XIII–XIV века — переломная эпоха в русской истории. В это время после монголо-татарского нашествия середины XIII века и установления т. н. ига Золотой орды пути развития русских земель расходятся. В Северо-Восточной Руси в XIV веке начинается центростремительный процесс, завершившийся в конце XV — начале XVI столетия формированием государства, получившего имя Россия. Южные и западные русские земли со второй половины XIII до начала XV века включаются в состав иноэтичных по происхождению государственных образований — Великого княжества Литовского и Польского королевства. Прекращает свое существование единая этническая общность «Русь» (т. н. древнерусская народность): в северных и восточных русских землях начинается процесс формирования русской (великорусской), в южных и западных — украинской и белорусской народностей.

В отечественной историографии XIX — начала XX в. были созданы исследования по истории практически всех русских земель, охватывающие период XIII–XIV столетий. Это работы: по Новгородской земле — С.М. Соловьева[1], Н.И. Костомарова[2], И.Д. Беляева[3], Галицко-Волынской — Д. Зубрицкого[4], И. Шараневича[5], Н.П. Дашкевича[6], А.М. Андрияшева[7] и П.А. Иванова[8], Рязанской — Д.И. Иловайского[9], Ростово-Суздальской — Д.А. Корсакова[10] и А.В. Экземплярского[11], Чернигово-Северской — П.В. Голубовского[12], Д.И. Багалея[13] и Р.В. Зотова[14], Киевской — М.С. Грушевского[15], Смоленской — П.В. Голубовского[16], Полоцкой — В.Е. Данилевича[17], Переяславской — В.Г. Ляскоронского[18], Турово-Пинской — А.С. Грушевского[19]. Но в трудах, рассматривавших историю Руси в целом, такая «равномерность» оканчивалась на середине XIII столетия: далее в центре внимания оказывалась Северо-Восточная Русь, заметное место уделялось истории Новгорода, об остальных же русских землях (исключая в какой-то мере Галицко-Волынскую Русь) говорилось бегло[20] или они вообще оставались за рамками исследования[21]. Исключение составили работы М.С. Грушевского, где была освещена история южнорусских земель в период после Батыева нашествия[22].

В историографии советского периода также было создано большое количество трудов по отдельным землям. Но, в отличие от дореволюционной науки, многие из них доводились лишь до середины XIII в., до монголо-татарского нашествия[23]. Период второй половины XIII–XIV вв полностью или частично освещен в исследованиях по Северо-Восточной Руси — М.К. Любавского[24], В.А. Галкина[25], В А. Кучкина[26], Черниговской и Переяславской земель — ВВ Мавродина[27], Смоленской — Д.П. Маковского[28], Галицко-Волынской — В.Т. Пашуто[29], К.А. Софроненко[30], И.П. Крипякевича[31], Н.Ф. Котляра[32], Новгородской — В.Л. Янина[33], Рязанской и Муромской — А.Г. Кузьмина[34], Киевской — Г.Ю. Ивакина[35]. Политическая история юго-западных русских земель (Галицко-Волынской и Киевской) в XIV в. рассмотрена в работе Ф.М. Шабульдо[36].

Обобщающие труды по политической истории Руси в историографии советской эпохи либо доводятся до середины XIII века[37], либо освещают историю земель, вошедших позднее в состав единого Российского государства (Северо-Восточная Русь, Новгородская и Рязанская земли)[38]. Политической истории всех русских земель второй половины XIII–XIV вв. уделил внимание И.Б. Греков, но сделано это было в контексте исследования политики Золотой Орды в Восточной Европе[39]. В вышедшей к 1500-летнему юбилею Киева книге В.Т. Пашуто, Б.Н. Флори и А.Л. Хорошкевич[40] речь также идет о всех русских землях, но история Северо-Восточной Руси рассматривается отдельно от истории земель, отошедших к Литве и Польше, а политическое развитие последних до вхождения в эти государства освещено бегло (подробное его рассмотрение в задачу авторов этой книги не входило)[41]. То же можно сказать про книгу А.Ю. Дворниченко о русских землях Великого княжества Литовского: к их истории до перехода под литовскую власть автор обращается эпизодически[42].

В зарубежной историографии существует немного исследований об отдельных русских землях XIII–XIV столетий: это работы о Черниговской земле С.М. Кучиньского[43], о Северо-Восточной Руси Дж. Феннела[44] и Р.О. Крамми[45], о Новгородской земле Х. Бирнбаума[46] и о Черниговском княжестве (первой половины XIII в.) М. Дымника[47]. В обобщающих же трудах присутствует тот же рубеж середины XIII века: после него в центре внимания Северо-Восточная Русь и Новгород и в незначительной степени Галицко-Волынская земля[48].

Повышенное внимание исследователей к Северо-Восточной Руси имеет объективные причины. Во-первых, именно эта территория стала ядром нового, Российского государства. Другая причина — различная степень сохранности источников, содержащих сведения о политической истории разных земель. Если летописание Северо-Восточной Руси, Новгорода и Пскова XIII–XIV вв. представлено большим количеством материала[49], то Галицко-Волынская летопись[50] доведена лишь до 1292 года, а от других земель цельных летописных сводов данного периода не сохранилось вовсе Большинство известных науке актов XIII–XIV столетий также связано с Северо-Восточной Русью и Новгородской землей.

Однако необходимость изучения политического развития всех русских земель во второй половине XIII–XIV веках несомненна Нашествие Батыя не уничтожило русскую государственность в Южной и Западной Руси Еще долгое время сохранялись те же земли, которые существовали до нашествия. Лишь в период с середины XIV до начала XV века крупнейшие южные и западные русские земли (Киевская, Черниговская, Галицко-Волынская, Смоленская) вошли в состав Великого княжества Литовского и (Галичина) Польши. Поэтому важно рассмотреть, что представляла собой политическая структура русских земель накануне нашествия Батыя, что стало с этой структурой после нашествия, какими путями пошло политическое развитие тех или иных русских земель, чем обусловлено различие этих путей. Центральный вопрос — почему именно Северо-Восточная Русь, а не иная из русских земель оказалась ядром нового единого русского государства — России[51].

Верхняя хронологическая грань настоящей работы определяется временем вхождения той или иной земли в состав Великого княжества Литовского или Польши. Для Северо-Восточной Руси, Новгородской и Рязанской земель гранью является рубеж XIV–XV вв — время, когда после захвата Литвой Смоленска окончательно соприкоснулись границы двух сильнейших государств, сложившихся на бывшей территории Киевской Руси — Литовского и Московского великих княжеств.

В XII столетии на Руси на основе территориальных единиц единого раннефеодального государства — «волостей» сложились тринадцать образований, начавших называться «землями» (т. е. так, как именовались в древнерусском языке суверенные государства)[52]. Термин «волость» стал с середины XII в. обозначать преимущественно не крупное княжество («землю») в целом, а часть его территории, находящуюся под властью того или иного князя[53].

Девять земель управлялись определенными ветвями древнерусского княжеского рода Рюриковичей: столы внутри земли распределялись между представителями ветви. Ранее всех обособилось в династическом отношении Полоцкое княжество: еще в конце X в. Полоцкая волость была передана киевским князем Владимиром Святославичем своему сыну Изяславу и закрепилась за его потомками[54]. В конце XI в. за сыновьями старшего внука Ярослава Мудрого Ростислава Владимировича были закреплены Перемышльская и Теребовльская волости, позже объединившиеся в Галицкую землю (в правление Владимира Володаревича, 1124–1153 гг.)[55]. С вокняжения в Ростове сына Владимира Мономаха Юрия (Долгорукого) в начале XII в.[56] берет начало обособление Ростово-Суздальской земли, где стали княжить его потомки. 1127 годом можно датировать окончательное обособление Черниговской земли. В этом году произошло разделение владений потомков Святослава Ярославича, закрепленных за ними Любецкий съездом князей 1097 г.[57], на Черниговское княжество, доставшееся сыновьям Давыда и Олега Святославичей (с 1167 г., после прекращения ветви Давыдовичей, в нем княжили только Ольговичи[58]) и Муромское, где стал править их дядя Ярослав Святославич[59]. Позже Муромское княжество разделилось на два — Муромское и Рязанское под управлением разных ветвей потомков Ярослава: потомки Святослава Ярославича княжат в Муромской земле, его брата Ростислава — в Рязанской[60]. Смоленская земля закрепилась за потомками Ростислава Мстиславича, внука Владимира Мономаха, вокняжившегося в Смоленске в 20-х гг. XII в.[61] В Волынском княжестве стали править потомки другого внука Мономаха — Изяслава Мстиславича[62]. Во второй половине XII в. за потомками князя Святополка Изяславича закрепляется Турово-Пинское княжество[63].

В отличие от девяти названных княжеств, четыре земли не закрепились в XII в. за какой-то определенной княжеской ветвью. Одним из них было Киевское княжество. Номинально киевский стол продолжал считаться «старейшим», а Киев — столицей всей Руси. Ряд исследователей полагает, что Киевское княжество стало объектом коллективного владения: князья всех сильнейших ветвей имели право на «часть» (владение частью территории) в его пределах[64]. Другим «общерусским» столом был новгородский. Если в X–XI вв. его занимал, как правило, сын киевского князя, то в XII столетии усилившееся новгородское боярство стало оказывать решающее влияние на выбор князей, и ни одной из княжеских ветвей не удалось закрепиться в Новгороде[65]. По-видимому, аналогичная система сложилась к середине XII в. в Пскове, ранее входившем в Новгородскую волость; при этом Псков сохранял элементы зависимости от Новгорода (ее характер и степень являются предметом дискуссии)[66]. Не стало отчиной определенной ветви и Переяславское княжество. Им на протяжении XII века владели потомки Владимира Мономаха, но представлявшие разные ветви (Ярополк и Андрей Владимировичи, Всеволод и Изяслав Мстиславичи, сыновья Юрия Долгорукого Ростислав, Глеб и Михалко, Мстислав Изяславич, Владимир Глебович)[67].

В 1199 г., после смерти последнего представителя галицких Ростиславичей — Владимира Ярославича особый статус приобрел и галицкий стол. Как показывают события первой половины XIII в., на него считали себя вправе претендовать князья разных ветвей (волынские Изяславичи, черниговские Ольговичи, смоленские Ростиславичи, суздальские Юрьевичи)[68].

В Черниговской земле главный стол в первой трети XIII в. занимался преимущественно «старейшими»[69] князьями в ветви Ольговичей[70]: до 1202 г. — Игорем Святославичем, последним из поколения внуков Олега Святославича, затем старшим из правнуков последнего Олегом Святославичем, позже его братом Всеволодом Чермным. В 1210 г. Всеволод, заняв (в третий раз) киевский стол, Чернигов передал Рюрику Ростиславичу, представителю смоленской княжеской ветви[71]. Рюрик до этого княжил в Киеве и произошел, таким образом, «обмен» столами. Ряд исследователей считает княжение Рюрика в Чернигове невероятным[72]; но учет последующих событий не позволяет с этим согласиться. Рюрик умер в 1212 г.[73]. В том же году Всеволод изгнал из Киевского княжества «Ростиславлих внуков», заявив: «нету вамъ чясти въ Русской земли»[74]. Под «Ростиславлими внуками» имелись в виду, по-видимому, сыновья Рюрика Ростислав и Владимир. Ответом на действия Всеволода был поход сильнейших князей из ветви Ростиславичей — новгородского Мстислава Мстиславича и смоленского Мстислава Романовича на Киев, в результате чего Всеволод был вынужден бежать в Чернигов, где в том же году умер; киевский стол достался Мстиславу Романовичу[75]. Очевидно стремление Всеволода закрепить Киевскую землю за Ольговичами (вопреки праву князей разных ветвей на «часть» в ней)[76]. Этой цели и мог служить обмен княжениями с Рюриком, ставший следствием невозможности одержать над ним решительную победу[77]. Чернигов, вероятно, передавался Рюрику пожизненно; после его смерти, изменивший баланс сил, Всеволод тут же начал наступление, стремясь вытеснить представителей ветви Ростиславичей из Южной Руси.

После потери Всеволодом Киева и его смерти в Чернигове черниговский стол занимает оставшийся старейшим среди Ольговичей Глеб Святославич (брат Всеволода), затем следующий брат — Мстислав. Принято считать, что после гибели последнего в битве на Калке 1223 г. черниговским князем стал сын Всеволода Чермного Михаил — старший в следующем поколении Ольговичей. Но источники не сообщают о вокняжении Михаила в Чернигове именно в 1223 году. Между тем в Любецком синодике упоминается князь Константин Ольгович, сын старшего брата Всеволода Чермного Олега Святославича, приходившийся Михаилу старшим двоюродным братом[78]. Поскольку синодик именует его «великим князем», а такой титул в данном источнике последовательно употребляется к князьям, занимавшим собственно черниговский стол[79], встает вопрос, когда Константин мог княжить в Чернигове. Р.В. Зотов относил его княжение к 1210–1212 гг. и отождествлял Константина с княжившим в это время в Чернигове Рюриком, полагая, что последний и Рюрик Ростиславич — разные лица[80]. Такое отождествление явно неубедительно: как сказано выше, ничего неправдоподобного в факте временного княжения в Чернигове Рюрика Ростиславича нет. В то же время имеются основания предполагать, что Константин Ольгович мог княжить в Чернигове тогда, когда ему и было положено в порядке родового старейшинства, т. е. после младшего из своих дядьев Мстислава Святославича и перед своим младшим двоюродным братом Михаилом Всеволодичем. В начале 1225 г. Михаил «с черниговци» участвует в походе на Новгород, возглавляемом великим князем владимирским Юрием Всеволодичем (женатым на сестре Михаила). Юрий сажает Михаила на новгородский стол[81]. В том же году Михаил «рече новгородьчемъ: "не хочю у васъ княжити, иду Цьрнигову… и проводиша и съ цестью"»[82]. Добровольный отказ Михаила от новгородского княжения[83] и стремление в Чернигов объясняются, скорее всего, тем, что именно в это время черниговский стол освободился и Михаил по праву должен был его занять. Полагаем, таким образом, что в 1223–1225 гг. в Чернигове княжил Константин Ольгович.

Михаил Всеволодич правил в Чернигове до 1235 г., когда овладел галицким столом. После этого его место, возможно, занял младший двоюродный брат Мстислав Глебович[84].

Центрами княжений в Черниговской земле, вассальных по отношению к главному столу, в первой трети XIII века были Сновск, Козельск, Курск, Трубчевск и Рыльск. В 1203 г. князь Ростислав Ярославич увел пленного князя Мстислава Владимировича «ко Сновьску к собѣ»[85]. Повесть о битве на Калке Ипатьевской летописи указывает, что старейший в то время из Ольговичей Мстислав Святославич сидел «в Козельскѣ и в Черниговѣ»[86]. По-видимому, он княжил в Козельске при жизни своих старших братьев Всеволода и Глеба, а после их смерти занял черниговский стол, сохранив за собой Козельск. В Повести о нашествии Батыя Ипатьевской летописи упоминается малолетний козельский князь Василий[87]. Повесть о битве на Калке Ипатьевской летописи и Лаврентьевская летопись под 1226 г. упоминают князя Олега «Курского»[88]. В Новгородской первой летописи младшего извода под 1232 г. упоминается князь Святослав «Трубечьскыи» (т. е. Трубчевский), ходивший в поход на Новгородскую землю с новгородскими боярами — сторонниками Ольговичей[89]. Под 1241 г. Лаврентьевская летопись упоминает об убийстве татарами князя Мстислава Рыльского[90]. Неясно, существовали ли накануне нашествия Батыя княжения в Новгороде-Северском и Путивле: исходя из того, что в конце XII — начале XIII вв. в этих центрах были свои князья (в Новгороде-Северском княжил до 1198 г. герой «Слова о полку Игореве» Игорь Святославич, в Путивле — его старший сын Владимир, туда он бежит из Галича, потерпев поражение от брата Романа Игоревича в 1208 году[91]), можно допустить, что такое положение сохранялось и позднее.

В Волынской земле в начале XIII в., после гибели князя Романа Мстиславича (1205 г.) главный стол во Владимире-Волынском несколько раз переходил из рук в руки: им владели сын Романа Даниил (1205–1206 гг.), его младший двоюродный брат Александр Всеволодич (1208–1209, 1210–1214 гг.), младший двоюродный брат Романа Мстиславича Ингварь Ярославич (1209–1210 гг.), пока около 1214 г. на владимирском княжении не утвердился Даниил Романович. В 1206–1207 гг. Владимир Волынский захватывал при помощи своего брата галицкого князя Владимира Святослав Игоревич, представитель ветви Ольговичей[92]. Когда в 30-е годы Даниилу Романовичу удавалось овладеть Галичем, владимирский стол занимал его брат Василько[93].

Из вассальных княжений на Волыни известны Белзское (ликвидировано в 1235 г.)[94], Луцкое (существовало до 1228 г. и в 1240 г.)[95], Пересопницкое (в начале XIII в.)[96], Межибожское (в 30-е годы)[97] и Шумское (до 1223 г.)[98]. В начале XIII столетия, во время борьбы за наследство Романа Мстиславича, короткое время существовали также столы в Берестье, Червене, Каменце, Тихомиле и Перемиле[99].

Между Волынской и Киевской землями, в районе верховьев рек Ю. Буга, Случи и Тетерева, располагалась т. н. «Болоховская земля». В 30-е — 40-е годы XIII в. там неоднократно упоминаются (не называемые по имени) особые «болоховские князи», относительно независимые от Волыни и Киева[100]. Некоторые исследователи не считали их Рюриковичами, предполагая, что это представители феодализирующейся племенной аристократии или бояре, присвоившие княжеский титул[101]. Думается, однако, что правы историки, видевшие в болоховских князьях представителей рода Рюриковичей[102]. Когда во время усобицы середины 30-х годов болоховские князья были захвачены в плен Даниилом Романовичем, князья Михаил Всеволодич Черниговский и Изяслав Мстиславич потребовали у Даниила: «Даи нашу братью или приидемь на тя воиною»[103]. Князья-Рюриковичи могли назвать «братьею» только представителей своего рода[104]. К какой ветви принадлежали болоховские князья, остается неясным.

В Смоленской земле княжение на главном столе в первой трети XIII в. исходило, по-видимому, из принципа старейшинства в ветви. В 1197 г. место последнего из сыновей основателя ветви Ростислава Мстиславича — Давыда занял его старший племянник Мстислав Романович; когда в 1212 г. он вокняжился в Киеве, его сменил младший двоюродный брат — Владимир Рюрикович; после того как Владимир в свою очередь ушел в Южную Русь, смоленским князем стал следующий по старшинству двоюродный брат — Мстислав Давыдович. Кто вокняжился в Смоленске непосредственно после его смерти (1230 г.) — неизвестно, а в 1232 г. с помощью полочан смоленский стол занял Святослав Мстиславич — старший сын Мстислава Романовича, т. е. «старейший» в следующем поколении Ростиславичей[105].

Известия первой половины XIII в. свидетельствуют о существовании в составе Смоленской земли Торопецкого княжества: в начале века в нем княжит Мстислав Мстиславич «Удатный» (сын младшего из сыновей Ростислава Мстиславича)[106], позднее — его брат Давыд (упоминается под 1214 и 1225 гг., в 1225 г. погиб в бою с Литвой)[107]. В самом начале 1223 г. (17 января 6130 мартовского года) смоленские князья овладели Полоцком[108]. Неизвестно, какой князь был посажен тогда на полоцкий стол, но правомерно предположение, что им был Святослав Мстиславич, сын Мстислава Романовича[109]: в 1232 г. он захватывает Смоленск именно с помощью полочан[110] (это единственная известная из источников усобица внутри Смоленской земли в первой половине XIII в.). В 1229 г. полоцкий и витебский князья (по именам не названные) выступают в договоре Смоленска с Ригой и Готским берегом как вассалы смоленского князя Мстислава Давыдовича[111]. Кто был князем в Витебске в это время — Ростиславич или представитель местной ветви — неизвестно; вероятнее первое, поскольку Витебское княжество (прежде — вассал Полоцка) было расположено как раз между Смоленском и Полоцком и сомнительно, чтобы смоленские князья, изгнав полоцких Изяславичей из Полоцка, сохранили за их представителем витебский стол.

В Северо-Восточной Руси (Владимиро-Суздальской земле) после смерти Всеволода Юрьевича Большое Гнездо (1212 г.) владимирское княжение в обход старшего брата Константина получил Юрий Всеволодич. Константин после княжения в Новгороде был посажен отцом в Ростове (1207 г.) и оставался там после его смерти. Третий сын Всеволода, Ярослав, получил Переяславское (со столицей в Переяславле-Залесском) княжество, четвертый, Владимир — Юрьевское. Но уже в конце 1212 или в начале 1213 г. Владимир отправился в южную Русь, на княжение в Переяславль-Русский (см. ниже), и Юрьев перешел к пятому сыну Всеволода — Святославу[112]. В 1216 г., после крупной междоусобной войны, в которой с одной стороны выступали Юрий и Ярослав, а с другой — Константин, Мстислав Удатный, бывший тогда князем новгородским, и смоленский князь Владимир Рюрикович, Юрий лишился владимирского стола, который перешел к Константину[113]. Юрию был выделен Городец Радилов, а в 1217 г. — Суздаль. После смерти Константина в 1218 г. Юрий Всеволодич вновь занял владимирский стол. В 1217 г. возникло Стародубское княжество (там стал княжить Владимир Всеволодич), позже ликвидированное (в 1228 г., после смерти Владимира). Северо-западные и частично северо-восточные районы Владимиро-Суздальской земли закрепились за сыновьями Константина Всеволодиче: Василько Константинович возглавлял Ростовское княжество, Всеволод Константинович — Ярославское, Владимир Константинович — Углицкое[114].

Всеволод Большое Гнездо в конце XII в. принял долгое время не применявшийся до этого последовательно титул «великого князя»[115]. Великокняжеский титул закрепился за его преемниками на владимирском столе[116]. В Южной Руси он был, по-видимому, признан, но с оговоркой, снимающей претензии на «общерусское» верховенство — «великий князь суздальский». В Галицкой летописи именно так именуются Юрий (в Повести о битве на Калке: «Юрья же князя великого Суждальского не бы в том свѣтѣ»: тут же Мстислав Романович Киевский, Мстислав Святославич Черниговский и Мстислав Мстиславич Галицкий определены как «старѣишины в Рускои земли», т. е. в Южной Руси) и Ярослав Всеволодичи (в рассказе о поездке Даниила Романовича к Батыю: «Ярослава, великого князя Суждальского, и зелиемь умориша» (татары — А.Г.); здесь же Михаил Всеволодич определен как «князь Черниговский»)[117].

В Рязанском княжестве в первой трети XIII в. известно немалое количество князей[118], но, помимо собственно рязанского княжения[119], достоверные сведения имеются только о существовании княжеских столов в Пронске[120] и Белгороде[121] (близ Рязани).

В начале XIII в. рязанские князья колебались в ориентации между Владимиром и Черниговом; после походов на Рязанскую землю Всеволода Большое Гнездо суздальское влияние возобладало[122]. Позже (в 1232 г.) рязанские князья участвуют в походе на мордву, возглавляемом сыном великого князя владимирского Всеволодом Юрьевичем[123].

В Муромском княжестве в первой трети XIII в. упоминаются князья Владимир Юрьевич (1205 г.)[124], Давыд Юрьевич (1207, 1228 гг.)[125], Святослав Давыдович, Олег Юрьевич (1220 г.)[126], Юрий Давыдович (1228 г.)[127]. О каких-либо вассальных княжениях в Муромской земле ничего не известно.

Муромское княжество, по-видимому, находилось в некоторой зависимости от Владимиро-Суздальского: муромские князья участвуют в походах суздальских князей на Рязанскую землю (1207 г.), Волжскую Болгарию (1220 г.), мордву (1227 г.)[128].

Полоцкое княжество в первой трети XIII в. испытывало сильный натиск немецкого Ордена и Литвы[129]. В 1223 г. Полоцк (вероятно, вместе с Витебском — центром княжества в составе Полоцкой земли), как говорилось выше, был захвачен смоленскими князьями. Но после ухода Святослава Мстиславича в 1232 г. с полоцкого стола на смоленский в Полоцк, по-видимому, вновь вернулись представители местной княжеской ветви: в 1239 г. сын великого князя владимирского Ярослава Всеволодича Александр (будущий Невский) женился на дочери полоцкого князя Брячислава[130], а имя Брячислав употреблялось только среди полоцких Изяславичей.

В XII веке в Полоцкой земле известно несколько мелких княжеств: Минское, Друцкое, Витебское, Логожское, Изяславское, Городенское[131]. Но в первой трети XIII столетия упоминается в источниках только одно из них — Витебское (витебский князь вместе с полоцким выступает в договоре Смоленска с Ригой и Готским берегом 1229 г. как вассал смоленского князя Мстислава Давыдовича)[132], поэтому трудно судить о том, какие изменения политической структуры Полоцкой земли имели место в это время. Возможно, князьями полоцкой ветви возглавлялись в начале XIII в. два княжества в земле летгалов (позже захваченные Орденом)[133].

Турово-Пинская земля в первой трети XIII в. представляла собой второстепенное политическое образование. Под 1207 г. в Лаврентьевской летописи упоминаются князья Святополчичи из Турова и Пинска[134], в «Повести о битве на Калке» НIЛ — князь Юрий Несвижский[135] (Несвиж — город в пределах Турово-Пинского княжества), в Ипатьевской летописи в рассказе о событиях конца первого десятилетия XIII в. и под 1229 г. — князь Владимир Пинский, под 1228 — Ростислав Пинский[136].

Что касается земель, не закрепившихся за какой-либо княжеской ветвью, то первая треть XIII в. характеризуется борьбой за княжения в трех из них — Киевской, Новгородской и Галицкой, которую вели четыре сильнейших династии — черниговские Ольговичи, волынские Изяславичи, смоленские Ростиславичи и суздальские Юрьевичи. Приведем данные о правлении князей в центрах этих земель за период до 1240 г. (взятие Киева Батыем). Начальной гранью для Киева определяем 1194 г (смерть князя Святослава Всеволодича, положившая конец т. н. «дуумвирату» — совместному владению Киевской землей представителями Ольговичей и Ростиславичей), Новгорода — 1200 г., когда Всеволод Юрьевич Большое Гнездо сменил на новгородском столе своего подручного князя Ярослава Владимировича (из малозначительной ветви потомков Мономаха) сыном Святославом, Галича — 1199 г. (смерть Владимира Ярославича, прекращение династии галицких Ростиславичей). В скобках после имени князя указываем его принадлежность к той или иной ветви (О — Ольговичи, И — Изяславичи, Р — Ростиславичи, Ю — Юрьевичи).

1194–1202 — Рюрик Ростиславич (Р)

1202 — Ингварь Ярославич (И)

1203–1205 — Рюрик Ростиславич (Р)

1205 — Ингварь Ярославич (И)

1205 — Ростислав Рюрикович (Р)

1205–1206 — Рюрик Ростиславич (Р)

1206 — Всеволод Святославич (О)

1206–1207 — Рюрик Ростиславич (Р)

1207 — Всеволод Святославич (О)

1207–1210 — Рюрик Ростиславич (Р)

1210–1212 — Всеволод Святославич (О)

1212 — Ингварь Ярославич (И)

1212–1223 — Мстислав Романович (Р)[138]

1223–1234 — Владимир Рюрикович (Р)

1234 — Изяслав (?)

1235–1236 — Владимир Рюрикович (Р)

1236–1238 — Ярослав Всеволодич (Ю)[139]

1238–1239 — Михаил Всеволодич (О)

1239 — Ростислав Мстиславич (Р)

1240 — Даниил Романович (И)

Среди киевских князей первой половины XIII века есть один, чья принадлежность к той или иной княжеской ветви не ясна — Изяслав. Князь с таким именем упоминается с 1226 по середину 50-х гг. В ранних летописях — Ипатьевской и Новгородской первой — он назван без отчества[140]. В более поздних (XV века — Софийской I, Новгородской IV, Московской Академической) говорится о вокняжении в Киеве в 1235 г. Изяслава Мстиславича[141]. Наконец, в ряде летописей конца XV–XVI вв. (Московский свод конца XV в., Симеоновская летопись, Ермолинская летопись, «Летописец от 72-х язык», Тверской сборник) добавлено, что Изяслав Мстиславич — внук Романа Ростиславича[142]. Исходя из этого, Изяслава следует считать сыном погибшего в битве на Калке в 1223 г. киевского князя Мстислава Романовича. Но многие исследователи, опираясь на такие известные из Ипатьевской летописи факты биографии Изяслава, как его близость с половцами, претензии на Галич, союз со старейшим из Ольговичей — Михаилом Всеволодичем Черниговским, именование Михаилом и Изяславом болоховских князей своею «братьею», предполагали, что речь идет о князе из Ольговичей Изяславе Владимировиче, внуке героев «Слова о полку Игореве» Игоря Святославича и хана Кончака, сыне Владимира Игоревича, в 1206–1208 и 1211 годах княжившего в Галиче[143]. Изяслав Владимирович упоминается в Ипатьевской летописи в связи с событиями 1211 г.[144] Действительно ли князь Изяслав, действовавший позже, и Изяслав Владимирович — одно лицо?

Под 1231 г. в Лаврентьевской летописи рассказывается о княжеском снеме в Киеве, на котором, помимо киевского князя Владимира Рюриковича и его сына Ростислава, были: «Михаилъ князь Черниговьскыи и сынъ его Ростислав, Мстиславичь Мстиславъ Ярославъ Изяславъ и Ростислав Борисович»[145]. Ростислав — имя сына Михаила Черниговского, следовательно отчество «Мстиславичь» здесь может трактоваться только как обозначение трех названных далее князей: Мстислава, Ярослава и Изяслава[146]. Вряд ли это дети Мстислава Романовича, поскольку у последнего известны сыновья по имени Святослав, Всеволод и Ростислав (последний, по-видимому, может быть отожествлен с упомянутым среди участников снема Ростиславом Борисовичем — христианское имя Мстислава Романовича было Борис и отчество «Борисович» в данном контексте могло быть применено, чтобы отличить этого князя от названных выше «Мстиславичей»); более вероятно, что речь идет о сыновьях Мстислава Мстиславича Удатного (ум. 1228 г.), имевших княжения в «Русской земле»: в Ипатьевской летописи под тем же годом сообщается, что Даниил Романович дал детям Мстислава, братьям своей жены, г. Торческ[147] (близ Киева). Таким образом, в эпоху, когда действовал загадочный князь Изяслав, это имя носил не только сын Владимира Игоревича, но и сын Мстислава Мстиславича[148].

Обратимся к рассказу Ипатьевской летописи о событиях 1226 г. В нем говорится, как боярин Жирослав оклеветал княжившего в то время в Галиче Мстислава Мстиславича перед галицкими боярами, сказав, что тот хочет выдать их своему тестю половецкому хану Котяну. Мстиславу удалось оправдаться, после чего он прогнал от себя Жирослава. Рассказ об этом летописец сопровождает проклятиями в адрес «льстивого» боярина Далее говорится: «Оттуду выгнанъ, иде ко Изяславу. Бѣ бо лукавыи льстецъ нареченъ и всихъ стропотливее и ложь пламянъ всеименитыи отцемъ добрымъ. Убожьство возбраняше злобу его, лъжею питашеся язык его, но мудростию возложаше вѣру на лжюу красяшеся лестью паче вѣнца; лжеименѣць, зане прелщаше не токмо чюжих, но и своихъ возлюбленных имения ради ложь. Того бо дѣля жадаша быти у Изяслава»[149]. Если эта уничижительная характеристика относится к Жирославу, то остается непонятным, почему человек с такими качествами должен желать служить именно Изяславу. Ничего не известно о знаменитом отце Жирослава, неясно, каким «венцом» мог боярин гордиться меньше, чем «лестью». Если же допустить, что речь идет об Изяславе, и что этот последний — сын Мстислава Галицкого, все встанет на свои места: Жирослав захотел служить Изяславу, так как тот так же лжив и льстив, как он (эти качества Изяслава проявятся позже, когда он нарушит союзнический договор с Даниилом Романовичем); знаменитый и «добрый» отец — Мстислав Мстиславич, только что отстоявший свое доброе имя, «венец» — символ княжеской власти. Под «убожеством», мешавшим «злобе», может иметься в виду отсутствие у Изяслава прочной опоры на Руси, в результате чего он был всегда вынужден опираться на иноземные силы — половцев, венгров, татар (заметим, что Галицкая летопись, к которой относится данный текст Ипатьевского свода, была не погодной хроникой, а цельным повествованием[150], и летописцу, комментировавшему события 1226 года, последующие деяния Изяслава были известны). Далее под 1226 годом описывается поход венгерского короля на Мстислава, отраженный последним; когда король вернулся в Венгрию, «угони Изяславъ со льстивымъ Жирославом идоста с нимъ в Угры»[151]. Ясно, что Изяслав имел какое-то княжение в Галицкой земле или близ нее, откуда мог бежать в соседнюю Венгрию.

Под 1233 г. в Ипатьевской летописи сообщается о войне Даниила Романовича с венграми, в которой волынский князь призвал на помощь Владимира Рюриковича Киевского, Изяслава и половцев во главе с ханом Котяном. В ходе войны Изяслав нарушил договор с Даниилом и повоевал его землю, заслужив у летописца обвинение в «лести», сходное с характеристикой 1226 г.[152]. Хан Котян приходился Мстиславу Мстиславичу тестем, следовательно, если Изяслав — сын Мстислава, то Котян — либо его дед, либо (если Мстислав был женат на Котяновне вторым браком) отец его мачехи. В любом случае[153] тесная связь Изяслава с Котяном и вообще с половцами вполне понятна. Она вновь проявилась в 1234 году, когда Изяслав, действуя в союзе с Михаилом Черниговским против Даниила и Владимира Рюриковичей, явился с половецким войском под Киев, разбил Даниила и Владимира и вокняжился (ненадолго) в столице[154]. Последнее упоминание Изяслава относится к середине 50-х годов: тогда он ненадолго отнял у Даниила Романовича Галич, опираясь на татарскую помощь[155].

Два из аргументов, которыми обосновывается точка зрения об Изяславе как сыне Владимира Игоревича — претензии на Галич и близость к половцам — имеют вес лишь в случае, если ей противостоит точка зрения об Изяславе как сыне Мстислава Романовича; но они теряют силу при предположении, что Изяслав — сын Мстислава Мстиславича. Мстислав Мстиславич владел Галичем позже Владимира Игоревича и гораздо дольше (около 9 лет — см ниже). Поэтому претензии его сына на этот город были закономерны. Его дети также были внуками половецкого хана, причем того самого, который действовал в это время (в т. ч. совместно с Изяславом — по крайней мере в 1233 г.). Союз с Михаилом Всеволодичем против Владимира Рюриковича (Ростиславича) не обязательно говорит о принадлежности к Ольговичам — совместные действия князей разных ветвей в первой половине XIII века нередки, причем были и иные случаи, когда один из союзников принадлежал к той же ветви, что и противник (см. об этом ниже). Кроме того, этот союз оформился только в 1234 г., а еще в 1233 г. Изяслав выступает совместно с Владимиром Рюриковичем. Именование Михаилом и Изяславом своею «братьею» болоховских князей, захваченных в плен Даниилом[156], не означает, что и Изяслав, и болоховские князья — Ольговичи, т. к. «братьями» считались все представители древнерусского княжеского рода, независимо от принадлежности к тем или иным его ветвям[157].

