— Такую не видел, — улыбнулся парень. — Такую я бы запомнил.

Студента сменили две девушки. Молодые, бойкие, чем-то неуловимо похожие на Мальвину с фото. Особенно вторая, рыженькая. Оперативник, который вел протокол, периодически отвлекался, поглядывая на ее ножки, соблазнительно выглядывающие из-под коротенькой юбочки.

— Да, этот вот был… — говорила между тем ее темненькая подружка, указывая на фоторобот Чикатило. — Глазами шарил.

— Что вы имеете в виду?

— Вы понимаете, когда мужчина в поиске… — вклинилась рыженькая.

— Женщина всегда это чувствует, — подхватила ее подруга. — Такой интерес… особенный. Специфический.

— Иными словами, он искал себе половую партнершу? — без экивоков задал вопрос Горюнов. — Вы это хотите сказать?

— Ну, в общем-то, да, — смутилась темненькая.

— Вот у вас, товарищ милиционер, тоже взгляд похожий, кстати, — весело поддела оперативника рыженькая. — Все коленки мне обсмотрели.

Девушки захихикали. Горюнов одарил опера уничижительным взглядом. Тот поспешно отвел взгляд, пробурчал недовольно:

— А куда смотреть, если они прямо в глаза торчат?

— Значит, этот человек, — вернулся к основной теме, указывая на фоторобот, Горюнов, — был на платформе и смотрел на женщин?

— Да, — кивнула темненькая, посерьезнев, и взяла фото Мальвины. — И девушку я тоже помню. Да, Свет?

— Она ходила туда-сюда, а потом ее милиционер прогнал. Я слышала, — поддержала рыженькая. — И этот к ней подошел.

В травмпункт Липягин приехал после обеда, оставил машину у крыльца, прошел мимо скорбной очереди и без стука вошел в кабинет. Травматолог за столом заполнял какие-то медицинские документы, пациентов в кабинете не было.

— Добрый день. — Липягин навис над травматологом.

— Добрый, — ответил тот, не отрываясь от заполнения карточек. — Что у вас? Присаживайтесь.

— У меня к вам пара вопросов.

— Вопросы здесь обычно задаю я… — дописывая строчку, сказал травматолог безо всякой иронии в голосе.

Липягин бесцеремонно закрыл журнал, который заполнял травматолог.

— А сейчас буду задавать я.

Травматолог возмущенно посмотрел на Липягина.

— Что вы делаете? Вы кто вообще?

Липягин продемонстрировал удостоверение.

— Майор уголовного розыска Липягин. И у меня к вам действительно несколько вопросов, доктор.

— Ну я постараюсь. Что вы хотите знать? — травматолог нахмурился.

— К вам обращался за помощью гражданин Чикатило, так?

Травматолог кивнул.

— Какая у него была травма? Можете рассказать?

Травматолог на мгновение задумался, потом на губах у него появилась полуулыбка.

— Я ведь сразу подумал, что тут что-то не так. Что он врет. Собака не кусает передними зубами, у нее рабочие зубы — это клыки.

Липягин вопросительно смотрел на травматолога. Тот достал из стола снимок пальца Чикатило, показал на просвет.

— Да вы сами посмотрите. Видите? Укус был осуществлен передними зубами, пострадали мягкие ткани пальца и сустав. А собака рвет клыками, там совсем иной характер повреждений. Я бы предположил, что это укус человека.

Липягин задумчиво поглядел на врача:

— Спасибо, доктор. Вы очень помогли.

Вечером того же дня в кабинете Брагина шло совещание группы. Обобщенный доклад делал Горюнов. Он расхаживал вдоль стола, говорил по памяти, без бумаги.

— Таким образом, установлено, что совпадающий по приметам с проспективным портретом Некрасова и имеющий внешнее сходство с фотороботом человек, предположительно, ушедший с платформы электрички следом за гражданкой Малининой, — некто Чикатило Андрей Романович, пятидесяти пяти лет, ранее судимый, женат, двое детей, проживает с семьей в Новочеркасске, работает на Новочеркасском электровозоремонтном заводе.

— За что судим? — спросил Брагин.

— Там ерунда какая-то — аккумулятор свистнул, — вместо Горюнова ответил Липягин.

— В нашем деле, товарищ майор, — наставительно заметил Брагин, — ерунды не бывает! Расхититель социалистической собственности такой же опасный преступник, как убийца и грабитель с большой дороги…

— Я позволю себе вернуться к докладу, — сухо сказал Горюнов. — Дежуривший на платформе старший лейтенант Востриков встретил гражданина Чикатило ближе к вечеру, в районе девятнадцати часов, в лесополосе у станции. У Чикатило был поврежден палец. Чикатило утверждал, что искал потерявшуюся собаку, которая его и укусила. Уже установлено, что собаки у них в семье нет. На данный момент за квартирой Чикатило и им самим установлено наблюдение.

— Очень хорошо. Наблюдение продолжать, всем участникам расследования большое спасибо. — Брагин поднялся, давая понять, что совещание окончено.

— Мы с товарищем майором, — Горюнов кивнул на Липягина, — хотели бы отметить деятельное и неоценимое участие капитана Витвицкого. Без него, товарищ полковник, выйти на след этого Чикатило не получилось бы.

Брагин несколько секунд осмысливал и обдумывал услышанное, затем вдруг улыбнулся.

— Это замечательно. Но проверка в отношении капитана Витвицкого не закончена. И здесь уже от меня ничего не зависит.

— Нагадил — и в кусты, бля, — тихо сказал Липягин, когда все потянулись к выходу.

Оглашение приговора длилось не первый час. В зале то и дело кому-то становилось плохо, у здания суда дежурила «Скорая помощь».

Чикатило в своей клетке не слушал судью, шарил глазами по лицам присутствующих в поисках журналистки.

— Также с тысяча девятьсот семьдесят третьего года Чикатило неоднократно совершал развратные действия с малолетними детьми и подростками, — зачитал судья.

Чикатило дернулся, вцепился в прутья.

— Это неправда! Брехня и поклеп! — заорал он.

Судья прервался, с откровенной злостью посмотрел на Чикатило.

— Подсудимый! Я сейчас удалю вас из зала, и приговор будет зачитан без вас!

— Произвол! Ви не даєте мені сказати правду! — снова заорал Чикатило, переходя то на украинский, то на русский. — Требую отвода судьи! Нехай живе вільна Україна! Свободу Росії і Україні!

В зале стало шумно, послышались крики, но все перекрыл голос журналистки:

— Господин судья! Я как представитель четвертой власти требую, чтобы представители прессы получили возможность взять интервью у подсудимого!

— Розпрягайте хлопці коней… — завопил Чикатило, скаля желтые зубы.

Судья беспомощно переглянулся с помощниками, с прокурором — прессы в стране с некоторых пор откровенно побаивались.

— Читайте приговор! Читайте! А то мы никогда не закончим, — зло процедил прокурор.

— Преступления Чикатило совершал при следующих обстоятельствах, установленных судебной коллегией, — начал читать с листа судья. — С начала тысяча девятьсот восемьдесят второго года и в дальнейшем на территории Ростовской области в лесополосах и в лесных массивах, прилегающих к городам Шахты, Новошахтинск, Новочеркасск, а также в роще Авиаторов, расположенной на выезде из города Ростова-на-Дону в сторону указанных городов, стали совершаться убийства молодых женщин, девушек, мальчиков и девочек.

Шум в зале не стихал, Чикатило продолжал петь. Журналистка пробралась через толпу к столу судьи.

— Дайте нам возможность взять интервью! — перекрикивая шум, заявила она. — Я буду жаловаться Яковлеву и Ельцину!

Судья продолжал читать, словно гоголевский Фома Брут в церкви у гроба панночки:

— По способу убийства эти преступления выделялись исключительной жестокостью и сопровождались причинением жертвам многочисленных — по нескольку десятков — ножевых ранений садистского характера. Преступник полностью раздевал жертву и после совершения убийства уносил и, как правило, прятал одежду жертвы на значительном расстоянии от места убийства, часто закапывал ее в землю.

— Тут человеку плохо! — закричали в зале.

— Скорую вызовите!

— Медики в зале есть?!

Судья резко захлопнул папку с приговором, посмотрел в зал.

— Так. Перерыв до завтра! Позовите врача!

Судья вышел из-за стола и двинулся через толпу к двери. Чикатило торжествующе смотрел на него из клетки, он опять выиграл время.

— А как быть с интервью? — не унималась журналистка. — Я буду жаловаться в правительство…

— Да хоть в Организацию Объединенных Наций! — раздраженно бросил судья на ходу. — Подайте запрос в письменной форме — вот тогда вам будет интервью!

И он вышел, хлопнув дверью.

Витвицкий с цветами шел по больничному коридору; белый халат, наброшенный поверх пиджака, развевался, в глазах отражались затаенная радость и надежда: он шел мириться с Ириной.

На пути Витвицкому встретился врач.

— Гражданин, вы к кому?

— К старшему лейтенанту… простите. К Ирине Овсянниковой, тридцать пятая палата, — сказал погруженный в свои мысли Витвицкий и собрался идти дальше, но врач не дал ему такой возможности.

— А, муж. Увы, больная Овсянникова выписана сегодня утром.

Витвицкий оторопел, опустил руку с букетом.

— Как? А почему…

— Вы же капитан Витвицкий? Я правильно понимаю? — Врач взял его под локоток, отвел в сторону.

Витвицкий непонимающе посмотрел на врача, кивнул. Тот достал из кармана халата сложенный тетрадный лист.

— Она оставила для вас письмо. Вот, возьмите. До свидания.

Врач ушел, оставив растерянного Витвицкого с письмом в руке посреди больничного коридора.

Это был обычный советский двор, каких по всей необъятной стране можно было найти не одну сотню, а то и тысячу: пятиэтажки, сушится белье, в песочнице возятся малыши, на скамейке сидят старушки, дети постарше играют в вышибалы, кто-то курит на балконе — провинциальная идиллия.

В припаркованной у подъезда машине сидели два оперативника, Липягин и Горюнов.

— Во сколько он обычно возвращается? — спросил у старшего опера Липягин, посмотрев на часы.

— Ближе к восьми. Будем брать, товарищ майор?

— Посмотрим… — ответил за Липягина Горюнов.

Внезапно из-за угла дома появился Чикатило — в плаще, шляпе, с портфелем.

— Вот он! — Второй оперативник хлопнул ладонью по спинке сиденья, привлекая внимание.

— Это точно он? — с недоумением спросил Липягин.

— Точно, товарищ майор, — кивнул старший опер. — Чикатило Андрей Романович. Адрес, место работы — все совпадает.

Чикатило шел, чуть прихрамывая. Он поздоровался со старушками, что-то, улыбаясь, сказал детям.

Липягин повернулся к Горюнову.

— Бля, но это же ботаник какой-то… Задрот, как теперь говорят. Чего думаешь, товарищ майор?

Горюнов молчал, но по лицу было видно, что он удивлен и раздосадован не меньше Липягина.

Чикатило зашел в подъезд.

— Собаки Найды у него нет и никогда не было, — сказал старший оперативник. — Это единственное, за что можно зацепиться.

— Херня это, Дима, а не зацепка, — покачал головой Липягин. — У любовницы он был. В карты с корешами играл. В мастерской у друга работал, левый товар делал. Тысяча вариантов. А про собаку спизднул, чтобы мент отвязался.

— Может, в квартире посмотреть? — подал голос второй опер. — Ну, как обычно, «Горгаз», проверка состояния газового оборудования?

— Сань, а что ты там хочешь увидеть? — невесело усмехнулся Липягин. — Коллекцию ножей на стене? Фотографии жертв? Он с женой и сыном живет, как я понял… — Липягин открыл папку, заглянул в бумаги. — Дочка к ним приезжает, недавно замуж вышла. Они вот сейчас сидят, небось, и ужинают. Макароны, котлеты, помидорки нарезали… Потом чай будут пить, Петросяна по телевизору смотреть. Мы не имеем права на ошибку.

В машине повисло тягостное молчание.

— Я отдал снимок пальца Чикатило на экспертизу, — сказал Горюнов. — Результат будет завтра. И если действительно окажется, что укус совершила не собака, тогда у нас, по крайней мере, будет повод для задержания. А пока нужна тотальная слежка. Чтобы каждый его шаг, каждый чих и вздох…

— Мужики, вы с этого момента и до полуночи, — распорядился Липягин. — Потом пришлю смену.

После того как Витвицкий прочитал письмо Ирины, он долго сидел за столом в гостиничном номере. Стемнело, но свет он не включал, горела только настольная лампа.

Перед Витвицким лежал тетрадный лист, а в голове звучал родной голос:

— Виталий, ты прав, и я слишком много на себя взяла… — Витвицкий встал, подошел к окну, посмотрел на тусклые фонари внизу, бросил взгляд на письмо, и в голове снова зазвучало. — Не ищи меня. Возможно, когда-то я успокоюсь и сумею найти силы вновь посмотреть тебе в глаза, но сейчас это для меня невозможно. Прости. Ирина.

Витвицкий уперся лбом в стекло и закрыл глаза.

День клонился к вечеру. Опера, накануне дежурившие у дома Чикатило, вели слежку у электровозоремонтного завода. Неприметный серый жигуль стоял неподалеку от проходной, водитель вроде бы подремывал за рулем, пассажир со скучающим видом курил в открытое окно.

К жигулю подошел Липягин, постучал костяшками пальцев по водительскому окну. Старший опер опустил стекло.

— Здравия желаю, товарищ майор. Вы как здесь?

— Докладывайте. Четко, внятно и по существу. — Липягин достал пачку сигарет, со стороны казалось, что человек подошел прикурить.

— Да чего докладывать, Эдуард Константинович. С утра ребята возле дома были. Он спустился, мусор вынес. Около семи было. В половине восьмого вышел, доехал до завода, на работу, значит.

— В контакт ни с кем не вступал, — подал голос второй опер.

— В обед выходил, дошел до магазина, купил бутылку кефира и пару булочек калорийных, — продолжил старший. — Тут уже мы заступили, вот, сидим бдим.

— Подкатывал он к кому?

— Ни к кому не приставал. — Старший опер щелкнул зажигалкой. — До магазина и обратно, товарищ полковник.

— У него там, на заводе, столовая не работает, что ли? — поинтересовался Липягин, прикуривая.

— Может, ему булки с кефиром больше нравятся, — пожал плечами второй опер и тут же напрягся. — О, выходят.

С территории завода стали выходить люди — закончился рабочий день. Несколько человек, и среди них Чикатило, переговаривались на ходу, шагая по тротуару. О чем они говорили, из машины не было слышно. Затем Чикатило попрощался с коллегами, дошел до остановки и остановился в ожидании автобуса.

Мимо остановки шел подросток, обычный паренек, «руки в брюки», с колючим взглядом. Чикатило внезапно оживился, проводил подростка глазами, вытер платком влажные губы и вдруг, сорвавшись с места, двинулся следом.

Липягин быстро сел в машину, ткнул старшего опера в плечо.

— Дима, давай за ним.

Жигуль тронулся, неспешно покатил вдоль улицы.

Чикатило нагнал подростка у перекрестка, окликнул, о чем-то спросил. Подросток нехотя ответил. Жигуль проехал мимо, пересек перекресток.

— Притормози, — приказал Липягин.

Машина остановилась, Липягин следил за Чикатило и подростком через зеркало заднего вида.

Чикатило что-то очень мягко говорил подростку, но тот явно не поддавался на уговоры.

— Будем задерживать? — спросил второй опер.

— По ситуации, — пробормотал Липягин и тут же уточнил. — Пусть он его уведет, тогда.

— Эдуард Константинович, с огнем играем, — буркнул старший опер.

— Разговорчики, блядь! — оборвал его Липягин.

Чикатило тем временем, продолжая убалтывать подростка, взял его за руку. Подросток выдернул руку, что-то резко ответил Чикатило, что-то такое, от чего Чикатило отпрянул и, испугавшись, вжал голову в плечи. Подросток сплюнул и быстро пошел прочь.

— Молодец, пацан, — сказал второй опер.

— Пацан — молодец, а был бы не молодцом, могли бы взять с поличным, — сказал Липягин и выкинул окурок.

Чикатило тем временем развернулся и поспешно засеменил в другую сторону, будто торопился сбежать, спрятаться, скрыться с глаз. Он явно был расстроен.

Машина оперативников начала движение. Чикатило резко повернул, пошел через дорогу, водителю пришлось резко жать на тормоз, чтобы не сбить его, но Чикатило, кажется, этого даже не заметил.