Отчество Изяслава «Мстиславич» в дошедших до нас летописях встречается ранее всего в Софийской первой и Новгородской IV, следовательно, оно читалось в их общем протографе — т. н. Новгородско-Софийском своде 30-х гг. XV в. При составлении этого свода использовался южнорусский источник, близкий к Ипатьевской летописи[158], и можно полагать, что отчество Изяслава имелось уже в нем. Именование этого князя внуком Романа Мстиславича, по-видимому, восходит к протографу Ермолинской летописи (с которым связаны все памятники, где оно содержится). Это явно поздняя интерпретация: очевидно, имея в своем источнике (каким был тот же «Новгородско-Софийский свод» — протограф Софийской I и Новгородской IV[159]) отчество «Мстиславич», прилагаемое к киевскому князю, составитель протографа Ермолинской признал его за сына именно киевского князя Мстислава — погибшего двенадцатью годами ранее на Калке Мстислава Романовича.

Таким образом, весь комплекс известий об Изяславе позволяет предполагать, что это сын Мстислава Удатного, т. е. представитель ветви смоленских Ростиславичей[160]. Прямых известий о том, где располагалось собственное княжение Изяслава, нет. В историографии предложены два варианта: Каменец[161] (М. Дымник)[162] и Торческ (А.В. Шабага)[163].

Возвращаясь после экскурса о происхождении Изяслава к перечню киевских князей а целом, суммируем, что за 47 лет Ростиславичи владели Киевом около 39, Ольговичи — 4, Изяславичи — 2, Юрьевичи — 2.

1200–1205 — Святослав Всеволодич (Ю)

1205–1208 — Константин Всеволодич (Ю)

1208–1210 — Святослав Всеволодич (Ю)

1210–1215 — Мстислав Мстиславич (Р)

1215–1218 — Ярослав Всеволодич (Ю)

1218–1218 — Мстислав Мстиславич (Р)

1218–1219 — Святослав Мстиславич (Р)

1219–1221 — Всеволод Мстиславич (Р)

1222–1223 — Всеволод Юрьевич (Ю)

1223–1224 — Ярослав Всеволодич (Ю)

1224 — Всеволод Юрьевич (Ю)

1225 — Михаил Всеволодич (О)

1228–1229 — Ярослав Всеволодич (Ю)

1229 — Михаил Всеволодич (О)

1229–1230 — Ростислав Михайлович (О)

1230–1238 — Ярослав Всеволодич (Ю)

1238–1240 — Александр Ярославич (Ю)

В сумме за 41 год Юрьевичи княжили в Новгороде около 28 лет, Ростиславичи — 11 лет, Ольговичи — 2,5 года.

1199–1205 — Роман Мстиславич (И)

1205–1208 — Даниил Романович (И)

1208–1208 — Владимир Игоревич (О)

1208–1210 — Роман Игоревич (О)

1211 — Владимир Игоревич (О)

1211–1212 — Даниил Романович (И)

1212–1213 — Мстислав Ярославич (И)

1215 — Мстислав Мстиславич (Р)

1217–1218 — Мстислав Мстиславич (Р)

1220–1227 — Мстислав Мстиславич (Р)

1230–1231 — Даниил Романович (И)

1234 — Даниил Романович (И)

1234–1238 — Михаил Всеволодич (О)

1238–1239 — Ростислав Михайлович (О)

1239–1240 — Даниил Романович (И)

В сумме: Изяславичи около 12,5 лет, Ольговичи — 10, Ростиславичи — 9.

Суммируя данные о продолжительности княжений представителей четырех княжеских ветвей по всем «общерусским» столам с начала XIII в. (разумеется, выводы, полученные на основе такого подсчета, весьма условны из-за разной ценности столов) получаем: Ростиславичи — около 50 лет, Юрьевичи — 30, Олеговичи — 16,5, Изяславичи — 13. Если разделить весь период 1201–1240 гг. на два — до битвы на Калке, первого столкновения с монголо-татарами, в 1223 г., и после, то окажется, что до Калки Ростиславичи лидируют несомненно: 33 года княжения, при этом держат первенство в Киеве — 19 лет против 3 у Ольговичей и 1 у Изяславичей, практически не уступают Юрьевичам в Новгороде — 11 против 12 (в сумме у Юрьевичей 12 лет, Изяславичей — 8,5, Ольговичей — 8). Апогеем могущества Ростиславичей можно считать 1217–1218 и 1220–1221 гг., когда они владели и киевским (Мстислав Романович) и новгородским (Святослав и Всеволод Мстиславичи, его сыновья), и галицким (Мстислав Мстиславич) столами. После же 1223 г. по 17 лет на общерусских столах княжат Ростиславичи и Юрьевичи; если ранее последние ограничивались Новгородом, то теперь появляются и в Киеве; Ростиславичи же после 1227 г. княжат только на киевском столе; 8,5 лет у Ольговичей (причем они побывали на всех трех столах) и 4,5 у Изяславичей.

Оценивая успехи княжеских ветвей в борьбе за «общерусские» столы, отметим также, что Ростиславичи меньше, чем другие, не владели ни одним из них: всего около 6 лет — 2 до 1223 г. и 4 после, но эти последние 4 года падают на 1236–1240 гг.; влияние Ростиславичей, таким образом, упало как раз накануне Батыева нашествия. Юрьевичи пребывали без общерусских столов около 13 лет — 10,5 до 1223 г. и 2,5 после, причем только до начала 30-х годов. Ольговичи не вмешивались в борьбу за общерусские столы до 1206 года. С 1206 по 1212 гг. они активно борются одновременно за Киев и за Галич, в 1211–1212 гг. лишаются обоих этих столов. Возобновляет борьбу в 20-е годы Михаил Всеволодич, причем первоначальная его цель — Новгород. Потерпев здесь в начале 30-х годов неудачу, он переключается на Киев и Галич, имеет в этой борьбе успех (в 1238–1239 гг. некоторое время контролирует оба стола), но ко времени нашествия татар на Южную Русь теряет все. Изяславичи сильны в начале XIII века, когда Роман Мстиславич владеет Галичем и пытается распространить свою гегемонию на Киев (дважды сводя с киевского стола Рюрика Ростиславича) После его смерти в 1205 г. Изяславичи не смогли удержаться в Галиче, хотя пытались это сделать в начале 10-х годов. После смерти Мстислава Удатного (1228 г.) Даниил Романович возобновляет борьбу за Галич, и в 1239 овладевает им (как выяснилось позже, окончательно), а перед самым нашествием Батыя подчиняет себе и Киев.

Таким образом, к концу 30-х годов в Новгороде прочно утвердились суздальские Юрьевичи, а Галичем овладели волынские Изяславичи. Киевский стол после длительного княжения Ростиславичей стал переходить из рук в руки, за период 1236–1240 на нем побывали представители всех четырех сильнейших ветвей, но ни одной из них не удалось закрепиться в Киеве.

Как и «родовые» княжества. Киевская, Новгородская и Галицкая земли также имели в своем составе вассальные княжения. Борьба за них была составной частью борьбы за главенство во всей земле. Перечислим упоминания в источниках вассальных княжений в Киевской, Новгородской и Галицкой землях в I трети XIII века с указанием, князь какой ветви занимал в это время главный стол земли.

год — город — князь — киевский князь

1202 — Овруч — Рюрик Ростиславич (Р)[166] — Ингварь Ярославич (И)

1205 — Вышгород — Ярослав Владимирович (сын Владимира Мстиславича, внука Владимира Мономаха, не принадлежал ни к одной из сильнейших княжеских ветвей, но был близок к Всеволоду Большое Гнездо), затем Ростислав Рюрикович (Р)[167] — Рюрик Ростиславич (Р)

1206 — Овруч — Рюрик Ростиславич (Р)[168] — Всеволод Святославич (О)

1206 — Вышгород — Ростислав Рюрикович (Р)[169] — Всеволод Святославич (О)

1207 — Треполь — Ярослав Владимирович[170] — Рюрик Ростиславич (Р)

1207 — Белгород — Мстислав Романович (Р)[171] — Рюрик Ростиславич (Р)

1207 — Торческ — Мстислав Мстиславич (Р)[172] — Рюрик Ростиславич (Р)

1212 — Вышгород — Ростислав и Ярополк Ярославичи (О)[173] — Всеволод Святославич (О)

1231 — Торческ — Даниил Романович (И), передает детям Мстислава Мстиславича (Р)[174] — Владимир Рюрикович (Р)

год — город — князь — новгородский князь

1211 — Великие Луки — Владимир Мстиславич (Р)[175] — Мстислав Мстиславич (Р)

1218 — Торжок — Василий Мстиславич (Р)[176] — Мстислав Мстиславич (Р)

1225 — Торжок Владимир Мстиславич (Р)[177] — нет князя

Здесь в начале века известны княжения Звенигородское и Перемышльское, которыми владели представители Ольговичей Роман и Святослав Игоревичи (в то время как их старший брат Владимир княжил в Галиче)[178], и Теребовльское, доставшееся ок 1211 г. Изяславу, сыну Владимира[179]. Перемышль в начале 30-х годов входил во владения Александра Всеволодича Белзского, двоюродного брата Даниила и Василька Романовичей[180]. В конце 30-х годов, когда Даниил закрепился в Галиче, вся Галицкая земля оказалась под его властью.

Известия о княжениях в составе Киевской, Новгородской и Галицкой земель отражают разный статус этих «общерусских» столов и ход борьбы за них в первые 40 лет XIII века. В Киевской земле в семи случаях из двенадцати князья, держащие города, принадлежат к другой ветви, чем князь, сидящий в это время в Киеве. 4 случая из 5, в которых киевский и вассальный князь принадлежат к одной ветви, относятся к эпизодам борьбы за преобладание в Киевской земле: Ростислав Рюрикович изгоняет подручного Всеволоду Большое Гнездо князя Ярослава Владимировича из Вышгорода в 1205 г., после того, как его отец Рюрик вокняжился в Киеве[181]. В 1207 г. борьба за изгнание Мстислава Романовича из Белгорода и Мстислава Мстиславича из Торческа является составной частью борьбы Всеволода Святославича за Киев против Рюрика Ростиславича[182]. В 1212 г. Ростиславичи изгоняют из Вышгорода Ростислава и Ярополка Ярославичей, после чего Всеволод Святославич оставляет Киев[183]. Нужно отметить, что летописи зафиксировали, по-видимому, лишь незначительную часть фактов существования мелких княжений в Киевской земле. Дело в том, что если сведения о таких столах в Новгородской и Галицкой землях содержатся в новгородском и галицко-волынском летописании, подробно описывающим политическую историю своих земель, то известия о княжениях на территории Киевщины происходят из летописей других земель (для которых киевские события не были ведущей темой) — Владимиро-Суздальской (8 известий), Новгородской (1), Галицко-Волынской (1); киевская летопись первой половины XIII в. в цельном виде до нас не дошла. Преобладание среди держателей вассальных княжений в Киевской земле князей, принадлежавших к иным, чем киевский князь, ветвям, свидетельствует в пользу концепции «коллективного сюзеренитета» над «столичным» княжеством — по-видимому, в этом отразилось право всех сильнейших княжеских ветвей на «часть» в его пределах.

В Новгородской земле в 2 из 3 случаев новгородский князь и вассальные князья принадлежат к одной ветви: князь, занимающий главный город земли, сажает в «пригородах» своих родственников. В 1225 г. в Торжке еще княжит представитель Ростиславичей, хотя новгородский стол они утратили четырьмя годами раньше.

В Галицкой земле обладание главным столом давало право на власть в восточной ее части. В центре же Западной Галичины — Перемышле мог княжить и князь, враждебный галицкому. Таков был Александр Всеволодич (принадлежавший к той же ветви, что и Даниил и Василько Романовичи, но, как правило, действовавший против них)[184]; такая же ситуация сложилась в 1236–1238 гг., когда Михаил Всеволодич Черниговский владел Галичем, но Перемышль вынужден был уступить Даниилу Романовичу[185].

В Псковской земле в первой трети XIII столетия упоминаются несколько князей из ветви Ростиславичей: в нач. 10-х гг. — Владимир Мстиславич (брат Мстислава Удатного)[186], Всеволод Борисович (сын Мстислава-Бориса Романовича, князя киевского)[187], под 1216 г. — вновь Владимир Мстиславич[188], под 1232 г. — Юрий, его племянник[189].

Что касается Переяславского княжества, то оно в XIII в. потеряло былое значение. Во втором десятилетии XIII в. в Переяславле Русском княжил сын Всеволода Большое Гнездо Владимир[190], позже внук Всеволода Всеволод Константинович (1227 г.)[191], затем вновь сын — Святослав Всеволодич (1228 г.)[192]. В 1230 г. этот князь уже вновь находился в Северо-Восточной Руси[193]. О более поздних переяславских князьях сведений нет. Сообщая о взятии города татарами в 1239 г., летописи ничего не говорят о наличии в нем князя[194].

В первой трети XIII столетия было относительно немного усобиц внутри «родовых» княжеств, т. е. борьбы между князьями одной ветви. В этом плане выделяется. Волынь, где в период 1205–1219 гг. (а частично и позже) велась борьба между Изяславичами, завершившаяся победой Даниила и Василько Романовичей. В других же княжествах известны единичные конфликты: 1216 и 1229 гг. в Северо-Восточной Руси (при этом первый начался с борьбы за новгородский стол, а второй разрешился мирно), 1226 г. в Черниговской земле, 1232 г. в Смоленской. Основная же политическая борьба велась между четырьмя сильнейшими ветвями — Ольговичами, Изяславичами, Ростиславичами и Юрьевичами за три «общерусских» стола — Киев, Новгород и Галич.

Борьба за эти столы могла вестись Не только между князьями, принадлежавшими к разным ветвям, но и сопровождаться союзами представителей разных ветвей[195]. Так, в начале века Ростиславичи и Ольговичи объединялись в борьбе за Киев и Галич против Изяславичей, а в 1206–1210 гг. боролись за Киев уже между собой, причем на стороне Ростиславичей в 1207 г. выступил Всеволод Юрьевич Суздальский[196]. В 1216 г. на сторону Ростиславичей (новгородского князя Мстислава Мстиславича и смоленского Владимира Рюриковича) в борьбе с Юрием и Ярославом Всеволодичами встал их старший брат Константин; это позволило ему отобрать у Юрия владимирский стол[197]. В 1234–1236 гг. за Киев и Галич сражались, с одной стороны, Ольгович Михаил Всеволодич и Ростиславич Изяслав Мстиславич, с другой — Изяславич Даниил Романович и Ростиславич Владимир Рюрикович, некоторое время в союзе с ними действовал Ольгович Мстислав Глебович (двоюродный брат Михаила)[198]; в 1236 г. к Владимиру и Даниилу присоединился Ярослав Всеволодич, пришедший из Новгорода на киевское княжение[199].

Борьба за «общерусские» столы сопровождает всю историю Руси первых четырех десятилетий XIII века, но последнее десятилетие перед монголо-татарским нашествием характеризуется тем, что она приняла характер почти перманентных военных действий, локализованных главным образом в южнорусских землях.

Обострение ситуации началось после смерти Мстислава Мстиславича Удатного, в период галицкого княжения которого (до 1227 г., когда он передал Галич своему зятю венгерскому королевичу Андрею)[200], в Южной Руси сохранялась определенная стабильность.

годы — события[201]

1228 — Война Владимира Рюриковича Киевского, Михаила Всеволодича Черниговского и половецкого хана Котяна против Даниила Романовича Волынского, призвавшего на помощь поляков. Завершилась миром[202].

1229 — Вокняжение Михаила Всеволодича в Новгороде (в результате победы прочерниговской группировки боярства)[203]

1230 — Возвращение Ярослава Всеволодича на новгородский стол (в результате победы просуздальской группировки боярства)[204]

1231 — Попытка Михаила Всеволодича выступить против Владимира Рюриковича. Даниил Романович оказывает последнему поддержку и заключается мир[205]. Поход Ярослава Всеволодича (при поддержке брата Юрия, великого князя владимирского) на г. Серенек против Михаила[206].

1232 — Попытка князя из Ольговичей Святослава Трубчевского двинуться с новгородскими боярами (из прочерниговской группировки) на Новгород; окончилась неудачей[207].

1234 — Поход Михаила и Изяслава на Киев. Даниил приходит на помощь Владимиру. Михаил отступает к Чернигову, Изяслав бежит к половцам. Владимир и Даниил, действуя в союзе с Мстиславом Глебовичем, осаждают Чернигов. По соглашению с черниговцами в городе садится Мстислав. Но затем Михаилу удается нанести поражение галичанам Даниила. Даниил и Владимир возвращаются к Киеву. Тем временем Изяслав приводит половецкое войско, которое под Звенигородом наносит поражение Даниилу и Владимиру. Киевский князь попадает в плен. Изяслав занимает киевский стол, а Михаил овладевает Галичем[208].

1235–1236 — Идут военные действия на территориях Галицкой и Волынской земель между Михаилом и Изяславом, с одной стороны (в союзе с половцами и Конрадом Мазовецким) и Даниилом и Васильком Романовичами (в союзе с Владимиром Рюриковичем и литовцами) — с другой. Даниил пытается отвоевать у Михаила Галич, но добивается возвращения только Перемышля. Владимир, освободившись из половецкого плена за выкуп, возвращает себе киевский стол и вскоре (видимо, по соглашению с Даниилом) уступает его Ярославу Всеволодичу, пришедшему из Новгорода[209].

1238 — Ярослав, узнав о гибели своего старшего брата Юрия в бою с монголами на р. Сить, уходит из Киева и садится на освободившийся владимирский стол. Михаил занимает Киев, оставив в Галиче своего сына Ростислава. Перемышль вновь переходит в руки черниговских князей[210].

1239 — Даниил возвращает себе Галич[211].

Зима 1239–1940 — Ярослав выступает в поход на Юг Руси. Михаил бросает Киев и бежит в Венгрию. Ярослав захватывает Каменец, взяв в нем в плен жену и бояр Михаила. В Киеве садится князь из Ростиславичей Ростислав Мстиславич[212]. Очевидно, его вокняжение произошло с санкции Ярослава Всеволодиче. В том же 6747 году Ярослав «иде Смолиньску на Литву и Литву побѣди и князя ихъ ялъ, а смольняны урядивъ, князя Всеволода (брата Ростислава Мстиславича, сына Мстислава Романовича — А.Г.) посади на столѣ»[213]. Неясно, имело это место до или после взятия Ярославом Каменца[214]. Но в любом случае очевидно, что Ярослав предпринял масштабную акцию (Смоленск — Южная Русь), результатом которой стало вокняжение в Смоленске и Киеве двух братьев — представителей ветви Ростиславичей[215].

1240 — Даниил захватывает Ростислава и оставляет в Киеве своего боярина Дмитра[216].

Нашествие Батыя на Южную Русь 1239–1241 гг. временно отодвинуло междоусобную борьбу князей на второй план, но не привело к ее полному прекращению Если вооруженная борьба за Киев более не возобновлялась, то Галич еще некоторое время оставался объектом соперничества. В первой половине 40-х годов на него продолжали претендовать Михаил Всеволодич и его сын Ростислав, ставший зятем венгерского короля Белы IV. Итог борьбы подвела битва при Ярославе 17 августа 1245 г., где Даниил и Василько разбили Ростислава с союзным ему венгерско-польским войском[217]. В середине 50-х годов безуспешную попытку захватить Галич предпринял Изяслав Мстиславич, опиравшийся на помощь татар[218].

Для политической структуры Руси первой трети XIII столетия было характерно сочетание земель, управлявшихся определенными ветвями княжеского рода Рюриковичей, с землями, не закрепившимися к тому времени за какой-либо ветвью. Ведущую роль играли четыре земли и соответствующие им княжеские ветви — Черниговская (Ольговичи), Волынская (Изяславичи), Смоленская (Ростиславичи) и Суздальская (Юрьевичи). Между князьями этих ветвей шла борьба за три «общерусских» стола — киевский, новгородский и галицкий. Сильнейшие «родовые» княжества при этом оставались стабильными, в том смысле, что если в них и происходила борьба за перераспределение столов, то шла она внутри местной княжеской ветви (чаще всего — на Волыни, редко — в Черниговской, Суздальской и Смоленской землях). Князья других ветвей на «чужие» «родовые» княжества не посягали[219]: даже если князь, возглавлявший «родовое» княжество, терпел поражение от князей иной ветви на своей территории, победители не сами пытались сесть в его столице, а стремились передать власть в ней другому, дружественному им князю из той же ветви (Мстислав Удатный — Константину Всеволодичу в Суздальской земле в 1216 г., Владимир Рюрикович и Даниил Романович — Мстиславу Глебовичу в Черниговской земле в 1234 г.). Напротив, за «общерусские» столы борьба шла почти исключительно между князьями разных ветвей[220]. При этом среди киевских князей первых четырех десятилетий XIII в. были представители всех четырех сильнейших ветвей, новгородских — трех (кроме юго-западных Изяславичей) и галицких — трех (кроме северо-восточных Юрьевичей; заметим, однако, что в 1205 г. их представитель Ярослав Всеволодич претендовал на галицкий стол[221]). Ко времени монголо-татарского нашествия исход борьбы за эти три княжения не был ясен. Даже о Новгороде нельзя сказать, что суздальские Юрьевичи его прочно держали: князья других ветвей не посягали на Новгород только последние 5 лет до Батыева похода на Северную Русь (напомним, что в начале XIII столетия Юрьевичи контролировали Новгород дольше, но затем вынуждены были его уступить). Борьба за Галич продолжалась и после нашествия. Судьба Киева была вообще неясной — с 1235 г. до взятия его Батыем в 1240 г. на киевском столе сменились 6 князей из всех четырех сильнейших ветвей.

В результате походов объединенных войск Монгольской империи под командованием внука Чингисхана Бату (Батыя) на Северо-Восточную (1237–1238 гг.) и Южную (1239–1241 гг.) Русь и серии политико-административных мер, проведенных завоевателями (в основном в 40-е — 50-е годы XIII в.)[222], все русские земли[223] попали в зависимость от монгольских ханов. До 60-х годов XIII в. верховными сюзеренами Руси считались монгольские императоры — великие ханы в Каракоруме (столице Монгольской империи). В 60-е годы западный улус империи Чингизидов — т. н. Золотая Орда стала полностью самостоятельным государством, и русские княжества остались в вассальной зависимости только от него[224]. Правители Орды присвоили себе право утверждать русских князей на столах, получать с русских земель дань — «выход» и другие подати; русские князья обязаны были также предоставлять Орде военную помощь[225].

Во второй половине XII — первой трети XIII в. значение киевского стола значительно снизилось в сравнении с эпохой существования единого Древнерусского государства, но нет оснований полагать, что накануне нашествия он уже не считался «старейшим» столом на Руси[226]. В повести о битве на Калке Ипатьевской летописи киевский князь назван первым в чине трех, которые «бѣаху старьишины в Русскои земли»[227] (Южной Руси). В «Слове о погибели Русской земли» (написанном, вероятно, в начале 1238 г.) Ярослав Всеволодич назван вопреки этикету раньше старшего брата Юрия — великого князя Владимирского («и до нынѣшняго Ярослава, и до брата его Юрья, князя Володимерьскаго») — благодаря тому, что он был в это время киевским князем[228].

Киев был взят татарами в разгар борьбы за него между соперничающими князьями, среди которых в это время (см. гл. 1) сильнейшими были Даниил Романович, Михаил Всеволодич и Ярослав Всеволодич. Во время осады городом управлял тысяцкий Даниила Романовича Дмитр. В следующем году в Киев возвращается укрывавшийся перед этим в Венгрии, а затем в Галицко-Волынской земле Михаил Всеволодич Черниговский, но живет не в разоренном городе, а «подъ Кыевомъ во островѣ»[229]. В 1243 г. Ярослав Всеволодич, великий князь Владимирский, отправился к Батыю и был признан им «старейшим» среди русских князей[230]. Выражением этого «старейшинства» стало обладание Киевом: когда в 1245 г. Даниил Романович Галицкий отправляется к Батыю и едет через Киев, «обдержащу Кыевъ Ярославу бояриномъ своимъ Еиковичемь Дмитромъ»[231]. Таким образом, Киев продолжал считаться главным центром Руси. Сам Ярослав, однако, в Киеве не сидел, предпочитая находиться в Северо-Восточной Руси. После отравления Ярослава в 1246 г. в Монголии, куда он отправился ко двору великого хана[232], статус киевского стола неясен до 1249 г., когда в Каракоруме Александр Ярославич (Невский) получил «Кыевъ и всю Русьскую землю», а его младший брат Андрей — владимирский стол[233]. Очевидно, что и в 1249 г. киевский стол продолжает формально считаться главным, поскольку он передан старшему из князей. Но Александр, как княжил до этого времени в Новгороде, так и оставался там после возвращения из поездки по степям[234]; очевидно в Киеве он, подобно отцу, держал наместника[235]. В 1252 г. Александр овладевает владимирским столом[236] и соединяет под своей властью Владимир и Новгород.

Дальнейшая судьба киевского стола скудно освещена источниками. В Густынской летописи (XVII в.) киевским князем назван брат и преемник Александра Невского на владимирском столе Ярослав Ярославич[237], но источник этот слишком поздний, чтобы можно было с доверием отнестить к его сообщению. В Северском синодике упоминается киевский князь Иоанн-Владимир Иоаннович[238]. Возможно, это представитель ветви Ольговичей, занимавший в конце XIII в. киевский стол[239]. Не может быть признан достоверным рассказ белорусско-литовских летописей о княжении в Киеве князя Станислава в начале 20-х годов XIV в. и о захвате города великим князем литовским Гедимином[240] ввиду его позднего происхождения и явных анахронизмов в перечне действующих лиц[241].

В конце XIII столетия Киев утратил роль резиденции митрополита: 1299 г. «митрополитъ Максимъ, не терпя татарьского насилья, оставя митрополью и збѣжа из Киева и весь Киевъ разбѣжалъся, а митрополить иде ко Бряньску и оттоле в Суждальскую землю»[242].

Первое бесспорное известие о князе в Киеве после 1249 г. относится к 1331 г. К митрополиту Феогносту, находящемуся тогда на Волыни, приехал на поставление кандидат в новгородские архиепископы Василий. В то же время к митрополиту приехали послы из Литвы, от великого князя Гедимина, желавшие поставить епископом в Пскове (где тогда княжит противник великого князя владимирского и московского Ивана Калиты бывший тверской князь Александр Михайлович) Арсения. Василия митрополит поставил в архиепископы, Арсению отказал, после чего тот отправился в Киев. Василий и его спутники поехали из Волыни под Чернигов, опасаясь литовского нападения. Под Черниговом на новгородцев напал «князь Федоръ киевъскыи со баскакомъ в пятидесят человек розбоемъ»; захватить архиепископа ему не удалось, и тот вернулся в Новгород[243]. Явная связь действий киевского князя с политикой Литвы (нападение киевского князя на Василия произошло после приезда литовского ставленника Арсения в Киев) говорит о его зависимости от Великого княжества Литовского; наличие при князе баскака указывает на зависимость Киева также от Орды. Поэтому вполне вероятным представляется предположение, что Киевская земля с конца 20-х годов XIV века была разделена на литовскую и ордынскую сферы властвования[244], с той оговоркой, что объем власти Великого княжества Литовского над Киевом в этот период остается неясным[245]. Окончательно Киевская земля была подчинена Литвой при Ольгерде Гедиминовиче в начале 60-х годов XIV века: великий князь литовский посадил в Киеве своего сына Владимира[246].

О вассальных княжениях в Киевской земле за период после Батыева нашествия сведений практически нет. В Волынской летописи под 1289 г. упомянут князь Юрий Поросский, служивший Владимиру Васильковичу[247]. Судя по прозвищу, у него было прежде какое-то княжение в Поросье, т. е. на юге Киевской земли.

В Черниговской земле продолжали княжить представители ветви Ольговичей. После гибели в Орде Михаила Всеволодиче (1246 г.)[248] черниговский стол занимал, по-видимому, его младший троюродный брат Всеволод Ярополчич, сын Ярополка Ярославича[249]. Его сменил (примерно в 60-е годы) старший (после Ростислава, обосновавшегося в Венгрии у своего тестя короля Белы IV[250]) сын Михаила Всеволодиче Роман[251].

В северо-восточной части Черниговской земли во второй половине XIII в. происходит выделение нескольких княжеств, которые закрепляются за потомками Михаила Всеволодиче. Это княжество Новосильское, в котором стали править потомки Семена Михайловича, Карачевское, закрепившееся за потомками Мстислава Михайловича, Тарусско-Оболенское, где княжили потомки Юрия Михайловича[252]. В XIV в. внутри этих княжеств намечается дальнейшее дробление: в Карачевском выделяется Козельский удел, в Новосильском — Белевский, Тарусско-Оболенское делится на Тарусское и Оболенское[253].

На юго-востоке Черниговщины, на границе лесостепной зоны, во второй половине XIII в. упоминаются княжества Курское, Рыльское, Воргольское и Липовецкое. Эта территория подвергалась особенно сильному разорению со стороны татар, и с конца XIII в. упоминаний о князьях в этом регионе нет[254].

В северо-западной, лесной части Северской земли, более безопасной от наездов татар, появляется Брянское княжество[255]. Именно в Брянск в 60-е годы XIII века перемещается политический центр Черниговской земли. Здесь княжил Роман Михайлович, одновременно считающийся и черниговским князем; брянским и черниговским князем был и его сын Олег Романович[256]. Однако после его пострижения в монахи брянский стол остался вакантным и перешел (в конце XIII в.) к князьям из смоленской ветви Ростиславичей.

Прямых сведений о причинах перехода Брянска под власть смоленских князей нет. Между тем этот факт едва ли не уникален, поскольку, как говорилось выше, в домонгольскую эпоху покушений на чужие «родовые» столы почти не было. Не исключено, правда, родство смоленских князей с брянскими по женской линии: матерью сыновей смоленского князя Глеба Ростиславича (ум. 1277 г.) могла быть дочь Романа Михайловича Брянского[257]. Но после пострижения Олега оставалось немало его родственников — Ольговичей: родных дядьев брянского князя, сыновей Михаила Всеволодичи Черниговского, возможно, уже не было в живых, но здравствовали их сыновья, двоюродные братья Олега; кроме того, возможно, оставил сыновей старший брат Олега — Михаил[258]. Поэтому реализация наследственных прав Глебовичей на Брянское княжество, если таковые имели место, была бы крайне затруднена. Между тем рассмотрение «брянских событий» в контексте русско-ордынских отношений 80–90-х гг. XIII в. позволяет сделать предположение, что вокняжение смоленских князей в Брянске произошло не без участия Орды.

В 1285 г. Роман Михайлович Брянский совершил поход на Смоленск[259]. Смоленским князем в это время был Федор Ростиславич, одновременно занимавший стол в Ярославле Федор входил в коалицию князей Северо-Восточной Руси, ориентировавшихся на саранских ханов и противостоявшую князьям, признававшим в это время своим сюзереном правителя западной части Орды — Ногая[260]. Как раз в 1285 г. из Волжской Орды в Северо-Восточную Русь пришел с ратью призванный князьями «антиногайской» группировки «царевич», но был изгнан их противниками (во главе с великим князем владимирским Дмитрием Александровичем)[261]. Если поход брянского князя на стольный город Федора Ростиславича стоит в связи с этим событием, то Роман являлся также сторонником Ногая. Такое предположение хорошо объясняет, каким образом осуществлялись контакты между Ногаем и его сторонниками на севере Руси[262]. Известно, что Брянск был ключевым пунктом на пути из Южной Руси в Северо-Восточную: в 1299 г. митрополит Максим едет туда из Киева именно через Брянск; тем же путем возвращался из Южной Руси и митрополит Феогност в 1331 г.[263] Вряд ли маршрут поездок в Орду Ногая мог пролегать западнее, через Смоленское княжество, которым владел Федор Ростиславич, или восточнее, через степи Подонья, находившиеся под контролем Волжской Орды. Кроме того, в сферу влияния Ногая входило Курское княжество (а после того, как местные князья вышли из повиновения, оно было подвергнуто разорению войском, посланным Ногаем)[264]: вряд ли это было бы возможно, если бы расположенный западнее Чернигов (которым владел брянский князь) был подвластен Волжской Орде.

Князья смоленской ветви овладели Брянском еще в период смоленского княжения Федора Ростиславича (т. е. до 1297 г.); в письме рижского архиепископа к Федору его наместником в Смоленске назван «князь брянский»[265]. Поскольку после Романа какое-то время должен был княжить Олег, переход Брянска под власть смоленских князей может быть датирован первой половиной — серединой 90-х гг. XIII века[266]. Именно в это время, в 1293–94 гг., волжский хан Тохта организовал поход против «проногаевской» коалиции князей Северо-Восточной Руси, а в 1296 г. предпринял еще одну демонстрацию силы[267]. Возможно, уход с политической сцены Олега Романовича и передача Брянска лояльным к Волжской Орде князьям смоленской ветви были составными частями наступления Тохты на сферу влияния Ногая в русских землях. Этой акцией Черниговщина как бы территориально рассекалась надвое и лишалась всяких перспектив политической интеграции: сильнейшее из княжеств Черниговской земли превратилось в смоленский удел.

Брянское княжение было утрачено Ольговичами, но Чернигов оставался в их руках. Любецкий синодик после Олега Романовича титулует «великими князьями» только трех князей этой ветви: Михаила Дмитриевича, Михаила Александровича и Романа Михайловича[268]. Поскольку, как говорилось выше, великокняжеским титулом в синодике обозначены князья, занимавшие черниговский стол, можно полагать, что именно эти три князя считались черниговскими после Олега. Из них по другим источникам известен только Роман Михайлович. Он упомянут: 1) в договорной грамоте великого князя московского Дмитрия Ивановича с великим князем литовским Ольгердом 1372 г. как союзник Москвы «великий князь Роман»[269]; 2) в летописном рассказе о походе Дмитрия Ивановича на Тверь в 1375 г. как «Роман Михайлович Брянский»[270]; 3) в летописном рассказе об отвоевании смоленским князем Юрием Святославичем Смоленска у великого князя литовского Витовта в 1401 г. как «князь Роман брянский» (НIЛ) или «князь великий Роман Михайлович Брянский» (Рогожский летописец); Витовт, согласно Тверской летописи, позже обвинял Юрия в убийстве «великого князя черниговского»[271]; 4) в синодике недели православия Московского Успенского собора как «великий князь Роман Михайлович Черниговский»[272]. Происхождение трех названных черниговских князей-Ольговичей неясно. Р.В. Зотов, специально занимавшийся этим вопросом, считал Михаила Дмитриевича внуком Мстислава Святославича, убитого на Калке, Михаила Александровича — внуком Константина Ольговича (Любецкий синодик знает у последнего сына Александра), а Романа — сыном Михаила Александровича[273]. Но расчет возраста трех этих князей с учетом дат 1223 (гибель Мстислава), 1225 (предполагаемый автором этих строк год смерти Константина, см. гл. 1), первой половины 90-х гг. XIII в. (пострижение Олега Романовича) и второй половины XIV в. (время деятельности Романа Михайловича) делает сомнительным предположение о непрерывности занятия ими черниговского стола: время княжения Михаила Дмитриевича и Михаила Александровича при принятии гипотезы Зотова вряд ли могло выходить за рамки конце XIII — начале XIV в. Можно предполагать, что либо Михаил Александрович — не внук Константина Ольговича и княжил он в Чернигове перед Романом, т. е. в середине XIV в., либо Роман — не сын Михаила Александровича. Возможно, что в начале XIV в. черниговским князем был упомянутый в Любецком синодике ранее Олега Романовича Пантелеймон Мстиславич, который может быть отождествлен с сыном Мстислава Михайловича Карачевского[274].

Вероятно, обладание титулом князя черниговского давало основания для владения территорией непосредственно вокруг Чернигова. Размеры этой территории и ее изменения на протяжении второй половины XIII–XIV в. установить невозможно за отсутствием данных. Не исключено также, что во второй половине XIV в., когда южной Черниговщиной овладел Ольгерд, титул черниговского князя стал чисто номинальным: так, в 1372 г. Роман Михайлович выступает как «великий князь» (надо полагать, черниговский) при том, что южная часть Черниговщины явно была тогда в руках Ольгерда, а Роман выступал в стане противников литовского великого князя (будучи союзником Дмитрия Московского). В 1401 г. он, сохраняя титул «великого князя черниговского», является князем брянским и наместничает от Витовта в Смоленске. Маловероятно, чтобы Роман действительно владел Черниговом в эти периоды времени.

В любом случае можно констатировать, что после монголо-татарского нашествия черниговское княжение не закрепилось за какой-либо «субветвью» Ольговичей. Казалось бы, наметилось главенство брянских князей, но оно сошло на нет с переходом Брянска к Смоленскому княжеству. Четыре следующих за Олегом Романовичем Брянским черниговских князя принадлежат к другим субветвям (при этом по меньшей мере к трем разным). Продолжало ли занятие главного стола земли зависеть от старейшинства среди Ольговичей (как в домонгольский период) — неясно.

Князь Роман Михайлович в московско-литовском договоре 1372 г. и в известии Тверского сборника 1404 г. выступает с титулом «великого князя». Имел ли этот титул кто-либо из его предшественников, судить трудно. Черниговские князья упоминаются в летописях только до Романа Михайловича «Старого» включительно[275] и «великими» при этом не называются. Таким образом, появление этого титула у черниговского князя произошло между концом XIII в. и 1372 г.[276].

В XIV веке на политическую жизнь Черниговщины начинает сильно влиять Литовское княжество. Набеги Литвы на Черниговскую землю начались еще в первой половине XIII в., до татарского нашествия[277]. В 1263 г. литовский князь Миндовг организовал большой поход на Брянск, но Роман Михайлович разбил литовцев[278]. Усиление литовского натиска на Черниговщину произошло в третьей четверти XIV века при Ольгерде Гедиминовиче. Около 1360 г. Ольгерд овладел Брянском[279], а затем, в течение 60-х — 70-х годов, всей Северской частью Черниговской земли; ее главные центры были распределены между литовскими князьями[280].

Верхнеокские княжества были со второй половины XIV века предметом борьбы за влияние между Литвой и Москвой (а отчасти — и Рязанским княжеством). Эта борьба с переменным успехом шла до конца XV столетия, когда территории верховских княжеств по московско-литовским договорам 1494 и 1503 гг. были закреплены за Московским великим княжеством[281].

В Юго-Западной Руси Даниилу Романовичу после Батыева нашествия наконец удалось восстановить державу отца — объединить под своей властью Волынь и Галичину. Даниил стал княжить в Галиче, а его брат Василько — во Владимире-Волынском. В 1245 г. Даниил отразил попытку Ростислава Михайловича (сына Михаила Всеволодиче Черниговского), ставшего зятем венгерского короля Белы IV, вторгнуться в Галицкую землю с венгерско-польским войском, разгромив его в битве при г. Ярославе. В том же году Даниил направился в Орду и изъявил покорность Батыю. Но зависимость Галицко-Волынского княжества от Орды оставалась номинальной: Даниил начал готовиться к сопротивлению татарам. В первой половине 50-х годов ему удавалось успешно противостоять ордынскому полководцу Куремсе, наступавшему на границы Галичины. Около 1254 г. Даниил принял от римского папы Иннокентия IV королевский титул, рассчитывая (как потом выяснилось, напрасно) на помощь против татар[282]. Лишь в 1258 г., когда Батый направил к границам Юго-Западной Руси одного из лучших монгольских полководцев — Бурундая, галицкий князь был вынужден признать свою зависимость от Орды. Бурундай двинулся в поход на Литву, и русским войскам пришлось участвовать в этом предприятии. В следующем году ситуация повторилась, только на сей раз поход Бурундая был направлен на Польшу[283]. Политика использования галицко-волынских князей в походах против соседних государств («метод насильственного союзничества», по определению В.Л. Егорова) проводилась Ордой и впредь: русские войска участвовали в походах на Литву в 1274 и 1277 гг., Венгрию и Польшу в 80-е гг.[284]

После смерти Даниила Романовича (1264 г.) его брат Василько продолжал владеть Владимиром-Волынским. Один из сыновей Даниила, Мстислав, княжил в Луцке, а другой, Шварн, получил западную (забужскую) часть Волыни. После смерти Василька в 1269 г. Владимир-Волынский перешел к его сыну Владимиру. Но наметившееся было обособление Владимирского княжества в руках особой субветви не реализовалось: умерший бездетным (в 1289 г.) Владимир Василькович завещал свой стол двоюродному брату Мстиславу Даниловичу[285].

Что касается Галицкой земли, то здесь распределение столов после смерти Даниила не вполне ясна М.С. Грушевский и А.Е. Пресняков полагали, что и Галичем, и Перемышлем (центром западной Галичины) овладел старший Данилович — Лев[286]. В.Т. Пашуто оспорил эту точку зрения, посчитав, что Лев княжил в Западной Галичине, а галицким князем был Шварн; лишь после смерти последнего (около 1269 г.) Лев присоединил его владения (вместе с волынским Забужьем) к своим[287]. И.П. Крипякевич склонился к точке зрения М.С. Грушевского — А.Е. Преснякова[288]. Предметом спора является единственная фраза Ипатьевской летописи, на основе которой можно строить предположения о владениях этих князей между 1264 и 1269 гг.: «А Левъ нача княжити в Галичѣ и в Холмѣ по братѣ своемь по Шварнѣ»[289]. Представляется, что эти слова не обязательно трактовать так, что Лев получил и Галич, и Холм после смерти Шварна. Речь может идти о том, что Лев стал теперь княжить не только в Галиче — старой столице Галицко-Волынского княжества, чо и в Холме — новой столице, построенной Даниилом и отданной младшему сыну.

В начале XIV в. Галицко-Волынская Русь была объединена под властью сына Льва Даниловича Юрия. После его смерти и до 1323 г. сыновья Юрия Лев и Андрей княжили соответственно в Галиче и Владимире-Волынском. В 1323 г. Лев и Андрей Юрьевичи умирают при неясных обстоятельствах: не исключено, что их смерть была связана с политикой ордынского правительства хана Узбека, не желавшего усиления Галицко-Волынской земли[290]. После этого усилилось политическое давление на нее со стороны Польши, Венгрии и Литвы. Местное боярство возвело на княжеский стол сына мазовецкого князя Тройдена и дочери Юрия Львовича — Болеслава, принявшего православие под именем Юрия. Он правил (сохраняя зависимость от Орды) до 1340 г., когда пал жертвой заговора. После этого на Волыни и, вероятно, в Галичине (по крайней мере номинально) вокняжился по соглашению с местным боярством сын великого князя литовского Гедимина Люборт. Усиление позиций Литвы в Юго-Западной Руси вызвало противодействие со стороны Польши, и после продолжительной борьбы, в которой приняли активное участие ордынские силы, в 1352 г. Галицкая земля отошла к Польскому королевству, а Волынь осталась за Великим княжеством Литовским[291].

Великокняжеский титул среди галицко-волынских князей не получил распространения. Он употреблен всего по одному разу в отношении Даниила и Василька Романовичей, Владимира Васильковича и Мстислава Даниловича[292] (в остальных случаях они именуются просто князьями). В то же время высокую ценность для галицко-волынских князей имел королевский титул, полученный Даниилом: после коронации Даниил последовательно называется «королем»; ко Льву и Мстиславу Даниловичам неоднократно применяется определение «сын короля»[293].

Смоленское княжество продолжало управляться князьями ветви Ростиславичей. Смена князей на смоленском столе во второй половине XIII века по-прежнему соответствует принципу родового старейшинства. В 1239 г. великий князь владимирский Ярослав Всеволодич сажает в Смоленске Всеволода Мстиславича, младшего брата прежнего князя Святослава[294]. Позже смоленским столом владеет его младший троюродный брат Ростислав Мстиславич (сын Мстислава Давыдовича, смоленского князя 20-х гг. XIII в.). После смерти Ростислава в Смоленске княжат последовательно его сыновья: Глеб (ранее 1269–1277 гг.), Михаил (1277–1279 гг.) и Федор (1280–1297 гг.). В 1297 г. Александр Глебович, старший племянник Федора (княжившего одновременно в Ярославле — см. об этом ниже), в нарушение «старейшинства» захватывает смоленский стол. Александру в 1313 г. наследует его сын Иван, а тому в 1358 г. — его сын Святослав[295]. Оба последних князя в момент смерти их отцов были старейшими среди Ростиславичей (не имели живых дядьев), поэтому нет оснований полагать, что наследование ими смоленского стола означало переход от родового принципа наследования (от старшего брата к младшему и от младшего из братьев к старшему племяннику) к отчинному (от отца к сыну).

Во второй половине XIII столетия в составе Смоленской земли образовалось Вяземское княжество. В летописании Северо-Восточной Руси описывается усобица 1299 г.: смоленский князь Александр Глебович осадил г. Дорогобуж, но на помощь дорогобужцам пришел князь Андрей Михайлович Вяземский (сын Михаила Ростиславича); в результате приступ был отбит[296]. Позже в Вязьме княжит Федор Святославич, двоюродный племянник Андрея (и родной — Александра Глебовича): известно, что в 40-е годы XIV в. он оставил это княжение, ушел на службу к московскому князю Семену Ивановичу (своему зятю) и получил от него в держание Волок[297]. В письме великого князя литовского Ольгерда константинопольскому патриарху 1371 г. упомянут князь Иван Вяземский, сложивший крестное целование Ольгерду и перешедший на сторону Дмитрия Ивановича Московского[298]. Это князь Иван Васильевич «Смоленский», участвовавший под началом Дмитрия в походе на Тверь 1375 г.[299]: в родословных книгах записано, что Иван Васильевич (сын Василия Ивановича, родной племянник смоленского князя Святослава Ивановича), будучи изгнан Ольгердом, ушел к Дмитрию Московскому[300]. Прежнему вяземскому князю Федору Святославичу Иван Васильевич приходился двоюродным внучатым племянником. В договоре смоленского князя Юрия Святославича с польским королем Ягайло и его братом Скиргайло от 16 сентября 1386 г. упоминается князь Михаил Иванович Вяземский[301]. Очевидно, это сын Ивана Васильевича (т. е. двоюродный племянник Юрия Святославича)[302]. В 1403 г., когда Вязьму захватил великий князь литовский Витовт, там находились князья Иван Святославич (брат Юрия Святославича Смоленского) и Александр Михайлович (сын Михаила Ивановича)[303]. Таким образом, Вяземское княжество за более чем 100 лет своего существования не закрепилось за какой-либо определенной «субветвью» Ростиславичей: там княжили представители не менее чем трех таких субветвей[304].

Сходной была ситуация и в Брянском княжестве, перешедшем, как сказано выше, в 90-е годы XIII в. в руки смоленских князей. Здесь первым достоверно известным князем из Ростиславичей был Василий Александрович, второй сын Александра Глебовича (до 1314 г., с перерывом 1309–1310 гг., когда Брянск захватывал его дядя Святослав Глебович); позже в Брянске княжил Дмитрий Романович, сын младшего брата Александра Глебовича Романа (с перерывом 1339–1340 гг., когда брянский стол с помощью Москвы занимал сын Святослава Глебовича Глеб)[305]. Последним брянским князем из смоленской ветви был (1357 г.) сын старшего сына Александра Глебовича Ивана — Василий Иванович[306] (чей сын и внук были вяземскими князьями).

По-видимому, во второй половине XIII в. в составе Смоленской земли, на ее восточной окраине, возникло Можайское княжество. Первым известным можайским князем был Федор Ростиславич, затем ставший (ок. 1260 г.) князем ярославским, а с 1280 г. — одновременно и смоленским[307]. В конце XIII — начале XIV в. (окончательно в 1303 г.) территория Можайского княжества перешла под власть московских князей[308].

Под 1314–1315 гг. в летописях упоминается князь Федор Ржевский, бывший наместником Юрия Даниловича Московского в Новгороде[309]. По-видимому, это Федор Святославич, позже известный как князь Вяземский: Ржевское княжество примыкало к Вяземскому с севера; очевидно, перейдя на княжение в Вязьму, Федор объединил под своей властью Вяземское и Ржевское княжества и утратил Ржеву вместе с Вязьмой, уйдя в 40-е годы на службу к московскому князю[310].

На крайнем северо-востоке Смоленской земли в XIV веке существовали также два крошечных княжества — Фоминское и Березуйское (с центрами в Фомине городке и Березуе близ Ржевы, у границы Тверского княжества). Фоминские князья упоминаются в летописях под 1339 и 1387 гг., известны они и по родословным книгам[311]. Князь Василий Иванович Березуйский упоминается под 1370 г.[312] Свое происхождение как Фоминские, так и березуйские князья вели, по-видимому, от Константина, брата Мстислава Давыдовича (смоленского князя 20-х гг. XIII в.)[313].

В целом, хотя и можно говорить об усилении дробления Смоленской земли во второй половине XIII–XIV вв., для нее не стало характерным закрепление удельных княжеств за определенными княжескими линиями (как это имело место в Черниговской земле). Центральная часть земли постоянно оставалась в руках смоленского князя. Ничего не известно об уделах старших сыновей смоленских князей Александра Глебовича (1297–1313 гг.) и Ивана Александровича (1313–1358 гг.) — соответственно Ивана и Святослава. По-видимому, для того, чтобы не усугублять дробление территории, смоленские князья в XIV веке не выделяли старшим сыновьям уделов (во всяком случае крупных)[314].

В XIV веке смоленские князья начинают именоваться «великими»: так титулуются Иван Александрович (в договоре с Ригой около 1340 г.[315]), его преемники Святослав Иванович (в московско-литовской договоре 1372 г., в московско-тверском договоре 1375 г. и в летописи[316]) и Юрий Святославич (в договоре с Ягайло 1386 г.)[317]. По-видимому, великокняжеский титул был принят Иваном Александровичем (в промежуток 1313–1340 гг.) и признавался соседями Смоленского княжества.

Есть сведения (правда, отрывочные и разделенные значительными промежутками времени), из которых можно заключить, что в период после Батыеве нашествия смоленские князья признавали политическое старейшинство великих князей владимирских. В 1239 г. великий князь Ярослав Всеволодич выбил из Смоленской земли литовцев и «смольняны урядивъ, князя Всеволода посади на столѣ»[318], т. е. возвел на княжение в Смоленске своего ставленника. В 1269 г. смоленский князь Глеб Ростиславич участвует в походе на Новгород великого князя владимирского Ярослава Ярославича[319]. В 1294 г. третьего В то время по старшинству из смоленских князей Романа Глебовича великий князь Андрей Александрович «посла» (!) с новгородцами воевать шведскую крепость в Корельской земле[320]. Можно полагать, что Роман был наместником Андрея в Новгороде[321]. В 1311 г. князь Дмитрий Романович возглавляет новгородские войска в походе на Емь[322]: новгородским князем в это время был Михаил Ярославич и Дмитрий, видимо, выполнял в Новгороде роль его наместника.

Еще в первой половине — середине XIII в. обозначился натиск на смоленские земли Литвы[323]. В конце 30-х гг. XIV в. смоленский князь Иван Александрович признавал великого князя литовского Гедимина своим «старейшим братом»[324]. Наступление Великого княжества Литовского на суверенитет Смоленского княжества натолкнулось на сопротивление занимавших со второй четверти XIV в. великокняжеский стол во Владимире московских князей (не хотевших, видимо, терять собственного сюзеренитета над Смоленском). В 1352 г., после военного похода великого князя Семена Ивановича, Смоленск вернулся под сюзеренитет великого княжества Владимирского[325]. Во второй половине 50-х годов великий князь литовский Ольгерд совершает несколько походов на смоленские земли, захватывает Ржеву, Белую, Мстиславль[326]. В 1360 г., когда московские князья временно утратили великокняжеский стол во Владимире, смоленский князь Святослав Иванович был вынужден вновь признать свою зависимость от Литвы, в это же время Ольгерд овладел Брянском[327].

Но уже в 1365 г. происходит смоленско-литовская война[328]. По-видимому, в начале 1368 г. смоленский князь заключает союз с Дмитрием Ивановичем Московским, однако затем Смоленск вновь оказывается в зависимости от Литвы. Смоленские войска участвуют в походах Ольгерда на Москву 1368, 1370 и 1372 гг.[329] К середине 70-х годов Смоленск порывает с зависимостью от Ольгерда и вновь входит в союз с Москвой[330]. В ответ Ольгерд в 1375 г. «повоевалъ Смоленьскую волость»[331].

В 1386 году, после заключения Кревской унии Великого княжества Литовского с Польским королевством, брат ставшего польским королем великого князя литовского Ягайлы Скиргайло Ольгердович нанес поражение князю Святославу Ивановичу, выступившему в союзе со старшим братом и соперником Ягайлы Андреем Ольгердовичей и пытавшемуся отвоевать Мстиславль. Князь Святослав погиб в бою, литовская рать пришла к Смоленску, и Скиргайло посадил на смоленское княжение сына Святослава Юрия[332], заключившего осенью того же года неравноправный мирный договор со Скиргайло и Ягайло[333].

Окончательное падение независимости Смоленска произошло при Витовте. В 1395 г. «князь Витовтъ Литовьскыи взя город Смолнескъ и намѣстникъ свои посади»[334]. Однако в 1401 г. «прияша смолнянѣ князя своего Юрья Святослалича на княженье, а княжя намѣстника Витовтова князя Романа Бряньского убиша. И приходи князь Витовтъ со всею силою литовьскою къ Смолненску, и стоя под городом 4 недѣли, и биша пушками город, и отъиде от города, съ князем Юрием миръ вземъ по старинѣ; а смолнянѣ съ княземъ Юрьемъ бояръ своих избиша, которыи перевѣт держалѣ ко князю Витовту»[335]. Но восстановление независимости Смоленского княжества оказалось недолгим. В 1403 г. литовские войска захватили Вязьму — последний из уделов, остававшихся под властью Смоленска[336]. В 1404 г. Витовт подступил к Смоленску, осаждал город 7 недель — безуспешно[337]. Но силы были явно неравны, и князь Юрий в том же году выехал «на Москву князю Василью поклонитися, чтобы его поборонилъ от великаго князя Витовта; а в то время перевѣтнице предаша град Смолнескъ князю Витовту Литовъскому»[338].

Северо-Восточная Русь оставалась во владении потомков Всеволода Большое Гнездо. В 1238 г. после гибели Юрия Всеволодича в бою с татарами на р. Сить великим князем владимирским стал Ярослав Всеволодич[339]. После его смерти главный стол земли занял следующий по старшинству брат Святослав[340]. Но его права были сразу же оспорены сыновьями Ярослава. Андрей и Александр Ярославичи отправились к Батыю, а от него в Каракорум[341]. Тем временем Михаил Ярославич согнал своего дядю с владимирского княжения и сам занял великокняжеский стол (1248 г.), но вскоре (зимой 1248–49 гг.) погиб в бою с литовцами[342]. В конце 1249 г. с ярлыком на Владимир вернулся Андрей Ярославич (Александру, напомним, достался Киев)[343]. В это время, кроме Святослава Всеволодича, был жив еще один князь, по родовому принципу бывший старше Ярославичей — Владимир Константинович, сын старшего брата Ярослава и Святослава (он умер зимой 1249–1250 гг., сразу после возвращения Александра и Андрея)[344]. В 1252 г., после того, как Андрей потерпел поражение от посланной Батыем рати Неврюи и бежал в Швецию[345], владимирский стол занял Александр Невский (еще при жизни Святослава Всеволодича, умершего в конце 6760 (1252/53) мартовского года)[346]. После смерти Александра (1263 г.) во Владимире княжили его младшие братья Ярослав (1264–1271 гг.)[347] и Василий (1272–1277 гг.), затем старший сын Дмитрий Александрович (1277–1294 гг.), потом его брат Андрей (1294–1304 гг.), активно оспаривавший великое княжение еще при жизни Дмитрия[348]. Таким образом, родовой принцип наследования с конца 40-х гг. как бы «сужается» — он теперь действует только среди потомства Ярослава Всеволодиче. Скорее всего, это было связано с апелляцией Ярославичей (во время поездки к Батыю и в Каракорум 1247–1249 гг.) к принципу ханского пожалования великокняжеского достоинства: Ярослав был первым великим князем владимирским, чья власть была санкционирована Ордой (1243 г.)[349] и тем самым его потомки получали преимущество над другими князьями Северо-Восточной Руси. В пользу этого предположения говорит летописная запись о получении Александром ханского ярлыка на Владимир в 1252 г.: «давше ему старѣишинство во всеи братьи его»[350]. Речь здесь идет не о старейшинстве среди всех русских князей; признание такого старейшинства за отцом Александра Ярославом в 1243 г. сформулировано во владимирской летописи иначе: «Буди ты старѣи всѣм князем в русском языцѣ»[351]. Такое «общерусское» старейшинство было получено Александром в 1249 г., когда ему в Каракоруме «приказаша… Кыевъ и всю Русьскую землю»[352]. А в 1252 г. Александру было даровано политическое старейшинство среди его родных братьев, и это дало ему право на Владимир. Тем самым Батый признавал, что владимирское великое княжение может принадлежать только потомкам Ярослава Всеволодиче.

В период с нашествия Батыя и до конца XIII в. дробление территории Северо-Восточной Руси усилилось; образовались восемь новых княжеств: Стародубское, Суздальское, Тверское, Галицко-Дмитровское, Костромское, Московское, Городецкое и Белозерское[353]. В большинстве из них, также как и в выделившихся ранее Ростовском, Ярославском, Углицком, Переяславском и Юрьевском, стали править представители определенных «субветвей» потомков Всеволода Большое Гнездо. Ростовское княжество закрепилось за потомками внука Константина Всеволодиче Бориса Васильковиче, Ярославское — за потомками князя из смоленских Ростиславичей Федора Ростиславича, женившегося на дочери ярославского князя Василия Всеволодиче (внука Константина Всеволодиче), не оставившего мужского потомства, Суздальское — за потомками Андрея Ярославича, Юрьевское — Святослава Всеволодиче, Стародубское — Ивана Всеволодиче, Тверское — Ярослава Ярославича, Московское — Даниила Александровича (младшего сына Александра Невского), Белозерское — Глеба Васильковиче, внука Константина Всеволодиче (в XIV в — до этого Белоозеро принадлежало ростовским князьям), Галицко-Дмитровское — Константина Ярославича, сына Ярослава Всеволодича (в период между 1280 и 1334 гг. разделилось на два — Галицкое и Дмитровское). В Переяславском княжестве княжил старший сын Александра Невского Дмитрий, позже его сын Иван, в Костромском — младший брат Александра Василий Ярославич, в Городецком (в XIV веке его столицей стал Нижний Новгород) — Андрей Александрович и его сын Михаил. Княжеские линии, правившие в трех последних княжествах, быстро прервались, и княжества прекратили свое существование. Не успело закрепиться за определенной линией Углицкое княжество — в начале XIV в. оно вошло в состав Ростовского[354].

Помимо этих княжеств, существовало «столичное» — великое княжество Владимирское. Оно выделилось территориально во втором десятилетии XIII века, после смерти Всеволода Большое Гнездо[355]. После смерти Александра Невского складывается практика, при которой великим княжением владеют представители одного из удельных княжеств (сохраняя его за собой). Поначалу это «представительство» от княжеств подчинено еще принципу старейшинства среди потомков Ярослава Всеволодича: младшие братья Александра Невского Ярослав Тверской и Василий Костромской, старший сын Дмитрий Переяславский, средний — Андрей Городецкий. Последний, однако, уже нарушает этот принцип, стремясь отнять великое княжение у Дмитрия. В XIV в. принцип родового старейшинства перестает действовать: Михаил Ярославич Тверской, занявший великокняжеский стол в 1305 г., был еще старейшим из потомков Ярослава Всеволодича; но Юрий Данилович Московский, приходившийся ему двоюродным племянником, начал борьбу с Михаилом и получил в конце концов великое княжение (1317 г.)[356]. Потом, еще при жизни Юрия, великое княжение было отдано ханом Узбеком сыну Михаила Тверского Дмитрию, приходившемуся Юрию младшим троюродным братом (1322 г.)[357]. И позднее ярлыки на великое княжение владимирское выдавались в Орде независимо от родового старейшинства — князьям, представлявшим сильнейшие княжества (тверское, московское, суздальско-нижегородское).

Территория Владимирского великого княжества не оставалась неизменной. В нее вливались выморочные княжества: Костромское (1277 г.), Переяславское (1305 г.), Нижегородское (1320 г.), Юрьевское (40-е гг. XIV в.)[358]. Значительным было влияние на формирование территории великого княжества со стороны Орды В 1328 г. хан Узбек произвел его раздел на две части: Владимир и территория бывшего Нижегородского княжества достались суздальскому князю Александру Васильевичу, а Кострому и право на новгородский стол (о связи получения этого стола с великокняжеским титулом см. ниже) получил Иван Данилович Московский. В 1341 г. тот же Узбек отдал территорию бывшего Нижегородского княжества суздальскому князю, в результате чего образовалось Суздальско-Нижегородское княжество[359].

В период великого княжения Александра Ярославича Невского (1252–1263 гг.) произошло изменение во взаимоотношениях князей Северо-Восточной Руси с Новгородом. Вокняжившись в 1252 г. во Владимире, Александр направляет в Новгород сына Василия. В 1255 г.[360] новгородцы изгнали Василия и приняли к себе брата Александра Ярослава. Александр двинулся на Новгород походом, Ярослав бежал, и великий князь владимирский сел на новгородский стол сам («сѣде князь Олександръ на своемь столѣ»)[361]. В следующем году он вновь сажает в Новгороде Василия, а в 1257 г. смещает его и правит сам до 1259 г., когда оставляет в городе другого сына, Дмитрия[362]. Но эти князья считались всего лишь наместниками Александра[363]. Список новгородских князей, помещенный в НIЛ младшего извода, не упоминает ни Василия, ни Ярослава, ни Дмитрия. Ярослав Ярославич и Дмитрий Александрович называются в нем лишь после Александра, когда они были великими князьями владимирскими[364]. С 50-х годов Новгород признает над собой сюзеренитет очередного великого князя владимирского — он считается и новгородским князем[365].

В XIV веке в Северо-Восточной Руси, помимо великого княжения владимирского, появляются еще три великих княжения — Московское, Тверское и Нижегородское[366]. При этом статус владимирского великого княжения остается более высоким — складывается как бы двухступенчатая иерархия великих княжений. Владимирским столом владеет один из великих князей трех названных княжеств.

Первое упоминание тверского князя с титулом «великий» относится к 1338 г. По свидетельству Рогожского летописца, «князь Александръ Михаиловичь Тфѣрьскыи поиде во Орду. На ту же зиму прииде князь великии Александръ изъ Орды во Тфѣрь»[367]. По предположению А.Н. Насонова, это известие говорит о пожаловании Александру в Орде титула великого князя тверского[368]. Александр Михайлович именуется «великим князем» и в договоре Василия Дмитриевича Московского с Михаилом Александровичем Тверским (1396 г.)[369]. Неясно, носили ли великокняжеский титул преемники Александра на тверском столе — его братья Константин и Василий. Они не называются «великими» ни в договоре 1396 г.[370], ни в летописных известиях. Но в жалованной грамоте Василия Михайловича (1362–1364 гг.) он поименован «великии князем»[371]. Последовательно же этот титул начинает применяться в источниках по отношению к Михаилу Александровичу (сыну Александра Михайловича), занявшему тверской стол в 1365 г.[372].

Нижегородское великое княжение было учреждено ханом Узбеком в 1341 г. и передано суздальскому князю Константину Васильевичу[373] (вместе с территорией Нижегородского княжества, выделенной из состава великого княжества Владимирского). С великокняжеским титулом упоминаются (в летописных известиях и надписях на монетах) сыновья Константина Дмитрий[374] (княжил в Нижнем Новгороде в 1364–1383 гг.) и Борис[375] (1383–1388, 1391–1392 гг.) и внук Василий Дмитриевич[376] (1388–1391 гг.).

Московские князья с 1328 г. почти все время занимали одновременно владимирский стол (исключая 1360–1362 гг.), но все же есть два свидетельства, которые могут быть истолкованы как указания на существование «отдельного» (от владимирского) московского великого княжения. В грамотах константинопольского патриарха 1393 г. Василий Дмитриевич назван «великим князем Московским и всея Руси»[377], т. е. двумя титулами: великого князя московского и великого князя всея Руси (т. е. владимирского — см. ниже)[378].

В XIV столетии великие князья владимирские начинают именоваться «великими князьями всея Руси». Первым владимирским князем, по отношению к кому этот титул встречается в источниках, является Михаил Ярославич Тверской (великий князь владимирский в 1305–1317 гг.[379]). Далее так титулуются (хотя и относительно нечасто) великие князья владимирские из московского дома, начиная с Ивана Калиты[380].

По-видимому, определение «всея Руси» появилось как подражание митрополичьему титулу — «митрополит всея Руси»[381]. Но этот последний титул отражал главенство митрополита над всей русской церковной организацией. Власть же владимирского великого князя распространялась лишь на Северную Русь. Почти одновременно с появлением у него титула «великий князь всея Руси», со второй четверти XIV в., начинает прослеживаться употребление в северо-восточных и новгородских источниках понятия «вся земля Русская» в качестве обозначения только северорусских земель[382]. Таким образом, собственно «Русской землей» начинает признаваться территория, находящаяся под властью великого князя владимирского. Можно отметить еще одно хронологическое совпадение: титулование главы Северо-Восточной Руси «великим князем всея Руси» появилось вскоре после перенесения туда места пребывания митрополита; митрополит Максим пришел из Киева во Владимир в 1299 г., первый «великий князь всея Руси» Михаил Ярославич вокняжился во Владимире в 1305 г. Очевидно, с переездом во Владимир митрополита можно связывать завершение перехода статуса «общерусской столицы» от Киева к Владимиру. Первый шаг к этому был сделан в 1252 г., когда Александр Невский, признанный в Орде «старейшим» среди русских князей, предпочел номинально высшему, но фактически ничего не дающему политически киевскому княжению стол во Владимире. С рубежа XIII–XIV вв. Владимир приобрел и другой атрибут общерусской столицы — стал местом пребывания митрополита. Это позволило великому князю владимирскому именоваться «великим князем всея Руси»[383], а такое титулование, в свою очередь, дало основания считать «Русской землей» территорию, сувереном которой является главный русский князь, занимающий стол в общерусской столице. В то же время такое употребление термина «Русская земля» не означало, что великие князья владимирские отказывались от расширения своей власти на другие территории напротив, титул «великий князь всея Руси» подкреплял притязания на них, проявлявшиеся на протяжении всего XIV столетия[384].

С конца 20-х годов XIV века перевес в борьбе за владимирский великокняжеский стол переходит к московским князьям: Ивану Даниловичу Калите (1328–1340 гг.), Семену Ивановичу (1340–1353 гг.), его брату Ивану Ивановичу (1354–1359). После этого только однажды Москва утрачивала контроль над великим княжением: в 1360–1362 гг. по ханскому ярлыку великии князем владимирским был суздальский князь Дмитрий Константинович. Если в этом случае Москве удалось вернуть великокняжеский стол главным образом дипломатическими средствами, то в 1370, 1371 и 1375 гг., когда ярлык на великое княжение владимирское получал у правителя Золотой Орды Мамая тверской князь Михаил Александрович, политический и военный перевес Москвы в Северо-Восточной Руси был уже столь велик, что признание Михаила великим князем владимирским оставалось номинальным; в конце концов в 1375 г он был приведен к покорности военной силой и признал себя «молодший братом» московского князя Дмитрия Ивановича[385]. В 1382 г (после успешного похода Тохтамыше на Москву) Михаил Тверской отправился в Орду, надеясь вновь получить ярлык на великое княжение владимирское, но Тохтамыш предпочел оставить его за Дмитрием Донским[386]. Вероятно, здесь сыграли роль не только богатые дары и обещания дани[387], но и желание Тохтамыше ввиду предстоящей войны с Тимуром[388] иметь сильнейшего русского князя союзником, а не врагом. Со времени великого княжения Дмитрия Донского территория великого княжества Владимирского сливается с территорией Московского княжества[389]. В московско-литовском (1372 г.) и московско-тверском (1375 г.) договорах великое княжение признается «отчиной» Дмитрия Ивановича, в своем завещании (1389 г.) он передал его сыну Василию как «отчину», без санкции Орды[390]. Уже с начала (а особенно — с середины) XIV столетия московские князья начали стремиться распространить свой сюзеренитет, помимо Новгородской земли, на Смоленскую и Черниговскую земли (в борьбе с Великим княжеством Литовским)[391].

В целом в XIV веке в Северо-Восточной Руси сочетались два процесса: центростремительный, связанный в первую очередь с Тверским и Московским княжествами, и процесс углубления феодального дробления, протекавший в основном в мелких княжества[392]. Со второй половины столетия процесс консолидации северо-восточных русских земель с центром в Москве начинает брать верх и становиться необратимым. В течение XIV в. в территорию Великого княжества Владимирского были включены (помимо выморочных Переяславского и Юрьевского) удельные княжества в конце 20-х или начале 30-х годов — Углицкое, в конце 50-х — начале 60-х — Галицкое и Дмитровское, в 80-х — Белозерское, в 1392 г. — Нижегородское. К концу XIV столетия в большей или меньшей степени самостоятельными княжествами в Северо-Восточной Руси оставались Тверское, Ростовское, Ярославское, Моложское (отделившееся от Ярославского в 60-е или 70-е годы) и Стародубское[393].