— Товарищ майор, он не в себе, похоже. А если бы мы его шибанули? — воскликнул второй опер.

— Не шибанули же, — процедил Липягин с досадой.

— Что? — не расслышал опер.

— Не сбили же, говорю, — громче повторил Липягин и повернулся к водителю. — Дима, давай за ним. Проезжай чуть вперед и высади меня на углу у гастронома. Парни, продолжать наблюдение, без крайней необходимости себя не обнаруживать.

Чтение приговора возобновилось на следующий день. Зал суда был, как обычно, полон. Чикатило сидел в клетке, упершись лбом в решетку. Слова приговора падали в зал, словно камни; у людей были напряженные, утомленные лица.

Наконец судья дошел до финальной части:

— При назначении наказания Чикатило, несмотря ни на какие смягчающие его вину обстоятельства, учитывая чудовищные злодеяния, что он творил, судебная коллегия не может не назначить ему единственное наказание, которое он заслуживает, — исключительную меру.

Люди в зале оживились.

— На основании статьи 40 УК РФ назначить окончательное наказание Чикатило в виде смертной казни, — прочитал судья.

После этих слов в зале раздались аплодисменты. Чикатило в клетке застыл, словно мертвое насекомое.

— Меру пресечения Чикатило оставить «содержание под стражей». Вещественные доказательства по делу уничтожить, часть из них передать соответствующим ведомствам, согласно их запросам. Судебные расходы по делу принять на счет государства, — продолжал судья.

Чикатило неразборчиво пробормотал:

— Мошенник.

— Приговор судебной коллегии может быть обжалован в Верховном Суде Российской Федерации. Все участники процесса смогут ознакомиться с протоколом судебного заседания, который в пяти томах уже готов, — закончил судья и повернулся к конвоирам. — Поднимайте подсудимого.

Конвоиры вошли в клетку, схватили Чикатило под руки, поставили на ноги.

— Подсудимый Чикатило, по приговору суда вы приговорены к смертной казни. Вам ясен приговор суда? — спросил судья.

— Мошенник, — хрипло крикнул Чикатило.

— Ясен, — ответил за него судья и кивнул конвоирам. — Уведите.

— Мошенник! — заорал Чикатило, но его под одобрительные возгласы из зала вытащили из клетки и увели.

Группа теперь заседала практически непрерывно. В кабинете Брагина шло очередное совещание.

— Пришел результат экспертизы рентгеновского снимка Чикатило, — докладывал Горюнов. — Если коротко, то это не укус собаки. Вероятнее всего, это следы человеческих зубов.

— Что значит «если коротко»? У нас с вами не клуб веселых и находчивых, — проворчал Брагин.

Горюнов протянул ему бумагу.

— Подробности в заключении экспертизы.

— Наблюдение за Чикатило новых результатов не дало, — подал голос Липягин. — Несколько раз на улице он заговаривал с мальчиками и молодыми женщинами. Дальше разговоров дело не зашло.

— Брать его надо, — сказал Ковалев. — Брать и колоть.

— На каком основании? С мальчиками разговаривать не преступление, — возразил Брагин.

— А вы, Виктор Петрович, ждете, когда он кого-нибудь убьет? — Ковалев нахмурился. — Он был замечен возле места преступления, вел себя странно, соврал сотруднику милиции, и на пальце его следы укуса человеческих зубов. Для задержания этого более чем достаточно.

Брагин посмотрел на Горюнова.

— А вы что скажете, товарищ майор?

— Полагаю, это общее мнение, — кивнул Горюнов.

— Надо брать, — подытожил Липягин. — А там разговорим. Посидит пару дней в КПЗ — сам все расскажет.

Брагин покачал головой, но ничего не сказал.

— Все у вас в порядке. Болеть оно будет какое-то время, это обычное дело. Но ничего страшного, перетерпите, — травматолог ободряюще кивнул Чикатило и начал заполнять бумаги.

Чикатило со страдальческим лицом посмотрел на распухший палец и внезапно обозлился:

— Перетерпите — это рецепт такой? Я к вам за врачебной помощью пришел!

— А я, если честно, вообще не понимаю, зачем вы ко мне пришли. Ухудшений не было, а наблюдаться можно по месту жительства, — пожал плечами травматолог.

Чикатило поднялся из-за стола, недовольно посмотрел на травматолога.

— Знаете, жаль, что я в газете больше не работаю. А то бы я о вас написал. Такие вот врачи бросают тень на всю советскую медицину.

— Всего доброго, Андрей Романович, — сдержанно сказал травматолог.

Чикатило пошаркал к двери, столкнулся там с медсестрой. Медсестра отступила, зыркнула на Чикатило и сразу отвела глаза. Андрей Романович поймал этот быстрый взгляд и насторожился. Выйдя из кабинета, он прикрыл дверь и замер, прислушиваясь.

Из-за двери донесся приглушенный голос медсестры:

— Игорь Ефимович, это у вас сейчас тот, которым милиция интересовалась, был?

Чикатило вжал голову в плечи, испуганно оглянулся, словно бы ожидая увидеть прямо здесь милиционеров, и поспешил к дверям.

Выскочив из травмпункта, Чикатило пошел по улице, то и дело озираясь, но ничего подозрительного не заметил. Он перешел на другую сторону, что дало ему возможность еще раз, не привлекая внимания, оглядеться по сторонам. Но и в этот раз ничего подозрительного он не обнаружил.

Немного успокоившись, Чикатило пошел медленнее, спокойнее. Поравнялся с пивным ларьком, возле которого стояло несколько мужиков с кружками. Рядом с ними ошивалась ярко размалеванная девушка, чем-то неуловимо напоминающая последнюю его жертву.

Чикатило остановился, посмотрел на нее, резко развернулся и свернул за угол. От тротуара на другом конце улицы отъехал неприметный серый жигуль.

Домой Андрей Романович пришел через полчаса. Он вошел, начал молча раздеваться, вопреки обыкновению, не поздоровавшись с женой.

Из комнаты вышла Фаина.

— Андрей? Ты чего так рано?

— А что тебе не нравится? — раздраженно спросил Чикатило.

— Нет, просто… — начала Фаина.

Он перебил ее:

— По командировкам ездишь — не нравится, домой раньше приходишь — не нравится. Ты реши уже, чего ты от меня хочешь.

Чикатило разулся, прошел в комнату.

— Ты что как с цепи сорвался? Если у тебя на работе проблемы, я здесь ни при чем.

Фаина смотрела на Чикатило сердито, она была обижена таким всплеском раздражения.

— Нет у меня никаких проблем на работе! — рявкнул Чикатило, посмотрел на Фаину, заметил ее обиду и смягчился. — Извини, Фенечка. Рука болит. У врача был, он нарычал как собака: «Болит — потерпите. Наблюдайтесь по месту жительства». Как будто я не человек. Как будто я знаю, как у них там все это устроено и куда обращаться надо.

Чикатило подошел к окну, отодвинул занавеску, выглянул, подозрительно окинул взглядом пространство двора. На площадке мальчишки гоняли мяч, в стороне молодая женщина в халате развешивала белье.

— Меня никто не спрашивал? — с тревогой в голосе поинтересовался Андрей Романович.

— Нет. А ты кого-то ждешь?

Чикатило шарил взглядом по двору, но не увидел ничего подозрительного. Взгляд его то и дело возвращался к соседке, развешивающей белье. Женщина наклонялась к стоящему на асфальте тазу, демонстрируя загорелые ноги. Чикатило достал платок, вытер влажные губы, отвернулся от окна.

— У нас банка есть? — спросил он у жены.

— Тебе зачем? — не поняла она.

— Пива хочется, — уклончиво ответил Чикатило.

Серый жигуль стоял в десятке метров от подъезда Чикатило, в салоне сидели опера, Горюнов и Липягин.

— С работы ушел рано, — докладывал старший. — Поехал в травмпункт. Потом вернулся домой. Пробыл с полчаса, вышел с авоськой, в авоське банка была. За квасом пошел, видимо, или за пивом. Но вы не беспокойтесь, товарищ майор, Володька за ним следит.

— Вернется, будем брать, — сказал Липягин.

— В квартире? В подъезде? — сразу уточнил опер.

— Зачем нам в подъезде толкаться? — вмешался Горюнов. — Здесь на свежем воздухе и примем.

— А если он сопротивление окажет?

— Дима, он, по-твоему, кто? Рецидивист особо опасный? — усмехнулся Липягин. — Огнестрельного у него нет, мирных граждан случайно не зацепит. Максимум — пробежишься за ним.

Оперативник тоскливо посмотрел на Липягина. Горюнов, видя это, улыбнулся.

— Не переживай, лейтенант, далеко бежать не придется, мы подстраховались.

В этот момент во двор вошел Чикатило. Он был в пальто, очках и шляпе, в руке покачивалась авоська с трехлитровой банкой, а в ней, оставляя на стенках пенные разводы, плескалось небольшое количество пива.

— Вон он! — подал голос второй опер.

Липягин подался вперед, рассматривая Чикатило.

— Это он литр, что ли, взял? Или пол-литра? Здоровый вроде мужик, чего так мало? — удивился старший.

— Вот сейчас сам у него и спросишь, — сказал Липягин — Работаем!

Чикатило шел через двор к подъезду. В задумчивости прошел мимо машины, не обратив внимания на открывшуюся за спиной дверцу.

— Чикатило Андрей Романович? — спросил Липягин.

Услышав свое имя, Чикатило замер, чуть вжав голову в плечи. Это была его обычная реакция на опасность. Медленно обернувшись, он увидел Горюнова, Липягина, оперативников.

— Да. А что такое? — сипло спросил Чикатило.

Липягин раскрыл перед Чикатило удостоверение.

— Вы задержаны. Садитесь в машину.

Начальник СИЗО, в котором содержался во время суда Чикатило, был не в духе. Он шел по коридору, за ним цокала каблучками журналистка, та самая, которая обещала жаловаться Ельцину. Мимо проплывали железные двери камер.

Начальник остановился перед одной из дверей — за нею была комната для допросов, — обернулся, с неудовольствием посмотрел на журналистку.

— Запретить я вам с вашим допуском не могу, но… Вы уверены?

— Это моя работа, — холодно улыбнулась журналистка. — Просто пустите меня к нему.

Начальник СИЗО вздохнул, открыл дверь, кивнул — мол, заходите.

Чикатило сидел у стены, выглядел он сейчас совершенно нормально и безобидно. Журналистка посмотрела на него заинтересованно.

— Здравствуйте, Андрей Романович. Как себя чувствуете? — спросила она.

Чикатило изучающе посмотрел на журналистку.

— Здесь спокойно, — ответил он.

— Как по мне — жутковато, — доверительно сказала журналистка. — Меня бы кошмары замучили в таком месте спать.

— А я вот прекрасно сплю, и кошмары не мучают.

— Как с вами обращаются?

— Как в застенках.

— Как кормят?

— Да мне что, я привыкший: всю жизнь по командировкам. Мне что ни поешь, все нормально. А тут рыба, овощи. Сижу, читаю. Апелляцию вот написал. В Президиум Верховного Совета и генпрокурору подал. Они там, в следствии, навешали на меня трупы со всего Союза.

Журналистка покивала, достала импортный диктофон с мини-кассетами, включила, положила на стол.

— Позволите задать вам пару вопросов?

Чикатило ничего не ответил, и журналистка приняла это за согласие.

— Вы пишете апелляции, значит, надеетесь на помилование?

— Да я уже так, отстраненно, где-то не на земле, а выше, у Бога, что ли. Во Вселенной где-то, смотрю на все оттуда. Я уже выше всего этого, — тихо сказал Чикатило.

— Вы верите в Бога?

— Да так, средне. Надеюсь.

После задержания Чикатило, не откладывая дела в долгий ящик, Липягин, Горюнов и оперативники поднялись в квартиру — нужно было сделать обыск.

Чикатило сидел у стола, рядом стояла растерянная Фаина. Тут же сидел Горюнов, а в углу на тахте — двое испуганных соседей: старик и женщина средних лет, понятые. В комнате все было перевернуто вверх дном.

Один из оперативников потянул ящик комода. Ящик не поддался. Оперативник дернул сильнее, фасадная доска ящика с одной стороны отвалилась, наполовину выдернутый ящик повис под неправильным углом, вещи из него посыпались на пол.

— Да что же это?! — воскликнула Фаина.

— Успокойся, Фенечка. Люди работают, ищут что-то, пусть ищут, — сказал Чикатило негромко.

— Что ищут? Ты опять что-то у кого-то взял на время подержать, как тот аккумулятор?

— Клянусь тебе, я ни у кого ничего не брал. — Чикатило взял жену за руку.

— Андрей Романович задержан по подозрению в убийстве, — сухо сказал Горюнов.

Фаина побледнела, выдернула руку, зажала рот.

— Это какой-то бред! — воскликнул Чикатило. — Постеснялись бы такие вещи говорить. Тут все-таки соседи.

— Не соседи, а понятые, — поправил Горюнов. — И я ничего «такого» не сказал, Андрей Романович. Если вы не виноваты, мы принесем вам свои извинения. Если виноваты, будете отвечать по всей строгости закона.

— Бред какой-то. Это все какой-то бред… — пробубнил Чикатило.

В дверях появился Липягин с папкой подмышкой и парой ботинок в руке, в глазах его читался азарт. Майор потряс ботинками.

— Гражданин Чикатило, эти ботинки обнаружены нами у вас в прихожей. Это ваши ботинки?

— Да. А что, ходить в ботинках преступление? — спросил Чикатило со скрытой издевкой.

— Понятые, прошу обратить внимание, гражданин Чикатило признал, что это его ботинки, — сказал Липягин старику и женщине-соседке, перевернул ботинки и продемонстрировал рисунок подошвы Горюнову:

— Похоже на отпечаток в парке?

Горюнов посмотрел на подошвы, прищурился, кивнул — они и в самом деле были похожи по рисунку на след, но сказать наверняка по памяти было нельзя.

— Эксперты разберутся.

Фаина громко всхлипнула.

— Успокойся, Фенечка, — сказал Чикатило. — Я эти ботинки в ростовском универмаге лет семь назад купил. И они там не одни такие были. С тех пор наша обувная промышленность, должно быть, еще сотни тысяч таких ботинок наштамповала.

— Я смотрю, ты разговорчивый, — хмыкнул Липягин. — Посмотрим, как ты в камере заговоришь. Паша, что там у тебя?

Окликнутый Липягиным оперативник отошел от комода.

— Закончил, Эдуард Константинович. Ничего.

— Бери понятых, перемещайтесь на кухню.

Горюнов поднялся из-за стола.

— Пойдемте и мы на кухню, Андрей Романович.

Горюнов и Чикатило следом за операми вышли, Фаина хотела было последовать за ними, но Липягин остановил ее, преградив путь.

— А вы останьтесь. У меня к вам несколько вопросов.

Фаина села к столу, заняв место мужа. Майор устроился рядом, там, где сидел Горюнов.

— Ваш муж часто в командировки ездит?

— Это его работа, он снабженец и…

— Я вас не об этом спросил, — перебил Липягин Фаину. Он достал из папки лист бумаги, положил на стол. — Сможете припомнить, был ли ваш муж в командировках вот в эти даты? И если был, то где?

В это время на кухне Горюнов усадил Чикатило за стол и, дав команду операм начать обыск, как бы между прочим спросил:

— Ну что, Андрей Романович, вы по-прежнему ничего нам не хотите рассказать? Или показать?

— Я не понимаю ваших намеков и не знаю, что вы хотите найти. Нужно — ищите, — отрезал Чикатило.

— Зря вы так. Когда найдем, поздно будет, — кивнул Горюнов.

В этот момент оперативник, осматривающий ящики стола, удивленно присвистнул и обернулся к Горюнову.

— Товарищ майор, можно вас на минуточку.

Понятые с любопытством вытянули шеи. Чикатило дернулся, но остался сидеть. Горюнов подошел к столу, заглянул в ящик. Там аккуратно, один к одному было разложено не менее двух десятков остро заточенных ножей.

— Граждане понятые, подойдите, — сказал Горюнов.

Старик первым подскочил к столу, следом подошла женщина.

— Обратите внимание на эти ножи. — Горюнов посмотрел на Чикатило. — Гражданин Чикатило, чьи это ножи?

— Мои. То есть нашей семьи, — тихо ответил тот.

— Понятые, обратите внимание, гражданин Чикатило подтвердил, что это его ножи, — повысил голос Горюнов. — Гражданин Чикатило, собирайтесь. Вы поедете с нами.

Диктофон тихо жужжал, шла запись, журналистка внимательно слушала, наклонив голову. Чикатило рассказывал спокойно, без так привычных в зале суда истерик:

— …Мы в войну жили на оккупированной территории. После боев собирали трупы по частям, в крови… И детей разорванных видел на улицах. Свист пуль, взрывы, пожары — хаты горели. Прятались в подвалах. Голодные моры, организованные режимом Сталина…

Чикатило посмотрел на журналистку, взгляд его зацепился за вырез на ее кофточке. Там, между грудей, поблескивал серебряный кулон в виде лезвия безопасной бритвы. Голос Чикатило замедлился, словно вырез на кофточке и крохотное бритвенное лезвие в ложбинке загипнотизировали его.

— В тридцать третьем году, по рассказам матери, моего старшего брата Степана в голодовку украли и съели, — хрипло, словно бы через силу, продолжил он. — И меня родители всегда предупреждали: никуда не ходить из дому. Голод и холод постоянные были в детские годы. Я умирал с голоду, лежал в бурьянах…

Диктофон щелкнул — закончилась пленка в кассете. Журналистка открыла крышечку, перевернула кассету, нажала на запись.

— Пожалуйста, продолжайте.

Чикатило сглотнул, заговорил увереннее.

— Я пострадал. От советской власти пострадал. Так и запишите. И отец мой, командир партизанского отряда, тоже. В плену был у немцев. Его американцы освободили. Его за это репрессировали, работал в лесах Коми. И дед, середняк был, трудяга, а они его раскулачили, выслали. Теперь вот до меня дошло.

— А какие у вас политические убеждения? — поинтересовалась журналистка.

— Я был двадцать пять лет в КПСС, окончил четыре университета марксизма-ленинизма. Очень переживаю, что всю свою жизнь потратил на убеждения утопические, безжизненные, оторванные от жизни… Крах идей коммунизма для меня явился личной трагедией, ударом по моим убеждениям… — Чикатило сделал паузу, посмотрел на лезвие между грудей журналистки и закончил фразу: — Осталась одна тревога.

Витвицкий сидел на лавочке под окнами Овсянниковой, смотрел перед собой, погруженный в раздумья. Стемнело, в доме зажглись огни, только в комнате Ирины окна остались темными.

— Виталий Иннокентьевич? — женский голос вывел Витвицкого из оцепенения.

Он поднялся с лавочки, обернулся. К нему подошла соседка Овсянниковой по коммуналке.

— А вы чего здесь?

Витвицкий, застигнутый врасплох, не знал, что ответить.

— Да я вот…

— Вы Иру ждете? А вы что, не знаете — она же уехала.

— К родителям? Или к бабушке? — спросил Витвицкий.

— Нет. В другой город вроде. Сказала, ей надо. А вы не знали?

— Она не сказала, где ее искать? Или когда вернется? Может быть, телефон оставила? — снова спросил Витвицкий.

Соседка покачала головой, участливо поинтересовалась:

— Вы с ней поссорились?

— Да не то чтобы… — замялся Витвицкий. — Просто… Извините… Всего доброго.

Витвицкий повернулся, быстро пошел прочь, но вдруг развернулся, поспешно подошел к соседке.

— Вы ей передайте, пожалуйста, когда она вернется.

Витвицкий протянул женщине ключи от комнаты Овсянниковой.

— Да, конечно.

— Спасибо. — Витвицкий кивнул, и, не оглядываясь, ушел.

Соседка смотрела ему вслед, вертя ключи в руке.

Чикатило старательно прятал взгляд. Перед ним сидели Ковалев, Липягин, Брагин, Горюнов. Такое большое количество милиционеров заставляло его чувствовать себя неуютно.

— Гражданин Чикатило Андрей Романович тридцать шестого года рождения, — произнес Ковалев.

— Так, — кивнул Чикатило.

— Вы понимаете, почему вас задержали?

— Нет. — Он все-таки посмотрел на полковника. — Я ничего такого не делал. За пивом вот вышел, а тут ваши партизаны — руки вверх, сдавайтесь.

— Вы подозреваетесь в совершении ряда убийств женщин и детей. Ничего не хотите сказать по этому поводу? — сухо спросил Александр Семенович.

— Я уже сказал. Это какой-то бред. Я простой советский труженик. Вы еще извиняться будете.

— При обыске в вашей квартире были обнаружены ботинки, — вступил в разговор Липягин. — По заключению экспертизы рисунок подошвы и размер совпадают с рисунком подошвы и размером следа, оставленного убийцей на месте преступления.

— Я уже говорил, я не шил эти ботинки на заказ, я покупал их в универмаге. Таких ботинок в стране тысячи.

— Также при обыске у вас было изъято двадцать три ножа, — продолжил Липягин, сверяясь с протоколом.

— Это смешно. — Чикатило попытался улыбнуться, но ухмылка вышла кривой. — Это просто кухонная утварь. Ножи есть в любом доме, пройдитесь по соседям, у них тоже есть. У кого-то, может, и больше. Что в этом такого?

Майор стиснул зубы, готовый взорваться. Видя это, Горюнов поспешил вмешаться:

— Согласно экспертизе, эти ножи могли быть орудием убийства.

— Я не понимаю, что значит «могли быть»? Они были орудием убийства?

— Помимо этого, в квартире найден молоток, — процедил сквозь зубы Липягин, — которым ты, гаденыш, жертв добивал.

Это прозвучало несколько наивно и даже нелепо. Чикатило посмотрел на майора с превосходством, улыбнулся. Майор в бешенстве скрежетнул зубами.

— Смешно тебе, сука?!

— Эдуард Константинович, — осадил Ковалев.

Липягин поглядел на начальство, бешено зыркнул на Чикатило и отвернулся.

Чикатило продолжал едва заметно ухмыляться, чувствуя себя теперь в разы увереннее.

— В вашем портфеле обнаружен еще один нож, а также шпагат и вазелин, — начал Горюнов.

Чикатило шире растянул губы.

— Я что-то смешное сказал?

— Нет. — Задержанный продолжал улыбаться. — Просто меня уже однажды об этом спрашивали. Нож и шпагат я использую для упаковки почтовых отправлений. Я работаю в снабжении, периодически приходится работать с почтой. Вазелин вместо крема для бритья.

— Вы сказали, что вас об этом спрашивали, — зацепился Горюнов. — В восемьдесят четвертом году вы были задержаны сотрудниками милиции по схожему подозрению. Речь об этом случае?

— Да, они тоже нелепые вопросы задавали, — легко подтвердил Чикатило. — Потом отпустили. Группу крови проверили и отпустили.

— Шестого ноября вы находились на платформе тысяча сто девяносто пятый километр, — резко перевел тему Горюнов, — были остановлены сотрудником милиции.

— Было такое.

— Вы сказали, что у вас убежала собака. Но в вашей семье никогда не было собаки.

— Не было. Это… — Чикатило запнулся, будто припоминая. — Найда. Да. Она у меня возле работы… Дворняга… Как раз хотел домой взять. Я ее давно знаю, кормлю, играю с ней… Да… Знаете, дочь с нами давно не живет, сын тоже вырос. Не сегодня-завтра улетит из отчего дома. Вот и решил. С собакой все повеселее. А она, глупая, убежала.

— А с женой вы это обсуждали? — быстро спросил Горюнов.

— Нет, — соскочил с крючка Чикатило. — Хотел сюрприз сделать.

— Сотруднику милиции вы сказали, что вас укусила собака. То же самое вы объяснили врачу в травмпункте.

— Все так, — кивнул Чикатило и показал забинтованную руку. — Вот, хожу теперь пострадавший.

— Врач в травмпункте отметил, что ваше повреждение не похоже на собачий укус. Экспертиза показала, что, вероятнее всего, ваша травма вызвана укусом, но не собачьих зубов, а человеческих.

— Я не понимаю, о чем вы. Меня собака укусила, я же сказал.

Он больше не прятал взгляд, говорил теперь спокойно, уверенно, легко уворачиваясь от любых попыток зацепиться за слово, поддеть, подловить.

— Недалеко от места, где вас остановил сотрудник милиции, был обнаружен труп женщины, — резко сказал Липягин, воспользовавшись заминкой Горюнова. — И убита она была примерно в то же время.

— Я не понимаю, что это значит: «примерно», «может быть»? — пожал плечами Чикатило.

Майор с ненавистью посмотрел на задержанного. В глазах его полыхнуло бешенство. Ковалев поспешно хлопнул ладонью по столу.

— Всё, хватит. Перерыв.

В коридор Ковалев и Липягин вышли вместе.

— Эдик, я все понимаю, — тихо говорил на ходу полковник, — но держи себя в руках. Пока хуже не сделал.

— Куда уж хуже, — буркнул майор.

Ковалев хотел было ответить, но не успел. Дверь кабинета снова распахнулась, и в коридор вышел Брагин. Подошел к ростовским коллегам, на Ковалева глянул с неприятным прищуром:

— Что это сейчас было, Александр Семенович?

— Допрос подозреваемого, — хмуро ответил Ковалев.

— Насколько я помню, вы собирались его разговорить, — в голосе московского начальства сквозило недовольство.

— Да не еби ты мозги, товарищ полковник! — взорвался Ковалев. — Сам-то сидел в молчанку играл.

Брагин на резкий тон не среагировал:

— Задерживать его прежде времени была ваша инициатива, товарищ полковник, — вкрадчиво проговорил он. — И разговорить его обещали вы. Так что это целиком и полностью на вашей совести.

— А ты, значит, соскочить решил? — зло процедил Ковалев. — Ну и фрукт же ты, Брагин.

— Ваш стиль общения, Александр Семенович, я тоже отражу в отчетах, — пообещал полковник. — Правда в том, что вы и ваши люди не умеют работать. В Москве уже осведомлены о поимке преступника. Вы обещали результат, так давайте этот результат.

Брагин развернулся и спокойно пошел по коридору. Ковалев проводил его ненавидящим взглядом.

— Гондон штопаный, — зло буркнул он под нос и повернулся к Липягину. — Ты его слышал? Давай применяй все свои таланты, но вытряси из Чикатилы этого признательные. И делайте что-нибудь. Найдите тетку, со слов которой картинку рисовали, пусть опознает. Экспертов подключите, пусть с анализом крови разбираются. Только не сидите.

Кассета в импортном диктофоне крутилась с тихим шелестом. Чикатило сидел на нарах и старался не смотреть на журналистку. Но взгляд его нет-нет да возвращался к вырезу на ее кофточке и кулону-лезвию на груди.

— Смысл жизни в том, чтобы оставить след на земле. Любому делу — работе, учебе, творчеству — я отдавался целиком, пока у меня не отбивали охоту…

Голос Чикатило звучал ровно, но давалось ему это с большим трудом. Взгляд словно магнитом возвращало к подвеске на груди журналистки. От вида посверкивающего, пусть и ненастоящего, лезвия на нежной коже перед внутренним взором сами собой всплывали картины из прошлого.

…Лес. Ночь. Чикатило склонился над трупом и кусает женскую грудь…

— Били по рукам и по мозгам, — ровным ничего не выражающим тоном продолжал он. — Меня выгоняли с работы, из жилья — на вокзалы, в электрички, в командировки.

…Вокзал. Скамейка в зале ожидания. Шлюха делает ему минет, а он мнет в руке платочек…

— А я человек домашний, деревенский. — От последнего воспоминания голос его чуть заметно дрогнул. — Люблю семью, уют, детей… В силу своего характера — замкнутого, робкого, стеснительного, особенно в детстве, — я не смог приспособиться к этому обществу, жил своей жизнью. Не мог найти ответы на вопросы, которые меня мучили. И по сексу, и по семейной жизни. Сейчас эти вопросы правильно решаются, а раньше одно их упоминание считалось позором.

Журналистка слушала его завороженно, с неподдельным интересом. То ли не замечала она взгляда Чикатило, сверлящего ее декольте, то ли не хотела замечать.

— Какие черты вашего характера вы считаете главными? — спросила она. — Вы человек общительный или сдержанный, скрытный?

— Черты характера, свойственные мне…

Чикатило снова зацепился взглядом за кулон-лезвие на груди журналистки. Из памяти, словно в калейдоскопе, посыпались одна за другой картинки…

Нож входит в женское тело…

Он вгрызается в труп, по лицу его стекает кровь…

Он бьет ножом одну женщину…

Другую…

Вырезает глаза…

Чикатило сглотнул, отвел взгляд от груди журналистки, заговорил мягко:

— Свойственные мне черты: открытость, искренность необъятная, доброта. А замкнутость, отчужденность — это напускное, под влиянием окружающей неблагоприятной агрессивной среды.

Чикатило сидел на стуле напротив Липягина и спокойно разглядывал майора. Липягин был раздражен, это бросалось в глаза.

— Я так понимаю, гражданин Чикатило, что правду вы говорить отказываетесь? — спросил он.

— Я уже все вам сказал. Вы говорите о страшных вещах, но я не понимаю, почему вы говорите о них со мной. При чем здесь я?

— При том, что против тебя доказательств вагон и две тележки, — в голосе майора звучала угроза, но на Чикатило она не произвела никакого эффекта.

— Какие доказательства? Вы же ничего не предъявляете. Ботинки и ножи на кухне… Это же смешно.

— Милиционер со станции, который тебя останавливал возле места убийства, тебя опознал.

— Я его тоже опознал, — не стал спорить Чикатило. — Я же вам говорил, я искал собаку. Мы с ним вежливо поговорили. Он у меня документы проверил. Это какая-то большая нелепость.

— Самая большая нелепость, гнида, в том, что ты на свет родился.

Липягин был на грани срыва. Предъявить Чикатило ему было нечего, и тот прекрасно это понимал, оттого и вел себя так спокойно, даже нагло.

— Ты все равно у меня сядешь, понял? А потом к стенке встанешь. Я тебя… — зло процедил майор, сжимая кулаки, с угрозой приподнялся из-за стола.

Но Чикатило ухмыльнулся только:

— Вы хотите меня ударить? Я слышал, у вас тут всех бьют.

— Что вы, гражданин Чикатило. — Липягин взял себя в руки и сел на место. — Рукоприкладство даже по отношению к преступникам незаконно. Мы же блюдем закон. Другое дело сокамерники. Знаете, что они могут сделать, если случайно узнают, за что вы в камеру попали? Изнасилование, убийство женщин и детей. Знаешь, что с такими делают? И мы, к большому сожалению, не всегда уследить можем.

— Я не понимаю, в чем вы меня обвиняете и почему угрожаете, — Чикатило был до омерзения спокоен. — Я ничего плохого не сделал. Я вам уже все рассказал и про ботинки, и про ножи, и про собаку убежавшую. Что вы еще от меня хотите?

Вопрос был риторическим. Майор хотел признательных показаний, и они оба прекрасно это знали.

— …Таким образом, подозреваемый все отрицает, на контакт не идет, — закончил доклад Липягин и сел.

Совещание снова проходило малым кругом. Ковалев, Брагин, Горюнов, Липягин. И никого лишнего.

— Мы подняли документы. Нашли женщину, со слов которой в семьдесят восьмом году был составлен портрет убийцы, — заговорил Горюнов. — Это гражданка Яковлева Вера Сергеевна. Пригласить ее на опознание не представляется возможным. Год назад она умерла.

— Превосходно, — зло бросил Брагин. — То есть у вас на него по-прежнему ничего нет.

— У НАС есть экспертиза по травме руки, — делая упор на «нас», раздраженно сказал Ковалев. — Есть ботинки, совпадающие со следом по размеру и рисунку. Свидетельские показания. Изъятые при обыске ножи, которые могут быть орудием убийства.

— У ВАС нет ни одного свидетеля, видевшего, как подозреваемый совершает инкриминируемые ему преступления, — делая упор на «вас», ответил Брагин. — И нет ни одного вещественного доказательства, связывающего подозреваемого с преступлениями. А те, что есть, не так вески, как кажется: двадцать три ножа могут быть, а могут и не быть орудиями убийства.

— Вы, Виктор Петрович, на его сторону встать решили? — ехидно поинтересовался Ковалев у нарочито дистанцирующегося Брагина.

— Я на своей стороне, Александр Семенович. — Голос полковника звучал очень спокойно, даже вкрадчиво. — Напоминаю, вы обещали результат, а его нет. Плохо работаете, товарищи.