Политическое развитие Новгородской земли во второй половине XIII–XIV веках характеризуется укреплением республиканских форм правления. Когда в период великого княжения Александра Невского Новгород стал признавать над собой сюзеренитет великого князя владимирского (князья других ветвей, кроме суздальских Юрьевичей, в эпоху после нашествия Батыя в Новгороде уже не появлялись), князья в Новгороде еще обладали реальной исполнительной властью: в компетенцию князя входило утверждение судебных актов, поземельных и имущественных сделок, документов, регулирующих торговые конфликты. Но в конце XIII века происходит изъятие этих вопросов из ведения князя в пользу республиканского судопроизводства[394]. С этого времени сюзеренитет великих князей над Новгородом носил во многом номинальный характер.

В XIV веке в политике Новгорода важную роль начинают играть взаимоотношения с Литвой. И.Б. Греков считал, что правители Великого Новгорода в этом столетии постоянно лавировали между великим Владимирским княжением и великим княжеством Литовским, приглашая к себе то литовских князей, то «московско-владимирских»[395]. Однако ставить знак равенства между отношениями Новгорода к Северо-Восточной Руси и к Литве неправомерно. Литовские князья, приходившие в Новгород в XIV веке, не занимали новгородского княжеского стола: им давались новгородским боярским правительством определенные территории в «кормление» с тем, чтобы они обороняли эти земли от Ордена и Швеции[396]. Когда в 1333 году в Новгород приехал князь Наримант Гедиминович, «даша ему Ладогу, и Орѣховый, и Корѣльскыи и Корѣльскую земли, и половину Копорьи (все это пограничные со шведскими и орденскими владениями земли — А.Г.) въ отцину и в дѣдѣну, и его дѣтемъ»[397]. Вскоре Наримант оставил Новгород[398]. В 1379 г. туда приехал его сын Юрий[399] и получил, по-видимому, те же волости. В 1383 г. в Новгороде появляется князь Патрикий Наримантович, «и даша ему кормление: Орѣховъ город, Корѣльскыи город, и пол-Копорья города и Луское село»[400], т. е. земли того же региона; в следующем году новгородское правительство дало вместо Орехового и Корельского Патрикию Русу и Ладогу[401]. В 1386 г. Патрикий участвует в обороне Новгорода от войск великого князя Дмитрия Ивановича[402]. В 1389–1392 гг. в Новгороде пребывает князь Семен (Лугвень) Ольгердович[403]. Когда он появляется здесь вторично в 1407 г., «даша ему Новгородчи пригороды, которыи былѣ преже сего за ним»[404], т. е. и Семен сидел не в самом Новгороде, а в «пригородах» — городах, находящихся под новгородской властью.

Иными были отношения с князьями Северо-Восточной Руси. Великий князь владимирский, как сюзерен Новгородской республики, имел право держать своих наместников в самой ее столице. Великокняжеские «наместники» в Новгороде упоминаются в новгородском летописании XIV в. под 1304, 1312, 1314, 1315, 1316 (наместники Михаила Тверского), 1327, 1333, 1339 гг. (наместники Ивана Калиты), 1342 г. (наместник Семена Ивановича Борис), 1348 г. (наместники Семена Ивановича), 1360 (наместники Дмитрия Константиновича Суздальского, бывшего в то время великим князем владимирским), 1367 г. (наместник Дмитрия Ивановича Московского), 1375 г. (наместник Дмитрия Ивановича Иван Прокшинич), 1386 г. (наместники Дмитрия Ивановича, присланные в Новгород после заключения мира)[405]. Наместники великого князя фигурируют также в договорных грамотах Новгорода с немцами 1338, 1342, 1370/71, 1371 и 1372 гг. (причем наместник ставится в текстах договоров перед посадником и тысяцким — высшими должностными лицами Новгородской республики; раньше «наместника великого князя» упоминается лишь архиепископ)[406].

Безусловно, правящие круги Великого княжества Литовского рассматривали Новгородскую землю как объект своей возможной экспансии, а новгородская верхушка могла видеть в Литве противовес великим князьям владимирским во время конфликтов с ними (недаром появление служилых литовских князей в Новгороде по времени совпадало с конфликтами с владимирскими великими князьями)[407]. Но эти конфликты не ставили под сомнение тесную политическую связь Новгорода с Северо-Восточной Русью Новгородское правительство могло сталкиваться с великим князем по конкретным политическим вопросам[408], могло даже предпочитать одних претендентов на великокняжеский стол другим[409], но сюзеренитет великих князей владимирских над Новгородом при этом под сомнение не ставился. Список новгородских князей в XIV веке называет (и следовательно, считает новгородскими князьями) только князей, занимавших (последовательно) великокняжеский владимирский стол: Андрея Александровича Городецкого, Михаила Ярославича Тверского, Юрия Даниловича Московского, Дмитрия Михайловича Тверского, Александра Михайловича Тверского, Ивана Даниловича Калиту, Семена Ивановича, Ивана Ивановича, Дмитрия Константиновича Суздальского, Дмитрия Ивановича Донского, Василия Дмитриевича[410].

В XIV столетии только однажды, около 1398 г., в условиях особенно острого конфликта с Москвой из-за Двинской земли[411], новгородское правительство, видимо, решило признать сюзеренитет над Новгородом великого князя литовского Витовта, но быстро отказалось от такого шага, что видно из грамоты, присланной Витовтом в Новгород в 1399 г.: «Князь Витовтъ Литовьскыи Кестутьевич присла в Новъгород възметную грамоту, рекъ тако: "обеществовалѣ мя есте, что было вам за меня нятися, а мнѣ было вам княземъ великымъ быти, а вас мнѣ было боронити, и вы за мене не ялися; и новгородци князю Витовту от себе грамоту възметную отослаша"»[412], т. е. не признали его претензий.

Разное отношение Новгорода к великим княжествам Владимирскому и Литовскому видно и в титулатуре их правителей, применяемой в новгородском летописании. Владимирские князья XIV в. именуются «великими» гораздо последовательнее, чем литовские: Михаил Ярославич — 1 раз (из трех упоминаний его в период великого княжения), Юрий Данилович — 5 (из 11), Дмитрий Михайлович — 0 (2), Александр Михайлович — 0 (2), Иван Данилович — 16 (20), Семен Иванович — 5 (9), Иван Иванович — 0 (0 — упомянуто лишь о получении им великого княжения в Орде), Дмитрий Константинович — 1 (1), Дмитрий Иванович — 19 (20), Василий Дмитриевич (учитываются только упоминания XIV в.) — 25 (25)[413]; в то же время Гедимин назван великим князем 2 раза (из 4), Явнут — 1 (1), Ольгерд (в период его великого княжения) — 0 (2), Кейстут — 1 (1), Ягайло — 0 (1), Витовт (учитываются упоминания XIV в.) — 1 (13)[414].

Таким образом, тесная политическая связь между Новгородом и Северо-Восточной Русью, установившаяся еще накануне Батыева нашествия и приобретшая форму сюзеренитета великого князя владимирского над Новгородом при Александре Невском, сохранялась на протяжении второй половины XIII–XIV веков.

В центре Новгородской земли, где в домонгольское время иногда существовал особый княжеский стол — Торжке — в период после нашествия собственный князь упомянут только один раз: это Ярослав Владимирович (из Ростиславичей), находившийся там в 1245 г. (в новгородское княжение Александра Невского)[415].

В Пскове во второй половине XIII–XIV в. сложилась феодальная республика, по форме правления сходная с Новгородской[416].

Вместе с Новгородом Псков, по-видимому, признавал сюзеренитет великого князя владимирского во второй половине XIII[417] и в начале XIV в.[418] Затем положение изменилось. В 1322–1323 гг., в ходе войны Пскова с Орденом, псковское боярское правительство заключило союз с Литвой[419]. В 1328 г. лишившийся великого княжения владимирского князь Александр Михайлович Тверской нашел убежище в Пскове; будучи вынужден в следующем году бежать в Литву, он в 1331 г. вернулся и сел на псковское княжение (где пребывал до 1337 г.) «из литовъскыя рукы»[420], т. е. как вассал великого князя литовского Гедимина. Позже сюзеренитет великого князя владимирского над Псковом был, вероятно, восстановлен, но в 1341 г., в условиях войны с Орденом, «предашася плесковици Литвѣ, отвергъшеся Новаграда и великого князя»; в Пскове сел сын Ольгерда Андрей, прокняживший там до 1348 г.[421] К концу XIV столетия великокняжеский сюзеренитет над Псковом был вновь восстановлен: с рубежа XIV–XV в. появляются прямые известия о получении псковичами князей-наместников от великого князя Василия Дмитриевича Московского[422].

Рязанская земля во второй половине XIII–XIV вв. сохраняла относительную независимость, хотя находилась в сложном политико-географическом положении, будучи зажата между Золотой Ордой, с чьей территорией она непосредственно граничила, и Северо-Восточной Русью, а со второй половины XIV в. — и подступившим с Запада Великим княжеством Литовским. Столица княжества во второй половине XIII в. переместилась из разоренной Старой Рязани выше по Оке в Переяславль-Рязанский. Сведений о внутриполитической жизни княжества сохранилось мало. Достоверно известно лишь о том. что продолжал существовать особый стол в Пронске[423].

В конце XIV — начале XV в. рязанские князья признавали великих князей московских «старейшими братьями»[424].

Не выяснен в историографии вопрос, когда рязанские князья начинают именоваться «великими». А.Е. Пресняков предполагал, что этот титул первым присвоил Иван Иванович Коротопол (ум. 1343 г.)[425]; А.Г. Кузьмин отнес появление великокняжеского титула ко второй половине XIII века[426]. В. Водов полагает, что нет оснований говорить о наличии этого титула у рязанских князей ранее времени правления Олега Ивановича[427].

Последнее мнение представляется наиболее обоснованным: надежные сведения о великокняжеском титуле у рязанского правителя имеются только начиная с Олега. Он именуется «великим» в грамотах своего времени[428]. Более ранние известия о великокняжеском титуле рязанских князей не позволяют говорить о том, что он утвердился за ними прежде второй половины XIV века. Жалованная грамота Олега Ингваревича 1257 г. (в списке XVIII в.), где он назван «великим князем», скорее всего, поддельна (либо, во всяком случае, имеет подновления текста)[429]. Титулованию вдовы Романа Ольговиче «великой княгиней» в приписке к Рязанской Кормчей 1284 г. не сопутствует применение великокняжеского титула к кому-либо из названных рядом ее сыновей — Ярослава и Федора[430]. Грамота рубежа XIII–XIV в с именованием «великим князем» Михаила Ярославича сохранилась в выписке[431], титулатура здесь могла быть подновлена Нельзя доверять и «ретроспекции» великокняжеского титула на рязанских князей середины XIII — первой половины XIV в., наблюдающейся в ряде грамот Олега Ивановича и его преемников[432].

В московско-литовской докончании 1372 г. «великим князем» назван и пронский князь Владимир (ум. 1372 г.). Этот титул носил и его сын Иван[433]. Таким образом, в Рязанской земле со второй половины XIV в. существовало два великих княжения[434].

Сведений о Муромском княжестве за вторую половину XIII–XIV вв. крайне мало[435]. В 50-е годы XIV в. оно, по-видимому, стало зависеть от великого княжества Московского[436]. Позже (в 80-е годы) Муром, возможно, стал склоняться к союзу с Рязанью. В 1385 г. Дмитрий Донской посылает войска как на Рязань, так и на Муром[437]. В начале 90-х годов XIV в. Муромское княжество непосредственно входит во владения московских князей[438].

В Полоцке в конце 30-х годов XIII века княжил представитель местной ветви Изяславичей Брячислав: в 1239 г. на его дочери женился Александр Ярославич (будущий Невский)[439]. Возможно, этот брак стоит в связи с действиями отца Александра, Ярослава: в конце 1239 г. он, напомним, успешно воевал с Литвой и возвел своего ставленника на смоленский стол[440]. В 1245 г. на княжении в Витебске, расположенном между Смоленском и Полоцком, видим сына Александра[441] (по-видимому, старшего — Василия). Очевидно, он получил этот стол благодаря родству по матери с полоцкими Изяславичами. Не исключено, что в 1239 г. был установлен сюзеренитет Ярослава Всеволодиче над Смоленском и Полоцком (вместе с Витебском), скрепленный, в частности, браком Александра с полоцкой княжной и последующим вокняжением Александровича в Витебске[442]. Под 1245 г. в НIЛ говорится, что Александр во время похода против напавших на Торжок и Торопец литовцев «поима сына своего из Витебьска»[443]. После вокняжения Александра во Владимире (1252 г.) Василий был им посажен на новгородский стол: очевидно, известие 1245 г. надо понимать так, что Василий был выведен отцом из Витебска и позже там не княжил: вряд ли речь может идти о вызове сына с полком на подмогу, т. к. Василию тогда не могло быть более 5 лет и он не был способен участвовать в походе.

В начале 60-х годов в Полоцке княжит литовский князь Товтивил[444]. В 1263 г. он был убит своим братом Тройнатом, вокняжившимся после убийства Миндовга в Литве[445]. В грамоте ливонскому магистру и г. Риге 1263 или 1264 г. от лица Полоцка и Витебска выступает литовский князь Гердень[446]. Из этого документа следует, что некоторое время назад полоцким князем (или вассалом полоцкого князя?) был некий Константин[447]. Неясно, может ли он быть отождествлен с князем полоцким Константином Безруким, о котором говорится в «Наказании тверского епископа Симеона»[448], и с князем Константином, зятем Александра Невского, упоминаемом НIЛ среди участников похода на Юрьев 1262 г. (этот последний Константин во всяком случае не полоцкий князь — в качестве такового выступает Товтивил, также участвовавший в этом походе)[449].

В 1265 г., после вокняжения в Литве Воишелка Миндовговича, в грамоте ливонскому магистру и г. Риге полоцким и витебским князем выступает Изяслав (судя по имени, вновь представитель местной династии); Воишелк является его сюзереном («а воли есми Божии и въ Молшелгове»)[450]. Позднее (примерно в 70-е — 80-е гг.) в Полоцке, очевидно, княжил Константин Безрукий[451]; к какой ветви он принадлежал, остается неясным[452]. В начале XIV в. Полоцк окончательно переходит в руки литовских князей: в грамоте полоцкого епископа Якова рижскому епископскому наместнику и г. Риге (около 1309 г.) как сюзерен Полоцка упомянут только правитель Литвы Витень; под 1326 г. в НIЛ полоцким князем назван брат Гедимина Воинь[453].

Что касается Витебска, то в первой половине 90-х гг. XIII в. он входил в сферу влияния Смоленского княжества: именно смоленскому князю Федору Ростиславичу жалуется архиепископ Риги на витеблян[454]. Из его письма может сложиться впечатление, что своего князя в Витебске не было. В 1298 г., однако, видим в Витебске князя Михаила Константиновича[455] (сын Константина Безрукого?). Возможно, по смерти Константина Полоцко-Витебское княжество было поделено на сферы влияния между Литвой и Смоленском: Полоцк достался Витеню, а витебский князь Михаил Константинович стал вассалом Смоленска. В приписке к Хронике Быховца говорится, что в 1318 г. Ольгерд Гедиминович женился на дочери последнего витебского князя из Рюриковичей Ярослава Васильевича и после его смерти в 1320 г. стал витебским князем[456].

О других бывших вассальных княжениях в составе Полоцкой земли сведения немногочисленны. В НIЛ под 1326 г. упомянут князь Василий Минский он выступает вассалом Гедимина[457]. Зимой 1339–1340 гг. в походе на Смоленск, возглавляемом послом хана Узбека Товлубием и великим князем владимирским Иваном Калитой, в числе многих других князей участвовал Иван «Друцкий»[458]. Поход был связан с признанием Смоленском сюзеренитета великого князя литовского Гедимина[459], следовательно, можно полагать, что Друцкое княжество, расположенное на юго-востоке Полоцкой земли, в это время Литве не починялось. В духовной грамоте великого князя московского и владимирского Семена Ивановича (1353 г.) упоминается «село в Дмитровѣ, что есмь купил оу Ивана у Дрюцьского»[460]. Вероятно, князь Иван Друцкий после неудачи смоленского похода был вынужден оставить свой стол и нашел убежище в Северо-Восточной Руси[461]. Следующее упоминание Друцкого князя относится к 1372 г., и он выступает как литовский вассал: Дмитрий Друцкий участвует в походе на Северо-Восточную Русь, возглавляемом Кейстутом Гедиминовичем[462]. В жалованной грамоте полоцкого князя Андрея Ольгердовиче (80-е годы XIV в.) в качестве свидетеля выступает князь Василий Друцкий[463]. Принадлежали друцкие князья к ветви полоцких Изяславичей или к иной, судить трудно[464].

С 30-х годов XIII века известны князья в т. н. «Черной Руси» (территория в верховьях р. Неман, заключенная между Литвой с севера, Полоцкой землей с востока, Турово-Пинской с юго-востока и Волынской с юго-запада). В усобице середины 30-х годов участвует Изяслав «Новгородский», т. е. князь Новгородка «Литовского» (нынешнего Новогрудка) — будучи союзником Даниила, он вместе с Миндовгом нападает на Конрада Мазовецкого[465]. Позже упоминаются князья Глеб Волковыский, Изяслав Свичлочский, Василько Слонимский[466]. Судя по набору имен, чернорусские князья относились к ветви полоцких Изяславичей (имена Изяслав, Глеб и Василий в этой ветви встречаются по 3 раза). Самостоятельной роли они не играли: Черная Русь в середине XIII в. является ареной борьбы между галицко-волынскими и литовскими князьями и к концу XIII столетия закрепляется за Литвой[467].

В Турово-Пинской земле во второй половине XIII века известны пинские князья Федор, Демид и Юрий. Они упомянуты в Ипатьевской летописи под 1262 г.[468], а два последних — и под 1292 г., причем в последнем случае их отцом назван Владимир[469]. Возможно, это Владимир Пинский, упоминаемый в конце первого десятилетия XIII в. и под 1229 г.[470] Кроме того, в конце XIII века существовал княжеский стол в Степени — городе на юго-западе Турово-Пинской земли. Здесь упоминается князь Иван, сын Глеба, и его сын Владимир[471].

Турово-Пинское княжество было слабым политическим образованием и в середине — второй половине XIII в находилось под сильным влиянием Галицко-Волынской Руси и Литвы[472]. Последний раз пинские князья из потомства Ярослава Святополчича упомянуты под 1292 г., а в период между 1315–1333 г. в Пинске вокняжился сын великого князя литовского Гедимина Наримант[473]. Очевидно, Турово-Пинская земля полностью перешла под литовскую власть в первой четверти XIV века[474].

Территория бывшего Переяславского княжества после Батыева нашествия оказалась под непосредственным управлением Орды[475]. Возможно, в первой половине XIV в. в Переяславле Южном какое-то время княжили представители ветви Ольговичей[476]. В 60-е годы XIV столетия Переяславская земля вместе с Черниговской вошла в состав Великого княжества Литовского[477].

Итак, после монголо-татарского нашествия судьбы русских земель существенно расходятся. Из четырех сильнейших в первой половине XIII в. княжеств три (Черниговское, Галицко-Волынское и Смоленское) в XIV веке прекращают свое существование в качестве суверенных государств, их территории оказываются в составе иноэтничных в основе государственных образований. На территории четвертого — Владимиро-Суздальского — начинает складываться новое единое Русское государство. Какими факторами обусловлено различие путей развития русских земель в этот период?

На первом месте стоит, естественно, вопрос о роли иноземного нашествия и ига в судьбах Руси. Он издавна принадлежит к числу дискуссионных. Можно условно выделить три группы исследователей. Во-первых, это те, кто признает очень значительное воздействие завоевателей на развитие Руси, выразившееся в создании благодаря им единого Русского (Московского) государства. Основоположником такой точки зрения был Н.М. Карамзин[478]. С аксиологической точки зрения исследователи этой группы рассматривали влияние монголо-татар как в значительной мере позитивное, хотя встречались и неоднозначные оценки[479].

Другие историки оценивали воздействие завоевателей на внутреннюю жизнь древнерусского общества как крайне незначительное, полагая, что все процессы, шедшие во второй половине XIII–XIV вв., либо органически вытекают из тенденций предшествующего периода, либо возникают независимо от Орды[480].

Наконец, для многих исследователей характерна как бы «промежуточная» позиция, при которой влияние завоевателей расценивается как заметное, но не определяющее для развития страны. Такая точка зрения преобладала в отечественной историографии советского периода. Воздействие монголо-татар рассматривалось исключительно как негативное, тормозящее развитие Руси, в т. ч. объединительные процессы; создание единого государства произошло не благодаря, а вопреки Орде[481].

Не касаясь в настоящей работе проблемы воздействия монголо-татарского нашествия и ига на все сферы жизнедеятельности древнерусского общества — экономику, социальные отношения, политику, культуру — остановимся на вопросе о том, внесло ли нашествие Батыя деструктивные изменения в существовавшую на Руси политическую структуру, построенную на сочетании «родовых» и «общерусских» земель-княжений, или разные пути и судьбы земель были следствием исключительно внутренних процессов.

Для рассмотрения этой проблемы полезно выяснить, как менялась в периоды до и после нашествия количество информации в летописании одной из русских земель о других русских землях Возьмем такой показатель, как упоминание городов тех или иных земель Руси в северо-восточном, новгородском и галицко-волынском летописании (летописание других земель XIII–XIV вв. в виде цельных сводов не сохранилось) в первой половине XIII века (до нашествия), в 1241–1300 гг. и в XIV в. Материал северо-восточного летописания до 1305 г. берем из Лаврентьевской летописи[482], после, а также за выпавшие в Лаврентьевской периоды с 1264 по 1283 г. и с 1288 по 1294 г. — из Симеоновской[483], новгородского летописания за XIII век до 1272 г. — из НIЛ старшего извода[484], а с 1273 г. — из НIЛ младшего извода[485] (старший извод доводит изложение до 1352 г., но в нем существует лакуна за 1273–1298 гг., а материал по XIV в. неполон), галицко-волынского летописания — из вошедшей в Ипатьевский свод Галицко-Волынской летописи, начинающей изложение с событий 1205 г. и заканчивающейся на 1292 годе[486].

Конечные грани в XIV в. определяются для каждой из земель временем ее вхождения в состав Великого княжества Литовского или Польского королевства: для Галицко-Волынской земли — 1352 г., Киевской — 1362 г., Черниговской — 1360 г. (условно; время овладения великим князем литовским Ольгердом Северской частью Черниговской земли датируется 60-ми — 70-ми гг. XIV века), Смоленской — 1395 г. Подчинение Литвой Полоцкой и Турово-Пинской земель произошло в конце XIII — начале XIV в.; поэтому за условную грань принимаем рубеж этих веков. Для Северо-Восточной Руси, Новгородской, Рязанской и Муромской земель (сохранивших русскую государственность) условной гранью берем 1380 г., год Куликовской битвы, окончательно определившей политическое лидерство Москвы в Северо-Восточной Руси[487].

Таблица 1. Северо-Восточное летописание. Таблица 2. Новгородское летописание. Таблица 3. Галицко-Волынское летописание[488].

В северо-восточном летописании до нашествия чаще всего упоминаются города Киевской земли (44 раза), далее Галицко-Волынской (23), Рязанской (17), Переяславской (16), Новгородской (14), Черниговской (10), Смоленской (5). Из отдельных городов лидируют Киев (32), Галич(17), Переяславль-Русский (16), Новгород (12), Рязань (9), Чернигов (7). Во второй половине XIII столетия резко вперед выходят по числу упоминаний города Новгородской земли — 29 (вдвое больше, чем в 1201–1236 гг., хотя летописного материала за 1241–1300 гг. почти вдвое меньше), среди отдельных городов — Новгород (21). Количество упоминаний городов иных земель (кроме Смоленской), напротив, резко падает. Из городов Киевской земли упоминается только Киев (8 раз), 7 упоминаний связаны со Смоленской землей (в том числе Смоленск — 5 раз), 6 — с Черниговской (сам Чернигов — ни разу), 5 — с Рязанской. Города Галицко-Волынской земли не упоминаются вовсе, всего однажды упомянут Переяславль-Русский. В XIV веке Новгородская земля по-прежнему бесспорный лидер — 61 упоминание ее городов, самого Новгорода — 36. 12 раз названы города Смоленской земли (11 — Смоленск), 3 — Черниговской (только Брянск). Много (17) упоминаний рязанских городов. В Киевской земле по-прежнему упоминается только Киев (7 раз). Вновь ни разу не названы галицко-волынские города.

Новгородское летописание до 1237 г. примерно в равной степени интересуется всеми крупнейшими княжествами. Северо-Восточная Русь — 29 упоминаний городов, Киевская земля — 20, Черниговская — 18, Смоленская — 13, Галицко-Волынская — 10. Из городов лидируют Киев — 18, Чернигов — 15, Переяславль-Залесский (центр княжения Ярослава Всеволодиче, тесно связанного с Новгородом) — 14, Смоленск — 8, Галич — 7, Владимир-на-Клязьме — 7. Во второй половине XIII века о городах других земель упоминаний становится очень мало, при этом о черниговских и галицко-волынских нет совсем, о городах Смоленского княжества — 4, Полоцкого — 3, Киевского — 3 (только Киев). Но города Северо-Восточной Руси называются намного чаще других — 24 раза. В XIV веке количество упоминаний городов Северо-Восточной Руси — 44 (немногим менее, чем в северо-восточном летописании этого периода о городах Новгородской земли). Среди отдельных городов лидируют теперь Москва и Тверь. О городах же других земель всего от 1 до 4 упоминаний.

В Галицко-Волынской летописи нет такой значительной разницы между первой и второй половиной XIII столетия; возможно, отчасти это связано с тем, что в отличие от северо-восточного и новгородского летописания она представляла собой не погодную хронику, а свод из нескольких цельных повествований, соединенных в период после Батыева нашествия[489]. Города других земель в Галицко-Волынской летописи упоминаются вообще редко. В тексте, освещающем период после нашествия, втрое реже, чем до 1237 г., упоминаются города Киевской и вдвое — Черниговской земель, относительно частыми становятся упоминания городов Турово-Пинского княжества. Учитывая, что в Галицко-Волынской летописи на период 1241–1292 гг. приходится в два с лишним раза больше текста, чем на 1205–1236 гг., очевидно, что тенденция к снижению интереса к другим землям прослеживается явственно и здесь.

В целом можно констатировать, что в период после нашествия Батыя резко снижается интерес летописцев к «чужим землям»[490], что отражает ослабление «межземельных» связей в этот период. Исключение составляют связи Северо-Восточной Руси с Новгородом, Смоленском и Рязанью. Ослабление связей происходит не постепенно, а резко — перелом отмечается в сравнении второй половины XIII в. с первой при том, что между второй половиной XIII и XIV веком разницы практически нет. Резкость перехода особенно хорошо видна при учете упоминаний городов за последние десять лет до нашествия и в пределах аналогичного объема летописного материала за период с 1241 г. В северо-восточном летописании за 1227–1236 гг. «чужие» города упоминаются 13 раз (Киевская земля — 5, Черниговская — 4, Переяславская — 3, Муромская — 1), за 1241–1263 гг. — 11, но 10 из этих упоминаний приходятся на Новгородскую землю (и одно на Киев). Новгородское летописание за 1227–1236 гг. упоминает города других земель 32 раза (Черниговская земля — 14, Киевская — 8, Суздальская — 5, Смоленская — 3, Галицкая — 2), за 1241–1268 гг. — 9 (Полоцкая земля — 5, Смоленская — 3, Суздальская — 1). В Галицко-Волынской летописи под 1227–1235 гг. 19 упоминаний (Киевская земля — 11, Черниговская — 6, Суздальская — 2), под 1241–1252 гг. — 10 (Турово-Пинская земля — 6, Киевская — 2, Черниговская и Переяславская — по 1). Таким образом, именно нашествие является резкой гранью, после которой можно говорить об ослаблении политических связей между различными регионами Руси[491].

Основных причин этого ослабления, вероятно, две. Во-первых, в условиях военного разорения и складывания системы ордынской эксплуатации необходимым стало сосредоточение общественного внимания на внутренних делах земель. Если перед нашествием борьба за Киев и Галич была в разгаре, то после 1240 г. Киев уже не был объектом междоусобной войны, споры за галицкий стол продолжались недолго. Верховным распорядителем обоих столов стал Батый, пожаловавший Киев Ярославу Всеволодичу (1243), а Галич — Даниилу Романовичу (1245 г., вскоре после победы Даниила над Ростиславом Михайловичем)[492]. Никто не посягал после нашествия на княжение суздальских Юрьевичей в Новгороде. Во-вторых, Батыево нашествие привело к прекращению борьбы за «общерусские» княжения, которая во многом стимулировала межземельные связи. Можно полагать, что нашествие если не стало причиной закрепления Новгорода за суздальскими, а Галича — за волынскими князьями, то во всяком случае значительно ускорило это закрепление: другие князья утратили возможность бороться за эти столы как из-за занятости внутренними делами своих земель, так и в силу перехода верховного сюзеренитета над русскими княжениями к Орде. С нашествием следует связывать и утрату интереса сильнейших князей к Киеву. В условиях, когда получение стола стало зависеть от ханской воли, естественно было стремление закрепить за собой и своими потомками «отчинные» земли, чем гоняться за «общерусскими» столами.

Итак, воздействие монголо-татарского нашествия и ордынского ига на политическую систему Руси следует признать значительным. Именно им во многом объясняется усиление обособленности русских земель, расхождение путей их развития. Но признания значительности «ордынского фактора» недостаточно для объяснения разных итогов политического развития русских земель к концу XIV столетия, для ответа на вопрос, почему именно Северо-Восточная Русь стала регионом, в котором получили преобладание центростремительные тенденции, ядром Российского государства.

В историографии издавна сложилось мнение, что Владимиро-Суздальское княжество уже в домонгольский период, еще с середины — второй половины XII века, было сильнейшим среди русских земель[493]. Однако такой взгляд во многом исходит из некритического восприятия сохранившегося летописного материала: летописи Московского государства XV–XVI вв. основаны на летописании Северо-Восточной Руси, в котором, естественно, своему княжеству и своим князьям уделено наибольшее внимание, и они выставляются в выгодном свете (в поздних сводах это стремление к возвеличиванию князей Северо-Восточной Руси — предков московских государей — еще более усилено)[494]. Если же исходить из современного уровня знаний о политической истории Руси середины XII — первой трети XIII века, картина будет несколько иной.

Юрий Владимирович «Долгорукий» (ум. 1157 г.), первый самостоятельный князь Суздальской земли, вступил в борьбу за гегемонию на Руси в 1147 году и боролся с переменным успехом со своим племянником Изяславом Мстиславичем. Юрию удалось прочно утвердиться на киевском столе только после смерти Изяслава (1154 г.). Сын Юрия Андрей Боголюбский в первые десять лет своего княжения не принимал активного участия в южнорусских делах. Он начинает претендовать на главенство среди русских князей в конце 60-х годов и не случайно именно тогда: после смерти Ростислава Мстиславича в 1167 г. Андрей остался старшим в поколении внуков Мономаха. В конце концов ему удалось одолеть своего соперника и двоюродного племянника — Мстислава Изяславича Волынского (1169 г.). Но затем из повиновения Андрея вышли сыновья Ростислава, а после убийства суздальского князя (1174 г.) в Северо-Восточной Руси вспыхнула междоусобная война. Вышедший из нее победителем к 1177 г. младший брат Андрея Всеволод до середины 90-х годов не претендовал на доминирующую роль: в лучшем случае его можно считать в это время одним из трех сильнейших русских князей — вместе с киевскими князьями-соправителями Святославом Всеволодичем (из черниговских Ольговичей) и Рюриком Ростиславичем (из смоленских Ростиславичей)[495]. В середине 90-х годов Всеволод признавался Ростиславичами «старейшим в Володимере племени» (среди потомков Мономаха — он был тогда единственным живущим среди его внуков) и активно вмешивался в их борьбу с Ольговичами[496]. Владимирский летописец изображает дело так, что в конце XII — начале XIII в. Всеволод был верховным распорядителем киевского стола: он сажает в Киеве в 1194 г. Рюрика Ростиславича после смерти Святослава Всеволодовича, он и Роман Мстиславич Галицко-Волынский сажают в Киеве в 1202 г. вместо Рюрика Ростиславича Ингваря Ярославича (хотя побежден был Рюрик одним Романом), он дает Киев вновь Рюрику в 1203 г.[497] Но вероятно, что летописец преувеличивает здесь роль «своего» князя. Из дальнейшего его изложения видно, что Всеволод не оказывал в 1205–1210 гг. решающего влияния на борьбу за Киев между Романом и Рюриком, а затем Рюриком и Всеволодом Святославичем[498]. В начале XIII века по меньшей мере не слабее Всеволода был Роман Мстиславич (после захвата им Галича в 1199 г.). После смерти Всеволода (1212 г.) никаких указаний на ведущую роль владимирских князей на Руси нет (даже в северо-восточном летописании). В качестве сильнейшего русского князя теперь выступает Мстислав Мстиславич Удатный. Он владеет Новгородом, затем Галичем, при его решающем содействии в 1212 г. садится на киевский стол Мстислав Романович, а в 1216 — на владимирский Константин Всеволодич[499]. После смерти Мстислава (1228 г.) сильнейшими политическими фигурами на Руси становятся Юрий и Ярослав Всеволодичи, Михаил Всеволодич Черниговский, Даниил Романович Волынский.

Если говорить о влиянии суздальских князей в середине XII — начале XIII в. на южнорусские дела, то окажется, что оно скорее убывает, чем усиливается: Юрий Долгорукий сам претендует на Киев, ходит на юг походами; Андрей Боголюбский стремится уже только к тому, чтобы в Киеве сидел его ставленник, сам в походы на юг не ходит, но организует их; Всеволод Большое Гнездо влияет на южнорусские дела только путем политического давления, походов не организует; его сыновья не располагают уже и средствами политического давления. Связано такое убывание суздальского влияния на Юге, впрочем, не с ослаблением Суздальской земли, а с отмиранием по мере смены поколений князей и оформлением различных ветвей потомков Мономаха принципа старейшинства «в Володимере племени» (по которому суздальские князья почти все время имели преимущество) — он еще действует при Всеволоде, но уже не работает при его сыновьях, хотя после смерти Рюрика Ростиславича в 1212 г. они остались единственными правнуками Мономаха.

Итак, факты политической истории не дают оснований для утверждения о превосходстве Владимиро-Суздальского княжества над всеми другими русскими землями в домонгольский период. Попытаемся оценить ее относительное могущество, используя такой показатель, как количество известных науке укрепленных поселений середины XII — середины XIII в.[500]

Таблица 4.

Северо-Восточная Русь по общему количеству укрепленных поселений домонгольского периода оказывается лишь на седьмом месте, по количеству крупных — на третьем. После нашествия ситуация меняется. Это хорошо видно из цифр, показывающих, сколько поселений прекратило свое существование в середине — второй половине XIII в., а на скольких после разрушения жизнь возобновилась[501].

Таблица 5.