— Дело не в качестве нашей общей работы, — примирительно вступил в разговор Горюнов. — Дело в том, что обычные методы с нашим преступником не действуют, как мы все уже много раз имели возможность убедиться. Нужен новый подход, а для этого необходимо привлечение специалистов другого рода.

— На что вы намекаете, товарищ майор? — прищурился Брагин.

— Виктор Петрович, посодействуйте, чтобы к расследованию допустили капитана Витвицкого.

— Там без нас разберутся, — отрезал полковник. — Работайте. У вас не так много времени. Советское законодательство, товарищи, не позволяет ограничивать свободу подозреваемого вечно. Можете идти.

Чикатило смотрел на посверкивающее лезвие на груди журналистки.

— Как вы предпочитаете отдыхать, где обычно проводили отпуск? — щебетала она.

— За все сорок лет работы нигде не отдыхал — ни в доме отдыха, ни в санатории. Не люблю праздного отдыха, не терплю безделья. Весь отдых — в домашних хлопотах.

Он отвел взгляд от ее груди. Журналистка по-прежнему глядела на него, как на невинно осужденного доброго дедушку. Чикатило и в самом деле выглядел настолько безобидно, что в его невиновность хотелось верить. Здесь, в одиночке, тет-а-тет с заинтересованной девушкой, работать на образ жертвы было проще, чем в зале, набитом жаждущими растерзать его, ненавидящими людьми.

— Но есть же какое-то хобби. Какие у вас любимые книги? Музыка?

— В школьные годы вся литература и музыка были настроены на всемирную победу коммунизма насильственным путем. Поэтому я восхищался военной литературой, особенно партизанской. Тем более отец был командиром партизанского отряда. А музыка…

Чикатило задумался на мгновение и напел:

Он пел не так, как в суде, без надрыва, тихо и вкрадчиво, но звучала эта фальшивая вкрадчивость страшновато. Чикатило оборвал песню и снова заговорил:

— Тогда в книгах и музыке не уделялось внимания человеческим отношениям, воспитанию любви и добра.

Он чуть ли не впервые за все время поглядел девушке в глаза. И от этого взгляда журналистке тоже впервые стало не по себе.

Липягин стоял у входа в здание УВД, он курил уже третью сигарету подряд. Не потому, что хотел курить, а потому, чточуть ли не первый раз в жизни не хотел идти на работу. Эдуард Константинович пытался найти стимул, но не находил, потому идущему мимо Горюнову обрадовался как родному.

— Здравствуй, майор, — окликнул он и протянул подошедшему Горюнову руку. — Ты где до сих пор ходишь? У нас экстренное совещание.

— Они у нас каждый день, — кивнул тот, отвечая на рукопожатие.

Энтузиазма в голосе Олега Николаевича было немногим больше, чем у Липягина.

— Не скажи, сегодня совещание особенное. — Бороться со своей апатией, видя апатию коллеги, было значительно проще. — Тут начальство из Москвы заявилось. Все на ушах.

— Что за начальство? — приподнял бровь майор.

Липягин в ответ только загадочно улыбнулся.

В кабинете за длинным столом сидели все участники двух групп. Во главе стола между Ковалевым и Брагиным восседал полковник Кесаев. Человека, курировавшего дело из Москвы, прежде непосредственно возглавлявшего межведомственную группу, давно не видели в Ростове.

— Дело Ростовского потрошителя можно считать практически законченным, — голос Тимура Руслановича звучал торжественно. — Расследование велось более десяти лет, и много раз совершались ошибки, но я бы хотел сегодня обратить внимание на цифры. А цифры, товарищи, впечатляющие.

Кесаев подтянул к себе распечатку. Брагин гордо приосанивается, будто все успехи, на которые хотело обратить внимание начальство, были его личным достижением.

— За время операции «Лесополоса» на причастность к серии убийств было проверено более двухсот тысяч человек, — говорил, поглядывая в бумаги, Кесаев. — Было раскрыто тысяча шестьдесят два преступления, включая девяносто пять убийств, двести сорок пять изнасилований, сто сорок случаев нанесения тяжких телесных повреждений и шестьсот других преступлений. Была собрана информация на сорок восемь тысяч человек с сексуальными отклонениями. Пять тысяч восемьсот сорок пять человек поставлены на специальный учет.

Он отложил бумагу. Обвел взглядом присутствующих.

— Полагаю, что ни разу не покривлю душой, если скажу, что мы все работали не зря, и отмечу заслуги полковников Ковалева и Брагина.

Брагин самодовольно улыбнулся. Кесаев требовательно поглядел на Ковалева.

— А что по преступнику, Александр Семенович?

— Работаем, Тимур Русланович, — сдержанно отозвался полковник.

— К сожалению, товарищ полковник, на местах не все еще перестроились, потому возникают определенные трудности, — поспешил объясниться Брагин. — Но можете смело доложить в Москву, что скоро мы дадим результат.

Из кабинета офицеры выходили хмурыми. Московское начальство, конечно, похвалило и оценило личные заслуги, вот только повода для радости не было. Брагин вышел следом за Ковалевым. Они оба были мрачны.

— Поздравляю вас, Виктор Петрович, — поддел Ковалев московского коллегу.

— С чем? — не понял Брагин.

— С цифрами. Цифры внушительные. Как там нынче принято говорить: энергию перестройки в практический результат?

— Вот только результатов у вас нет, — мрачно заметил Брагин. — Прямые улики отсутствуют, и показаний этот ваш Чикатило не дает.

— Да хватит уже, полковник, — рассердился Ковалев. — «У вас», «ваш». Он такой же мой, как и твой. И отсутствие прямых улик и результатов — наше общее. И если Чикатило этот показаний в установленный законодательством срок не даст, мы его будем вынуждены отпустить. Так что либо-либо. Либо у нас появятся реальные поводы для обвинения, либо мы его отпустим. — Он понизил голос, чтобы слышал только Брагин. — А если мы его отпустим, головы полетят. И твоя — первая, как бы ты ни увиливал и задницу свою ни прикрывал. Орать и пиздюлей раздавать начальство наше умеет не хуже, чем по головке гладить. Уж ты мне поверь.

— К чему клонишь?

— Без психолога нам кранты, — без обиняков врезал Ковалев.

Брагин поджал губы. Мысль была понятна, но категорически ему не нравилась.

— Хватит дурить, Брагин, — надавил полковник. — Личные обиды не стоят того, чтобы провалить дело.

Горюнов заявился к Витвицкому в то время, в какое обычных посетителей к живущим в гостиницах уже не пускают. Впрочем, Олега Николаевича гостиничные правила волновали не сильно. Мельком показанное удостоверение в мгновение сделало администратора сговорчивым и добродушным.

Капитан его визиту удивился не слишком. Куда больше Виталия Иннокентьевича впечатлили последние новости. А их Горюнов вывалил, не стесняясь.

Теперь мужчины сидели за столом. Между ними стояла початая бутылка. Майор привычно грел в руке стакан с коньяком, а непьющий Витвицкий молча слушал рассказ о том, как движется дело.

— …В общем, он молчит, и если не заговорит, то все развалится к чертовой бабушке, — закончил рассказ Горюнов. — Придется выпускать.

— А есть уверенность, что это он? — задумчиво поинтересовался Виталий Иннокентьевич.

— Уверенность есть, доказательств нет. — Майор легко вертел стакан в руке, но в этом действии чувствовалось напряжение. — И потом, что ты предлагаешь сделать, чтобы удостовериться? Отпустить его и подождать, пока он еще кого-то убьет?

Он одним глотком влил в себя коньяк, со стуком поставил стакан.

— Извини, — сказал спокойнее, взяв себя в руки. — Все на нервах последние дни.

— Чтобы быть уверенным в том, что это он, я должен с ним поговорить, — Витвицкий задумался, словно что-то оценивая. — Сам.

— Поговоришь, — пообещал Горюнов. — Только учти, с ним уже столько наговорили, что на лишнюю болтовню у нас времени нет. Так что готовься к разведке боем. Есть мысли, как его расшевелить?

— Я бы попробовал через семейные ценности, — оживился психолог. — Жестокие люди часто сентиментальны.

— Ну да, «чем больше я узнаю людей, тем больше люблю собак», — кивнул майор. — Гитлер, кажется, сказал.

— Не совсем, — педантично уточнил Витвицкий. — Гитлеру эту фразу приписывают, как и некоторым другим. Это сказала Мари де Рабютен-Шанталь, баронесса де Севинье, французская писательница семнадцатого века. Но речь не об этом.

— Все же ты невыносимый зануда, Виталий Иннокентьевич, — усмехнулся Горюнов и поднялся из-за стола. — Завтра утром ждем тебя в Управлении. Не провожай.

Майор уверенно прошагал к двери. Витвицкий поколебался, но все же решился, окликнул:

— Олег… Николаевич.

Тот обернулся уже от двери.

— А Ирина… — смущенно проговорил Витвицкий, злясь на себя из-за этого смущения, — старший лейтенант Овсянникова… Она после больницы в Управлении не появлялась?

На лице майора едва ли не впервые появилось сочувствие:

— Заходила один раз. То ли рапорт подать, то ли заявление на отпуск, я так и не понял… — Он вдруг непривычно замялся и спросил как-то совсем уж по-свойски, по-дружески: — Ты извини, что лезу, а у вас с ней всё?

Витвицкий не ответил, только посмотрел на Горюнова грустными глазами и пожал плечами.

Четкие образы из глубин памяти шли уже неостановимым валом, и отвести взгляд от выреза на кофточке и кулона в виде лезвия на груди было невозможно. Кулон касался кожи и притягивал взгляд. Чикатило облизнул и без того влажные губы.

— Мы с женой воспитали двоих детей, — говорил он хрипловато. — Они труженики, скромные. Мы их не баловали, мы с женой работали сорок лет на благо Родины, не жили в роскоши и детям привили уважение к честному труду.

— К каким людям вы испытываете особую признательность? — спросила журналистка.

— К жене. Я люблю ее, уважаю. Признателен за то, что она терпела мое половое бессилие: фактически у нас не было полноценных половых актов, а только имитация.

Рука Чикатило привычно потянулась к карману за платочком, но в тюремной робе не было ни платочка, ни карманов. Чикатило опомнился, поспешно отвел руку.

— И она страдала из-за этого, из-за моего характера и беспомощности. И защищала, когда меня травили на работе.

— А близкие друзья у вас были?

— Нет, близкого друга не было, — покачал головой осужденный. — Я сам в мечтах, в фантазиях. В обидах от несправедливости.

Он снова потянулся к несуществующему карману, но спохватился и за неимением платочка вытер влажные губы рукой.

Фаина сидела напряженная, настороженно оглядывалась по сторонам. В кабинете она чувствовала себя неуверенно, несмотря на мягкое понимающее выражение на лице сидящего перед ней майора. Олег Николаевич, кажется, так он представился.

— Зачем вы меня вызвали? Я же уже все вам рассказала… Когда же все это закончится?

Фаина держалась, но видно было, что она расстроена и напугана.

— Скоро, — пообещал Горюнов. — Я, Феодосия Семеновна, вас пригласил не для вопросов.

Он подвинул к себе папку, не спеша развязал тесемки.

— Я вам кое-что показать хочу, — сказал так же мягко, как смотрел.

Майор не пугал, напротив, был максимально вежлив, но эта вежливость устрашала сильнее, чем если бы он сейчас на нее накричал.

Горюнов открыл папку, достал фотографию и положил перед Фаиной. Та подалась вперед и тут же резко отшатнулась. На фотографии был запечатлен истерзанный детский труп. Такие кадры могли быть сделаны где-нибудь в Освенциме.

— Посмотрите-посмотрите, — мягко сказал майор.

Фаина сделала над собой усилие, медленно протянула руку и взяла фотографию, посмотрела на жуткое, дикое, совершенно противоестественное изображение. Пальцы женщины задрожали, фотография подергивалась, словно живая.

В это же самое время за столом в пустом соседнем кабинете устраивался Витвицкий. Сейчас, находясь наедине с самим собой, Виталий Иннокентьевич заметно волновался. Он выложил на стол блокнот, аккуратно положил рядом ручку. Затем внимательно посмотрел на пустой стул перед собой, словно пытаясь увидеть на нем собеседника.

Капитан увидел этого человека в деталях. Воображаемый собеседник был спокойным и уверенным, точно как рассказывал Горюнов, и с усмешкой смотрел на блокнот на столе. Представив себе эту усмешку, Виталий спустил блокнот под стол, положив его на колени, как это обыкновенно делал Некрасов, взял ручку наизготовку и снова посмотрел на пустой стул перед собой.

Воображаемый собеседник все так же ухмылялся, словно это он был психолог и видел Виталия насквозь. Злясь на себя, Витвицкий вовсе убрал блокнот с ручкой.

Неизвестно сколько еще продолжалось бы это нервное перекладывание канцелярских принадлежностей, но вдруг щелкнул дверной замок и два милиционера ввели в кабинет Чикатило.

Витвицкий мгновенно забыл о волнении и неуверенности. Он впервые видел Чикатило. Смотрел на него изучающе, отмечая, как тот идет, как сутулится, как садится, как смотрит, как кривит рот, — ловил каждое движение. И каждое движение добавляло Виталию Иннокентьевичу уверенности. Человек перед ним был непрост, хоть и казался совершенно обыкновенным, не внушал опасений. Более того, с каждым его движением капитан утверждался в мысли, что это их преступник.

— Чикатило Андрей Романович, — сказал спокойно.

— Вы же знаете, — отозвался тот. — Уже сто раз допросили.

— Это не допрос, скорее беседа, — произнес Витвицкий любимую фразу Некрасова и почувствовал, что прозвучало неестественно, примерно как блокнот на коленях.

— Я уже сказал вам все. Я не понимаю, почему я здесь, — заговорил между тем человек напротив. — Это какая-то нелепость. Глупость какая-то.

Фаина опустила на стол фотографию. Пальцы ее дрожали.

Пугающе мягкий майор Олег Николаевич молча достал из папки второе фото с другим изувеченным трупом, опустил на стол поверх первого. Затем третье, четвертое, пятое…

На столе перед Фаиной медленно, словно в кошмарном сне, складывалась жуткая мозаика из изувеченных человеческих тел.

Она хотела сказать что-то, спросить, но слова застряли где-то глубоко, и Фаина лишь в ужасе прикрыла рот ладонью.

— А ваша жена, сын — они тоже считают, что это глупость? — спрашивал между тем Витвицкий.

— При чем здесь моя семья? — рассердился вдруг Чикатило. — Оставьте. Они и без вас настрадались. Мы уже переезжали один раз, меняли всю жизнь. Только потому, что меня подставили. Сказали, что аккумулятор украл. А я никогда ничего такого не делал. Я честный человек. Честный труженик.

— Вы любите свою семью? — Витвицкий словно не заметил раздражения.

— Не понимаю, какое это имеет отношение?..

— Я же сказал, я не следователь, — иначе повернул фразу учителя капитан. — Я психолог. И у нас не допрос, а беседа. Как зовут вашу жену?

— Феодосия, — голос Чикатило зазвучал мягче: не то воспоминание о жене его успокоило, не то изображал примерного семьянина. — Фенечка я ее всегда звал. Фиалочка. И дарил цветы фиалки всегда и духи «Фиалка»…

— Вы с ней не говорили после задержания? — поинтересовался Витвицкий. — Что она обо всем этом думает?

— Дома поговорю, когда отпустят.

В этой реплике было столько уверенности, что казалось невозможным усомниться в высказанной мысли. Но Виталий Иннокентьевич все же позволил себе сомнение:

— А если не отпустят?

Чикатило поднял взгляд на Витвицкого, будто собираясь ответить, но ничего не сказал. Открылась дверь, в кабинет заглянул Горюнов.

Витвицкий едва заметно кивнул майору, тот отступил.

— Прошу вас, Феодосия Семеновна, — прозвучал из темноты коридора его голос, и в кабинет шагнула Фаина.

Она остановилась, глядя на Чикатило. Тот тоже смотрел на жену, и во взгляде его появилось что-то новое. В глазах Фаины стояли слезы, было видно, что фотографии произвели на нее впечатление.

— Андрей?.. — очень тихо произнесла она, и в голосе ее прозвучала такая боль, что Витвицкому сразу стало ясно — она поверила.

Чикатило привстал навстречу жене, та в ужасе отступила. Тогда задержанный опустился на стул, сжался, пряча взгляд, и заерзал, словно желая забиться в угол.

— Я мечтал о постоянной работе на одном месте. Жить в деревне, иметь побольше детей. Моя трагедия в том, что я не выдержал современных перегрузок городской цивилизации. Надо было раньше жениться, поселиться в деревне, трудиться без командировок. Отрыв от семьи привел к тому, что я одичал. Постоянство в семье, в труде — это облагораживает.

Чикатило был теперь заметно напряжен, взгляд его будто прилип к кулону-лезвию. Тихо шурша, крутил кассету диктофон.

— Вы сказали «одичал», — отметила журналистка. — Это что значит?

Чикатило не ответил. Взгляд его остекленел, он неотрывно смотрел на вырез кофточки. Кассета закончилась. Диктофон щелкнул, наступила мертвая тишина.

— Сумели бы вы изменить свою жизнь, если бы удалось вернуться в прошлое, лет на двадцать назад? — сменила тему девушка.

Пытаясь уйти от неловкости, она встала и наклонилась за диктофоном. Но вышло только хуже. Кулон покачивался в вырезе на фоне груди… Чикатило сглотнул.

— Уходите, — сказал мгновенно осипшим голосом.

— Андрей Романович, последний вопрос, — поторопилась журналистка.

— Уходите! — повторил Чикатило негромко, но страшно.

— Все. Интервью закончено, — поспешил вмешаться стоявший у двери начальник СИЗО.

Журналистка бросила на него расстроенный взгляд, но спорить не решилась, забрала диктофон и пошла на выход. Уже у дверей обернулась, кинув прощальный взгляд на осужденного. Чикатило сидел, сжавшись, он словно уменьшился в размерах. Сейчас он выглядел жалко.

— Андрей Романович, если вы не виноваты, — не сдержалась девушка, — правда не виноваты, вам нужно в прессу обращаться. У нас сейчас гласность и демократия, свободная пресса больше влияния имеет, чем продажные судьи.

Чикатило не ответил. Зато начальник СИЗО уже без церемоний взял журналистку под руку и вывел из комнаты.

Витвицкий говорил с Чикатило уже почти два часа. Присутствие кого бы то ни было из сотрудников угрозыска при этом разговоре не допускалось, это было важным условием. Потому оставалось только набраться терпения и верить, что у капитана все получится. Ожидание давалось нелегко и действовало на нервы.

Горюнов стоял возле входа и напряженно курил, когда задумчивый Витвицкий вышел из здания УВД. Майор поглядел на психолога, тот замедлил шаг, остановился и отрицательно покачал головой.

— Совсем ничего? — спросил Олег Николаевич, хотя и так все было понятно.

— Ничего.

— Да, подвел ты нас всех, Виталий Иннокентьевич.

Витвицкий смолчал, он был расстроен, кажется, больше майора.

— Пойду Брагина «обрадую», — сказал Горюнов и с досадой щелчком отбросил окурок.

— Подождите, — остановил его капитан. — Есть еще одна мысль…

Чикатило метался по камере как загнанный зверь. Смотрел на лампу, и воображаемая петля то и дело возникала в воздухе, прямо под тускло горящей стеклянной колбой. В какой-то момент Чикатило даже искривил лицо, словно собирался заплакать, но вместо этого уселся на нары, взял лист бумаги, карандаш, и принялся писать, тщательно выводя буквы:

Меня обвиняют, что я сорвал суд, что я затянул процесс. Это с больной головы на здоровую. Находясь в клетке-карцере, я мог сорвать и затянуть при одном-единственном условии — остановить свое сердце, больное аритмией, — если бы я был йог. А других путей нет — судья не дал мне веревки и кормит меня насильно, несмотря на объявленные мной голодовки. Я просил постоянно помочь мне заглушить головные боли — у меня черепное давление в затылке и висках, — вызвать психиатра из больницы, где я лечился, чтобы сделал мне укол, успокаивающий навсегда.

Чикатило оторвался от листа, посмотрел на лампу. Петля исчезла, растаяла в воздухе. Чикатило улыбнулся, снова принялся за письмо.

Закончив, он вывел внизу: «Андрей Чикатило», расписался и с довольной улыбкой улегся на нары, заложив руки за голову.

Витвицкий ждал Некрасова, прохаживаясь вдоль здания УВД: тридцать шагов до угла, поворот, тридцать шагов до крыльца.

Подъехала машина; Некрасов, как всегда элегантный, подтянутый, вышел, поблагодарил водителя.

Витвицкий подошел, окликнул:

— Евгений Николаевич.

— Здравствуйте, Виталий Иннокентьевич, — Некрасов улыбнулся, по-отечески приобнял Витвицкого. Отстранившись, посмотрел на него, как на ребенка, которого давно не видел. Витвицкий улыбался.

— Рад тебя видеть и рад, что ты не забыл о своем обещании. Хотя полагаю, что вспомнили вы про меня от беспомощности. Угадал? — спросил Некрасов, хитро прищурившись.

Улыбка исчезла с лица Витвицкого.

— Ладно-ладно, — махнул рукой Некрасов. — Рассказывай.

Они направились в сторону крыльца, беседуя на ходу.

— Дело не в беспомощности. Нет, конечно, его уже допрашивали…

— И, конечно, безрезультатно, — небрежно перебил Некрасов. — Гнет доказательств, попытка подкупа, моральное давление, грубые выпады, угрозы.

— И это тоже…

— Узнаю родную милицию, — усмехнулся Некрасов. — Ну а ты?

— Да я и говорил-то с ним всего один раз. Попытался действовать через семью, — начал Витвицкий.

Некрасов остановился у дверей.

— На совесть, стало быть, ему давили? Плохо, Виталий Иннокентьевич. Двойка вам, придете на пересдачу.

— Евгений Николаевич, я… — начал Витвицкий.

Некрасов снова перебил его:

— Что «Евгений Николаевич»? Работа в милиции ведет тебя к деградации. Ты стал мыслить, как человек в погонах. Впрочем, пуркуа бы и не па?[13] Скажи лучше, как там старший лейтенант Ириша?

Витвицкий нахмурился.

— Давайте вернемся к работе.

Некрасов посмотрел на Витвицкого, понимающе улыбнулся. От этого понимания Витвицкий начал нервничать.

— Ну, давай о работе. Вы пошли по шаблону, подошли к нему, как к обычному человеку.

— Вы же сами говорили, что он обыкновенный.

— Я говорил, что он выглядит как обыкновенный человек. Но думать, что вы разговорите его методами, которыми, как выражаются в вашем ведомстве, «раскалывают» мелких жуликов, — наивно. К нему нужно подходить с другой стороны.

Витвицкий недовольно посмотрел на Некрасова.

— И что вы предлагаете?

— Для начала позавтракать, — опять улыбнулся Некрасов.

Брагин шел по коридору, чуть помахивая папкой, и, судя по выражению лица, размышлял о чем-то очень позитивном, когда его догнал и практически подрезал Липягин.

— Виктор Петрович, на минутку…

— Что вам, майор? — недовольно буркнул Брагин.

— Тут такое дело… Через, — Липягин посмотрел на часы, — двадцать шесть часов нам задержанного отпускать придется. Что думаете по этому поводу?

Брагин нахмурился. Он сейчас не чувствовал себя так уверенно, как в кабинете, и слегка «забуксовал»:

— А что тут думать… — Однако долго быть в замешательстве Брагин не привык и сразу перешел в атаку: — Работать надо было лучше! Это же ваша задача — расколоть преступника, нет? Вот вы и должны… Подход найти к нему какой-то, я не знаю. Если уж нет груза неопровержимых доказательств. Ясно вам?

— Да яснее ясного. И все же?

— Вот и давайте. — Брагин повернулся, чтобы уйти. — Время еще есть.

— Я, собственно, потому и подошел. Нарисовался один вариантец, — Липягин потер подбородок.

Брагин остановился, снова повернулся к Липягину.

— Что еще за «вариантец»?

— В СИЗО, в семнадцатой камере, сидят Федорчук и Обольшин, рецидив. Сто сорок пятая и сто восьмая, гоп-стоп с отягчающими. Обоим корячиться по восьмерику. Я с ними уже… Ну, перетер, понимаете, да? Мы сажаем Чикатило к ним, они тепло и по-дружески, — Липягин хищно, широко улыбнулся, — беседуют, и он к утру пишет признательное. Чик-трак, и мяч в воротах.

— Хм, — Брагин понимающе прищурился. — Цена вопроса?

— Они ставят условие — скостить хотя бы до пяти.

— А получится?

— Есть там одна лазейка… — еще шире улыбнулся Липягин.

Когда Некрасов и Витвицкий после завтрака вошли в кабинет, Горюнов что-то писал, то и дело отрываясь и перечитывая написанное.

— Здравствуйте, товарищ майор. Давно не виделись, — доброжелательно приветствовал Некрасов.

Горюнов поднял голову, увидел профессора, улыбнулся, встал, протянул руку.

— Здравствуйте, Евгений Николаевич! Да уж, давненько. Как долетели? Устроились? Может быть, что-то нужно?

Некрасов внимательно посмотрел на Горюнова, затем перевел взгляд на Витвицкого.

— То есть пригласить меня была ваша инициатива, товарищ майор? А начальство вообще в курсе?

— Ну… в общих чертах, — усмехнулся Горюнов.

— Получается, — тонко улыбнулся Некрасов, — что мы, по сути, действуем на свой страх и риск?

Витвицкий попытался что-то сказать, но Горюнов жестом остановил его.

— Не совсем.

Он достал удостоверение КГБ, продемонстрировал Некрасову. Профессор с интересом изучил корочки, кивнул:

— Комитет государственной безопасности… Ну это меняет дело, Олег Николаевич. Хорошо, теперь я все понял. Сколько у меня времени?

— Меньше суток, — жестко сказал Горюнов и подал Некрасову папку с документами. — Тут собраны все материалы и аналитическая записка по эпизодам дела. Почитайте.

— Обязательно, — с серьезным лицом сказал Некрасов. — Мне потребуется часа два — а потом я готов с ним встретиться.

Традиция «крылечных» перекуров, введенная еще предшественником Ковалева, блюлась работниками ростовского УГРО свято. На крыльце можно было не только дышать свежим воздухом, но и разговаривать свободно, не опасаясь, что кто-то стоит за твоей спиной.

Липягин уже докуривал сигарету, когда из здания вышел Ковалев с красным, злым лицом.

— О, Семеныч! — Липягин достал пачку, протянул начальству. — Угощайся…

Ковалев навис над Липягиным, зашипел ему в лицо:

— Эдик, ты охуел?!

Липягин оторопело опустил руку с сигаретной пачкой.

— А чё?..

— Хуй в очо! Нет, ты скажи: ты совсем ебанутый? Ты нахуя… — он быстро оглянулся, не слышит ли кто: — Ты нахуя Чикатило приказал перевести в семнадцатую?! Ты чем думаешь, блядь?

— А, ты про это, — поскучнел Липягин. — Ну так а хули еще делать? Нам его завтра отпускать придется…

— Опять набой? Тебе истории с Кравченко мало было? Я тебя, дурака, тогда еле отмазал…

— Я с Брагиным все обсудил, он сказал, что прикроет, — опустив глаза, промямлил Липягин.

— Да Брагин твой! — закричал Ковалев, но тут же осекся и заговорил прежним тихим голосом. — Брагин твой орден получит и в Москву уедет. А потом сам же против тебя служебку запустит, понял? Чтобы тебя из органов поперли — и концы в воду.

— Я ж для всех старался. Как лучше хотел, — развел руками Липягин.

— Как лучше, — передразнил его Ковалев.

— И че делать? Его уже перевели…

— Да не перевели его никуда. Я отменил все. Но ты Брагину, если что, скажи, что все на мази, понял?

— А все на мази? — Липягин недоверчиво улыбнулся.

— Хуй его знает, — Ковалев посмотрел на часы. — Но больше никакой отсебятины. Уяснил?

Липягин молча кивнул.

Чикатило сидел за столом, глядя перед собой. Вошел улыбающийся Некрасов — в руках неизменный блокнот и папка.

— Здравствуйте, Андрей Романович.

— Здравствуйте, — тихо ответил Чикатило и вдруг с напором спросил: — Почему меня держат в неволе? Это произвол!

Некрасов сел за стол напротив Чикатило, положил на край стола папку, посмотрел на Чикатило с интересом. Для Некрасова он был прежде всего любопытным случаем в научной практике.

— У вас широкий словарный запас. Это редкость.

— Я имею два высших образования, — раздраженно сказал Чикатило. — Я педагог. А вы держите меня в застенках! Безо всяких оснований держите.

Некрасов раскрыл блокнот.

— Ну я-то вас нигде не держу, — сказал он. — Я три часа назад прилетел из Москвы.

Чикатило впервые оторвал глаза от столешницы и посмотрел на Некрасова. В глазах Чикатило появился заметный интерес.

— Я — ученый, Андрей Романович, — продолжил Некрасов. — В плане образования мы с вами даже отчасти коллеги. У меня тоже два высших.

— Вы писатель, что ли? — кивнул на блокнот Чикатило.

— Нет, не писатель. Я врач, — Некрасов внимательно следил за реакцией Чикатило. — Психиатр.

Чикатило вздрогнул.

— Зачем психиатр? Сумасшедшего из меня решили сделать?

— Отчего же? Полагать, что психиатрия занимается только сумасшествием — обывательская точка зрения. Сумасшествие — вообще бытовое словцо, ненаучный термин. Вы же образованный человек, должны это понимать.

— Не заговаривайте мне зубы. Я прекрасно понимаю, чего вы добиваетесь, — Чикатило нахмурился. — Хотите из меня бешеную собаку сделать. И обойтись потом как с бешеной собакой.

Некрасов закрыл блокнот, положил его вместе с ручкой на край стола. Затем разместил руки с открытыми ладонями на столешнице перед собой, принимая максимально открытую позу.

— Боюсь, вы меня не поняли, Андрей Романович, — мягко сказал Некрасов. — Я не работаю в милиции. Я не следователь, не судья. Я не собираюсь оценивать ваши поступки с точки зрения морали или уголовного права. Моя задача состоит не в том, чтобы наказать человека, а в том, чтобы помочь ему.

Чикатило пристально посмотрел на Некрасова, оценивая его слова.

— Хотите сказать, что я болен? — спросил Чикатило.

— Как раз сейчас пытаюсь это понять. Может быть, то, что с вами произошло, не ваша вина, а ваша беда? Возможно, вам нужна помощь. И никто, кроме врача, вас не поймет.

Чикатило подался вперед.

— И что, по-вашему, со мной произошло?

— Я не могу ставить диагноз, пока не услышу это от вас. Но могу предположить…

Некрасов сделал паузу. Чикатило ждал, он был очень внимателен.

— Знаете, люди считают, что дети, убивая животных — мучая котят, надувая лягушек, — получают от этого удовольствие. Это не так. Они не получают удовольствие. Они уходят от неудовольствия. Подросток меняет свое самоощущение: он испытывает чувство торжества от того, что он может распоряжаться чужой жизнью, — продолжил Некрасов.

Чикатило по-прежнему был очень внимателен.

— То же самое происходит и с серийным убийцей, — продолжил Некрасов.

Чикатило кивнул, будто Некрасов поддел его на крючок. Некрасов мягко улыбнулся.

— Я понимаю, что речь идет о вещах интимных. Но я не следователь, я врач. Я здесь не для того, чтобы вас судить и наказывать, а для того, чтобы вам помочь. Стоит только начать рассказывать. Потом будет легче.

Чикатило смотрел на Некрасова очень внимательно и кивал, словно между ними наладилось взаимопонимание.

— Я родился в селе Яблочном Великописаревского района Харьковской области на Украине, — начал он. — У деда были поросята…

Некрасов начал делать пометки, продолжая улыбаться. Чикатило вдруг резко поменялся, утратив мягкость и внимательность, лицо стало жестким, глаза злыми.

— Думаете, раз у вас два высших образования, так вы все обо мне знаете? Ничего вы обо мне не знаете! — бросил он.

Эмоциональная вспышка Чикатило, совсем не тронула Некрасова.

— Вы так думаете? — все с той же мягкой улыбкой спросил он.

Чикатило закивал.

— Вы человек, несомненно, образованный, интеллектуальный. Вы не терпите праздности. Не любите легкомыслия, — сказал Некрасов.

— Это вам моя жена рассказала?

Некрасов достал из внутреннего кармана паспорт, заложенный билетом на самолет. Положил билет на стол перед Чикатило.

— Это мой билет на самолет от Москвы до Ростова. Обратите внимание на дату и время.

— Зачем мне ваш билет? — буркнул Чикатило.