Очевидно, что развитие Северо-Восточной Руси (и Новгородской земли) после нашествия было относительно менее неблагоприятным, чем у других крупных земель — «коэффициент восстанавливаемости» поселений здесь значительно выше. По-видимому, именно во второй половине XIII — начале XIV века начинают закладываться предпосылки относительного (в сравнении с другими землями) усиления Северо-Восточной Руси. Но нет оснований полагать, что это было обусловлено большим могуществом Владимиро-Суздальского княжества еще в домонгольскую эпоху. Напротив, из табл. 4 складывается впечатление, что Черниговская земля и Волынская вкупе с Галицкой обладали более значительным потенциалом: они превосходят Северо-Восточную Русь как по общему количеству укрепленных поселений, так и по числу крупных. Следовательно, политические причины того факта, что именно Северо-Восточная Русь стала основой для формирования нового, Российского государства[502], нужно искать в явлениях и событиях кануна нашествия и середины XIII–XIV в Необходим учет комплекса политических факторов, определявших развитие русских земель в эту эпоху.

* * *

Киевское княжество сохраняло в первой половине XIII века свое значение постольку, поскольку являлось объектом коллективного сюзеренитета сильнейших князей русского княжеского рода, владевших либо киевским столом, либо «частью» в Киевской земле, либо по меньшей мере правом на такую часть. Ни одной из ветвей не удалось закрепить Киев за собой. После Батыева разгрома черниговским, смоленским, волынским и суздальским князьям необходимо стало прежде всего позаботиться о своих родовых владениях: до Киева руки уже не доходили. Суздальские Всеволодичи, получив от монгольских ханов сюзеренитет над Киевом, не старались закрепиться там, будучи более озабочены делами своего княжества Киев утратил статус столицы Руси и (в отличие от Новгорода и Галича) не закрепился за сильной княжеской ветвью. В силу данных причин Киевская земля не могла стать ядром, вокруг которого объединились бы другие русские земли.

Черниговская земля непосредственно граничила со степью, часть ее находилась в лесостепной зоне и поэтому подвергалась частым набегам, вызывавшим перемещение населения в северном направлении, в лесные районы Политическая сила Черниговского княжества перед самым нашествием была ослаблена длительной борьбой Михаила Всеволодича за Киев и Галич По-видимому, в ходе этой борьбы часть черниговского боярства оседала на землях «общерусских» княжеств. В 1241 г Даниил Романович упрекал правившего в его отсутствие в Галиче боярина Доброслава Судьича, что он дает земли черниговским боярам, а не галицким[503]. Под 1273 г. упоминается боярин Андрей Путивлич, служивший Льву Даниловичу[504] — судя по прозвищу, выходец из Черниговщины. Отток части черниговской знати в другие земли ослаблял политическую опору князей черниговской ветви в своем княжестве[505].

В отличие от Волыни и Смоленщины, Черниговская земля была относительно сильно раздроблена: 5–7 мелких княжеств в первой половине XIII в., при том, что в Волынской земле — 5 (но ко времени нашествия оставалось 1–2 — Межибожское и возможно Каменецкое), Смоленском — 1. После нашествия дробление усилилось[506]. Переход Брянска, ставшего самым значительным центром земли, к князьям смоленской ветви (вероятно, по инициативе Орды, стремившейся не допустить дальнейшего усиления Брянского княжества), как бы «отрезал» южную Черниговщину (с номинальной теперь столицей) от северной (верховских княжеств). Брянск стал уделом смоленских Ростиславичей и не мог в силу этого претендовать на то, чтобы занять место Чернигова в качестве столицы и объединить княжества «своей» земли (подобно тому, как в Северо-Восточной Руси Москва заняла место Владимира и стала объединительным центром). Власть черниговского князя стала, по-видимому, номинальной: крупного «столичного» княжества, подобно великому княжеству Владимирскому, в Черниговской земле не сложилось: главный стол так и не закрепился за определенной «субветвью» черниговской Ольговичей. В конце XIII и в XIV столетии их представители, возможно, занимали какое-то время киевский стол, но обладание им уже не давало никаких политических выгод.

Определенную роль в ослаблении Черниговской земли сыграл и литовский натиск с северо-запада, обозначившийся уже во второй половине XIII в. и усилившийся в XIV столетии.

В Юго-Западной Руси после укрепления Даниила Романовича в Галичине сложились благоприятные условия для того, чтобы Галицко-Волынское княжество превратилось в центр объединения русских земель, и можно согласиться с мнением, что оно являлось таким потенциальным очагом централизации[507]. Поскольку объединились соседние княжества, их слияние не влекло за собой такого отрицательного последствия, как отрыв части боярства от «своей» земли. Потомки Даниила и Василька Романовичей практически не воевали друг с другом (в отличие от князей Северо-Восточной Руси), а при Юрии Львовиче в начале XIV в. Галицко-Волынская земля была объединена под властью одного князя. Но международное положение княжества было крайне невыгодным. Оно располагалось между четырьмя сильными соседями — Ордой, Литвой, Польшей и Венгрией, а из русских земель граничило лишь со слабой Турово-Пинской и утерявшей свое значение Киевской. Практика «насильственного союзничества» с татарами во второй половине XIII века, во-первых, осложняла отношения с соседями — Польшей, Литвой и Венгрией, против кого направлялись ордынские походы, в которых должны были участвовать галицко-волынские князья, во-вторых, приводила к разорению татарами собственной территории княжества во время прохождения через нее[508]. Галицко-Волынская земля служила для Польши и Литвы естественным, в силу своего географического положения, заслоном от Орды[509] и одновременно становилась объектом их территориальных притязаний, приведших в конце концов к ее разделу между этими усилившимися к середине XIV века государствами.

Смоленское княжество занимало, казалось бы, очень выгодное политико-географическое положение. Оно не граничило с ордынскими владениями, относительно мало испытало разорений от военных действий татар[510]. Для Смоленской земли не было характерно столь значительное усиление политической раздробленности, как для Черниговской и Суздальской. Но уже накануне Батыева нашествия смоленские Ростиславичи выступают в ходе феодальной войны на Юге Руси как второстепенные политические фигуры. Их позиции в южнорусских землях, бывшие, казалось, очень прочными в 20-е годы (владение Киевом и Галичем), оказались утраченными. Более того, Смоленск, по-видимому, стал с середины или второй половины XIII в. признавать сюзеренитет великого князя владимирского.

Ослабление Смоленского княжества к середине XIII в. можно отчасти связывать, как и в случае с Черниговской землей, с уходом части смоленского боярства в южнорусские земли во время длительного пребывания сильнейших смоленских князей — Мстислава Мстиславича, Мстислава Романовича, Владимира Рюриковича — в Киеве и Галиче и в ходе феодальной войны 30-х годов. Вероятно также, что ослаблению смоленских князей именно накануне Батыева нашествия, в 30-е годы, способствовал мор 1230–1231 гг.: Смоленская земля пострадала от него, по-видимому, больше, чем другие — летописи говорят о 32 тыс. умерших только в Смоленске[511].

В XIV в. основной внешнеполитический фактор, воздействовавший на Смоленское княжество — натиск Литвы. И хотя выгодное политико-географическое положение Смоленской земли позволяло ей долгое время сохранять относительную независимость как по отношению к Литве, так и к великому княжению Владимирскому, лавируя между этими двумя силами, и даже расширить свои владения в южном направлении (Брянск), о претензиях Смоленска на роль объединительного центра русских земель речи идти не могло.

Новгородская земля также имела выгодное политико-географическое положение Она была отделена от Орды таким внушительным заслоном как Северо-Восточная Русь, отличалась относительным политическим единством и большими торгово-экономическими возможностями. Но прозвучавший в отечественной историографии[512] тезис о Новгороде как одном из возможных центров объединения русских земель в период после монголо-татарского нашествия нельзя признать основательным. Факты показывают, что Новгород никогда не претендовал на присоединение к себе какого-либо из русских княжеств Вся политическая система Новгородской земли не предполагала наличия общерусских объединительных тенденций. Со второй половины XIII века Новгород признавал сюзеренитет великого князя владимирского, и политических сил, которые бы стремились к достижению первенства Новгорода среди русских земель, не существовало. Новгородское боярство стремилось к другому: к максимально большей самостоятельности, независимости Новгорода от князей, к лишению их исполнительной власти в Новгороде (что и было достигнуто в конце XIII века), к тому, чтобы сюзеренитет владимирских князей над Новгородом становился все более номинальным Достаточно было у Новгорода и внешнеполитических забот — приходилось постоянно бороться с натиском Ордена, Швеции и Литвы. В этих условиях признание своего вассалитета по отношению к владимирским князьям давало возможность избегать столкновения с Ордой, поскольку отношения с ней полностью перелагались на этих последних, и привлекать военные силы князей Северо-Восточной Руси к обороне западных рубежей. Можно сказать, что Новгородская земля во второй половине XIII–XIV вв отличается ярко выраженным «сепаратизмом»[513]

Какие же политические факторы могли способствовать превращению именно Северо-Восточной Руси в объединительный центр русских земель?[514]

Во-первых, в отличие от черниговских, смоленских и волынских князей, князья Северо-Восточной Руси почти не участвовали в разорительной междоусобной войне конца 20-х — 30-х гг. XIII века. Территория Владимиро-Суздальской земли военными действиями затронута не была. Борьба Ярослава Всеволодича с Михаилом Черниговским за Новгород в 1229–1232 гг. не сопровождалась серьезными военными столкновениями Нет сведений о том, что Ярослав, находясь в Киеве в 1236–1238 гг., вел какие-либо военные действия. Не принес ему, по-видимому, серьезных потерь и удачный поход на юг зимой 1239–1240 гг.

Во-вторых следует назвать утверждение владимирскими князьями к середине XIII в. своего влияния в Новгороде[515]. Политика установления контроля над новгородским княжением была начата еще Всеволодом Юрьевичем Большое Гнездо, когда в 1187 году он направил в Новгород из Владимира своего подручного князя, «свояка» Ярослава Владимировича. Ярослав с небольшим перерывом пробыл в Новгороде до 1199 г., когда Всеволод заменил его своим сыном Святославом[516]. Отправление Всеволодом в Новгород в 1205 г. своего старшего сына, Константина, описано во владимирской летописи с необычайной пышностью, как утверждение некоего нового, незыблемого порядка[517]. Во втором десятилетии XIII в. права Всеволодичей на Новгород не без успеха оспаривались сильнейшим из Ростиславичей — Мстиславом Мстиславичем Удатным, в 20-е годы такую попытку предпринял сильнейший из Ольговичей — Михаил Всеволодич, но с 1230 г. в Новгороде княжат только представители суздальской княжеской ветви. Новгород, с его обширной подвластной территорией, выходом к морю и большими торговыми связями, оказывался в перспективе более выгодным «общерусским» (в прошлом) столом, чем Галич, лежавший на пограничье со степью, занятой теперь монголо-татарами, и тем более чем Киев, от реального владения которым владимирские князья предусмотрительно отказались к 50-м годам XIII века.

Кроме того, новгородское боярское правительство не поощряло получение боярами и дворянами сидевших в Новгороде князей владений на территории Новгородской земли. В договорных грамотах Новгорода с великими князьями владимирскими второй половины XIII–XIV вв. (наиболее ранняя грамота датируется 1264 г.) содержатся нормы, запрещающие князьям «держать» новгородские волости «своими мужи» и препятствующие приобретению их боярами и дворянами «сел» на новгородской территории[518]. Благодаря этому у знати Северо-Восточной Руси (в отличие от черниговской и смоленской) были очень ограниченные возможности оседать на «чужой» земле, ослабляя тем самым свое княжество.

В отличие от Волыни, непосредственно граничившей с Литвой, и Смоленской и Черниговской земель, к границам которых литовские владения вышли после подчинения во второй половине XIII в. Полоцкого княжества, Северо-Восточная Русь до второй половины XIV столетия непосредственно литовского натиска не испытывала. Лишь в 60-е годы, после овладения Ольгердом Черниговской землей, границы Великого княжества Литовского соприкоснулись с юго-западными пределами Северо-Восточной Руси Но вплоть до конца XIV — начала XV в. между ними оставался своеобразный «буфер» в виде Смоленского княжества. Лишь после ликвидации его самостоятельности границы Литвы и Северо-Восточной Руси соприкоснулись на значительном протяжении. Но это уже было время, когда окрепло Московское великое княжество и процесс объединения им северо-восточных русских земель стал приобретать необратимый характер. До второй же половины XIV столетия единственную реальную внешнюю опасность для Северо-Восточной Руси представляла Орда.

Тяжесть ордынского ига, разорительность татарских походов[519], политика ханов, направленная на недопущение усиления одного из князей за счет других[520], служили негативными факторами, сдерживавшими центростремительные тенденции в Северо-Восточной Руси. Но в то же время поддерживанию у владимирских князей «общерусских» притязаний могло способствовать то, что Ордой именно они были признаны старейшими на Руси. Это случилось в 1243 г., когда после окончания похода Батыя в Центральную Европу и образования Золотой Орды[521]. «Великыи князь Ярославъ поѣха в татары к Батыеви… Батыи же почти Ярослава великого честью и мужи его и отпусти, и рече ему: "Ярославе, буди ты старѣи всѣм князем в Русском языцѣ"»[522]. С чем можно связывать выбор хана? А.Н. Насонов полагал, что Батый пошел навстречу притязаниям Ярослава, чтобы ослабить его соперника Михаила Черниговского, взявшего ориентацию (как и Даниил Галицкий) на католический Запад[523]. Возможно, данный фактор сыграл свою роль, но могут быть высказаны и иные предположения.

Во-первых, Ярослав был единственным из сильных русских князей, который не был побежден татарами и не спасался от них бегством. Во время нашествия на Северо-Восточную Русь он находился в Киеве, затем ушел в Северо-Восточную Русь на освободившийся владимирский стол[524] и во время похода Батыя на Южную Русь был во Владимире. В Северо-Восточной Руси татарское войско встретило наиболее упорное сопротивление; дважды — у Коломны с соединенным войском Батыя и на Сити с туменом Бурундая — русские войска вступали с противником в открытое сражение[525]. В Южной Руси в открытый бой решился вступить лишь Мстислав Глебович под Черниговом[526]; сильнейшие южнорусские князья Михаил Всеволодич и Даниил Романович, силы которых были истощены в междоусобной борьбе, бежали, не дожидаясь подхода татар[527]. В Орде должно было сложиться впечатление большей силы Владимиро-Суздальского княжества, и для кануна нашествия это соответствовало действительности: суздальские князья не были ослаблены усобицами, в их руках были Новгород и Киев. В Орде не могли не знать, что эти столы — «старейшие» на Руси. Поэтому вероятно, что Батый решил дать преимущественные права князьям сильнейшей в данный момент из русских земель, чтобы, сковав их зависимостью от Орды, обязанностью выплачивать дань, не допускать далее усиления их княжества.

Возможно и еще одно объяснение (не отрицающее, впрочем, первого и второго — действовать могли несколько факторов). Ярослав и его сторонники могли воспользоваться древним родовым принципом старейшинства русских князей. По этому принципу Ярослав действительно был самым «старшим» из русских князей. Только он и его оставшиеся к этому времени в живых братья Святослав и Иван принадлежали к X колену, считая от легендарного основателя династии Рюрика — все другие русские князья были из более поздних поколений[528]. Родовой принцип старейшинства (на Руси в это время уже не действовавший из-за сильного дробления княжеского рода — «старейшинство» существовало теперь только в рамках его ветвей) должен был импонировать Батыю, который в это время (1243 г.) уже считался «акой» — старшим в роде Чингизидов[529]. Косвенным аргументом в пользу такого предположения о причинах признания «старейшинства» Ярослава может служить описанный Плано Карпини прием русского князя при дворе в Каракоруме в 1246 г., окончившийся отравлением Ярослава ханшей Туракиной, матерью великого хана Гуюка[530]. Гуюк — сын Угедея, третьего сына Чингисхана, по родовому принципу был младше Батыя (сына старшего сына Чингисхана Джучи), и родовое старейшинство Ярослава, поддержанного Батыем, вряд ли могло произвести на него положительное впечатление. Другого претендента на «старейшинство» в Каракоруме искать не стали, а в 1249 г. старейшим был признан Александр Ярославич. Символом его старейшинства стало обладание Киевом. Но в 1252 г. Александр Невский стал владимирским князем и сделал выбор в пользу Владимира как места своего пребывания. Таким образом, Владимир как бы заступил место Киева, поскольку именно его избрал своей столицей «старейший» из русских князей.

Впоследствии владимирские князья, по-видимому, продолжали считаться Ордой старейшими на Руси, а владимирское княжение уже непосредственно приобрело статус старейшего. Помимо упомянутой зависимости смоленского князя от великого князя владимирского, в пользу этого говорит тот факт, что в XIV в. под властью последнего находятся не только князья, но и великие князья — тверской, московский, нижегородский (один из которых и является одновременно владимирским великим князем). Такая система была санкционирована Ордой: источники свидетельствуют о возведении тверского князя в великокняжеское достоинство в 1338 г. и учреждении великого княжения нижегородского в 1341 г. ханом Узбеком[531]. Признание Ордой великокняжеского достоинства за тверскими, московскими и нижегородскими князьями, т. е. правителями первоначально удельных княжеств Северо-Восточной Руси, ставило их на один уровень с великими князьями смоленскими, черниговскими, рязанскими и Пронскими[532]. Главный же князь Северо-Восточной Руси — великий князь владимирский — оказывался в более высоком положении в сравнении с четырьмя последними, поскольку, в отличие от них, он был «великим князем над великими князьями». Особый статус великого князя владимирского подчеркивался и применением к нему (с начала XIV в.; титула «великий князь всея Руси».

Важным фактором стало перенесение в конце XIII века в Северо-Восточную Русь места постоянного пребывания митрополита[533]. Пребывание здесь главы русской церкви увеличивало престиж Суздальской земли, в частности, делало оправданными претензии на то, чтобы именно в Северо-Восточной Руси находился и носитель высшей светской власти всех русских земель[534].

Как и в Черниговской земле, в Северо-Восточной Руси после нашествия произошло выделение княжеств, управляемых «субветвями». Здесь сформировалась система из более чем десятка таких княжеств плюс «столичное» великое княжество Владимирское. Последнее стало играть роль, сходную с ролью Киевской земли в первой трети XIII в. Но для Владимирского княжества не характерно «совместное» владение им князьями субветвей; здесь не было «частей», которыми владел не великий князь — территория Владимирского великого княжества полностью находилась под властью того, кто занимал владимирский стол. В сравнении с Черниговской землей власть великого князя была значительной. Все это давало возможность одному из усилившихся удельных княжеств через владение великим княжеством Владимирским занять главенствующее положение на Северо-Востоке, что и произошло в середине — второй половине XIV столетия.

В заключение необходимо коснуться вопроса об объединительных общерусских потенциях восточноевропейского государственного образования, нерусскою в своей основе, но включившего в себя во второй половине XIII–XIV вв. значительную часть русских земель — Великого княжества Литовского. Ряд исследователей считает, что в конце XIII — середине XV в. оно было, наряду с Владимирским великим княжеством, очагом концентрации русских земель[535]. Иной точки зрения придерживался В.Т. Пашуто, полагавший, что не может идти речь о каком-либо «собирании» русских земель правителями Великого Литовского княжества: это государственное образование было федерацией, в которой русские феодалы занимали неравное, вассальное положение по отношению к литовскому господствующему классу[536].

Вопрос о том, была ли у литовских правящих кругов осознанная цель объединить все русские земли, требует дальнейшего изучения[537]. Но объективно такой фактор, как более высокий уровень общественных отношений и культуры присоединяемых к Литве русских княжеств, вследствие которого в Великом княжестве Литовском (точнее — «Литовском и Русском»[538])языком официальной письменности стал русский, на большей части территории действовали русские правовые нормы, среди литовской знати распространялось христианство в форме православия, мог привести к полному «обрусению» Великого княжества. Вероятно, такое могло случиться в случае, если бы государственной религией в нем стало православие: такая возможность несколько раз, по-видимому, была близка к осуществлению (при Воишелке в 60-е годы XIII в., при Ягайле в начале 80-х годов XIV в.)[539] и исчезла только с крещением Литвы в католичество в 1387 г. Менее реальной кажется возможность включения в Великое княжество Литовское Северо-Восточной Руси. Во второй половине XIV в., когда границы Великого княжества соприкоснулись с пределами Северо-Восточной Руси, здесь уже формировалась новая политическая структура, включавшая сильное ядро в виде Московского и Владимирского великих княжеств, чьи территории слились при Дмитрии Донском, и ряда великих и удельных княжеств со своими правящими династиями. В Великом же княжестве. Литовском и Русском политическая структура была иной. Княжения на русских землях (в значительной части сохранившиеся от старых, «долитовских» времен) распределялись между Гедиминовичами, но, как правило, без четкого закрепления за определенной ветвью[540] (как было при Рюриковичах). Поэтому мирное объединение этих двух государственных образований было вряд ли возможно. Для насильственного же подчинения Северо-Восточной Руси у Литвы сил было недостаточно. Ольгерд в конце 60-х — начале 70-х гг. XIV в. вел наступательные действия против Москвы, но, несмотря на союз с Тверью и Смоленском, решающего успеха достигнуть не мог[541]. Ягайло в начальный период своего правления (с 1377 г. до унии с Польшей 1386 г.) явно был слабее усилившегося Дмитрия Донского. При Витовте в конце XIV — начале XV в. Литва, казалось бы, вновь превосходит Москву, но непосредственные военные столкновения (1406–1408 гг.) не дали перевеса ни одной из сторон[542].

К середине XIII века на Руси существовала система государственных образований, в которую входили 8 земель, управлявшихся определенными ветвями княжеского рода Рюриковичей и 5 земель, не закрепившихся за какой-либо ветвью. Внутри земель существовали более мелкие, вассальные княжества. Сильнейшими землями были Черниговская, Волынская, Смоленская и Владимиро-Суздальская. Между их князьями шла с переменным успехом борьба за три «общерусских» стола — Киев, Новгород и Галич. Особенно острый характер она приобрела в 30-е годы, накануне Батыева нашествия, в Южной Руси, приведя к ослаблению активно участвовавших в этой усобице княжеств — Черниговского и Смоленского. В Северо-Восточной Руси, чья территория не была затронута междоусобной войной, в канун нашествия положение было более стабильным (однако о политическом превосходстве или верховенстве Владимиро-Суздальского княжества в течение всего периода после установления феодальной раздробленности — с середины XII в. — говорить нет оснований). В перспективе без внешнего вмешательства политические процессы должны были, скорее всего, привести к постепенному формированию нескольких (2–4) крупных русских государств[543].

Монголо-татарское нашествие привело в конечном счете к ликвидации данной политической структуры. Политические связи между русскими землями ослабли, их обособление усилилось. Борьба за общерусские столы, игравшая прежде роль своеобразного центростремительного фактора, прекратилась. Киев потерял столичный статус и привлекательность для князей, Новгород отошел под сюзеренитет великих князей владимирских, Галич достался волынским князьям. Казалось бы, такой ход событий должен был ускорить оформление полицентричной системы русских государств. Но в действительности произошло иное: три из четырех сильнейших земель домонгольского периода (Черниговская, Смоленская и Галицко-Волынская) через 1–1,5 столетия были включены з состав иноэтничных по происхождению государственных образований — Великого княжества Литовского и Польского королевства[544]. На территории четвертой — Владимиро-Суздальской земли стало формироваться новое единое русское государство (Российское), но основой его стало возвышение удельного княжества, возникшего уже после нашествия.

Дело в том, что искусственное «ускорение», которое иноземное вторжение придало процессу формирования полицентричной государственной структуры Руси, сопровождалось ослаблением русских княжеств в результате разорительных походов, экономической эксплуатации и установления политического контроля над ними со стороны Золотой Орды. Сложился своего рода «недозревший» государственный полицентризм на «ослабленном уровне».

Смоленская и Галицко-Волынская земли продолжали развиваться в рамках старой политической структуры без дробления на удельные княжества с отдельными, выделившимися из правившей в земле княжеской ветви династиями. Оба княжества, понесшие значительный урон в междоусобной борьбе накануне нашествия, оказались в невыгодном политико-географическом положении: Смоленская земля между Северо-Восточной Русью и усилившимся Литовским раннефеодальным государством (не считая Орды, с которой она непосредственно не граничила, но от которой зависела), Галицко-Волынская между Ордой, Литвой, Польшей и Венгрией. В результате оба княжества после длительной борьбы перешли под иноземную власть.

В Черниговской и Владимиро-Суздальской землях старая политическая структура быстро (уже во второй половине XIII в.) прекратила существование. Здесь сформировалось несколько княжеств, каждое под управлением определенной династии («субветви»), выделившейся из правившей в земле княжеской ветви. В условиях, когда для занятия стола (не только главного в земле, но и удельных) стала необходима ханская санкция, князья предпочитали сохранять и передавать по наследству уделы, чем стремиться к более престижным княжениям, оставляя прежние (как это бывало в домонгольский период). В Черниговской и Суздальской землях данный фактор, очевидно, действовал сильнее, чем в Галицко-Волынской и Смоленской (более удаленных от владений Орды), и в силу этого именно здесь произошло выделение передаваемых по наследству княжеств. Главный стол в Черниговской земле и Северо-Восточной Руси стал занимать князь одною из таких княжеств (сохраняя за собой удельное княжение). Но судьбы Черниговского и Владимиро-Суздальского княжеств оказались различны. В Черниговской земле, ослабевшей перед Батыевым нашествием, подвергнувшейся сильному разорению со стороны Орды, а с XIV в. находившейся под натиском Литвы, столичное княжество не закрепилось за представителями одной субветви; титул черниговского князя стал в XIV столетии фактически номинальным.

Северо-Восточная Русь накануне нашествия оказалась в более выгодной политической ситуации. Ее князья почти не участвовали в ожесточенной борьбе за Киев и Галич 30-х годов XIII века, им удалось закрепить за собой сюзеренитет над соседней Новгородской землей. После нашествия великие князья владимирские стали признаваться Ордой «старейшими» на Руси: в результате этого статус общерусской столицы постепенно перешел от Киева к Владимиру (окончательно, по-видимому, в конце XIII — начале XIV века, после переселения из Киева во Владимир митрополита и принятия владимирским князем титула «великого князя всея Руси»). Наконец, «литовский фактор» мало действовал на Северо-Восточную Русь до второй половины XIV столетия. В результате деление Владимиро-Суздальской земли на уделы во главе с княжескими субветвями и «столичное» княжество дало иные результаты, чем на Черниговщине. Принцип старейшинства в ветви при занятии главного стола в начале XIV в. перестал действовать, а во второй половине этого столетия великое княжение владимирское окончательно закрепилось за представителями московской субветви потомков Всеволода Большое Гнездо.

АСЭИ — Акты социально-экономической истории Северо-Восточной Руси

ГВНП — Грамоты Великого Новгорода и Пскова

ДДГ — Духовные и договорные грамоты великих и удельных князей XIV–XVI вв.

ДКУ — Древнерусские княжеские уставы

НIЛ — Новгородская первая летопись ставшего и младшего изводов

ПСРЛ — Полное собрание русских летописей

РИБ — Русская историческая библиотека

РИИР — Редкие источники по истории России РЛА — Русско-Ливонские акты

ТОДРЛ — Труды отдела древнерусской литературы

УIЖ — Украінський Історичний журнал

LECUB — Liv-Esth- und Curländisches Urkundenbuch

Соловьев С.М. Об отношении Новгорода к великим князьям. М., 1846. Не называем здесь и далее работы, посвященные исключительно социально-экономическим проблемам.

Костомаров Н.И. Севернорусские народоправства во времена удельно-вечевого уклада (история Новгорода, Пскова и Вятки) // Костомаров Н.И. Собр. соч. СПб., 1904. Кн. 3.

Беляев И.Д. История Новгорода Великого от древнейших времен до его падения // Беляев И.Д. Рассказы из русской истории. М., 1864. Кн. 2.

Зубрицкий Д. История древнего Галичско-русского княжества. Львов, 1855. Ч. 3.

Шараневич И. История Галицко-Володимерской Руси. Львов, 1863.

Дашкевич Н. Княжение Даниила Галицкого. Киев, 1873.

Андрияшев А.М. Очерк истории Волынской земли до конца XIV ст. Киев, 1887.

Иванов П.А. Исторические судьбы Волынской земли с древнейших времен до конца XIV ст. Одесса, 1895.

Иловайский Д.И. Исторгся Рязанского княжества. М., 1858.

Корсаков Д.А. Меря и Ростовское княжество: Очерки из истории Ростово-Суздальской земли. Казань, 1872.

Экземплярский А.В. Великие и удельные князья Северной Руси в татарский период. СПб., 1889–1881. Т. 1–2.

Голубовский И.В. История Северской земли до половины XIV столетия. Киев, 1881.

Багалей Д. История Северской земли до половины XIV столетия. Киев, 1882.

Зотов Р.В. О черниговских князьях по Любецкому синодику и о Черниговском княжестве в татарское время. СПб., 1892.

Грушевский М.С. Очерк истории Киевской земли от смерти Ярослава до конца XIV столетия. Киев, 1891.

Голубовский П.В. История Смоленской земли до начала XV века. Киев, 1891.

Данилевич В.Е. Очерк истории Полоцкой земли до конца XIV столетия. Киев, 1896.

Ляскоронский В. История Переяславской земли с древнейших времен до половины XIII столетия. Киев, 1897.

Грушевский А.С. Очерк истории Турово-Пинского княжества. Пинское полесье. Исторические очерки. Ч. 1. Киев, 1901.

См.: Карамзин Н.М. История государства Российского. М., 1992. Кн. 1. Т. 4.; Соловьев С.М. Соч. Кн. 2. История России с древнейших времен. М., 1988. Т. 3; Ключевский В.О. Соч. Т. 1. Курс русской истории. М., 1987. Ч. 1; Т. 2. Курс русской истории. М., 1988. Ч. 2; Платонов С.Ф. Лекции по русской истории. СПб, 1913. Ч. 1.

Пресняков А.Е. Образование Великорусского государства. Очерки по истории XIII–XV столетий. Пг., 1918.

Грушевский М.С. Історія Украіни — Руси. Київ, 1905. Т. 2, 3; Київ — Львів, 1907. Т. 4. История южных русских земель после нашествия рассматривается также в курсе лекций А.Е. Преснякова «Западная Русь и Литовско-Русское государство», но подробно автор освещает лишь политическое развитие Галицко-Волынского княжества (Пресняков А.Е. Лекции по русской истории. М., 1939. Т. 2. Вып. 1).

Монгайт А.Л. Рязанская земля. М., 1961; Алексеев Л.В. Полоцкая земля (очерки по истории Северной Белорусии в IX–XIII вв.). М., 1966; он же. Смоленская земля в IX–XIII вв. М., 1980; Древнерусские княжества X–XIII вв. М., 1975 (статьи: П.П. Толочко — о Киевской земле. А.К. Зайцева — о Черниговской, М.П. Кучеры — о Переяславской, А.В. Кузы — о Новгородской, В.В. Седова — о Смоленской, Л.В. Алексеева — о Полоцкой); Толочко П.П. Киев и Киевская земля в эпоху феодальной раздробленности XII–XIII веков. Киев, 1980; Лимонов Ю.А. Владимиро-Суздальская Русь: Очерки социально-политической истории. Л., 1987.

Любавский М.К. Образование основной государственной территории великорусской народности. Заселение и объединение центра. Л., 1929.

Галкин В.А. Суздальская Русь. Иваново, 1939.

Кучкин В.А. Формирование государственной территории Северо-Восточной Руси в X–XIV вв. М., 1984.

Мавродин В.В. Очерки истории Левобережной Украины (с древнейших времен до второй половины XIV века). Л., 1940.

Маковский Д.П. Смоленское княжество. Смоленск, 1948.

Пашуто В.Т. Очерки по истории Галицко-Волынской Руси. М., 1950.

Софроненко К.А. Общественно-политический строй Галицко-Волынской Руси XI–XIII вв. М., 1955.

Крип'якевич І.П. Галицьке-Волинське князівство. Київ, 1984.

Котляр Н.Ф. Формирование территории и возникновение городов Галицко-Волынской Руси IX–XIII вв. Киев, 1985.

Янин В.Л. Новгородские посадники. М., 1962.

Кузьмин А.Г. Рязанское летописание. М., 1965.

Ивакин Г.Ю. Киев в XIII–XV веках. Киев, 1982.

Шабульдо Ф.М. Земли Юго-Западной Руси в составе Великого княжества Литовского. Киев, 1957.

Рыбаков Б.А. Киевская Русь и русские княжества XII–XIII веков. М., 1982; Толочко П.П. Древняя Русь. Очерки социально-политической истории. Киев, 1987; Пашуто В.Т. Внешняя политика Древней Руси. М., 1968.

Черепнин Л.В. Образование русского централизованного государства в XIV–XV веках. М., 1960.

Греков И.Б. Очерки по истории международных отношений Восточной Европы XIV–XVI вв. М., 1963. С. 13–78; он же. Восточная Европа и упадок Золотой Орды. М., 1975. С. 13–236.

Пашуто В.Т., Флоря Б.Н., Хорошкевич А.Л. Древнерусское наследие и исторические судьбы восточного славянства. М., 1982.

Отдельно от Северной Руси и кратко рассматривается история этих регионов и в обобщающих коллективных трудах по истории России (Очерки истории СССР. Период феодализма. IX–XV вв. М., 1953. Ч. 2. XIV–XV вв.; История СССР с древнейших времен до наших дней. М., 1966. Т. 2).

Дворниченко А.Ю. Русские земли Великого княжества Литовского. СПб., 1993.

Kuczyński S.M. Ziemie czernihowsko-siewierskie pod rządami Litwy. Warszawa, 1936.

Fennell J.L.I. The Emergence of Moscow. 1304–1359. L., 1968.

Crummey B.O. The Formation of Muscovy. 1304–1613. L.—N.Y., 1987.

Birnbaum H. Lord Novgorod the Great: Essays in the History and Culture of a Medieval City State. Berkeley — Los Angeles, 1981.

Dimnik M. Mikhail, Prince of Chernigov and Grand Prince of Kiev. 1224–1246. Toronto, 1981.

См.: Vernadsky G. The Mongols and Russia. New Haven, 1953; Fennell J.L.I. The Crisis of Medieval Russia. 1200–1304. L.—N.Y, 1983 и русское издание: Феннел Дж. Кризис средневековой Руси. 1200–1204. М., 1989 (в этой работе охвачены периоды и до и после нашествия, но середина XIII в. оказывается внутренним рубежом: если до нее рассматривается история всех русских земель, то в дальнейшем изложении речь идет только о Северо-Восточной Руси и Новгороде); Handbuch der Geschichte Russlands. Stuttgart, 1980. Bd. 1. Lfg. 8/9. Авторы последнего труда дают очерки истории Новгорода и Пскова и Галицко-Волынской Руси как представляющих отличные от Москвы пути развития (Ibid. Stuttgart, 1980. Bd. 1. Lfg. 6, 7), но не касаются истории других русских земель в период между Батыевым нашествием и их вхождением в Литовское государство; история этих земель осталась без серьезного внимания и в разделе о Великом княжестве Литовском (Ibid. Stuttgart, 1981. Bd. 1. Lfg. 10).

Северо-восточное летописание XIII столетия сохранилось главным образом в составе Лаврентьевской летописи (ПСРЛ. М., 1962. Т. 1), XIV — в составе Рогожского летописца (там же. М., 1965. Т. 15. Вып. 1), Симеоновской (там же. СПб, 1913. Т. 18) и Троицкой (Приселков М.Д. Троицкая летопись. Реконструкция текста. М.—Л., 1950) летописей. Новгородское летописание XIII–XIV вв. представлено в первую очередь Новгородской первой летописью старшего и младшего изводов (НIЛ. М.—Л., 1950). В Новгородской четвертой (ПСРЛ. Пг., 1915. Т. 4. Ч. 1. Вып. 1; Л, 1925. Т. 4. Ч. 1. Вып. 2.) и Софийской первой (Там же. СПб, 1851. Т. 5.) летописях объединен материал новгородского и северо-восточного летописания (См.: Лурье Я.С. Генеалогическая схема летописей XI–XVI вв., включенных в «Словарь книжников и книжности Древней Руси» // ТОДРЛ. Л, 1985. Т. 40. С. 193–199). Псковское летописание дошло в составе т. н. Псковской I, Псковской II и Псковской III летописей (Псковские летописи. М.—Л., 1941. Вып. 1; М.—Л., 1955. Вып. 2).

Дошла в составе Ипатьевского летописного свода (ПСРЛ. М., 1962. Т. 2).

В историографии много внимания уделялось вопросу, почему именно Москва, а не иной центр Северо-Восточной Руси, встала во главе объединения русских земель (см. об этом: Черепнин Л.В. Образование. С. 43–44, 74, 78–79, 105–106, 455–459; Зимин А.А. Витязь на распутье. Феодальная война в России XV в. М., 1991. С. 191–211). Но осталась в тени более широкая проблема: почему такой центр возник не где-нибудь, а именно в Северо-Восточной Руси.

См.: Горский А.А. Русь в конце X — начале XII в.: территориально-политическая структура («земли» и «волости») // Отечественная история. 1992. № 4.

См.: Черепнин Л.В. Исторические условия формирования русской народности до конца XV в. // Вопросы формирования русской народности и нации. М.—Л., 1958. С. 63–64; он же. К вопросу о характере и форме Древнерусского государства X — начала XIII в. // Исторические записки. М., 1972. Т. 89. С. 366–369; Толочко А.П. Князь в Древней Руси: Власть, собственность, идеология. Киев, 1992. С. 151–162. Существует точка зрения на древнерусские волости XI — начала XIII в. как самоуправляющиеся государства-общины с городами во главе — «города-государства» (Фроянов И.Я., Дворниченко А.Ю. Города-государства Древней Руси. Л., 1988). Анализ употребления термина «волость» в источниках не подкрепляет эту гипотезу. В XI — начале XII в. волость выступает как княжеское владение (Горский А.А. Русь в конце X — начале XII в. С. 155–156). Аналогичная картина наблюдается в период середины XII — первой трети XIII в.: в более чем 70 % упоминаний «волостей» они определяются по правящим в них князьям (ПСРЛ. М., 1962. Т. 1. Стб. 302, 315, 320, 329, 335, 347, 395, 413, 434–436, 442, 448; Т. 2. М., 1962. Стб. 301, 305–306, 308, 310–312, 330, 332, 337, 343, 347, 366, 372–373, 375, 378. 383, 386, 388, 396, 399, 405, 451–453, 455, 458, 460, 471, 476. 478, 486, 488, 493–494, 517, 523, 525, 533–534, 543, 549, 562, 571, 579, 592, 599, 602, 604, 614, 679, 683–686, 695–698, 700–702, 744, 746; НIЛ. М.—Л., 1950. С. 29, 43, 55, 64; Слово о палку Игореве. М.—Л., 1950. С. 23–24), при этом во многих случаях существуют прямые указания на распределение волостей как княжескую прерогативу (ПСРЛ. Т. 1. Стб. 320, 329; Т. 2. Стб. 305, 310, 312, 343, 347, 366, 372–375, 378, 399, 405, 471, 478, 488, 494, 523; 525, 533–534, 543, 571, 604, 683–686, 701, 744; НIЛ. С. 29); лишь в 24-х упоминаниях (из почти двухсот) волости определяются притяжательными прилагательными, образованными от названий их политических центров (Киевская, Черниговская, Смоленская, Новгородская и т. д.: ПСРЛ. Т. 1. Стб. 350; Т. 2. Стб. 296, 306, 311, 314, 339, 456, 492, 498, 500, 550, 561, 579, 597, 602, 614, 645, 653, 691, 693; НIЛ. С. 56, 64, 71; ДКУ. М., 1976. С. 144).

ПСРЛ. Т. 1. СТБ. 121.

Там же. Стб. 257; Т. 2. Стб. 308.

Кучкин В.А. Формирование государственной территории Северо-Восточной Руси в X–XIV вв. М., 1984. С. 67–69, 72–73.

ПСРЛ. Т. 1. Стб. 257.

См.: Рапов О.М. Княжеские владения на Руси в X — первой половине XIII в. М., 1977. С. 120–121.

ПСРЛ. Т. 1. Стб. 296, 301; Т. 2. Стб. 290.

См.: Рапов О.М. Указ. соч. С. 108–109, 114–115, 120–122.

ПСРЛ. Т. 1. Стб. 298.

Окончательно такое положение определилось после того, как старший сын Изяслава Мстислав отнял Владимир Волынский у своего дяди Владимира Мстиславича (1156 г.: ПСРЛ. Т. 2. Стб. 484–485).

По-видимому, с 50-х годов (См.: Рапов О.М. Указ. соч. С. 90–91).

См.: Пашуто В.Т. Черты политического строя Древней Руси // Древнерусское государство и его международное значение. М., 1965. С. 73–76; Рыбаков Б.А. «Слово о полку Игореве» и его современники. М., 1971. С. 154–162; Черепнин Л.В. К вопросу о характере и форме… С. 364–365; Котляр Н.Ф. Отражение в «Слове о полку Игореве» государственной структуры Руси эпохи феодальной раздробленности // Древнейшие государства на территории СССР. 1985 год. М., 1986. (Критику концепции «коллективного сюзеренитета» над Киевской землей см.: Толочко А.П. Указ. соч. С. 54–66). Заметим, что князь, занимавший киевский стол, далеко не всегда теперь был сильнейшим и старейшим в роде Рюриковичей; более того, он не всегда был даже старейшим в своей княжеской ветви: такая ситуация возникала в княжение Изяслава Мстиславича (1146–1154 гг., с перерывами), Глеба Юрьевича (1169–1171 гг.). Ингваря Ярославича (1202, 1205 гг.), Ярослава Всеволодиче (1236–1238 гг.).

О новгородских князьях и их отношениях с боярством см.: Янин В.Л. Новгородские посадники. М., 1962. С. 94–116; он же. Актовые печати Древней Руси X–XV вв. М., 1970. Т. 1. С. 91. Специфику политического строя Новгородской земли подтверждают наблюдения за применением в середине XII — первой трети XIII в. термина «волость»: при употреблении по отношению к новгородской территории (в отличие от других земель) он ни разу не сочетается с указанием на князя-владельца; речь идет только о «новгородской волости» (ПСРЛ. Т. 1. Стб. 386; Т. 2. Стб. 311, 550, 561; НIЛ. С. 56, 64, 71).

См.: Янин В.Л. «Болотовский» договор о взаимоотношениях Новгорода и Пскова в XII–XIV веках // Отечественная история. 1992. № 6. С. 8–12; письмо В.А. Бурова по поводу этой статьи и ответ В.Л. Янина // Там же. 1993. № 6.

См.: Рапов О.М. Указ. соч. С. 141, 143–146, 149, 151, 153–154, 157–158, 167.

На «общерусский» характер галицкого наследства было обращено внимание А.К Зайцевым в докладе «Внешнеполитический аспект феодальной раздробленности» на чтениях памяти В.Т. Пашуто 1988 г.

Княжеское «старейшинство» в раннесредневековой Руси передавалось от старшего брата к младшему и от младшего из братьев к старшему племяннику (старшему сыну старшего из братьев в предыдущем поколении).

См.: Гущин А.Р. Черниговские князья в XI — первой трети XIII вв.: последовательность замещения великокняжеского стала // Тезисы историко-археологического семинара «Чернигов и его округа в IX–XIII вв.» Чернигов, 1990.

ПСРЛ. Т. 1. Стб. 435.

См.: Fennell J. Last Years of Rjurik Rostislavich // Essays in honour of A.A. Zimin. Columbus (Ohio), 1985.

См.: Бережков Н.Г. Хронология русского летописания. М., 1963. С. 104.

НIЛ. С. 53. О дате см.: Бережков Н.Г. Указ. соч. С. 256–258.

НIЛ. С. 53; ПСРЛ. СПб., 1856. Т. 7. С. 118 (Воскресенская летопись).

Во время похода Ростиславичей на Киев два племянника Всеволода, Ростислав и Ярополк Ярославичи, держали Вышгород — город в Киевской земле (НIЛ. С. 53).

В 1206–1210 гг. Рюрик и Всеволод пять раз сменяли друг друга на киевском столе (см. ниже хронологический перечень киевских князей).

Зотов Р.В. О черниговских князьях по Любецкому синодику и о Черниговском княжестве в татарское время. СПб., 1892. С. 25. 45–47.

Там же. С. 21. 30–31.

Там же. С. 47–66.

НIЛ. С. 64. О дате см.: Бережков Н.Т. Указ. соч. С. 269. Слова, что Михаил приехал на помощь к Юрию «съ церниговьци», вряд ли можно считать свидетельством, что он княжил в самом Чернигове: для новгородского летописца «черниговцами» были вообще жители Черниговской земли В то же время из текста следует, что Михаил выступал как подручный князь Юрия: «поймите у мене мои шюринъ Михаила» — говорит тот новгородцам. Сомнительно, чтобы в такой роли был главный князь Черниговской земли.

НIЛ. С. 64.

Вокняжившись в Новгороде в 1226 году вторично, Михаил на следующий год также ушел в Чернигов; но на этот раз он не отказался от новгородского княжения, оставив вместо себя сына Ростислава (там же. С. 68–66).

Вопрос о княжении Мстислава в Чернигове не вполне ясен. В 1235 г. он выступил против Михаила в союзе с вторгшимися в Черниговщину Владимиром Рюриковичем Киевским и Даниилом Романовичем Волынским; Владимир и Даниил заключили мир с Мстиславом и черниговцами (ПСРЛ. Т. 2. Стб. 772): по-видимому, Мстислав по атому договору стал черниговским князем. Но затем военный успех перешел к Михаилу, он разбил противников, овладел Галичем (а киевским князем стал его союзник Изяслав: НIЛ. С. 74). Что стало после этого с Мстиславом — неизвестно. В 1236 г., во время осады Чернигова татарами, он пытается атаковать осаждающих, но судя по тексту, непосредственно в Чернигове в это время Мстислав не сидел («Слышавъ же Мьстиславъ Глѣбовичъ нападение на град иноплеменьных, приде на ны со всими вои…»: ПСРЛ. Т. 2. Стб. 782).

ПСРЛ. Т. 1. Стб. 416.

Там же. Т. 2. Стб. 741.

Там же. Стб. 780–781.

Там же. Стб. 744; Т. 1. Стб. 448: «Георгии князь Всеволодичь (великий князь владимирский Юрий — А.Г.) с сыновцы своими с Константиновичема Василием и Всеволодом ходи в помочь Михаилу Всеволодичю на Олга Курьскаго и створь миръ межи ими». Это первое известие о междоусобном конфликте в первой половине XIII столетия между черниговскими Ольговичами. Второй и последний такой случай относится к 1235 году, когда в союзе с противниками черниговского князя Михаила Всеволодича выступает его двоюродный брат Мстислав Глебович.

НIЛ. С. 280; ср. С. 71.

ПСРЛ. Т. 1. Стб. 470.

ПСРЛ. Т. 2. Стб. 720.

Приводим даты, уточненные в новейшем исследовании А.В. Шабаги (Шабага А.В. Опыт исследования Галицко-Волынской летописи методом контент-анализа. Дис… канд. ист. наук М., 1961).

ПСРЛ. Т. 2. Стб. 798–766.

Там же. Стб. 725, 728–729, 763–764, 766, 771–772. В начале XIII в. в Белзе короткое время княжил Василько Романович, позже им владели двоюродные братья Даниила и Василька Всеволод и Александр Всеволодичи.

Там же. Стб. 725, 727, 750, 753, 782–784. Луцком владели Ингварь Ярославич (двоюродный дядя Даниила), потом его брат Мстислав Ярославич, а после его смерти в 1226 г. — племянник Мстислава Ярослав Ингваревич (до 1228 г.). В 1240 г. Даниил отдал Луцк Ростиславу, сыну Михаила Черниговского (и своей сестры), но во время нашествия Батыя Ростислав бежал в Польшу.

Там же. Стб. 722. Здесь княжил при жизни своего брата Ингваря Мстислав Ярославич.

Там же. Стб. 753, 774. В 1228 г. Даниил дал Ярославу Ингваревичу вместо Луцка Перемиль, а потом Межибожье. В рассказе о событиях 1234 г. упоминается Борис Межибожский.

В НIЛ упоминается о гибели в битве на Калке 1233 г. князя Святослава Шумского (НIЛ. С. 63). Его происхождение неясно: возможно, как и упомянутый рядом Изяслав Ингваревич, он был одним из сыновей Ингваря Ярославича (ср.: Рапов О.М. Указ. соч. С. 196); в начале XIII в. Шумск входил во владения Ингваря (см.: ПСРЛ. Т. 2. Стб. 725).

Там же. Стб. 720–721, 726–730.

ПСРЛ. Т. 2. Стб. 767, 774–775, 791–792.

Пашуто В.Т. Очерки по истории Галицко-Волынской Руси. М., 1950. С. 160–151; Котляр Н.Ф. Формирование территории и возникновение городов Галицко-Волынской Руси IX–XIII вв. Киев, 1685. С. 129.

Зотов Р.В. Указ. соч. С. 156–165; Рапов О.М. Указ. соч. С. 196.

ПСРЛ. Т. 2. Стб. 775.

См. примеры употребления термина «братья» в сношениях между князьями-Рюриковичами: Франчук В.Ю. Киевская летопись. Киев, 1986. С. 159–176.

О датах правления этих князей см.: Голубовский П.В. История Смоленской земли до начала XV века. Киев, 1861. С. 176, 183, 185, 166–196; Рапов О.М. Указ. соч. С. 179–181, 192.

ПСРЛ. Т. 1. Стб. 435.

НIЛ. С. 53, 64.

Там же. С. 263.

Голубовский П.В. История Смоленской земли. С. 196–198, 299.

НIЛ. С. 72.

Смоленские грамоты XIII–XIV веков. М., 1963. С. 24.

См.: Кучкин П.А. Формирование государственной территории Северо-Восточной Руси в X–XIV вв. М., 1684. С. 68–101.

НIЛ. С. 55–57. Первый конфликт Константина с Юрием произошел еще в 1212–1213 гг. (ПСРЛ. Т. 1. Стб. 437–438; Т. 25. М.—Л., 1949. С. 109 — Московский свод конца XV в.; Летописец Переяславля Суздальского. М., 1851 С. 111–112). После 1216 г. междоусобных столкновений в Северо-Восточной Руси не была В 1226 г. Ярослав и сыновья Константина выступили было против Юрия, но дело обошлось без кровопролития, мирным соглашением (ПСРЛ. Т. 1. Стб. 451–452). Возможно, конфликт Ярослава с Юрием был связан с захватом в том же году Михаилом Черниговским новгородского стола, принадлежавшего до того Ярославу (НIЛ. С. 67–68); Михаил был братом жены Юрия и в 1225 г. в первый раз вступил на новгородский стол именно при поддержке последнего. (Там же. С. 64).

См.: Кучкин В.А. Формирование… С. 100–101.

См.: Poppe A. O tytule wielkoksiążęcym na Rusi // Przegląd historyczny. Warszawa, 1984. T. 75. Zesz. 3. S. 432–439; idem. Words that Serve the Authority: on the Title of «Grand Prince» in Kievan Rus' // Acta Poloniae Historica. Warszawa, 1989. T. 60. P. 174–184.

См.: ПСРЛ. Т. 1. Стб. 439, 441–442 (Константин Всеволодич), 444–451, 453, 456–460, 464–465 (Юрий Всеволодич), 467, 469 (Ярослав Всеволодич).

ПСРЛ. Т. 2. Стб. 741, 808. Под 1220 г. и в повести о Батыевом нашествии Ипатьевской летописи Юрий назван «великим князем» без определения «суздальский», но поскольку в тексте перед упоминанием Юрия говорится о «Суждале» (в южнорусском летописании так обозначалась тогда Северо-Восточная Русь в целом), фактически эта оговорка сохраняется: «ѣха Василко Суждалю на свадбу шурина своего ко великому князю Юрью» (Там же. Стб. 758); «Кюръ Михаилович же утече со своими людми до Суждаля и поведа великому князю Юрьеви безбожных Агарянь приходъ нашествие; то слышавъ великии князь Юрьи…» (Там же. Стб. 770).

Перечень их см.: Рапов О.М. Указ. соч. С. 126–128, 132–133.

ПСРЛ. Т. 2. Стб. 778; Т. 1. Стб. 425, 430; Летописец Переяславля Суздальского. М., 1851. С. 108.

ПСРЛ. Т. 1. Стб. 430–431; Летописец Переяславля Суздальского. С. 108–100.

Летописец Переяславля Суздальского. С. 100.

См.: Кузьмин А.Г. Рязанское летописание. М., 1065. С. 130–144.

ПСРЛ. Т. 1. Стб. 450.

Там же. Стб. 412; СПб., 1013. Т. 18. С. 30 (Симеоновская летопись).

Там же. Стб. 430–431, 450; Летописец Переяславля Суздальского. С. 108–100.

ПСРЛ. М.—Л., 1040. Т. 25. С. 116–117.

Там же. Т. 1. Стб. 451.

Там же. Стб. 430–431, 451; Т. 25. С. 116–117.

См.: Алексеев Л.В. Полоцкая земля. М., 1066. С. 282–288.

НIЛ. С. 77.

См. о них: Алексеев Л.В. Полоцкая земля. С. 252–281, Рапов О.М. Указ. соч. С. 54–65; Семянчук Г.М. Полоцкая земля у XII — першай половине XIII ст. (Змены у адміністрацыйна-палітычной і тэрытарыяльнай структурах) // Весці Акадэміі Навук Беларусі. серыя грамадскіх навук. Мінск, 1002. № 3–4.

Смоленские грамоты XIII–XIV веков. С. 24.

См. о них: Алексеев Л.В. Полоцкая земля. С. 160–173, 283–285. Существует также мнение, что князья Ерсике и Кокнесе были выходцами из местной латгальской знати (см.: Назарова Е.Л. Спорный вопрос истории Полоцкой земли в латышской историографии конца XIX — начале XX в. 11 Образование Древнерусского государства: Спорные проблемы. Чтения памяти В.Т. Пашуто. Тезисы докладов. М., 1902).

ПСРЛ. Т. 1. Стб. 420.

НIЛ. С. 63.

ПСРЛ. Т. 2. Стб. 720, 753–754.

О смене князей на киевском столе см.: ПСРЛ. Т. 1. Стб. 412, 417–421, 425–420, 432–433, 435; Т. 2. Стб. 681, 720, 746, 777, 783; НIЛ. С. 53, 74.

О дате вокняжения Мстислава Романовича в Киеве см.: Бережков Н.Г. Указ. соч. С. 256–258.

О хронологических рамках княжения Ярослава в Киеве см.: Горский А.А. Проблемы изучения «Слова о погибели Рускыя земли» // ТОДРЛ. Л., 1900. Т. 43. С. 24–32.

ПСРЛ. Т. 2. Стб. 748, 750. 770–772, 775, 829; НIЛ. С. 74.

ПСРЛ. 2-е изд. Л., 1025. Т. 5. Вып. 1. С. 210 (Софийская I летопись); 2-е изд. Пг., 1915. Т. 4. Вып. 1. С. 214 (Новгородская IV летопись); М, 1962. Т. 1. Стб. 513 (Московская Академическая летопись).

ПСРЛ. Т. 25. С. 126; Т. 18. С. 54; СПб., 1910. Т. 23. С. 74 (Ермолинская летопись); Л., 1963. Т. 28. С. 52, 210 («Летописец от 72-х язык»); М., 1965. Т. 15. Стб. 364 (Тверской сборник).

Карамзин Н.М. История государства Российского. М., 1991. Т. 2–3. С. 504, 635. Прим. 347; Арцыбашев Н.С. Повествование о России. М., 1838. Т. 1. Кн. 2. Отд. 1. С. 339; Соловьев С.М. Соч. Кн. 2. История Российская с древнейших времен. М., 1988. Т. 3–4. С. 129, 321. Прим. 264; Зубрицкий Д. Указ. соч. Ч. 3. С. 178; Шараневич И. Указ. соч. С. 92; Голубовский П.В. История Северской земли до половины XIV столетия. Киев, 1881. С. 185–188; Зотов Р.В. Указ. соч. С. 76–79; Мавродин В.В. Очерки истории Левобережной Украины (с древнейших времен до второй половины XIV века). Л., 1940. С. 287–288; Пашуто В.Т. Внешняя политика Древней Руси. М., 1968. С. 273; Dimnik M. Russian Princes and Their Identities in the First Half of the Thirteenth Century // Medieval Studies. Toronto, 1078. Vol. 40. P. 170–177; Феннел Дж. Кризис средневековой Руси. 1200–1304. М., 1989. С. 113–114, 133, 139; Котляр М.Ф. Загадковий Ізяслав з Галицько-Волинського літопису // УIЖ. 1991. № 10.

ПСРЛ. Т. 2. Стб. 723, 726.

ПСРЛ. Т. 1. Стб. 457.

М. Дымник предлагает иную расшифровку списка участников снема: Михаил и его сын Ростислав, Ростислав Мстиславич (смоленский князь; по мнению Дымника, имя второго Ростислава в тексте по ошибке пропущено), Мстислав Глебович (двоюродный брат Михаила), Ярослав Ингваревич Луцкий, Изяслав Владимирович (четвероюродный брат Михаила), полоцкий князь Ростислав Борисович (Dimnik M. Mikhail, Prince of Chernigov and Grand Prince of Kiev. 1224–1246. Toronto. 1981. p. 66–67). Однако вряд ли возможно упоминание трех князей без отчеств при том, что имена остальных даны либо с отчествами, либо с указанием княжений.

ПСРЛ. Т. 2. Стб. 766.

Известны еще два сына Мстислава Мстиславича — Василий Мстиславич, умерший в 1218 г. (НIЛ. С. 57), а также Юрий. В НIЛ упоминается о посажении в 1232 г. на псковский стол Юрия, шурина новгородского князя Ярослава Всеволодиче, сына Всеволода Большое Гнездо (НIЛ. С. 72). Ярослав, как и Даниил Романович, был женат на дочери Мстислава Мстиславича (см.: Кучкин В.Л. К биографии Александра Невского // Древнейшие государства на территории СССР. 1985 год. М., 1987). Возможно, Юрий после смерти своего дяди Давыда Мстиславича (1225 г.) наследовал княжение в Торопце, в то время как другие сыновья Мстислава Удатного находились, как и отец, в Южной Руси.

ПСРЛ. Т. 2. Стб. 747–748.

См.: Черепнин Л.В. Летописец Даниила Галицкого // Исторические записки. М., 1941. Т. 12. С. 230–232.

ПСРЛ. Т. 2. Стб. 750.

ПСРЛ. Т. 2. Стб. 770–771 («Изяслав же льсть створи… О лесть зла есть… кто в нѣи ходить, конѣць золъ прииметь. О, злѣе зла зло есть!»). По мнению А.В. Шабаги (Указ. дисс. С. 115–116), эти события имели место в 1232 г.

Вероятнее все же, что дочь Котяна была первой и единственной женой Мстислава. Во всяком случае, Анна Мстиславна, на которой около 1219 г. женился 18-летний Даниил Романович (следовательно, родилась она где-то в первые годы XIII в.), явно была дочерью от Котяновны. Даниил, по летописи, обращаясь к Котяну, называет его «отче» (там же. Стб. 753). Такое обращение не может носить феодально-иерархического характера, так как половецкий хан не был сюзереном волынского князя. Примечательно, что происходит это в момент, когда Котян вместе с Владимиром Рюриковичем Киевским и Михаилом Всеволодичем Черниговским пришли войной на Даниила (1229 г.), и последний обращается с просьбой о мире («Отче, измяти воину сю, прими мя в любовь себе») не к кому-нибудь из русских князей, а к половецкому хану. Это объяснимо только как обращение к старшему родственнику, деду своей жены, как бы занявшему для нее место отца (умершего годом раньше).

Там же. Стб. 772–774, НIЛ. С. 73–74.

ПСРЛ. Т. 2. Стб. 829–830.

ПСРЛ. Т. 2. Стб. 774–775.

См. примеры употребления термина «братья» в сношениях между князьями разных ветвей: Франчук В.Ю. Указ. соч. С. 162–163, 167, 169–170, 172–177, 179.

См.: Лурье Я.С. Генеалогическая схема летописей XI–XVI вв., включенных в «Словарь книжников и книжности Древней Руси» // ТОДРЛ. Л., 1985. Т. 40. С. 196.

См.: Там же. С. 196, 201.

К такому же выводу пришел А.В. Шабата (Указ. дисс. С. 55–60), не учитывая, впрочем, известия о снеме 1231 г. и полагая, что известие 1226 г. относится еще к Изяславу Владимировичу.

Этот Каменец не тождественен позднейшему Каменцу-Подольскому, согласно летописному известию 1196 г. он является городом в Волынском княжестве (ПСРЛ. Т. 2. Стб. 698); рассказ об усобице 1235 г. локализует Каменец в районе реки Хоморы, притока Случи, на границе Волыни и Киевщины (Там же. Стб. 774–775). Вероятнее всего, ему соответствует современное село Каменка на левом берегу Случи, выше устья Хоморы (См.: Dimnik M. Kamenec // Russia mediaevalis. München, 1979. Т. 4; Котляр Н.Ф. Формирование территории и возникновение городов Галицко-Волынской Руси IX–XIII вв. Киев, 1985. С. 73–74).

Dimnik M. Kamenec. P. 26–33. Мнение М. Дымника, что в рассказе Ипатьевской летописи о нашествии Батыя упоминается город «Каменец Изяславль», т. е. принадлежавший Изяславу, неверно. В тексте говорится, что Батый «приде Каменцю Изяславлю взятъ я» (ПСРЛ. Т. 2. Стб. 789), т. е. «взял их»: речь идет о двух городах, Каменце и Изяславле (выражаясь современным языком, они даны как бы «через запятую»). Город Изяславль (ныне Изяслав) расположен в верховьях р. Горыни, как раз следом за Каменцем по пути войск Батыя из Киева на Запад. Раскопки его городища показывают, что возник Изяславль во второй половине XII века (Котляр Н.Ф. Указ. соч. С. 154; Древняя Русь. Город, замок, село. М., 1985. С. 59, очевидно, он назван в честь Изяслава Мстиславича — основателя ветви волынских князей).

Шабага А.В. Указ. дисс. С. 55–60.

О смене князей на новгородском столе см.: НIЛ. С. 44, 49–51, 53–54, 58–61, 64–65, 67–68, 70, 74; ПСРЛ. Т. 1. Стб. 421–424, 434–435, 445, 448. О датировках правления князей в Новгороде см.: Янин В.Л. Актовые печати Древней Руси X–XV вв. Т. 1. С. 91.

О смене князей на галицком столе см.: ПСРЛ. Т. 2. Стб. 718–720, 723, 726, 728–729, 731–732, 736, 750, 759, 766, 771, 774, 777–778; Т. 1. Стб. 425–427; НIЛ. С. 59; Пашуто В.Т. Очерки по истории Галицко-Волынской Руси. С. 51, 192, 195–199, 201, 203–204, 206, 211, 213, 215–217; Шабага А.В. Указ. дисс. С. 35–41, 61–120.

ПСРЛ. Т. 1. Стб. 318.

Там же. Стб. 426.

Там же. Стб. 427.

Там же.

Там же. Стб. 429.

Там же.

Там же.

НIЛ. С. 53.

ПСРЛ. Т. 2. Стб. 766.

НIЛ. С. 52.

Там же. С. 57.

Тал же. С. 64.

ПСРЛ. Т. 2. Стб. 718, 719–720, 722–723.

Там же. Стб. 723.

Там же. Стб. 763–764.

Там же. Т. 1. Стб. 425–426.

Тал же. Стб. 429.

НIЛ. С. 53.

См.: Пашуто В.Т. Очерки по истории Галицко-Волынской Руси. С. 32–33, 75–76, 205, 212–215.

ПСРЛ. Т. 2. Стб. 776–777.

МЛ. С. 52.

Там же. С. 53.

Там же. С. 55.

Там же. С. 72. О происхождении Юрия см.: Кучкин В.А. К биографии Александра Невского.

ПСРЛ. Т. 1. Стб. 438 (Известия 1213 и 1215 гг.).

Там же. Стб. 450.

Тал же. Стб. 451.

Там же. Стб. 455.

Там же. Стб. 469; Т. 2. Стб. 781–782.

К выводу, что принадлежность к какой-либо ветви не предопределяла позиции князя в военном конфликте, пришел в результате своего исследования причин походов южнорусских князей первой трети XIII в. А.В. Шабага (Шабага А.В. Опыт исследования Галицко-Волынской летописи методом контент-анализа. Автореф. дис… канд. ист. наук. М., 1991. С. 16–17).

ПСРЛ. Т. 1. Стб. 417–421, 425–433, 435; Т. 2. Стб. 717–719.

МЛ. С. 55–56.

ПСРЛ. Т. 2. Стб. 772–778; НIЛ. С. 73–74.

ПСРЛ. Т. 1. Стб. 777; НIЛ. С. 74. Аргументацию в пользу того, что Ярослав занял Киев по соглашению с Даниилом и Владимиром, см: Горский А.А. Проблемы изучения «Слова о погибели Рускыя земли». С. 29–30.

ПСРЛ. Т. 2. Стб. 750.

Опускаем войны Даниила за Галич с венграми (первая половина 30-х гг.; см. об этом: Пашуто В.Т. Очерки. С. 211–215) и его «внутриволынскую» борьбу с Александром Белзским. Даты событий, описываемых в Ипатьевской летописи, уточнены по исследованию А.В. Шабаги (Указ. дисс. С. 104–120).

ПСРЛ. Т. 2. Стб. 753–754.

НIЛ. С. 17–18; Янин В.Л. Новгородские посадники. С. 137–138.

НIЛ. С. 69–70; Янин В.Л. Новгородские посадники. С. 138–139.

ПСРЛ. Т. 2. С. 766.

НIЛ. С. 71; ПСРЛ. Т. 1. Стб. 459. О дате см.: Бережков Н.Г. Указ. соч. С. 108–109.

НIЛ. С. 72–73.

Там же. С. 73–74; ПСРЛ. Т. 2. Стб. 772–774.

ПСРЛ. Т. 2. Стб. 774–777; НIЛ. С. 74.

Там же. Стб. 777; Горский А.А. Проблемы изучения «Слова о погибели Рускыя земли». С. 24–32.

ПСРЛ. Т. 2. Стб. 777–778.

Там же. Т. 1. Стб. 469; Т. 2. Стб. 782–783.

Там же. Т. 1. Стб. 469.

В Лаврентьевской летописи сообщение о походе на Каменец предшествует сообщению о походе на Смоленск, но последовательность событий в статье 6747 (1239/40) года там не точна: взятие Каменца предшествует захвату татарами Чернигова, между тем из Ипатьевской летописи очевидно, что оно произошло после бегства Михаила из Киева, а Чернигов был взят еще во время пребывания Михаила на киевском столе (Ср.: ПСРЛ. Т. 1. Стб. 469; Т. 2. Стб. 782).

Мнение, согласно которому в Ярославле, взявшем Каменец, следует видеть Ярослава Ингваревича (из волынских князей), а не Ярослава Всеволодича (Соловьев С.М. Соч. Кн. 2. История Российская с древнейших времен. Т. 3–4. С. 140, 322–323. Прим. 277), неубедительно: в Лаврентьевской летописи о взятии Каменца говорится в тех же выражениях, что об освобождении Ярославом Смоленска («Ярославъ иде… со множьством полона приведе в своя си»; «Ярослав иде… а сам со множеством полона с великою честью отиде в своя си» — ПСРЛ. Т. 1. Стб. 469). Вообще маловероятно, чтобы северо-восточная летопись уделила внимание акции мелкого южнорусского князя, тем более никак не отличив его от своего верховного правителя (ср.: Dimnik M. Kamenec. P. 26). Неубедительно также предположение М. Дымника, что Михаил ездил в Каменец (к князю Изяславу) «в гости» (еще до взятия Чернигова татарами) и вернулся после этого в Киев (Dimnik M. Mikhail… P. 83). В Ипатьевской летописи ясно говорится, что Каменец был взят Ярославом после того, как Михаил бежал из Киева в Венгрию (ПСРЛ. Т. 2. Стб. 782); это была погоня.

ПСРЛ. Т. 2. Стб. 782.

Там же. Стб. 791–794, 797, 800–805; Пашуто В.Т. Очерки… С. 230–234.

ПСРЛ. Т. 2. Стб. 829–830.

Исключение — княжение Святослава Игоревича на Волыни в 1206–1207 гг.

Здесь исключениями являются борьба Игоревичей за Галич в 1208–1211 гг. и Изяслава Мстиславича против Владимира Рюриковича в 1234–1235 гг.

ПСРЛ. Т. 1. Стб. 427.

См.: Насонов А.Н. Монголы и Русь (история татарской политики на Руси) М.—Л., 1940. С. 10–23, 34–35; Греков Б.Д., Якубовский А.Ю. Золотая Орда и ее падение. М.—Л., 1950. С. 218–232; Хорошкевич А.Л. Изменение форм государственной эксплуатации на Руси в середине XIII в. // Общее и особенное в развитии феодализма в России и Молдавии. Проблемы феодальной государственной собственности и государственной эксплуатации (ранний и развитой феодализм). М., 1988.

Аргументацию в пользу того, что зависимость от Орды распространялась на все древнерусские территории, см.: Греков И.В. Восточная Европа и упадок Золотой Орды. М., 1975. С. 26–33; Флоря Б.Н. Литва и Русь перед битвой на Куликовом поле // Куликовская битва. М., 1980. С. 145–148.

См: Насонов А.Н. Монголы и Русь. С. 11–14, 28–31, 50–51; Егоров В.Л. Историческая география Золотой Орды в XIII–XIV вв. М., 1985. С. 158–160.

Насонов А.Н. Монголы и Русь. С. 10–16, 77–78; Хорошкевич А.Л. Указ. соч., Кучкин В.А. Русь под игом: как это было? М., 1991. С. 18–25.

Ср. Толочко А.П. Указ. соч. С. 189–191.

ПСРЛ. М., 1962. Т. 2. Стб. 741.