— Чтобы вы поняли, что я с вами абсолютно честен. Я прилетел из Москвы несколько часов назад. У меня не было времени, чтобы поговорить с вашей женой.

Чикатило задумчиво посмотрел на билет, затем на Некрасова.

— А в детстве вы, полагаю, грезили романтикой партизанских отрядов.

— С чего вы взяли? — не понял Чикатило.

— У каждого человека есть свои психические особенности. Когда они незначительны, человека считают нормальным. Но если этих особенностей много и они ярко выделяются, говорят об отклонении от нормы. Изучение ярких особенностей — моя работа.

Некрасов задумчиво разглядывал Чикатило, потом открыл папку, достал из нее несколько листов бумаги с отпечатанным на машинке текстом, положил на стол.

— Что это?

— Почитайте, — Некрасов пододвинул листы к Чикатило.

Тот взял, нехотя начал читать вслух:

— «…„X“ в достаточной мере владеет ситуацией, контролирует ее развитие в нужном ему направлении… — На лице Чикатило возник интерес, он продолжил чтение, бубня под нос. — …Сила мотива „за“ может быть связана со многими факторами: с изменениями физического состояния окружающей „X“ природной среды, состоянием его организма, с некоторыми особенностями окружающего его психологического климата, микросоциальной среды (семья, работа)… — Чикатило прервался, посмотрел на Некрасова и снова углубился в документ: — …Выбираемый партнер не безразличен и не случаен для „X“, а является результатом селекции. Пол преобладает женский, что свидетельствует о том, что истинный, желаемый объект для „X“ — женщина…»

Чикатило вопросительно посмотрел на Некрасова.

— Это проспективный портрет, — ответил на незаданный вопрос Некрасов. — Я составил его семь лет назад. В тысяча девятьсот восемьдесят четвертом году. Видите, я вас понимаю, Андрей Романович. И хотел бы понимать еще больше.

В глазах Чикатило блеснули слезы.

— И поверьте мне: милиция вас уже не отпустит, — вкрадчиво сказал Некрасов. — Только они настроены вас судить и наказывать. А я хочу вам помочь. Вы меня понимаете?

Чикатило сморгнул, часто закивал.

— Вот и прекрасно, — Некрасов улыбнулся и раскрыл блокнот.

Спустя час с небольшим Некрасов вошел в кабинет следственной группы. На лице его была загадочная полуулыбка.

— Ну что, Евгений Николаевич? — привстал Горюнов.

— Он признался? — Витвицкий тоже встал.

Некрасов положил на стол несколько листков, вырванных из блокнота и густо исписанных мелким почерком.

— Ну, не тяните кота за это самое… Что? — нахмурился Липягин.

— Я вас поздравляю, — сказал Некрасов. — В этот раз вы взяли того, кого нужно. Убийств больше не будет. А это… — Он двинул листки к центру стола. — В общем, я придумал, как его расшевелить, и он готов дать признательные показания. Но впереди у нас большая работа.

Люди в кабинете выдохнули, заулыбались, Ковалев на правах старшего по званию первым начал читать признание Чикатило.

— Евгений Николаевич, как вам удалось? — спросил Витвицкий.

— Понимаешь, Виталий, у нормального человека две системы общения: вербальная и невербальная, — ответил Некрасов. — Причем в неформальной обстановке невербальная система зачастую является основной. Ну, например: женщина вам говорит «нет», но в ее интонации и поведении вы улавливаете «да». А для садистов такие оттенки недоступны, они способны лишь к формальной коммуникации.

— Как сейчас говорят — не врубаются типа? — уточнил Липягин.

Некрасов кивнул с улыбкой:

— Очень точное слово — «не врубаются». При этом в обычной формальной ситуации они ничем не отличаются от нас. Вот этот Чикатило: в армии он был одним из лучших. Он даже в партию там вступил. А в неформальной ситуации, когда общение происходит на невербальном уровне, когда нужна интуиция, такие люди не понимают происходящего, они становятся как бы слабоумными, причем остро чувствуют эту свою ущербность.

— И мстят? — оторвался от чтения Ковалев.

— Ну поначалу просто стараются тщательно избегать таких неформальных ситуаций. В армии, когда все шли в увольнение — на танцы, к девочкам, — Чикатило шел в Ленинскую комнату и занимался «политической подготовкой». Но компенсации не наступало, напротив, болезненное состояние усиливалось. Говоря общо, у этих людей нет навыков самозащиты от давления общества. В детском и подростковом возрасте они являются объектами насилия со стороны сверстников, хотя физически зачастую сильнее тех, кто их обижает, — Некрасов тронул Витвицкого за локоть. — Виталий, сделай мне чайку, пожалуйста.

Витвицкий кивнул. Некрасов расхаживал по кабинету, продолжая говорить:

— Но защитить себя они не в состоянии. Возникает комплекс неполноценности, заниженная самооценка, которая с годами усиливается. Половая конституция у них слабая, затруднения в общении с женщинами еще более усиливают комплекс неполноценности.

Ковалев, дочитав первый лист, передал его Горюнову. Начал читать второй и тут же принялся зачитывать вслух:

— Однако в предъявленном мне постановлении изложена не вся моя преступная деятельность. Желая искренне, чтобы со мной разобрались до конца, начиная с первого случая и до самого последнего случая, сообщаю вам следующее: свое первое преступление я совершил в тысяча девятьсот семьдесят восьмом году, это было убийство Закотновой.

Наступила тишина, и в ней глухо прозвучал голос Липягина:

— Нихуя себе…

— Евгений Николаевич, спасибо вам, — сказал Ковалев Некрасову. — Но чую: теперь у нас впереди не просто большая работа. Теперь у нас впереди трехэтажный геморрой…

Начальник СИЗО, вальяжно откинувшись в кресле, пил чай, похрустывая сухариками. Распахнулась дверь, и в кабинет, буквально оттолкнув секретаря-офицера, ворвалась журналистка, а с нею — съемочная группа: операторы с двумя камерами и ассистентка.

За прошедшие пару лет журналистка сильно изменилась: она стала вхожа в большие кабинеты, она приобрела новые манеры, стала иначе одеваться и краситься. Прежним остался только кулончик в виде лезвия безопасной бритвы.

— Он занят! Куда вы лезете? — раздался за спиной журналистки отчаянный крик секретаря.

— Знаем куда! — напористо сказала журналистка. — Нам надо! Мы прямо из аэропорта… — Она посмотрела на начальника СИЗО и криво усмехнулась: — О, здрасьте! Вот вы чем заняты — чаи гоняете.

Начальник СИЗО поставил чашку с чаем на стол, нахмурился.

— Вы что себе позволяете?!

— Нам нужно снять Чикатило! — зачастила журналистка. — Телеинтервью. Срочно, — она положила на стол бумагу. — Вот.

— Что это?

— Разрешение, что же еще. От вашего начальства. А ему приказали из администрации Ельцина. — Журналистка снова усмехнулась, как-то очень не по-женски, словно подглядела эту усмешку у кого-то очень властного и могущественного.

— Зачем? — изумился начальник СИЗО.

— Господи… — Журналистка с усталым вздохом уселась в кресло. — Затем, что демократия и свобода слова. Слыхали про такое, а? И пожалуйста — поживее! У нас послезавтра эфир, а нам нужно еще смонтироваться, перелететь и «одобрямс» получить.

Начальник СИЗО прочитал бумагу, поднялся из кресла.

— «Одобрямс»? — с иронией сказал он. — А как же свобода слова?

Журналистка отмахнулась — мол, все это не важно.

— Ну что ж, пойдемте, — начальник СИЗО надел фуражку. — Только я не уверен, что он захочет вас видеть. А заставить его по закону я не могу.

Журналистка в третий раз усмехнулась, расстегнула пуговку на кофточке: сверкнул кулончик в виде лезвия.

— Я уверена — захочет.

На другой день в кабинете собрались все участники расследования, включая Некрасова. За отдельным столом сидел офицер с магнитофоном, на столешницу были выставлены два микрофона.

— Заводите! — скомандовал Ковалев.

Конвойные ввели Чикатило. Он остановился в дверях, снял очки, протер их платком, надел, обвел взглядом людей в комнате.

Брагин, Ковалев, Витвицкий, Липягин, Горюнов и остальные, в свою очередь, разглядывали Чикатило. Наконец снова прозвучал басок Ковалева:

— Задержанный Чикатило, садитесь.

Чикатило сел за стол, посмотрел на микрофоны, вздохнул.

— Нам сообщили, что вы, Чикатило Андрей Романович тысяча девятьсот тридцать третьего года рождения, официально хотите дать признательные показания. Это так? — задал новый вопрос Ковалев.

— Я… Мне нужно…

— Так или нет? — Ковалев повысил голос.

— Да, я хочу сказать… — тихо произнес Чикатило.

— Так или нет?! — Ковалев почти кричал.

— Так.

Полковник сделал знак офицеру у магнитофона. Щелкнул переключатель, завертелись бобины, началась запись.

— Говорите. Мы вас слушаем.

Чикатило снова снял очки, повертел их в руках и заговорил тихо, но уверенно:

— Я, Чикатило Андрей Романович, признаюсь, что в течение многих лет совершал преступления…

— Какие? — неожиданно спросил Брагин.

— А? Какие… Убийства. Совершал убийства. И сейчас, глубоко раскаиваясь в содеянном, хочу искренне рассказать о себе, своей жизни и обстоятельствах, приведших меня к совершению тяжких преступлений на протяжении целого ряда лет.

— Чикатило, более конкретно — о каких преступлениях идет речь? — спросил Ковалев.

— Подождите, — тихо попросил Некрасов. — Не давите на него. Всему свое время.

— Со дня ареста в моей душе шла борьба, — сказал Чикатило. — С одной стороны, я хотел рассказать о себе все. И главное, о тех чувствах, которые толкали меня на совершение страшных преступлений. С другой, меня терзал позор перед семьей, близкими и знакомыми, когда они узнают, что я натворил. Сегодня я пришел к твердому решению говорить правду и только правду и своими правдивыми показаниями помочь следствию в установлении истины.

— Надо же, сука какая, — не выдержал Липягин. — Как по бумажке выдает.

Чикатило услышал, вскинул голову, обвел взглядом собравшихся в кабинете.

— Я всю ночь не спал, — сказал он. — Я готовился. И к такому решению, помимо всего прочего, я пришел потому, что я не единственный, наверное, человек, который совершал или в будущем совершит такие тяжелые преступления. И в таком случае моя искренность на следствии поможет органам правосудия пресекать это в самом начале преступной деятельности таких лиц.

— Он, падла, еще и благодетелем хочет быть, слыхали? — Липягин толкнул в бок Горюнова.

Некрасов положил ладонь на руку майора.

— Помолчите, пожалуйста. Он должен выговориться, — тихо сказал он Липягину и обратился к Чикатило:

— Андрей Романович, расскажите немного о себе.

— Я привык, что люди не понимают меня, — продолжил свою речь Чикатило. — Для того чтобы они вообще могли со мной разговаривать, понимать меня, мне приходится притворяться, что я такой же, как они: говорить так, как все, одеваться, вести себя так же… Маскировка, понимаете?

Некрасов кивнул.

— Если, к примеру, взять профессиональную сферу, мне не составляет никакого труда делать то, что я делаю. И я могу делать больше, могу делать еще очень много разного другого, но, если я начну это делать, меня могут избить или даже убить мои сослуживцы, потому что, глядя на меня, им тоже увеличат норму выработки или норматив производства. Даже физически я отличаюсь от других. Я сильный, спортивный, развитый. И у меня, — Чикатило доверительно понизил голос, — парадоксальное выделительство!

— Поясните, — попросил Некрасов.

— Моя группа крови и группа спермы отличаются друг от друга, — Чикатило улыбнулся. — А у всех остальных людей они совпадают.

— Как давно вы об этом знаете?

— С восемьдесят четвертого года.

Ковалев с Липягиным переглянулись. Чикатило смотрел на микрофоны, словно он разговаривал с ними.

— Мне предъявлено обвинение в тридцати пяти убийствах, изнасилованиях и актах мужеложства, совершенных между тринадцатым июня тысяча девятьсот восемьдесят третьего года и шестым ноября тысяча девятьсот девяностого года. Я полностью признаю свою вину в совершении этих преступлений и готов дать все необходимые показания.

Наступила звенящая тишина, только слышно было, как шуршали бобины магнитофона.

— Стоп! Перерыв пять минут, — объявил Брагин и кивнул одному из офицеров. — Принесите материалы по убийствам в восемьдесят третьем и восемьдесят четвертом годах.

Затем он обратился к Чикатило:

— Вам что-то нужно? Чай, обед? Может быть, в туалет хотите?

— Я хочу все рассказать, — ответил Чикатило с улыбкой. — Я давно хотел лечиться, но обращался к врачам редко, надеялся на Чумака и Кашпировского[14]. Я готов давать показания по совершённым преступлениям, но прошу не терзать меня деталями, подробностями, так как моя психика этого не выдержит.

Липягин и Горюнов курили на лестнице, рядом прохаживался Витвицкий, о чем-то напряженно размышляя.

— Своими бы руками задушил паскуду… У меня в голове не укладывается… Как? Зачем? Детей… — Липягин хмурился, глубоко затягиваясь от волнения.

— А то ты до этого не знал, — проворчал Горюнов.

— Это называется персонификация, — вмешался Витвицкий. — До этого все преступления были разобщенными и из-за этого казались абстрактными, а сейчас вы видите перед собой конкретного человека, совершившего их.

— Спасибо, Виталий Иннокентьевич. Разъяснил. — Липягин делано поклонился, затушил окурок.

— Зря вы иронизируете, товарищ майор, — раздался голос вышедшего из коридора на лестничную площадку Некрасова. — Мой коллега все правильно объяснил. Более того, вас ожидает немало сюрпризов.

— Это каких, интересно? — поинтересовался Горюнов.

— Люди психологического склада, подобного этому Чикатило, очень скрупулезны и въедливы во всем, что касается их личности. Я думаю, что он помнит каждое убийство вплоть до мельчайших деталей. Вы предъявили ему тридцать пять, кажется, эпизодов?

Липягин кивнул.

— На самом деле их куда больше, я уверен, — сказал Некрасов.

— Куда уж больше? — снова нахмурился Липягин.

— Вы считаете, что за годы расследования все группы, которые работали по делу Чикатило, не сумели… — начал Горюнов, обращаясь к Некрасову, но тот перебил его:

— Я не считаю, Олег Николаевич. Я это твердо знаю. А сейчас извините, мне нужно идти.

Некрасов пошел вниз по лестнице. Липягин, Горюнов и Витвицкий, не сговариваясь, смотрели ему вслед.

— А если он оговорит себя? — неожиданно сказал Витвицкий.

— Да это как раз всегда можно проверить — есть ли алиби? — пожал плечами Липягин. — Подтвердится ли признание показаниями жены, родственников, знакомых, сослуживцев? Следственный эксперимент, в конце концов. Вывезти на место преступления — и пусть показывает, где лежал труп, где что… Да чего я тебе объясняю, сам все знаешь. — Липягин закурил новую сигарету и продолжил: — Кстати, мужики… У меня со свидетелями завал: там сотни человек в списке. И надо побеседовать с женой. Занятие малоприятное, но… Может, спички потянем — кому достанется?

— Не надо спичек. Я готов, — твердо сказал Витвицкий.

— А я подстрахую. — Горюнов хлопнул Липягина по плечу. — Занимайся свидетелями.

Горюнов докурил и ушел, а Витвицкий все мялся, посматривая то в сторону, то на Липягина, и, наконец, спросил:

— Извините, товарищ майор… А у вас нет информации о старшем лейтенанте…

— Об Ирке? — понимающе кивнул Липягин. — Извини и ты, капитан, — нет. Уволилась. Уехала. Но комната за нею осталась, и ключи она не сдавала, имей в виду.

Фаину Чикатило Витвицкий и Горюнов допрашивали в небольшом кабинете на первом этаже.

— Скажите, неужели у вас ни разу не возникло подозрений в отношении вашего мужа? — спросил Горюнов.

— Нет, — опустив глаза, ответила Фаина.

— Но вы же жили с ним, извините, спали вместе. Его отклонения в сексуальном плане должны были быть заметны… — подал голос Витвицкий.

Фаина неожиданно вскинула голову, сказала с болью:

— Да он же совсем слабый в этом самом плане, понимаете?! Он не мог ничего! Ну редко совсем. У нас было-то за все годы… Последние шесть-семь лет, когда я предлагала ему побыть со мной, он отказывался… Злился, говорил: «Бездельница, зажирела. Тебе что, жеребца подать?»