См.: Горский А.А. Проблемы изучения «Слова о погибели Рускыя земли» // ТОДРЛ. Л., 1990. Т. 43. С. 23–32.

ПСРЛ. Т. 2. Стб. 782, 785, 789.

Там же. М., 1962. Т. 1. Стб. 470: «Батыи же почти Ярослава великого честью и мужи его и отпусти и рече ему "Ярославе, буди ты старѣи всѣм князем в Русском языцѣ"».

Там же. Т. 2. Стб. 806.

Там же. Т. 1. Стб. 471; Т. 2. Стб. 808. Путешествия в восточные страны Плано Карпини и Рубрука. М., 1957. С. 34, 77.

ПСРЛ. Т. 1. Стб. 472.

Там же. Стб. 472–473, НIЛ. М.—Л., 1950. С. 80.

Утверждение С.А. Беляевой, что Александр, в отличие от отца, никого в Киев не послал (Беляева С.А. Южнорусские земли во второй половине XIII–XIV вв. Киев, 1982. С. 36) неточно; на этот счет нет известий, но это не значит, что Александрова наместника в Киеве не было — ведь и о наместничестве Дмитра Ейковича мы узнаем не из северо-восточного летописания а из галицко-волынского, и сообщение о нем носит там попутный характер (в связи с проездом через Киев в Орду Даниила Романовича). Предположение Д.Н. Александрова, что около 1250 г. Киевом овладел Даниил Романович, т. к под этим годом в Ипатьевской летописи говорится о его княжении в Киеве (Александров Д.Н. Южнорусские земли (Киевское и Черниговское княжества) во второй половине XIII — начале XIV столетия // Проблемы политической истории и историографии М., 1994. С. 63–64), ошибочно; статья, помеченная в Ипатьевском списке 6758 годом, повествует о событиях 1245 г. (неверная дата появилась при составлении Ипатьевского списка в начале XV в., первоначально Галицкая летопись не имела хронологической сетки, см. Грушевский М.С. Хронольогія подій Галицько-Волиньскої літописи // Записки наукового товариства ім. Шевченка. Львів, 1991. Т. 41), а фраза «Данилови Романовичю, князю бывшу велику, обладавшу Рускою землею, Кыевомъ и Володимеромъ и Галичемь» (ПСРЛ. Т. 2. Стб. 808) имеет в виду княжение Даниила в Киеве до Батыева нашествия, в 1240 г.

ПСРЛ. Т. 1. Стб. 473.

ПСРЛ. Спб., 1843. Т. 2. С. 344.

Историко-статистическое описание Черниговской епархии. Чернигов, 1874. Кн. 5. С. 43.

См.: Зотов Р.В. О черниговских князьях по Любецкому синодику и о Черниговском княжестве в татарское время. СПб., 1892. С. 115–118.

ПСРЛ. М., 1975. Т. 32. С. 37–39, 137, 211–212; М., 1980. Т. 35. С. 95–96, 152–153, 180, 200–201, 221.

Грушевский М.С. Очерк истории Киевской земли от смерти Ярослава до конца XIV столетия. Киев, 1891. С. 472–492; Ивакин Г.Ю. Киев в XIII–XIV веках. Киев, 1982. С. 24–27. Предположение В.И. Ставиского о приобретении прав на киевское княжение в первой четверти XIV века вначале галицко-волынскими князьями, затем (в 1314–1315 гг.) Михаилом Ярославичем Тверским, и в 1324 г. — Иваном Даниловичем Калитой (Ставиский В.И. Киевское княжение в политике Золотой Орды (первая четверть XIV в.) // Внешняя политика Древней Руси. Юбилейные чтения, посвящ. 70-летию со дня рождения чл.-корр. АН СССР В.Т. Пашуто. М., 1988. С. 97–99) пока не подкреплено серьезной аргументацией.

ПСРЛ. Т. 1. Стб. 485 под 6808 г. ультрамартовским; о дате см.: Бережков Н.Г. Хронология русского летописания. М., 1963. С. 122. Номинально Киев продолжал считаться центром митрополии, но фактически митрополиты с 1299 г. пребывали в основном во Владимире, а с 30-х гг. XIV в. — в Москве (см.: Голубинский Е.Е. История русской церкви. М., 1900. Т. 2. С. 94–96, 133–143).

НIЛ. С. 343–344; ПСРЛ. Т. 4. Ч. 1. Вып. 1. С. 263–265; СПб, 1851. Т. 5. С. 219 (Софийская I летопись).

Шабульдо Ф.М. Земли Юго-Западной Руси в составе Великого княжества Литовского. Киев, 1987.

Неясна и личность князя Федора. В нем предполагали князя из ветви Ольговичей, литовского князя — брата Гедимина, отожествляли с князем Федором Святославичем, упоминаемым в НIЛ под 1326 г (См.: Зотов Р.В. Указ. соч. С. 115, 118–120, 207, 296; Ивакин Г.Ю. Указ. соч. С. 24, Шабульдо Ф.М. Указ. соч. С. 29). Последнее наименее вероятно: Федор Святославич упоминается в 1314–1315 гг. как князь ржевский, а в 40-е годы как князь вяземский и дорогобужский; т. е. владения этого князя были расположены в восточной части Смоленской земли (см.: Горский А.А. Политическая борьба на Руси в начале XIV века и московско-ордынские отношения // Russia mediaevalis. München, 1992. T. VII, 1. S. 101–102, 105, 108–109).

Ивакин Г.Ю. Указ. соч. С. 30–31; Шабульдо Ф.М. Указ. соч. С. 57–60. Согласно Густынской летописи, Ольгерд сместил с киевского стола того же князя Федора (ПСРЛ. СПб, 1843. Т. 2. С. 350).

ПСРЛ. Т. 2. Стб. 930.

Там же. Т. 1. Стб. 471; Т. 2. Стб. 808.

Зотов Р.В. Указ. соч. С. 80, 195–196.

О судьбе Ростислава см.: Hosch E. Russische Fürsten im Donauraum des 13. Jahrhundert // Münchner Zeitschrift für Balkankunde. München, 1979. Bd. 2.

Зотов Р.В. Указ. соч. С. 196, 201.

РИИР. М., 1977. Вып. 2. С. 19, 41–43, 112–113; Зотов Р.В. Указ. соч. С. 190–192, 209; Кучкин В.А. Русские княжества и земли перед Куликовской битвой // Куликовская битва. М., 1980. С. 50–51.

РИИР. Вып. 2. С. 42–43, 112–113, Зотов Р.В. Указ. соч. С. 190–191, 208, 210; Кучкин В.А. Русские княжества. С. 50.

ПСРЛ. Т. 1. Стб. 481–482, Т. 18. С. 79–81; Приселков М.Д. Троицкая летопись. М.—Л., 1950. С. 340–343; Зотов Р.В. Указ. соч. С. 111–112, 198–201.

Первое упоминание относится к 1263 г. (ПСРЛ. Т. 2. Стб. 860).

Зотов Р.В. Указ. соч. С. 26, 82–86, 191, 196–198.

Известно, что у Романа было четыре дочери и он поддерживал в 70-е годы союзнические отношения с Глебом (ПСРЛ. Т. 2. Стб. 862, 872–874). Все брянские князья из смоленской ветви были потомками Глеба Ростиславича; косвенно в пользу предположения, что Роман являлся дедом его сыновей, может свидетельствовать то, что один из них получил имя Роман.

Михаил (упоминается один раз в Ипатьевской летописи: там же. Стб. 862), по-видимому, умер раньше отца, поскольку брянский стол наследовал Олег; но можно полагать, что потомство он оставил, т. к. согласно родословным книгам, от Романа Михайловича вели свой род князья Осовецкие (РИИР. Вып. 2. С. 112; Зотов Р.В. Указ. соч. С. 85–86).

ПСРЛ. Т. 1. Стб. 482. Предположение, что князь «Роман Брянский», ходивший на Смоленск в 1285 г., — не Роман Михайлович, а Роман Глебович, сын Глеба Ростиславича Смоленского (Голубовский П.В. История Смоленской земли до начала XV века. Киев, 1891. С. 187; Маковский Д.П. Смоленское княжество. Смоленск, 1948. С. 178–179; Дворниченко А.Ю. Русские земли Великого княжества Литовского. СПб., 1993. С. 87; Аверьянов К.А. Московское княжество Ивана Калиты. Присоединение Коломны. Приобретение Можайска. М., 1994. С. 33–34) безосновательно: факт княжения в Брянске в 30–40-е годы XIV в. сына Романа Глебовича Дмитрия не может служить аргументом в пользу того, что и его отец был брянским князем, т. к. порядок занятия брянского стола не основывался на отчинном праве (см. ниже).

См.: Насонов А.Н. Монголы и Русь. С. 69–80.

ПСРЛ. Пг., 1915. Т. 4. Ч. 1. Вып. 1. С. 246.

Эти контакты выражались в поездках князей — вассалов Ногая к своему сюзерену, отправке в его Орду дани, приходе в Северо-Восточную Русь войск от Ногая для поддержки его союзников в борьбе с вассалами сарайского хана (См.: Насонов А.Н. Монголы и Русь. С. 70–78).

ПСРЛ. Т. 1. Стб. 485; НIЛ. С. 344.

ПСРЛ. Т. 1. Стб. 481–482; Т. 18. С. 79–81; Приселков М.Д. Троицкая летопись. С. 340–343.

Грамоты, касающиеся до сношений Северо-Западной России с Ригою и Готским берегом в XII, XIII и XIV веке. СПб., 1857. № 3; РЛА. СПб., 1868. С. 18. № 34.

Недавно было высказано мнение, что Брянское княжество не переходило к смоленским князьям и в нем продолжали княжить Ольговичи (Александров Д.Н. Указ. соч. С. 98–104). Однако предполагать, что наместником Федора в Смоленске был Ольгович, невозможно: со стороны смоленского князя это означало бы передачу столицы княжества в руки представителя чужой ветви (при этом правителя сильнейшего из княжеств Черниговской земли), со стороны брянского князя — признание своей зависимости от Федора Ростиславича (для чего никаких оснований не было). Известно, что Федор практиковал наместничество в Смоленске своих младших родственников. В 1284 г. его наместником был племянник — Андрей Михайлович (Смоленские грамоты XIII–XIV веков М., 1963 С. 66). Брянские князья первой половины XIV в легко вписываются в генеалогию смоленской ветви, но не черниговской. Д.Н. Александров видит в упоминаемых под 1309–1310 гг. Святославе Глебовиче и Василии Александровиче правнуков Олега Романовича (Александров Д.Н. Указ. соч. С. 97–98, 102–103). Но если учесть, что отец Олега Роман Михайлович родился не ранее 1228 г. (постриги его старшего брата Ростислава состоялись в 1230 г.: НIЛ. С. 699, а этот обряд совершался в трехлетием возрасте), то станет очевидно, что у Олега в 1309–1310 гг. не могло быть взрослых правнуков.

ПСРЛ. СПб., 1913. Т. 18. С. 82–83, под 6801 г. мартовским и 6805 г. ультрамартовским.

Зотов Р.В. Указ. соч. С. 26–27.

ДДГ. М.—Л., 1950. № 6. С. 22; Зотов Р.В. Указ. соч. С. 211–212; Флоря Б.Н. Борьба московских князей за смоленские и черниговские земли во второй половине XIV в. // Проблемы исторической географии России. М., 1982. Вып. 1. С. 71–72. О дате грамоты см.: Кучкин В.А. Русские княжества… С. 89–91.

ПСРЛ. Т. 15. Вып. 1. Стб. III; Т. 18. С. 116. В данном случае Роман Михайлович назван «брянским» по своему бывшему княжению, т. к. в это время в Брянске княжил сын Ольгерда Дмитрий (см.: ДДГ. № 6. С. 22).

НIЛ. С. 397; ПСРЛ. Т. 15. Вып. 1. Стб. 176; Т. 15. Стб. 471.

Древняя российская вивлиофика. М., 1788. Ч. VI. С. 447. Поскольку о Романе Михайловиче в синодике говорится как об «умершем нужною смертию», это явно князь, убитый в 1401 г., а не его двойной тезка XIII века.

Зотов Р.В. Указ. соч. С. 25, 90, 95–96, 203, 207–208.

Александров Д.Н. Южнорусские земли… С. 103–104.

Последний раз он упомянут под 1285 г. (ПСРЛ. Т. 1. Стб. 482).

Не исключено, что это было связано с инициативой Ольгерда, чьим вассалом в начале 60-х годов был, по-видимому, Роман Михайлович «младший» (См.: Горский А.А. Брянское княжение в политических взаимоотношениях Смоленска, Москвы и Литвы (XIV в.) // Спорные вопросы отечественной истории XI–XVIII веков. Тезисы докладов и сообщений первых чтений, посвященных памяти А.А. Зимина. М., 1990. С. 57) литовский князь мог таким образом пытаться противопоставить черниговского князя своему главному сопернику — Москве.

См.: Пашуто В.Т. Образование Литовского государства. М., 1959. С. 17, 32, 374–375.

ПСРЛ. Т. 2. Стб. 860, 861.

Флоря Б.Н. Борьба… С. 69–70.

См.: Зотов Р.В. Указ. соч. С. 125–126, 139–145, 151–152, 212–214; Шабульдо Ф.М. Указ. соч. С. 62, 64–65.

См.: Зотов Р.В. Указ. соч. С. 214–218, Любавский М.К. Областное деление и местное управление Литовско-Русского государства ко времени издания первого литовского статута. М., 1892. С. 47–56, Кучкин В.А. Русские княжества… С. 75–76, 78, 80, 91, 100; Флори Б.Н. Борьба… С. 60, 72–76.

См.: Пашуто В.Т. Очерки по истории Галицко-Волынской Руси. М., 1950. С. 230–237, 254–260, 272, 282–283.

Там же. С. 283–284; Егоров В.Л. Указ. соч. С. 186–189.

Пашуто В.Т. Очерки… С. 294, 296–298; Егоров В.Л. Указ. соч. С. 190–192, 202 Русско-татарские походы 1274 г. на Литву и 1287 г. на Польшу организовывались по инициативе князя Льва Даниловича Галицкого (Там же. С. 189–191; Пашуто В.Т. Очерки… С. 294, 296–297).

См.: Пашуто В.Т. Очерки… С. 109, 130, 290.

Грушевский М.С. Історія України — Руси. Київ, 1905. Т. 3. С. 92; Пресняков А.Е. Лекции по русской истории. М., 1939. Т. 2. С. 39.

Пашуто В.Т. Очерки… С. 289.

Крип'якевич І.П. Галицько-Волинське князівство. Київ, 1984. С. 105.

ПСРЛ. Т. 2. Стб. 870.

См.: Шабульдо Ф.М. Указ. соч. С. 9–13, 18–24.

См.: Болеслав — Юрий II, князь всей Малой Руси. СПб., 1907; Пресняков А.Е. Лекции по русской истории. М., 1939. Т. 2. Вып. 1. С. 41–43, 66–69, Шабульдо Ф.М. Указ. соч. С. 24–25, 33–50; Крип'якевич І.П. Указ. соч. С. 105–115.

ПСРЛ. Т. 2. Стб. 807, 869, 918, 928.

Там же. Стб. 932, 935; ДКУ. М., 1976. С. 168.

ПСРЛ. Т. 1. Стб. 469.

См.: Голубовский П.В. История Смоленской земли. С. 172, 176–177, 179–180, 189–192, 196, 202.

ПСРЛ. Т. 1. Стб. 485. О дате см.: Бережков Н.Г. Хронология русского летописания. М., 1963. С. 122. Отчество Андрея известно благодаря его упоминанию в грамоте Федора Ростиславича рижанам 1284 г., где он выступает (без определения «вяземский») в качестве наместника Федора в Смоленске (Смоленские грамоты XIII–XIV вв. С. 66; Голубовский П.В. История Смоленской земли… С. 172–173).

РИИР. Вып. 2. С. 165, 169. До него в Вязьме, возможно, княжили его отец Святослав Глебович и брат Глеб Святославич (см.: Горский А.А. Политическая борьба… С. 105).

РИБ. 2-е изд. СПб., 1908. Т. 6. Приложение. Стб. 137–140, 147–148.

ПСРЛ. Т. 15. Вып. 1. Стб. 110. «Смоленским» здесь Иван назван по принадлежности к смоленскому княжескому дому.

РИИР. Вып. 2. С. 26–27.

Смоленские грамоты XIII–XIV вв. С. 74.

Сам Иван Васильевич погиб в предшествовавшей договору битве смольнян с литовцами под Мстиславлем (ПСРЛ. Т. 15. Вып. 1. Стб. 153; Л., 1925. Т. 4. Ч. 1 Вып. 1. С. 343–344). П.В. Голубовский считал Михаила Ивановича сыном Ивана Александровича (Голубовский П.В. История Смоленской земли. С. 182), а Н.А. Баумгартен — потомком Андрея Михайловича (исходя из априорного представления, что в Вяземском княжестве могли править только представители линии Михайловичей, см.: Baumgarten N. Généalogies des branches régnants des Rurikides du XIIIe au XVIe siècle. Roma, 1934. Table XVII. P. 102–103). При этом П.В. Голубовский не учел письма Ольгерда патриарху, а Н.А. Баумгартен — сведений родословных книг, из-за этого первый не считал Ивана Васильевича вяземским князем, а второй не считал Ивана Вяземского сыном Василия Ивановича.

ПСРЛ. Т. 18. С. 150; Т. 4. Ч. 1. Вып. 2. Стб. 394–395; Голубовский П.В. История Смоленской земли. С. 172, 181. Под 1404 и 1406 гг. упоминается князь Семен Мстиславич Вяземский (в первом случае — с братом Владимиром), ушедший из Смоленской земли вместе с князем Юрием Святославичем после взятия Смоленска Витовтом (ПСРЛ. Т. 4. Ч. 1. Вып. 2. С. 395, 404). Княжил ли он в собственно Вязьме и если княжил, то когда — остается неясным, неизвестно и происхождение Семена и Владимира Мстиславичей. Возможно, на последнем этапе своего существования Вяземское княжество находилось в совместном владении нескольких князей.

Генеалогия вяземских князей, содержащаяся в Патриаршей редакции родословных книг (60–70-е гг. XVI в., см.: Бычкова М.Е. Родословные книги XVI–XVII вв. М., 1975. С. 59, 65–84, 185, 191) недостоверна: в ней упоминаются лица, носящие те же имена, что и вяземские князья конца XIII — начала XV в. — Андрей, Федор, Иван, Михаил, Александр, но данные об их происхождении не совпадают с тем, что известно из более ранних редакций родословных (Федор Святославич) либо определяется в результате анализа источников, современных эпохе существования Вяземского княжества.

См.: Горский А.А. Политическая борьба… S. 94–106. Утверждение А.Ю. Дворниченко, что Дмитрий Романович впервые княжил в Брянске еще до Василия Александровича и был выведен оттуда смоленским князем Александром Глебовичем, посадившим вместо него своего сына (Дворниченко А.Ю. Русские земли Великого княжества Литовского. СПб., 1993. С. 88), не имеет опоры в источниках. Также безосновательно предположение К.А. Аверьянова, что в начале XIV в. Брянск находился в совместном владении трех князей: Романа и Святослава Глебовичей и Василия Александровича (Аверьянов К.А. Указ. соч. С. 37). Источники говорят о борьбе Василия и Святослава за брянский стол, а не о совместном владении им; о княжении в Брянске Романа Глебовича, как сказано выше, сведений вообще нет.

ПСРЛ. Т. 15. Вып. 1. Стб. 65; Голубовский П.В. История Смоленской земли. С. 174.

РИИР. Вып. 2. С. 27, 101; Экземплярский А.В. Великие и удельные князья Северной Руси в татарский период. СПб., 1891. Т. 2. С. 74–75.

Торский А.А. О времени присоединения Можайска к Московскому княжеству // Восточная Европа в древности и средневековье. Спорные проблемы истории. Чтения памяти В.Т. Пашуто. Тезисы докладов. М., 1993.

НIЛ. С. 94–95; ПСРЛ. Т. 15. Вып. 1. Стб. 36.

См.: Горский А.А. Политическая борьба… С. 101–102, 104, 109. В.А. Кучкин считает, что Ржева в начале XIV в. потеряла значение центра удела, вернувшись под непосредственную власть смоленских князей (Кучкин В.А. К изучению процесса централизации в Восточной Европе (Ржева и ее волости в XIV–XV вв.) // История СССР. 1984. № 6. С. 149–150). Однако факт наместничества Федора в Новгороде не означает, что он не княжил в это время реально в Ржеве (тем более, что Ржевское княжество, занимая северо-восточную часть Смоленской земли, граничило с новгородской территорией). В 1335 г. Иван Калита воевал Осечен и Рясну — городки ржевского удела, захваченные перед этим Литвой (НIЛ. С. 347). Скорее всего, он действовал не в пользу смоленского князя (который примерно в это время признал сюзеренитет Литвы, см. ниже об этом), а в защиту князя, владевшего Ржевои — бывшего подручника его покойного брата Юрия и будущего тестя его сына Семена Федора Святославича. Поэтому полагаем, что лишился Федор Ржевы только в 40-е годы XIV века. Упоминаемый под 1363 г. (без княжеского титула) на московской службе Иван Ржевский (ПСРЛ. Т. 4. Ч. 1. Вып. 1. С. 290) уже не является ржевским князем: в конце 50-х годов Ржева перешла под власть Литвы (Кучкин В.А. К изучению… С. 151–152).

ПСРЛ. Т. 15. Вып. 1. Стб. 52; Приселков М.Д. Троицкая летопись. С. 431, РИИР. Вып.% С. 40, 165.

ПСРЛ. Т. 15. Вып. 1. Стб. 94.

РИИР. Вып. 2. С. 40, 165; Голубовский П.В. История Смоленской земли… С. 201–202 и родословная таблица; Веселовский С.Б. Исследования по истории класса служилых землевладельцев. М., 1969. С. 363.

Можно лишь допустить, что им выделялись незначительные княжения, о которых не сохранилось известий в источниках.

Смоленские грамоты. С. 69. Предшественник Ивана Александр Глебович «великим» не именуется ни в летописи, ни в его грамоте рижанам (там же. С. 67). Федор Ростиславич несколько раз назван «великим» (в письме к нему рижского архиепископа и на печатях: Грамоты, касающиеся до сношений Северо-Западной России с Ригою и Готским берегом в XII, XIII и XIV веках СПб, 1857. № 3; РЛА. С. 18. № 34; Смоленские грамоты. С. 53, 63, 66), но он не обозначается так ни в текстах двух своих грамот (Смоленские грамоты. С. 62–63, 66), ни в летописных известиях.

ДДГ. № 6, 9. С. 22, 26; ПСРЛ. Т. 15. Вып. 1. Стб. 152.

Смоленские грамоты. С. 72.

ПСРЛ. Т. 1. Стб. 469.

НIЛ. С. 88–89; о дате см.: Янин В.Л. Указ. соч. С. 156.

НIЛ. С. 327–328.

Утверждение А.Ю. Дворниченко, что Роман в 1293 г. (правильно — 1294 г., см.: Бережков Н.Г. Указ. соч. С. 290) был в Новгороде на княжении (Дворниченко А.Ю. Указ. соч. С. 87) ошибочно: новгородским князем являлся Андрей Александрович (НIЛ. С. 327).

НIЛ. С. 93.

См.: ПСРЛ. Т. 1. Стб. 447–448 (набег 1225 г.), 469 (1239 г.), НIЛ. С. 82 (набег 1258 г.). Пашуто В.Т. Образование Литовского государства. С. 44.

Смоленские грамоты. С. 69–70 (грамота Ивана Александровича рижанам, о ее датировке см.: Усачев Н.Н. К оценке западных внешнеторговых связей Смоленска в XII–XIV вв. // Международные связи России до XVII в. М., 1961. С. 223).

См.: Флоря Б.Н. Борьба московских князей… С. 62–65.

ПСРЛ. Т. 15. Стб. 65, 68; Кучкин В.А. Русские княжества и земли перед Куликовской битвой. С. 49.

См.: Флоря Б.Н. Борьба… С. 69–70.

ПСРЛ. Т. 15. Стб. 78–79.

См.: Кучкин В.А. Русские княжества… С. 73–77, 80–81, 89–91.

См.: Флоря Б.Н. Борьба… С. 73–74.

ПСРЛ. Т. 15. Вып. 1. Стб. 113.

Там же. Стб. 152–155; Т. 5. С. 239–241, Т. 4. Ч. 1. Вып. 2. С. 343–344. Полоцкие грамоты. М., 1980. Вып. 3. С. 148–149, 157–158.

Смоленские грамоты. С. 73–74.

НIЛ. С. 387.

Там же. С. 397.

ПСРЛ. Т. 18. С. 150; Т. 4. Ч. 1. Вып. 1. С. 394–395.

Там же. Т. 18. С. 150; НIЛ. С. 398.

Там же.

ПСРЛ. Т. 1. Стб. 467.

Там же. Стб. 471.

Там же.

См.: Кучкин В.А. Формирование государственной территории Северо-Восточной Руси в X–XIV вв. М., 1984. С. 111, 118.

ПСРЛ. Т. 1. Стб. 472.

Там же. Стб. 472. Был ли тогда жив младший из Всеволодичей — Иван — неизвестно: последний раз он упомянут под 1246 г. (Там же. Стб. 471).

Там же. Стб. 473; НIЛ. С. 304.

ПСРЛ. Т. 1. Стб. 473.

Старше Ярослава был Андрей Ярославич, вернувшийся на Русь в 1257 г. и княживший в Суздале (см.: Кучкин В.А. Формирование… С. 112). Вероятно, Андрей не мог претендовать на великое княжение как провинившийся перед Ордой, но не исключено, что просто не успел включиться в борьбу: он умер в 1264 г., может быть еще до вокняжения во Владимире Ярослава (ПСРЛ. Т. 18. С. 72).

ПСРЛ. Т. 1. Стб. 483–484; Т. 18. С. 72, 74–75, 78–79, 82–83, 86.

Там же. Т. 1. Стб. 470.

Там же. Стб. 473.

Там же. Стб. 470.

Там же. Стб. 472.

См.: Кучкин В.А. Формирование… Карта на с. 123.

Там же. С. 109–125; см. также гл. 4–7.

Там же. С. 101.

О перипетиях этой борьбы см.: Черепнин Л.В. Образование русского централизованного государства в XIV–XV веках. М., 1960. С. 460–498; Fennell J.L.I. The Emergence of Moscow. 1304–1354. L., 1968. P. 49–51, 60–110; Кучкин В.Д. Повести о Михаиле Тверском. М., 1974; Горский А.А. Политическая борьба…

ПСРЛ. Т. 18. С. 89.

См.: Кучкин В.А. Формирование… С. 119, 127–140, 142–143.

Там же. С. 140–142.

НIЛ. С. 80.

Там же. С. 80–81.

Там же. С. 81–83.

Янин В.Л. Новгородские посадники. М., 1962. С. 143–144.

НIЛ. С. 163; Янин B.Л. Новгородские посадники. С. 149–151, 158. Список новгородских князей, правда, составлялся в 1423 г., и в нем есть лакуны и неточности, приходящиеся как раз на конец XIII в. (См.: Янин В.Л. К вопросу о роли Синодального списка Новгородской I летописи в русском летописании XV в. // Летописи и хроники. 1980. М., 1981. С. 158–160). Но аналогичную картину рисуют сведения, содержащиеся в договорных грамотах Новгорода с великими князьями Михаилом Ярославичем (1317 г.) и Александром Михайловичем (1327 г.). Обе они перечисляют новгородских князей, начиная с Александра Невского, в связи с приобретением их боярами и служилыми людьми сел на территории Новгородской земли. При этом называются те самые князья, которые сидели на великом владимирском княжении и в том же порядке, в каком они занимали владимирский стол. В грамоте 1317 г.: Александр, Ярослав, Василий (Ярославич, брат Александра), Дмитрий (Александрович), Андрей (Александрович); в грамоте 1327 г.: Александр, Ярослав, Василий, Дмитрий, Андрей, Михаил (Ярославич), Юрий (Данилович Московский), Дмитрий (Михайлович Тверской), см.: ГВНП. М.—Л., 1949. № 12, 14. С. 24, 27. О дате договора с Александром Михайловичем см.: Янин В.Л. Новгородские акты XII–XV вв. Хронологический комментарий. М., 1991. С. 161–163.

Янин В.Л. Новгородские посадники. С. 143–144, 148–149.

Вероятно, в конце XIV в. титул «великого князя» принял и ярославский князь (см.: Кучкин В.А. Формирование… С. 288, 301).

ПСРЛ. Т. 15. Вып. 1. Стб. 48.

Насонов. А.Н. Монголы и Русь. С. 101. Критику мнения А.Н. Насонова см.: Клюг Э. Княжеств о Тверское (1247–1485 гг.). Тверь, 1994. С. 155–157.

ДДГ. № 15. С. 42. Вряд ли здесь имеется в виду владимирское великое княжение Александра 1326–1327 гг. (так считает В. Водов. Vodoff W. La titulature princière en Russie du XIe au début XVIe siècle // Jahrbücher für Geschichte Osteuropas. Wiesbaden, 1987. Bd. 35. H. 1. S. 12), поскольку оговаривается, что отношения князей с Новгородом строятся «по старине», как при прежних князьях, в том числе «при великом князѣ Александрѣ Михайловичь, как жил без великого княжения», т. е. в период, когда Александр не был великим князем владимирским. Данная формулировка повторяется в договорах с Москвой тверских князей Бориса Александровича (ок. 1456 г.) и Михаила Борисовича (1462 г.): ДДГ. № 59, 63. С. 188, 203.

ДДГ. № 15. С. 42.

АСЭИ. М., 1964. Т. 3. С. 152.

ДДГ. № 9, 15. С. 25, 28, 41, 43; ГВНП. № 15, 18. С. 29–30, 33, ПСРЛ. Т. 15. Вып. 1. Стб. 79, 81, 84–85, 87–88, 90–97, 99–101, 103–105, 109–110 и др, Т. 18 С. 107–108.

ПСРЛ. Т. 15. Вып. 1. Стб. 54.

Там же. Т. 1. Стб. 487–488; Т. 18. С. 115, 134; Т. 15. Вып. 1. Стб. 108, 110, 148–149; Орешников А.В. Русские монеты до 1547 г. М., 1896. С. 175–178. № 843–845.

Орешников А.В. Указ. соч. С. 179. № 846.

Там же. С. 183–186. № 864–867, 869, 873, 874.

РИБ. Т. 6. Приложение. Стб. 266, 278.

В докончании Дмитрия Ивановича с его двоюродным братом Серпуховским князем Владимиром Андреевичем имеется формулировка «пожалует нас богъ, наидем тобѣ, князю великому, великое (княжение)» (ДДГ. № 7. С. 23), т. е. Дмитрий, не имея, согласно тексту, в данный момент под своей властью великого княжества Владимирского, остается тем не менее великим князем Но здесь речь идет о ситуации, когда Дмитрий боролся с Михаилом Александровичем Тверским за владимирское великое княжение (около 1372 г.) и часть великокняжеских территорий оставалась за ним (см.: Кучкин В.А. Формирование… С. 253–254); поэтому именование Дмитрия великим князем могло подразумевать не только московское, но и владимирское великое княжение.

РИБ. т. 6. Стб. 147 (послание к Михаилу Ярославичу константинопольского патриарха Нифонта); Дьяконов М.А. Кто был первый великий князь «всея Руси» // Библиограф. 1889 год. СПб., 1890. № 1.; Кучкин В.А. Повести о Михаиле Тверском. С. 261; Клюг Э. Указ. соч. С. 103, 137, прим. 131.

ГВНП. № 84, 86. С. 142–143 (Иван Данилович Калита). № 16. С. 31 (Дмитрий Иванович); Орешников А.В. Материалы к русской сфрагистике // Труды Московского нумизматического общества. М., 1903. Т. 3. Вып. 1. Табл. 1, 3 (Семен Иванович), 6 (Дмитрий Иванович); ДДГ. № 2. С. 11 (Семен Иванович); ПСРЛ. Т. 15. Вып. 1. Стб. 44, 52–53, 62–63, 68 (Иван Данилович Калита, Семен Иванович, Иван Иванович, Дмитрий Иванович); Т. 18. С. 90, 93 (Иван Данилович, Дмитрий Иванович); Приселков М.Л. Троицкая летопись. С. 359, 364 (Иван Данилович, Семен Иванович); НIЛ. С. 363 (Семен Иванович).

Дьяконов М.А. Указ. соч. С. 12–17. О митрополичьих титулах см.: Кучкин В.А. Повести о Михаиле Тверском. С. 81–82.

См.: Флоря Б.Н. Исторические судьбы Руси и этническое самосознание восточных славян в XII–XV веках (К вопросу о зарождении восточнославянских народностей) // Славяноведение. 1993. № 2. С. 53–55. К примерам, приведенным Б.Н. Флорей, следует добавить еще два. В 1358 г. великий князь Иван Иванович не впустил находившегося в Рязанском княжестве ханского посла царевича Мамат-Хожу «во свою очину въ Руськую землю» (ПСРЛ. Т. 15. Вып. 1. Стб. 67; ср.: Т. 18. С. 100); под «Русской землей» имеется в виду территория, подвластная великому князю владимирскому. В 1348 г. великий князь Семен Иванович жаловался хану Джанибеку на великого князя литовского Ольгерда, что тот «съ своею братию царевъ улусъ, а князя великаго отчину, испустошилъ» (Приселков М.Д. Троицкая летопись. С. 369). Речь могла идти только о нападении Ольгерда с братьями в 1346 г. на новгородские владения (НIЛ. С. 358–359). Таким образом, вырисовывается синонимический ряд: отчина великого князя = Северо-Восточная Русь + Новгородская земля (признающая сюзеренитет великого князя) = Русская земля.

Ранее определение «всея Руси» по отношению к князю встречается всего четырежды, и всякий раз речь идет о киевском князе: ПСРЛ. Т. 2. Стб. 289 (Владимир Мономах); РИБ. Т. 6. Стб. 66 (Ростислав Мстиславич в послании константинопольского патриарха Луки Хрисоверга Андрею Боголюбскому); ПСРЛ. Т. 1. Стб. 436 (Юрий Долгорукий в сообщении о смерти его сына Всеволода Большое Гнездо); Памятники литературы Древней Руси. XIII век. М., 1981. С. 74 (Мстислав Романович в житии Авраамия Смоленского).

См.: Флоря Б.Н. Борьба московских князей… и ниже параграфы «Рязанская земля» и «Муромская земля».

См.: Кучкин В.А. Русские княжества… С. 57–62, 79–83, 98–103.

НIЛ. С. 379; ПСРЛ. Т. 4. Ч. 1. Вып. 2. С. 339.

См.: Черепнин Л.В. Образование… С. 648–650.

О подготовке Тохтамыша к войне с Тимуром в 1382–1384 гг. см.: Егоров В.Л. Указ. соч. С. 218–219.

Кучкин В.А. Формирование… С. 144, 316.

ДДГ. № 6, 9, 12. С. 22, 26–28, 34.