— Таким образом, вы утверждаете, что последние шесть-семь лет вы с ним почти в половой близости не были? — уточнил Горюнов, делая пометки.

Фаина опустила голову, молча кивнула.

— Ну хорошо… А другие люди? Кто-то, может быть, сообщал вам сведения о нем? Что он совершает какие-то недопустимые действия?

— Мой брат говорил, что Андрей состоял в интимных отношениях с его женой, но я не поверила. Позже жена брата рассказывала мне сама, что вступала с ним в половую связь после развода с братом, — Фаина тщательно подбирала слова. — Она сказала… Сказала, что… Половой акт у них прошел быстро… Не знаю, может быть, это неправда все… — Она вдруг заторопилась, зачастила. — Мне говорили, что Андрей… Что он в Шахтах, когда мы жили, к соседским детям приставал! А я не верила, смеялась… — Вдруг Фаина закричала, взмахнув рукой. — Дура! Я думала, что у него половое бессилие и что он не мог… Господи!

Фаина закрыла лицо ладонями, зарыдала.

— Воды! — приказал Горюнов.

Витвицкий встал, налил из графина в стакан воду, подал Фаине.

— Выпейте, пожалуйста.

— Как жить теперь?! А?! Как на людей смотреть?! — рыдала Фаина.

Трясущейся рукой она взяла стакан, жадно выпила, немного успокоилась, вытерла слезы, размазав тушь по лицу, и заговорила уже почти спокойно:

— Что вы еще хотите знать?

— Извините, а вы никогда не замечали странностей во внешнем виде, может быть, он вещи чужие приносил? — спросил Витвицкий.

— Нет, не приносил. Никогда. — Голос Фаины звучал теперь глухо и даже равнодушно. — На его одежде я несколько раз замечала кровь, но муж объяснял это тем, что он во время погрузки поцарапался или порезался. У меня это сомнений не вызывало, так как снабженцу часто приходится работать как грузчику. Вещи его с пятнами крови и грязи я стирала…

— Он часто отлучался?

— Да, но он объяснял это работой, командировками, тем, что приходится задерживаться из-за получения товаров. Я ему верила… Не верить ему у меня оснований не было… — Фаина смотрела в окно, чуть покачивалась, говорила монотонно, как робот: видимо, у нее произошло эмоциональное выгорание. — Деньги он всегда приносил домой… На командировочные даже покупал продукты, экономил и покупал. Ограничивал себя в еде и одежде…

— То есть никаких странностей… — начал Витвицкий.

Фаина перебила его:

— Он был обычным мужем. Не пил, не курил, со мной всегда был вежливый… Никогда не могла себе представить, что муж способен совершать такие преступления: он был тихоня и не мог вообще никого обидеть…

Неожиданно она закашлялась, Витвицкий снова налил ей воды. Фаина посмотрела на Витвицкого, игнорируя стакан. Пятна от туши вокруг глаз делали ее похожей на тяжелобольного человека.

— Я ведь, наверное, могла бы предотвратить совершенные им преступления… Могла бы, например, заставить его уйти со снабженческой работы и устроиться на такую работу, чтобы он был на виду…

Фаина умолкла, отвернулась, застыла. Витвицкий и Горюнов тоже молчали, не глядя друг на друга.

По лесополосе полз густой туман, деревья тонули в нем, вырисовываясь черными силуэтами. Машины, оставшиеся за деревьями у станции, не угадывались вовсе. От мрачного пейзажа веяло сказками братьев Гримм.

Звуки в тумане тоже искажались. Жутковато чавкали по сырой траве конвойные, шаркал Чикатило. Его вели сквозь туман пристегнутого наручниками с двух сторон к конвоирам. Следом молча шли эксперты с фотоаппаратом и камерой, Ковалев, Липягин, оперативники.

Наконец процессия остановилась. Майор выудил сигарету и протянул пачку начальству. Ковалев не стал отказываться. Оба закурили.

— Дима, ты снимаешь? — нарушил тишину Липягин, обращаясь к эксперту с камерой.

— Да, — кивнул тот. — Пошла запись.

— Подследственный, вы готовы показать, где было совершено убийство несовершеннолетнего Годовикова? — обратился майор к Чикатило.

— Готов, — тихо отозвался тот.

— Не слышно! Громче! — пророкотал Липягин.

— Да, готов, — чуть громче повторил Чикатило. — Мы шли вот оттуда…

Он дернул рукой, но наручник, что приковывал его к конвоиру, помешал широкому жесту.

— Отцепите его, — распорядился майор.

Конвоир молча достал ключи, отстегнул наручники. Чикатило принялся растирать запястья.

— Спасибо. Да, мы шли вот оттуда… — указал он в сторону станции. — По тропинке… Вот сюда…

Он сделал несколько шагов в сторону, остановился и обернулся.

— И вот тут я его схватил…

— Стоп! — оборвал признание Липягин и повернулся к оперативнику. — Саня, манекен давай!

Оперативник шагнул к Чикатило, положил перед ним на землю манекен-куклу.

— Подозреваемый, покажите на манекене, как вы схватили потерпевшего, — сказал Липягин.

Чикатило поглядел на манекен. Тот лежал перед ним с нелепо торчащими в стороны руками, совсем не похожий на живого человека. Чикатило неловко поднял куклу, повернул в руках, пытаясь как-то приспособиться.

— Вот так я его схватил… — показал он. — Удочка мешала, и я ее сломал. Начал прижимать мальчика к себе… Повалил на землю…

— Дима, снимаешь? — тихо бросил эксперту Липягин. — Все нормально?

— Да, товарищ майор, — кивнул тот, не отрываясь от камеры.

Чикатило ходил по камере в напряженном раздумье, то и дело посматривая на лампочку под потолком, словно бы опасаясь угрозы оттуда. Как будто зарешеченная лампочка могла наброситься на арестанта.

Лязгнул замок в двери. Чикатило остановился, боясь обернуться.

— Осужденный Чикатило, на выход! — раздался за спиной голос конвоира.

Осужденный замер, медленно повернул голову к двери.

— Куда? — напряженно спросил он.

— Там узнаете.

— С вещами? — уточнил Чикатило.

— Без.

— Потому что при расстреле вещи не нужны? Да?! — В голосе арестанта появились истерические нотки.

— Отставить переговариваться! — сухо обрубил конвоир. — Руки за спину, выходите быстро, иначе выведем силой!

Чикатило застыл, нависая над поваленным на землю манекеном.

— Что вы встали? — Ковалев докурил и отбросил в кусты окурок. — Дальше, дальше!

— Я лег сверху… — глухо произнес Чикатило, воровато оглядываясь на полковника.

— Раз лег — значит, ложись! — зло поторопил Александр Семенович.

Чикатило затравленно поглядел через плечо на сердитого полковника.

— Подследственный, делайте как тогда, — подстегнул Липягин.

Чикатило, кряхтя, опустился на колени и лег на землю, подминая под себя манекен. Несколько мгновений он лежал неподвижно, затем начал медленно двигать тазом, изображая половой акт. Сперва не спеша, будто стесняясь, потом быстрее, пока не задергался всем телом.

Это выглядело нелепо и страшно. Липягин поморщился, полез за новой сигаретой.

— Он стал вырываться, — продолжая дергаться, хрипло проговорил Чикатило. — И я начал бить его ножом…

Он несколько раз ударил сбоку по манекену сжатой в кулак, сжимающей воображаемый нож рукой.

— Блядь, я его застрелю сейчас прямо здесь, — сквозь зубы процедил Ковалев на ухо майору. — Пацану десять лет было…

— Александр Семенович, шел бы ты в машину, а? — негромко отозвался Липягин. — Мы все сделаем сами: запротоколируем, снимем, запишем.

— Все нормально, Эдик, — взял себя в руки полковник. — Работаем.

— Потом я встал, застегнул штаны… — поднялся с земли Чикатило. — Он лежал и смотрел на меня, и я…

Он замолчал и судорожно облизнул и без того влажные губы.

— Он был жив? — холодно спросил Липягин.

— Я… Я не знаю… — заторопился вдруг Чикатило. — Нужно было пульс, наверное, пощупать… Или зеркальце ко рту поднести…

— Сука! — не выдержал один из оперативников. — Я бы тебя…

— Саня! — резко перебил Липягин. — Марш в машину!

Оперативник, стиснув зубы, посмотрел на начальство. Развернулся под тяжелым взглядом майора и, ссутулившись, побрел обратно к станции.

— Подследственный, продолжайте, — повернулся к Чикатило Липягин.

— Я вырезал ему глаза, чтобы он не смотрел на меня. Вот так. — Чикатило наклонился и сделал быстрое движение возле головы манекена, будто ковыряя там ножом. — Потом я стал собирать одежду.

— Для чего вы стали собирать одежду? — неожиданно громко спросил Липягин.

— Чтобы спрятать, — поспешил объяснить Чикатило. — Чтобы ее не нашли.

Майор обернулся на эксперта с камерой — еще раз удостовериться, идет ли запись. Камера светила красной лампочкой.

— Почему вам было важно, чтобы одежда жертвы была спрятана? — четко проговаривая, спросил Эдуард Константинович.

— По ней можно опознать труп.

Повисла пауза. Чикатило неловко топтался возле манекена, переминаясь с ноги на ногу.

— Подследственный Чикатило, где вы спрятали одежду потерпевшего? — нарушил тишину Липягин. — Можете показать?

— Да, я… я могу, — оживился тот. — Это рядом. Вот тут…

Он сделал несколько шагов к деревьям и указал на змеящиеся, выпирающие из земли корни.

— Вот здесь.

Милиционеры подошли ближе. Чикатило опустился на колени у корней дерева, разгреб руками слежавшиеся опавшие листья, мох, землю и вытянул за рукав из-под корней грязную полуистлевшую детскую курточку.

— Стоп! Подследственный — отойдите! — рявкнул Липягин и обратился к эксперту. — Дима, снимай!

Команда была излишней.

Чикатило поднялся и отступил в сторону, давая пространство милиционерам. Камера фиксировала, как оперативники раскапывают землю между корней, как достают остальные вещи — полуистлевшие обрывки брюк, кепку, обрывки рубашки и небольшой алюминиевый бидончик.

— Вещи на экспертизу, — задушенно процедил Липягин. — Следственный эксперимент закончен.

Конвоир молча пристегнул наручник и повел Чикатило к машине. Эксперт остановил запись и опустил камеру. Липягин повернулся к Ковалеву. Тот стоял непривычно бледный.

— Эти вещи пролежали тут семь лет. Мы их тогда не нашли, — сказал он не своим, потерянным голосом. — Представляешь, Эдик, сколько всего мы вообще не нашли?

— Семеныч, у тебя выпить есть? — не ответив, спросил Липягин. — Не могу, мутит. Никогда не был… Как это? Чувствительным, да? А сейчас кепочку вот эту увидел…

В коридоре его ожидали двое конвоиров. Чикатило вышел из камеры, заложил руки за спину, остановился.

— К стене, — дежурно потребовал конвоир.

Чикатило послушно повернулся лицом к стене, конвоир принялся запирать камеру.

— Куда меня? — нервно спросил осужденный, снова поворачиваясь к конвою.

— Не положено, — отрубил второй конвоир.

— Если на расстрел — то почему не положено? Какая уже разница… — Голос Чикатило дрожал. — Скажите, это всё, да? На расстрел? Пожалуйста, скажите… Я вас умоляю…

— Осужденный Чикатило, если не закончите переговариваться, пойдете в карцер! — холодно ответил первый конвоир.

Чикатило послушно умолк.

«Если грозят карцером, значит, расстреливать пока не будут, — мелькнула обнадеживающая мысль, — или это просто дежурная угроза?»

— Прямо! — без намека на эмоцию приказал конвоир. — Вперед.

Чикатило повернулся и в сопровождении конвоиров зашагал по гулкому коридору.

В комнате для допросов, куда его привели, были установлены осветительные приборы и две телекамеры. На столе стоял микрофон и лежали совсем неуместные здесь пачки печенья. Две чашки чая исходили ароматным парком.

Рядом с камерами суетится, поправляя провода, оператор. У стола сидела знакомая Чикатило журналистка. За время, прошедшее с их последней встречи, она сильно изменилась. Не было больше заинтересованной сомневающейся девочки. Перед Чикатило сидела уверенная и знающая себе цену хваткая бой-баба.

— У вас ровно час, — безлико произнес конвоир и вышел.

— Здравствуйте, Андрей Романович! — Журналистка поднялась ему навстречу, говорила с таким теплом, будто он был ей родным человеком. — Как вы себя чувствуете? Садитесь, пожалуйста. Чай будете?

Испуганная гримаса на лице Чикатило против воли сменилась довольной улыбкой. Он сел к столу перед микрофоном и, окончательно успокоившись, принялся с интересом разглядывать камеры и операторов.

Это интервью сильно отличалось от предыдущего, случившегося год назад. Не было крохотного жужжащего диктофона. Ярко светили, едва не слепили лампы, чуть двигались камеры. Сама журналистка сидела в стороне, вне кадра, и Чикатило за столом, в свете ламп, чувствовал себя в центре внимания, а потому говорил уверенно и увлеченно.

— Меня кормят насильно, несмотря на объявленные мной голодовки. Я постоянно просил помочь мне заглушить головные боли — у меня черепное давление в затылке и висках, — вызвать психиатра из больницы, чтобы сделал мне укол, успокаивающий навсегда. Они устроили судилище-насмешку над больным человеком-инвалидом и злорадствуют.

— Вы считаете, что процесс над вами проходил с нарушениями? — быстро спросила журналистка.

— Судья сделал все, чтобы сорвать суд и затянуть процесс. Не пригласил свидетелей, например из четырехсот только сто явились, а от защиты не разрешил ни одного свидетеля. Меня блокировали, оторвали от руководства моей партии, от партизанского штаба…

Операторы с удивлением переглянулись.

Чикатило смотрел на журналистку, на свет, заливший, кажется, всю комнату. И из этого окружившего его света внезапно возникли очертания стен. Стены словно надвинулись на него, и Чикатило вдруг ссутулился, за одно мгновение потеряв уверенность.

— На вас оказывалось давление? — некстати спросила журналистка.

И стены комнаты, словно только ждали этого вопроса, медленно и неотвратимо стали сдвигаться вокруг Чикатило и журналистки. Вот только журналистка этого, кажется, не замечала.

— Меня дрессировали, как артиста-обезьяну… — напряженно произнес Чикатило. — Понятые могут сделать сенсацию, рассказать, как перед выездами на следственные эксперименты репетировали каждую запись.

Стены продолжали надвигаться, света в комнате становилось все меньше.

— Историю трупа на шахтинском кладбище могут раскрыть люди, которые ухаживают за соседними могилами… — совсем испуганно и потерянно проговорил Чикатило, практически слово в слово повторяя свое письмо в «Аргументы и факты».

Стены давили, он говорил, кажется, что-то еще, что-то спрашивала его журналистка, но звуки словно пропали, и он не слышал даже самого себя. Только свистящую тишину. И в этой тишине ощущалось давление сжимающегося вокруг него пространства.

— Андрей Романович… — Голос журналистки прозвучал внезапно резко.

Чикатило пришел в себя, затравленно поглядел на собеседницу. Вокруг них снова было много света, и стены не давили, растворившись в нем.

— Как вы считаете, кто виноват во всех этих нарушениях?

— Советская власть и ее тайные адепты! — Чикатило откашлялся и заговорил увереннее, снова входя в образ. — Они еще очень сильны, и я — несчастная жертва этой страшной системы! Надо было смириться с участью несчастного, униженного ягненка, импотента-инвалида. Надо было еще усерднее молиться и изучать наследие Сергия Радонежского, а я был заражен: изучал пятьдесят пять томов Ленина.

Он умолк, скорбно опустил голову, но исподлобья наблюдал за журналисткой, оценивая эффект, который произвели его слова.

Взгляд Чикатило задержался на кулончике-бритве, поблескивающем между грудей. Зачем она опять его надела?

— Стоп! Снято! — распорядилась девушка и повернулась к оператору. — Леня, сворачиваемся, нам на самолет. Это будет бомба! Андрей Романович, вы просто звезда!

Чикатило поднял голову и улыбнулся:

— Я еще много могу рассказать про этих… — он кивнул куда-то вверх. — Если меня не расстреляют…

— Кто вас теперь посмеет расстрелять? Вы медийное лицо, знаменитость! Мы выведем вас в рейтинг, проведем ток-шоу, а там и мораторий вступит в силу, — в голосе журналистки звучало столько уверенности, что Чикатило и вправду поверил — теперь его не расстреляют.

— Какой… мораторий? — осторожно уточнил он.

— На смертную казнь. Сейчас все это обсуждают, вы что, не знаете? Я скажу, чтобы вам в камеру поставили телевизор.

— А поставят? — усомнился Чикатило.

— Конечно. Мы же четвертая власть. Сила! — Обворожительно улыбнулась девушка и подмигнула заключенному. — Ну пока, Андрей Романович. До новых встреч в эфире.

Чикатило кивнул и улыбнулся в ответ, не отрывая взгляда от кулончика-бритвы.

Чикатило увели. Кажется, он остался доволен. Съемочная группа поспешно собрала аппаратуру, и теперь телевизионщики торопливо шагали по коридору в сторону выхода. Оператор чуть застопорился у двери с табличкой «Начальник Следственного изолятора полковник Якушев В. Н.».

— Алена, ты про телевизор обещала сказать, — напомнил он.

— Да пошел он… Обойдется, — небрежно обронила на ходу журналистка. — Некогда, самолет! Материал сегодня вечером должен быть в эфире.

Вечером того же дня интервью с Чикатило вышло в эфир. В кабинете Ковалева его смотрели те, кто пару лет назад поймал неуловимого убийцу, наводившего ужас на несколько областей в течение десяти с лишним лет.

Небольшой японский телевизор был включен на полную громкость. Ковалев, Липягин и опера допивали вторую бутылку — теперь, в эпоху начального накопления капитала, вечерний «кирданс» стал в ростовском УГРО печальной традицией.

— Меня травили, морили голодом, холодом, облучали, пытали, казнили, унижали, издевались — в результате этого преследования я не выдержал и обосрался, и теперь меня же за это выставили на посмешище и поругание, — говорил с экрана Чикатило.

— Блядь, что он несет… Сука! — не сдержался Липягин.

— Погодите, Эдуард Константинович, он еще героем у нас станет, — подлил масла в огонь один из оперов.

— Писатель Агата Кристи предлагает злодеев-маньяков ссылать на необитаемые острова. Я прошу сослать меня, как Наполеона, погубившего миллионы жизней, на остров, — продолжал Чикатило.

— Его бы к Амбалу и Жоре-греку, — буркнул Липягин. — Чтобы паяльник в жопу до самого провода засунули — и на час там забыли.

— В том, что эту хуйню по телику показывают, виноват не он, а те, кто это снял, подготовил и в эфир выпустил, — покачал головой Ковалев. — Вот это зло похуже потрошителя будет. Они у народа ум убьют, понял?

— Ну… — кивнул Липягин.

— А раз понял — наливай!

— И, может быть, со мной на остров поедет моя многострадальная подруга, жена Фенечка, — произнес между тем Чикатило с экрана. — Разлучила нас с Фенечкой злая стихия строек коммунизма, лишила меня солнца и воздуха, что дается нам от Бога… Истоптали-порвали выращенные мной цветы жизни, а мою жизнь загубили — загнали меня в психушку и в тюрьму.

— Тварь! — сказал, будто сплюнул, Липягин, выключил телевизор и потянулся за бутылкой.

Стоял тот ранний утренний час, когда город спал, и на улицах появлялись разве что шаркающие метлами дворники. Витвицкий медленно брел по тротуару, мимо закрытого еще гастронома, мимо стенда с газетами. Газеты пестрели громкими заголовками, по законам новой журналистской моды привлекая внимание:

Витвицкий остановился, принялся читать фамилии тех, кто ловил Чикатило: Брагин, Кесаев, Ковалев, Горюнов, Липягин… Буквы поплыли перед глазами. Все правильно, у каждой победы есть свои герои. Как правило те, кто заметнее, или те, кто вовремя подсуетился.

Виталий Иннокентьевич несколько долгих мгновений стоял перед стендом, затем, повинуясь внезапному порыву, сорвал с него одну из газет, с ненавистью скомкал, но на этом запал его иссяк, и капитан так и побрел дальше с газетным комком в руке. Дойдя до арки, он свернул во двор.

Чикатило проснулся и открыл глаза. Он, размечтавшись, лежал на койке. Одиночную камеру заливало утреннее солнце, пробивающееся сквозь решетку. На полу лежали солнечные квадраты. По ним, как по классикам, прыгала на одной ноге девочка в пальтишке. Чикатило пригляделся и быстро облизнул губы. Девочку звали Леночка, и ее не могло здесь быть. Она умерла в далеком семьдесят восьмом году. Сколько ей было тогда? Девять? Сколько ей было бы сейчас?

Заскрежетал ключ в замке. Чикатило перевел взгляд на дверь, быстро посмотрел на солнечные квадраты на полу, но Леночки уже не было. Нелепое видение.

Распахнулась дверь, в камеру вошли конвоиры и прокурор. Лица у них были серьезные, без эмоций и никак не сочетались с солнечным утром.

— Чикатило Андрей Романович? — официально произнес прокурор.

Чикатило сел на койке, ощупью нашарил на столике очки, надел. В отличие от Леночки, эти визитеры выглядели более чем реально.

— Кто вы? Что вам нужно? — спросил он.

— Одевайтесь. Вы поедете с нами, — сказал прокурор.

— Куда? Зачем? А? — непонимающе завертел головой Чикатило, пытаясь разом охватить взглядом лица всех вошедших в камеру людей.

— Вы подавали прошение о помиловании? — уточнил прокурор. — По вашему делу есть ответ.

Сказанное дошло до него не сразу. «Прошение о помиловании», «есть ответ». Он встал и принялся торопливо одеваться. Вдруг замер, натягивая штаны.

— А какой ответ? Журналистка… Алена, она обещала…

— Вы все узнаете, — сухо сказал прокурор. — Пойдемте.

Чикатило поспешно надел робу, застегнул пуговицы и направился к двери, аккуратно обходя солнечные квадраты на полу. Прокурор вышел первым, за ним конвоиры. Уже в дверях на пороге, последним выходя из камеры, повинуясь какому-то неведомому порыву, он обернулся. Леночка снова стояла на солнечных квадратах, только теперь она перестала прыгать и пристально смотрела на своего убийцу.

— Руки за спину!

Чикатило вздрогнул, заложил руки за спину и вышел из камеры. С лязгом закрылась дверь. На столе в камере осталась лежать газета с его интервью, некоторые строчки в котором были подчеркнуты карандашом.

Посреди двора стоял «уазик» с зарешеченным отсеком для перевозки преступников. Конвоиры вывели Чикатило, следом вышел прокурор.

Один из конвоиров подошел к машине, отпер зарешеченную дверцу:

— Осужденный Чикатило, в машину!

Чикатило полез было внутрь.

— Дедушка Андрей! — сзади прозвучал детский голос.

Чикатило обернулся, запнулся. У дверей СИЗО стояла Леночка, голова ее была повернута к нему, будто девочка хотела посмотреть на своего убийцу, но увидеть его она не могла: глаза были завязаны.

Он сглотнул.

— А у вас правда дома целая коробка жвачки есть? — невинно спросила она.

Чикатило поспешно полез в машину, но запнулся о порожек и чуть не упал. Конвоиры подхватили под локти, помогли влезть. Дверь в отсек для заключенных захлопнулась. Конвоиры и прокурор сели в «уазик», и машина выехала со двора СИЗО.

Чикатило посмотрел назад сквозь зарешеченное окошко. Леночка стояла все так же, посреди двора, продолжая смотреть вслед уезжающей машине завязанными глазами.

Витвицкий неспешно шел через двор с газетой в руке. Он привычно остановился под деревом и посмотрел на окна коммуналки Овсянниковой. Что он хотел увидеть там, в окнах нежилой комнаты? Зачем он пришел сюда вновь?

Ответов не было. Капитан сел на скамейку, так и не выпустив из рук дурацкую газету, и снова с надеждой поглядел на окна.

Артист Боярский не зря пел: «Все пройдет — и печаль, и радость». Все действительно прошло. Пора перестать врать себе. Пора возвращаться в Москву.

Виталий Иннокентьевич уже собрался было встать и уйти, когда в утренней тишине раздалось легкое постукивание женских каблучков. Витвицкий обернулся и едва не задохнулся от нахлынувших эмоций.

Через двор шла Ирина Овсянникова. В плаще, беретике, с небольшим дорожным чемоданчиком в руках. У нее было усталое лицо человека, не спавшего ночь.

Капитан встал со скамейки, окликнул внезапно охрипшим голосом:

— Ира…

Она подошла ближе, остановилась. Он бросился к ней, обнял. Ирина не оттолкнула. Он улыбнулся этому, попытался поцеловать, но она чуть отстранилась.

— Его поймали, да? — спросила тихо и просто.

Виталий расправил газету, показал заголовок. Ира прочла, снова смяла газету, с ненавистью швырнула в урну.

Витвицкий растерянно глядел на любимую женщину, не зная, чего от нее теперь ждать. Ира посмотрела на него и грустно улыбнулась:

— Пойдем домой.

— Осужденный Чикатило, прямо, — холодно скомандовал конвоир.

Чикатило переступил порог и вошел в большую комнату. У стены стоял стол, за ним сидели офицер охраны и врач. Присутствие последнего добавило Чикатило тревоги.

Прокурор и конвоиры вошли следом. Тихо хлопнула дверь. Прокурор прошел вперед и присоединился к сидящим за столом.

Чикатило по-прежнему стоял посреди комнаты, не зная, как себя вести.

— Осужденный Чикатило, вы подавали прошение о помиловании на имя президента Российской Федерации Ельцина Бориса Николаевича, — официально-монотонно забубнил прокурор.

— Подавал! — оживился Чикатило. — Мне не хочется уходить из жизни, оставлять мою жену — подругу тяжелых многих лет, больную, беспомощную, она не переживет. Три года пытаются внушить мне и всему мировому общественному мнению, что Чикатило — преступник, насильник, убийца, людоед…

Сидящие за столом переглянулись, офицер охраны поморщился. Чикатило вошел во вкус и говорил теперь уверенно, с напором, будто перед журналистской камерой:

— Без всяких фактов и доказательств! В погоне за сенсацией никто не замечает голословных, надуманных утверждений. Содержат меня, больного человека, в камере смертника, по сфабрикованному делу, без суда и без следствия…

— Довольно! — громко оборвал его прокурор. — Вам отказано в помиловании.

Слова ударили по ушам, Чикатило пошатнулся. Этого не могло быть, он ведь все сделал правильно… И его интервью… Журналисты — четвертая власть… Эта девушка… Алена… Она же обещала, что все сработает.

Чикатило снял очки, заморгал часто-часто и опустил голову.

— Это немыслимо. Моя трагедия совпала с кризисом коммунизма. Я — жертва и орудие этого монстра, — заговорил он с тихим возмущением, с каждым словом все больше распаляясь, повышая голос. — Мне обещала четвертая власть! Свободная пресса! Прошу реабилитировать моих деда и отца, отменить мой смешной приговор тысяча девятьсот восемьдесят четвертого года на три месяца тюрьмы за хищение того, что украли другие. Моя жизнь связана с жизнью страны! Мы — мирные люди! Не ждали агрессии Наполеона и Гитлера, но ответили партизанщиной.

Сидящие за столом снова переглянулись. Прокурор встал.

— Чикатило, хватит! — И бросил конвою: — Проводите его.

— В Москву? — с надеждой спросил Чикатило.

— Выполняйте! — проигнорировав вопрос, приказал конвоирам прокурор.

Конвоиры молча вели его по коридору, кажущемуся бесконечным. Он шел, едва переставляя ноги, а в голове крутилось по кругу, словно на заевшей пластинке:

Чикатило шаркал по коридору. Впереди у стены стояла симпатичная девушка. Конвоиры словно бы не видели ее. Но он видел совершенно точно. И она его видела. Когда Чикатило провели мимо, девушка не сказала ни слова, молча проводила его взглядом.

У стены стоял мальчик. Кажется, его звали Валера.

— А мы скоро придем? — спросил он Чикатило, когда они поравнялись.

Осужденный не ответил, в его голове звучало:

Чикатило подвели к тяжелой металлической двери. Лязгнул засов, дверь распахнулась. Он уперся, обернулся на конвоиров:

— А вы?

— Проходите, — отстраненно произнес сопровождавший его и конвоиров офицер.

— Да? Я… Я иду, — забормотал Чикатило и вдруг снова обернулся, почти закричал, неожиданно резко. — А вы?!

— Прямо! — скомандовал холодно один из конвоиров. — Осужденный, выполняйте!

Чикатило замешкался, снова с надеждой поглядел на офицера, будто искал у него защиты, будто хотел сейчас услышать от него другое решение.

Конвоир подтолкнул Чикатило в распахнутую дверь, второй начал закрывать дверь. Но Чикатило вдруг резко развернулся и заорал через приоткрытую дверь высоким истеричным голосом:

— Почему меня не помиловали? А мораторий на смертную казнь? У нас свобода!

Конвоиры навалились на дверь.

— Где журналисты? — Чикатило забарабанил кулаками по гулкому железу. — Почему нет журналистов?! Я хочу сделать заявление!

Под натиском конвоиров дверь закрылась, лязгнул засов.

Чикатило затравленно обернулся. В расстрельном кабинете — небольшом помещении два на три метра — не должно было находиться никого, кроме него. Но почему-то он увидел перед собой мальчишку с косо повязанным пионерским галстуком. Он увел его с железнодорожной платформы, чтобы показать щенка овчарки. Кажется, мальчика звали Сережа…

Сейчас Сережа смотрел на него с превосходством.

— Струсил? — спросил он с насмешкой. — Трус-трус, белорус, на войну собрался…

Чикатило обернулся и снова принялся стучать в дверь:

— Откройте! Вы не имеете права! Я буду на вас жаловаться лично Ельцину Борису Николаевичу! Он демократ, он меня помилует! Откройте!

Но в коридоре стояла гробовая тишина. Чикатило отшатнулся от двери, сделал шаг назад, завертелся, заозирался, оглядывая крохотное пространство комнаты. Кроме двери, через которую он вошел, здесь была еще одна металлическая дверь с маленьким железным окошком.

Это была последняя надежда. Чикатило бросился ко второй двери, принялся пинать, бить по ней кулаками.

— Откройте! — кричал он, срывая голос. — Откройте! Выпустите меня! Сохраните мне жизнь!

Словно услышав его, железное окошко в двери распахнулось, и Чикатило увидел направленный на него ствол пистолета. Он перестал кричать и замер, словно прикинувшееся мертвым насекомое, как делал всегда в минуты опасности.

В звенящей тишине раздался еле слышный щелчок — пистолет сняли с предохранителя. Рядом с Чикатило возникла, выступив из темноты, девушка в модном пальто:

— Вам плохо? — спросила заботливо. — Может, «Скорую» вызвать?

— Нет, — отозвался с другой стороны звонкий мальчишеский голос.

Чикатило обернулся. Мальчик стоял рядом, улыбался, держа в руке удочку и бидончик:

— На электричку опоздаю — мамка заругает. Она велела, чтобы я к обеду был, а то больше не отпустит.

Чикатило затравленно завертелся. Перед глазами замелькали лица.

— Батьку я сроду не видела, а мамка на ферме работает, в Божковке, — увлеченно рассказывала девушка-бродяжка. — Ну деревня такая под Белой Калитвой. Я, как школу окончила, поступать сюда поехала, в это… в училище, ГПТУ которое. Но там общага как тюрьма, а я свободу люблю. Шевели мослами, дядя Андрейка, трубы горят.

— Извините, у вас двух копеек не будет? — заискивающе спросил Саша. — Мне мамке позвонить надо…

— Хорошее сегодня пиво. Свежее, — раздался над самым ухом голос Мальвины.

— Вы сказали — Ил-2? А мы с пацанами модель Пе-8 строим.

— О, господи… Извините… Я бог знает, что подумала…

Звучали из темноты голоса, мелькали лица. Почему все они пришли к нему в этот последний момент? Зачем? За что? Так не бывает!

— А вот и бывает! — улыбалась Леночка Закотнова. — Дедушка Андрей, если хочешь знать, может мне сто тыщ жвачек подарить.

Он не услышал выстрела — просто перестал видеть, ощущать, думать. Перестал быть живым. И в этот момент где-то очень далеко, на грани угасающего слуха, простучали колеса, а потом раздался протяжный, тревожный гудок электрички…