См.: Флоря Б.Н. Борьба московских князей…; Горский А.А. Политическая борьба…

Кучкин В.А. Формирование… С. 316–317.

Там же. С. 197–198, 206–211, 217–218, 230–231, 244–256, 262–263, 271, 283, 301–309.

Янин В.Л. Новгородские посадники. С. 165–175.

Греков И.Б. Восточная Европа и упадок Золотой Орды. М., 1975. С. 95.

О кормлениях литовских и иных служилых князей в Новгородской земле см.: Янин В.Л. Новгородская феодальная вотчина (историко-генеалогическое исследование). М., 1981. С. 213–228.

НIЛ. С. 346. Ошибочны поэтому утверждения И.Б. Грекова, что Наримант был наместником Великого княжества Литовского в Новгороде, что он заменил в Новгороде московского князя (Греков И.Б. Восточная Европа и упадок Золотой Орды. С. 44; Греков И.Б., Шахмагонов Ф.Ф. Мир истории: Русские земли в XIII–XV веках. М., 1988. С. 127).

В 1338 г. он уже в Литве и вывел из Орехового своего сына Александра (НIЛ. С. 349).

Там же. С. 375.

Там же. С. 379. Вторично он появляется в Новгороде в 1397 г. (Там же. С. 389).

Там же. С. 379. И.Б. Греков, не учитывая эти прямые указания источников, пишет, что Юрий и Патрикий были литовскими наместниками в самом Новгороде (Греков И.Б., Шахмагонов Ф.Ф. Указ. соч. С. 207, 214).

ПСРЛ. Л., 1925. Т. 4. Ч. 1. Вып. 2. С. 349; Т. 5. С. 241.

НIЛ. С. 383, 385.

Там же. С. 400.

Там же. С. 332, 335, 337, 341, 345, 351, 356, 360, 367, 369, 373; ПСРЛ. Т. 4. Ч. 1. Вып. 2. С. 347; Т. 5. С. 242. И позднее, в начале XV века, великий князь московский держит наместников в самом Новгороде (НIЛ. С. 400, 413), а Семен-Лугвень Ольгердович может иметь их только в пригородах, данных ему в кормление (Там же. С. 403).

ГВНП. № 40–44. С. 71, 73–74, 76, 79. О датах грамот см.: Янин В.Л. Новгородские акты… С. 90–95.

Вернадский В.Н. Новгород и Новгородская земля в XV в. М.—Л., 1961. С. 211–212; Янин В.Л. Новгородские посадники. С. 224–225.

Как правило, такие конфликты были вызваны великокняжескими поборами, связанными с ордынским «выходом» (См.: Янин В.Л. «Черный бор» в Новгороде XIV–XV вв. // Куликовская битва в истории и культуре нашей Родины. М., 1983).

Так было в 1354 г., когда после смерти великого князя Семена Ивановича новгородцы послали в Орду посла с просьбой передать владимирское великое княжение суздальско-нижегородскому князю Константину Васильевичу, что не было выполнено: великим князем стал Иван Иванович Московский (НIЛ. С. 363).

Там же. С. 163.

См.: Черепнин Л.В. Образование… С. 695–702.

НIЛ. С. 393. («не ялися» — чтение Академического и Толстовского списков НIЛ, в Комиссионном ошибочное «нялѣся», см.: там же, прим.).

НIЛ. С. 332, 335–338, 340–342, 344–347, 349–355, 357–358, 360, 363, 367, 369, 372–373, 375–377, 380–381, 383, 385, 389–393. Последовательное употребление определения «великий» по отношению к владимирским князьям начинается в новгородском летописании после признания в 50-е годы XIII в его сюзеренитета над Новгородом. Александр Невский, при котором укоренилась эта система отношений, «великим» еще не называется (также как его предшественники Ярослав, Юрий, Константин Всеволодичи; лишь Всеволод Большое Гнездо однажды назван «великим князем» — Там же. С. 49). Впервые так назван его преемник на великокняжеском столе Ярослав Ярославич в сообщении о его смерти (Там же. С. 89). Далее «великими князьями» называются преемники Ярослава Василий Ярославич (Там же. С. 323), Дмитрий Александрович (дважды: Там же. С. 323, 327) и Андрей Александрович (четыре раза: Там же. С. 328, 331, Андрея сменил на великокняжеском столе Михаил Тверской). В договорных грамотах Новгорода с великими князьями владимирскими, составленных от имени Новгорода, титул «великий князь» употребляется начиная с Михаила Ярославича Тверского (ГВНП. № 9, 10, 14. С. 19, 21, 27).

НIЛ. С. 341, 343, 345, 353, 358, 371, 374–375, 378, 386–388, 393–396.

Там же. С. 79. Упоминаемый под 1340 г. (там же. С. 352) в Торжке князь Михаил Давыдович (из ярославских князей) являлся наместником великого князя владимирского (часть Торжка еще с XII в. принадлежала владимирским князьям, см. Кучкин В.А. Формирование… С. 96–97, 285, 287).

См.: Кафенгауз Б.Б. Древний Псков. Очерки по истории феодальной республики. М., 1969. С. 36–71, 85–111; Псков. Очерки истории. Л., 1971. С. 14–41; Колотилова С.М. К вопросу о положении Пскова в составе Новгородской феодальной республики // История СССР. 1975. № 2; Колосова И.О. Посадничество и формирование кончанской системы в Пскове (XIV–XV вв.) // История и культура древнерусского города. М., 1989; Круглова Т.В. Церковь и духовенство в социальной структуре Псковской феодальной республики. Автореф. дис… канд. ист. наук. М., 1991. С. 7–10; Янин В.Л. «Болотовский» договор о взаимоотношениях Новгорода и Пскова в XII–XIV веках // Отечественная история. 1992. № 6.

См.: Пашуто В.Т. Образование Литовского государства. С. 385–386; Янин В.Л. «Болотовский» договор… С. 6–7.

См.: Кучкин В.Л. Формирование… С. 243–244. В договорной грамоте великого князя владимирского Михаила Ярославича с Новгородом (1317 г., о дате см.: Янин В.Л. Новгородские акты. С. 155–160) говорится, что «князь отложилъ нелюбье от Новъгорода, и отъ Пскова, и от пригородовъ» (ГВНП. № 11. С. 23). В 1318 г. псковичи вместе с новгородцами участвуют в походе нового великого князя Юрия Даниловича против Михаила. (НIЛ. С. 338).

Псковские летописи. М.—Л. Вып. 1. С. 15–16; М., 1955. Вып. 2. С. 22–23, 89–90; ГВНП. № 37. С. 66; Пашуто В.Т. Образование Литовского государства. С. 55, 60–61, 393–394.

НIЛ. С. 38, 341–343, 348; Псковские летописи. Вып. 1. С. 16–17; Вып. 2. С. 23–24, 90–92.

НIЛ. С. 354; Псковские летописи. Вып. 1. С. 18–21; Вып. 2. С. 24–25, 92–96, 98–99.

Псковские летописи. Вып. 1. С. 26; Вып. 2. С. 30–31, 109. Возможно, сюзеренитет великого князя владимирского был восстановлен ранее, при Дмитрии Донском. В пользу этого говорит формулировка, встречающаяся в псковских летописях под 1375 г.: «При велицѣм князъ Дмитреи (Дмитрии Ивановиче Московском — А.Г.) и при псковском князи Матфѣи, и при посадниць Григории Остафьевиче, псковичи заложиша 4-ю стену каменоу» (Псковские летописи. Вып. 1. С. 23; Вып. 2. С. 28–20, 105). Но позже, в 90-х годах, княживший в Пскове Иван Андреевич (внук Ольгерда), являлся, вероятно, сторонников Витовта (см.: Масленникова Н.Н. Присоединение Пскова к Русскому централизованному государству. Л, 1955. С. 51).

Иловайский Д.И. История Рязанского княжества. М., 1858 С. 125–200. Пресняков А.Е. Образование великорусского государства. Пг., 1918. С. 223 258; Кузьмин А.Г. Рязанское летописание. М., 1965. С. 184–246.

ДДГ. № 10, 19. С. 29–30, 52, 55 (московско-рязанские договоры 1381 и 1402 гг.).

Пресняков А.Е. Образование… С. 231–232.

Кузьмин А.Г. Указ. соч. С. 195.

Vodoff W. Op. cit. S. 13–14, 27.

ДДГ. № 6, 9, 10. С. 22, 28–30 (1372 и 1382 гг.); АСЭИ. Т. 3. М., 1964. С. 350, 353–354 (1371, 1390–1401 гг.); Грамоти XIV ст. Київ, 1974. С. 118. № 61 (1393 г.).

АСЭИ. Т. 3. С. 373, 510.

Срезневский И.И. Обозрение древних русских списков Кормчей. СПб, 1897. С. 48.

АСЭИ. Т. 3. С. 339–340, 507.

ДДГ. № 19, 33. С. 53, 85; АСЭИ. Т. 3. С. 348, 351.

ДДГ. № 6. С. 22; № 26. С. 68 (1402 г.).

В 1371 г. Владимир захватил рязанский стол, но ненадолго (ПСРЛ. Т. 15. Вып. 1. Стб. 99–100). В докончании 1372 г. он назван после Олега, т. е. как великий князь не рязанский, а именно пронский (о дате докончании см.: Кучкин В.А. Русские княжества… С. 89–91).

См.: Кузьмин А.Г. Указ. соч. С. 193–195, 200, 206–209, 231, 240, 242–243.

Кучкин В.А. Русские княжества… С. 51–52.

ПСРЛ. Т. 4. Ч. 1. Вып. 2. С. 347–348.

Там же. С. 373; Т. 5. С. 245; Пресняков А.Е. Образование Великорусского государства. С. 331. В договорной грамоте Василия Дмитриевича со своим двоюродным дядей Владимиром Андреевичем Серпуховским (1401–1402 гг.) «Муром с волостми» назван в числе владений великого князя (ДДГ. № 16. С. 44).

НIЛ. С. 77.

ПСРЛ. Т. 1. Стб. 469.

НIЛ. С. 73.

Возможно, и Брячислав получил Полоцк из руки Ярослава, хотя не исключено, что он княжил там еще с 1232 г., когда Святослав Мстиславич ушел из Полоцка в Смоленск.

НIЛ. С. 79.

Там же. С. 83 (1262 г.).

Там же. С. 84; ПСРЛ. Т. 2. Стб. 860–861.

Полоцкие грамоты XIII — начала XIV в. М., 1077. Вып. 1. С. 85. Был ли Гердень полоцким князем или только посредником при заключении договора, неясно (см.: там же. М., 1980. Вып. 3. С. 115–116).

Там же. Вып. 1. С. 85: «не въступатися на тую землю, што князь Костянтинъ дал местерю съ своею братьею…» Князь Константин, уступивший часть своей земли Ордену, упоминается также в папской булле 1264 г. и в орденском документе 1366 г. (LECUB. Reval, 1853. Bd. 1. № 380. S. 484–485; Abt. 1. Riga, 1873. Bd. VI. № 2884. S. 217).

Памятники литературы Древней Руси. XIII век. М., 1981. С. 464.

НIЛ. С. 83.

Полоцкие грамоты. Вып. 1. С. 3. А.Л. Хорошкевич предположила, что Изяслав — тот самый князь, о котором говорится в НIЛ под 1263 г. (НIЛ. С. 84), что «тогда Литва посадиша свои князь в Полотьска» (Полоцкие грамоты. Вып. 3. С. 122). Но это произошло после убийства Миндовга и Товтивила, то есть в правление Тройната, а Изяслав был вассалом Воишелка, захватившего власть позже и мстившего за убийство отца (Миндовга). Скорее можно предположить, что этим «своим князем» был Гердень.

«Наказание» епископа Симеона, в котором он упомянут, датируется временем до 1289 г. (когда Симеон умер, см.: ПСРЛ. Т. 18. С. 74, 81–82); по мнению В.А. Кучкина, оно было создано между 1268–1271 гг. (Кучкин В.А. Особая редакция «Наказания» Симеона Тверского // Изучение русского языка и источниковедение. М., 1969. С. 243–245).

По мнению С.В. Белецкого, в 1267–1285 гг. Полоцком владел псковский князь литовского происхождения Довмонт; но эта точка зрения основывается только на интерпретации данных «Кроники Литовской и Жмойтской» — позднего (XVI в.) источника, достоверность сведений которого сомнительна (См.: Белецкий С.В. К изучению новгородско-псковских отношений во второй половине XIII в. // Археологическое исследование Новгородской земли. Л., 1984; он же. Лично-родовой знак князя Довмонта-Тимофея // Восточная Европа в древности и средневековье. Спорные проблемы истории. Чтения памяти В.Т. Пашуто. Тезисы докладов. М., 1993).

Полоцкие грамоты. Вып. 1. С. 37; Вып. 3. С. 123–126; НIЛ. С. 98.

Грамоты, касающиеся до сношений Северо-Западной России с Ригою и Готским берегом… № 3; РЛА. С. 18. № 34.

РЛА. С. 26–28. № 49 (жалоба рижан витебскому князю)

ПСРЛ. Т. 32. М., 1975. С. 173. Родословная витебских князей, приведенная в этой приписке, фантастична, но сведения о последнем витебском князе-Рюриковиче, породнившемся с Ольгердом, по-видимому, можно считать достоверными. См. также: Там же. Т. 35. М., 1980. С. 97, 110, 115, 132, 153–154, 181, 201, 202.

НIЛ. С. 98.

ПСРЛ. Т. 45. Вып. 1. Стб. 52; Т. 18. С. 93.

Насонов А.Н. Монголы и Русь. С. 112–113.

ДДГ. № 3. С. 14. О дате грамоты см.: Кучкин В.А. К датировке завещания Симеона Гордого // Древнейшие государства на территории СССР. 1987 год. М., 1989.

Не исключено, впрочем, что оставление Иваном Друцкого княжения под натиском Литвы имело место еще до похода на Смоленск.

ПСРЛ. Т. 15. Вып. 1. Стб. 100; Т. 4. Ч. 1. Вып. 1. С. 257.

Полоцкие грамоты. Вып. 1. С. 44; Вып. 3. С. 149–150.

Обзор мнений на этот счет см.: Александров Д.Н., Володихин Д.М. Борьба за Полоцк между Русью и Литвой в XII–XV / веках. М., 1994. С. 66.

ПСРЛ. Т. 2. Стб. 776.

Там же. Стб. 831, 847, 884.

См.: Пашуто В.Т. Образование Литовского государства. С. 367, 375, 378–381, 384, 388–300, 406.

ПСРЛ. Т. 2. Стб. 856. Под 1253 г. упоминаются также (без указания имен) пинские князья, а под 1274 г. — пинские и туровские (Там же. Стб. 818, 872). Под 1247 г. назван Михаил из Пинска (Там же. Стб. 789), но из текста неясно, князь ли это.

Там же. Стб. 938.

Там же. Стб. 720, 754.

Там же. Стб. 938.

См.: Пашуто В.Т. Образование Литовского государства. С. 378, 380, 383, 388; он же. Очерки истории СССР XII–XIII вв. М., 1960. С. 202.

ПСРЛ. М., 1980. Т. 35. С. 97, 110, 115, 132, 153, 181, 202, 222. Хронологические рамки вокняжения Нариманта в Пинске определяются годами вокняжения его отца в Литве (1315 г.) и прихода Нариманта в Новгород на «пригороды» (1333 г.: НIЛ. С. 343).

Грушевский А.С. Пинское Полесье. Исторические очерки. Ч. 2. XIV–XV вв. Киев, 1903. С. 1–2.

Ляскоронский В. История Переяславской земли с древнейших времен до половины XIII столетия. Киев, 1807. С. 377; Мавродин В.В. Очерки истории Левобережной Украины (с древнейших времен до второй половины XIV века). Л., 1940. С. 299–302; Коринный Н.Н. Переяславская земля в X — первой половине XIII вв. Автореф. дис… канд. исто. наук. Киев, 1984. С. 10.

См.: Зотов Р.В. Указ. соч. С. 113–114.

Шабульдо Ф.М. Указ. соч. С. 62.

 Карамзин Н.М. История государства Российского. СПб., 1842. Кн. 2. Т. 5. С. 215–219, 221–223; Костомаров Н.И. Начало единодержавия в древней Руси // Вестник Европы. 1870. № 11. С. 53–54; № 12. С. 496, 517, 561; Беляев И.Д. Лекции по истории русского законодательства. М., 1879. С. 278–279; Покровский М.Н. Очерк истории русской культуры. М., 1913. Ч. 1. С. 186; он же. Русская история в самом сжатом очерке. М., 1920. С. 25–26; И. Р. (Трубецкой Н.С.). Наследие Чингиз-хана. Берлин, 1925. С. 8–9, 19–22, Вернадский Г.В. Монгольское иго в русской истории // Евразийский временник. Берлин, 1927. Т. 5. С. 156–159; Хара-Давон Э. Чингиз-хан как полководец и его наследие. Белград, 1929. С. 119–120, 200, 204, 226, Vernadsky G. The Mongols and Russia. New Haven, 1953. P. 5. В смягченном виде эта концепция выступает у современного исследователя Ч. Гальперина, который полагает, что московская монархия многим обязана монголо-татарам, и вместе с тем отмечает, что выросла она из местных предпосылок (Halperin Ch.J. Russia and the Golden Horde. The Mongol Impact on the Medieval Russian History. Bloomington, 1985. P. 60, 102–103, 129). В начале века сходную позицию занимал С.К. Шамбинаго (Шамбинаго С.К. Русское общество и татарское иго // Русская история в очерках и статьях. М., 1909. Т. 1).

 Так, Н.М. Карамзин считал, что татарское нашествие и иго задержали культурное развитие России (Карамзин Н.М. Указ. соч. СПб., 1816. Т. 3. С. 191). Г.В. Вернадский отмечал, что «самодержавие и крепостничество были ценой, которую русский народ заплатил за национальное выживание» (Vernadsky G. Op. cit. P. 390–391).

 Соловьев С.М. История отношений между русскими князьями Рюрикова дома. М., 1847. С. VII, 18; он же. Взгляд на установление государственного порядка в России до Петра Великого. СПб., б.г. С. 839; Кельсиев В.И. Заметки о татарском влиянии на великороссов // Гражданин. 1873. № 44–45. С. 1179, 1207; Платонов С.Ф. Лекции по русской истории. СПб., 1913. С. 107–119; Ключевский В.О. Соч. №, 1987. Т. 1. С. 336.

 Насонов А.Н. Монголы и Русь (История татарской политики на Руси). М.—Л., 1940. С. 5, 153, 160–161; Греков Б.Д., Якубовский А.Ю. Золотая Орда и ее падение. М.—Л., 1950. С. 256; Очерки истории СССР. Период феодализма. IX–XV вв. М., 1953. Ч. 1. С. 760, 766; Каргалов В.В. Внешнеполитические факторы развития феодальной Руси. М., 1967. С. 212–217; Сахаров А.М. Русь и ее культура в XIII–XV вв. // Очерки русской культуры XIII–XV веков. М., 1970. Ч. 1. С. 16–20, 26–33. В русской дореволюционной историографии сходные мнения высказывались М. Гастевым и К.Н. Бестужевым-Рюминым (Гастев М. Рассуждения о причинах, замедливших гражданскую образованность в русском государстве. М., 1852. С. 99, 112–121, 131; Бестужев-Рюмин К. Русская история. СПб., 1872. Т. 1. С. 278–279). В некоторых случаях различия между второй и третьей группами исследователей трудноуловимы. Например, Н.В. Рязановский присоединяется к точке зрения о незначительности ордынского влияния на русскую историю, но отмечает заметный деструктивный «вклад» завоевателей, тормозящий развитие страны, сближаясь тем самым с мнением, преобладавшим среди советских историков (Riasanovsky N.V. A History of Russia. New York, 1977. P. 79–83).

 ПСРЛ. Т. 1. Стб. 416–487.

 Там же Т. 18. С. 72–79, 81–83, 86–143.

 НIЛ. С. 45–90.

 Там же. С. 322–387.

 ПСРЛ. М., 1962. Т. 2. Стб. 715–938.

 Объем летописного материала за три выделенные периода — 1201–1236, 1241–1300 и после 1300 г. (до 1395 г.) — соотносится следующим образом: в северо-восточном летописании примерно как 9:5:11, новгородском 6:4:11, галицко-волынском (XIV в. нет) 3:8.

 Не учитываются упоминания городов «Черной Руси» и Болоховской земли.

 См.: Черепнин Л.В. Летописец Даниила Галицкого // Исторические записки М., 1941. Т. 12; Пашуто В.Т. Очерки по истории Галицко-Волынской Руси. М., 1950. С. 17–133.

 Сходное явление прослеживается по новгородским берестяным грамотам: упоминания городов других земель относительно часты в XII в., единичны в XIII в. и совсем отсутствуют в грамотах XIV в. (см.: Рыбина Е.А. О содержании берестяных грамот с географическими названиями // Янин В.Л., Зализняк А.А. Новгородские грамоты на бересте (из раскопок 1984–1989 гг.). М., 1993).

 Это в меньшей степени касается связей по линии церкви, которые оставались интенсивными ввиду сохранения единства Русской митрополии. Значительная часть упоминаний городов «чужих» земель в монгольский период относится именно к эпизодам церковных контактов.

 ПСРЛ. Т. 2. Стб. 805–808. Позже Даниил пытался сопротивляться татарам и вынужден был окончательно подчиниться только в конце 50-х годов (См Пашуто В.Т. Очерки по истории Галицко-Волынской Руси. С. 234–288).

 См.: Карамзин Н.М. История государства Российского. М., 1991. Т. 2–3. С. 171, 192; Ключевский В.О. Соч. М., 1987. Т. 1. С. 275–294, 318–334; Феннел Дж. Кризис средневековой Руси. М., 1989. С. 37–41, 57–58.

 На это обстоятельство обращали внимание А.Н. Насонов (Насонов А.Н. Князь и вече в Ростово-Суздальской земле (в XI-ом и первой половине XIII-го вв.) // Века. Исторический сборник. Пг., 1924. Вып. 1. С. 4–5) и М.Д. Приселков (Приселков М.Д. История русского летописания XI–XV вв Л., 1940. С. 73).

 О политической борьбе 40-х — 80-х гг. XII в. см.: Рыбаков Б.А. «Слово о полку Игореве» и его современники. М., 1971. С. 107–157.

 ПСРЛ. Т. 2. Стб. 683–689, 694–701.

 Там же. Т. 1. Стб. 412, 417–419.

 Напомним (см. гл. 1), что по времени пребывания в первой трети XIII в. на трех «общерусских» столах — киевском, новгородском и галицком — суздальские князья уступали смоленским.

 НIЛ. С. 53–56.

 Подсчитано на основе данных, приведенных А.В. Кузой в книге «Древняя Русь. Город, замок, село» (М., 1985. С. 30–31, 116, 119. Табл. 16, 19).

 Подсчитано по: Древняя Русъ Город, замок, село. С. 120–121. Табл. 20–21. Прекращение существования поселений было связано не только с татарскими походами (хотя в середине — второй половине XIII в. это была наиболее распространенная причина), но и с набегами Литвы и Ордена (для западных русских земель), междоусобными войнами и иными причинами. Сумма прекративших свое существование поселений и тех, на которых жизнь возобновилась, в некоторых случаях превышает общее количество поселений, указанное в табл. 4, т. к. А.В. Кузой в числе разрушенных учтены и поселения, возникшие во второй половине XIII в. и не обозначенные поэтому на карте укрепленных поселений середины XII — середины XIII вв.

 Не рассматриваем в данной работе экономических причин: они заслуживают специального исследования. Отметим лишь, что одним из факторов, являлось, вероятно, то, что Северо-Восточная Русь была относительно (в сравнении с другими княжествами) «молодой», недавно освоенной землей, сформировавшейся на территориях финноязычных племен мери и веси, активно заселяемых славянами с X столетия, у нее сохранялись большие возможности как для внутренней, так и для внешней (на север и северо-восток) колонизации.

 ПСРЛ. Т. 2. Стб. 789.

 Там же. Стб. 870. Возможно, часть боярства Черниговской земли осела в Галичине еще в начале XIII века, когда там правили Игоревичи. Какое-то количество черниговских бояр могло осесть и на Киевщине во время киевских княжений Всеволода Святославича и Михаила Всеволодича. Кроме того, определенный контингент должен был остаться в 40-е годы с Ростиславом Михайловичем в Венгрии.

 О боярстве как высшей категории служилой знати древнерусских князей см.: Горский А.А. Древнерусская дружина. М., 1989. С. 39–48, 79–82.

 Тезис, согласно которому «татарское нашествие привело к массовой ликвидации уделов в Черниговской земле» (Александров Д.Н. Указ. соч. С. 109), не согласуется с фактами: из семи существовавших в ее пределах в первой трети XIII в. княжений — Курского, Козельского, Путивльского, Новгород-Северского, Рыльского, Сновского, Трубчевского — с уверенностью можно предполагать исчезновение только двух последних; Курское и Рыльское княжения существовали по меньшей мере до 90-х гг. XIII в.; нет оснований полагать, что исчезли Новгород-Северское и Путивльское княжества, т. к. о южной Черниговщине практически нет известий источников. В то же время в середине — второй половине XIII в. появилось по меньшей мере шесть новых княжеств — Брянское, Карачевском Тарусско-Оболенское, Новосильское, Воргольское, Липовичское.

 Греков И.Б. Очерки по истории международных отношений Восточной Европы XIV–XVI вв. М., 1963. С. 17–18; он же. Восточная Европа и упадок Золотой Орды. М., 1975. С. 23.

 См.: Егоров В.Л. Историческая география Золотой Орды в XIII–XIV вв. М., 1985. С. 190, 202.

 В Польше ее так и расценивали, см.: Болеслав-Юрий II, князь всей Малой Руси. С. 152 (письмо польского короля Владислава Локетека Папе Иоанну XXII 1323 г.).

 Смоленск ни разу не был взят татарами. В 1333 г. к нему подступал князь Дмитрий Брянский с татарскими отрядами: конфликт окончился миром (ПСРЛ. М., 1965. Т. 15. Вып. 1. Стб. 47). В 1339 г. Смоленск осаждала рать ханского посла Товлубия с союзными войсками великого князя владимирского Ивана Даниловича Калиты, князей суздальского, ростовского, юрьевского, фоминского и Друцкого: «И стоявши рать у Смоленьска немного дней, и отступивъ поиде прочь, а города не взяша» (Там же. Стб. 52).

 ПСРЛ. Т. 4. Ч. 1. Вып. 1. С. 212; Т. 1. Стб. 511–512.

 Греков И.Б. Очерки по истории международных отношений… С. 19; он же. Восточная Европа и упадок Золотой Орды С. 24, прим.

 Это своеобразно проявилось в общественной мысли: в XIII–XIV вв. в новгородском летописании распространяются «патриотические» рефрены «местного» типа: «(умереть, пострадать, головы положить и т. д.) за святую Софию» (главный новгородский храм), причем они встречаются как в рассказах о внешних войнах, так и в повествованиях о конфликтах Новгорода с русскими князьями (См.: Горский А.Л. Представления о защите Отечества в средневековой Руси (XI–XV вв.) // Мировосприятие и самосознание русского общества (XI–XX вв). М., 1994).

 Часто встречается точка зрения, согласно которой объединительные процессы на Северо-Востоке Руси шли еще в XII — первой половине XIII в., нашествие оборвало их, а в XIV в. они «возобновляются» (Ключевский В.О. Указ. соч. Т. 1. С. 336; Пашуто В.Т., Черепнин Л.В. О периодизации истории России эпохи феодализма // Вопросы истории. 1951. № 3. С. 60; Каргалов В.В. Указ. соч. С. 215; Сахаров А.М. Образование и развитие Российского государства в XIV–XVII вв. М., 1969. С. 26–27, 29; Греков И.Б. Восточная Европа и упадок Золотой Орды С. 14–19). Новейшие исследования показывают неверность такого мнения: политические процессы, шедшие в Северо-Восточной Руси в домонгольский период, сущностно отличны от объединительных тенденций, появившихся в XIV столетии (См.: Кучкин В.А. Формирование… С. 75–103, 315–317; Милов Л.В. О специфике феодальной раздробленности на Руси // История СССР. 1986. № 2. С. 144–146).

 На важность этого фактора для усиления владимирских князей обращал внимание А.Е. Пресняков (Пресняков А.Е. Образование Великорусского государства. Очерки по истории XIII–XV столетий. Пг., 1918. С. 66, 100, 145–146).

 НIЛ. С. 39, 44.

 ПСРЛ. Т. 1. Стб. 421–423; о дате см.: Бережков Н.Г. Указ. соч. С. 88.

 ГВНП. № 1–3, 6, 7, 9–11, 14–15. С. 9–11, 15, 17, 19–21, 23, 27, 29–30.

 После Батыева нашествия и до конца XIV в. на Северо-Восточную Русь было совершено около полутора десятка крупных татарских походов (см.: Кучкин В.А. Русь под игом: как это было. М., 1991. С. 25). Таких разорений не знала Галицко-Волынская земля и тем более Смоленская. Лишь Черниговская земля подвергалась, вероятно, по крайней мере не меньшим ударам (для точного сопоставления здесь недостаточно данных).

 См.: Насонов А.Н. Монголы и Русь. М.—Л., 1940. С. 5, 8, 153.

 См.: Егоров В.Л. Историческая география Золотой Орды… С. 27.

 ПСРЛ. Т. 1. Стб. 470.

 Насонов А.Н. Монголы и Русь. С. 23–27.

 См.: Горский А.А. Проблемы изучения «Слова о погибели Рускыя земли». // ТОДРЛ. Л, 1990. Т. 43. С. 24–32.

 ПСРЛ. Т. 1. Стб. 460, 465; Т. 2. Стб. 779; НIЛ. С. 75–76.

 ПСРЛ. Т. 2. Стб. 782.

 Там же. Стб. 782, 787–788.

 Два примера, относящиеся к сильнейшим князьям: Михаил Всеволодич Черниговский принадлежал к XI колену от Рюрика, Даниил Романович Галицкий — к XII.

 См.: Насонов А.М. Монголы и Русь. С. 28–31; Сафаргалиев М.Г. Распад Золотой Орды. Саранск, 1960. С. 25–26, 39–41, 43–44.

 Путешествия в восточные страны Плано Карпини и Рубрука. М., 1957. С. 34, 77–78.

 ПСРЛ. Т. 15. Вып. 1. Стб. 48, 54.

 Было ли связано появление великокняжеского титула у смоленских, черниговских, рязанских и пронских князей с санкцией Орды, остается неясным.

Пронские великие князья, судя по московско-рязанскому договору 1402 г. (ДДГ. № 19. С. 53, 55) были независимы от рязанских великих князей.

 Формально центром митрополии оставался Киев. Лишь в 1354 г. константинопольская патриархия официально признала Владимир вторым престолом и местом пребывания главы русской церкви, но за Киевом яри этом сохранялся статус первого престола митрополита (РИБ. СПб, 1908. Т. 6. Приложение. Стб. 63–70; в историографии это патриаршее постановление часто ошибочно трактуется как перенос митрополичьей кафедры во Владимир, возможно под влиянием неточного заголовка в издании «Русской исторической библиотеки»: «Определение патриаршего собора о перенесении кафедры русской митрополии из Киева во Владимир»).

 Эти претензии поддерживались и константинопольской патриархией, заинтересованной в усилении центростремительных тенденций на Руси для поддержания единства Русской митрополии. В посланиях патриархов на Русь XIV века великие князья владимирские последовательно именуются «великими князьями всея Руси»: Там же. Т. 6. Стб. 147 (Михаил Ярославич); Приложение. Стб. 25–26 (Семен Иванович), 97–98, 115–118, 121–122 (Дмитрий Иванович), 165–166 (Иван Иванович, Дмитрий Иванович), в то время как тверские и смоленские князья — просто «великими князьями»: Там же. Т. 6, Приложение. Стб. 121–122 (Святослав Иванович Смоленский), 153–156, 161–162 (Михаил Александрович Тверской).

 Ловмяньский Х. Русско-литовские отношения в XIV–XV вв. // Феодальная Россия во всемирно-историческом процессе. М., 1972; Греков И.Б. Очерки по истории международных отношений… С. 17–21, 38–41, 56, он же. Восточная Европа и упадок Золотой Орды. С. 23–26, 45–49, 483, 484; Думин С.В. Другая Русь (Великое княжеств о Литовское и Русское). // История Отечества: люди, идеи, решения. Очерки истории России IX — начала XX в. М., 1991.

 Пашуто В.Т., Флоря Б.Н., Хорошкевич А.Л. Древнерусское наследие и исторические судьбы восточного славянства. М., 1982. С. 27–29.

 Распространенное предположение, что программа объединения всех русских земель отражена в ответе Ольгерда на предложение папы, германского императора и польского короля крестить Литву в католичество (Scriptores rerum Prussicarum. Leipzig, 1863. T. 2. P. 80), вызывает сомнение. Под «всей Русью», которая должна принадлежать литовцам после переселения Ордена «в пустыню между татарами и русскими» (которое Ольгерд предлагал в качестве условия крещения), в этом документе имеются в виду, скорее всего, восточнославянские земли, уже входившие в состав Литовского государства: великий князь старался застраховаться от претензий на них Ордена в случае, если бы его предложение было принято (см.: Ловмяньский Х. Указ. соч. С. 272). Остается неясным, насколько соответствует действительности утверждение, восходящее к Троицкой летописи начала XV века, что Витовт перед битвой с татарами на р. Ворскле 1399 г. заключил с Тохтамышем договор, согласно которому хан в обмен за помощь в восстановлении его власти в Орде должен был способствовать вокняжению Витовта в Москве (Приселков М.Д. Троицкая летопись. М.—Л., 1950. С. 450; ПСРЛ. Т. 4. Ч. 1. Вып. 2. С. 384–385; Т. 5. С. 251; Лурье Я.С. Общерусские летописи XII–XV вв. Л., 1976. С. 91, 107). Возможно, это проявление тенденциозности московского летописца в условиях московско-литовской конфронтации начала XV века.

 См.: Думин С.В. Указ. соч. С. 77–78.

 Там же. С. 84–86, 107–109.

 О политической структуре Великого княжества Литовского см.: Пашуто В.Т., Флоря Б.Н., Хорошкевич А.Л. Указ. соч. С. 71–73, 116–117; Думин С.В. Указ. соч. С. 100–101.

 См.: Черепнин Л.В. Образование… С. 562–575, Кучкин В.А. Русские княжества… С. 73–93.

 См.: Черепнин Л.В. Образование… С. 709–714.

Это могли быть объединения Северо-Восточной Руси с Новгородской и Смоленской землями, Галицко-Волынской или Черниговской с Киевской (в зависимости от того, волынские или черниговские князья взяли бы верх в борьбе за Киев).

Включение русских земель в состав Великого княжества Литовского не влекло за собой, как правило, серьезных перемен в их внутренней жизни (сохранялась значительная часть старых княжений, только князей-Рюриковичей сменили Гедиминовичи). Но с точки зрения эволюции политической структуры такое включение являлось важной вехой: происходила не просто смена русских князей литовскими, но превращение русских княжеств в составные части Литовско-Русского государства.