«Покровительственная окраска», благодаря которой выживают насекомые: одни имеют цвет листьев и стеблей, другие, живущие на коре деревьев, напоминают своей окраской кору, третьи, например некоторые бабочки со сложенными крыльями, очень похожи на сухой лист. Покровительственная окраска! Она необходима и в обществе, горе тому, кто ее не имеет.

Некоторые насекомые имеют, наоборот, очень яркую окраску. Эта окраска предупреждает птиц о несъедобности этих насекомых, ибо они имеют очень неприятную на вкус кровь («божья коровка»). Самое замечательное, что некоторые вполне съедобные насекомые маскируются при помощи яркой окраски под несъедобных. Это, однако, не всегда помогает, так как существуют птицы, которые поедают их с аппетитом.

Животным, находящимся в тех глубинах моря, куда еще проникает солнечный свет, нужны такие глаза, которые способны собирать рассеянные слабые лучи, и действительно у многих из них огромные глаза.

Это относится к великим мыслителям темных или слабо освещенных времен – у них действительно огромные глаза. Умы людей более свободных и благоприятных времен можно сравнить с обычными средними глазами, которым легче достается видение и которые не нуждаются, таким образом, в огромном развитии.

Самоопределение человека в мире посредством фантастического ореола, окружающего действительные факты и отношения. Обратное тому, что есть (и утверждается, развивается) в жизни. Это – дополнение до 2d², до полноты, кот[орая] неизбежно утрачивается в каждом «утверждении», но не только теоретически, ибо речь идет также о более практических вещах – все дифференциации требуют «козла отпущения». Это – условное, символическое, приблизительное, насильственное решение неразрешимого. Оно должно иметь форму всеобщности, санкцию всеобщности. Отсюда необыкновенное развитие фантастического мира у детей и дикарей. Именно фантастическое, обратное тому, что есть, утверждает реальное, практически иное. Вот решение вопроса о том, живут ли первобытные люди в фантастическом или в реальном мире. Они живут в последнем, через оправдание и осмысление его посредством обратного. Роль мнимостей, которые, однако (в отличие от современной рефлексии), играют весьма реальную роль, подчеркивают, утверждают в культурной традиции факты реальной и логической[дифференциации, универсализации? – нрзб.] мира, подчеркивают то, что практично, реально, отличается от фантазии. Отсюда роль трикстера – общественная необходимость озорства, игры, образности. Отсюда гиперболизм – это подчеркивание обратного, условная плетенка на горшке… Отсюда вообще мир поэзии, волшебства, изобразительных образов (ср. Коран о тех, кто создает живое, не дав ему душу).

Скверная ложь в этом, старая азиатская ложь. Перенесение на государство семейно-родовых категорий есть самое грубое выражение не-демократизма, деспотизма. Ибо государство свидетельствует о развитии внешних отношений в обществе, связанных с развитием частной собственности] и обмена. Родственная же опека есть остаток старого, который в смешении с новыми явлениями цивилизации – государством – дает самый скверный гибрид. Эта патриархальность (например, даже в семье, отд[ельные] члены которой обособляются) есть вмешательство в частную жизнь, частная жизнь, что бы это там ни было, становится суррогатом личной самодеятельности, а государство, теряя свою публичность, как суррогат всеобщего, приобретает частный характер, становится прямой противоположностью нравственности, будучи представлен[о] в качестве воплощения таковой. Освобождение политики

от морали является до известной степени прогрессом и для политики и для нравственности.

Подозрительность часто бывает хуже тех пороков, на которые она обращена, ибо это порочность души. Как ни гадки национальные оскорбления, национальная щепетильность еще гаже. Плохо наступать другому на ногу, но когда вы еще не наступили, а вам уже кричат: «Шляпу надел и думает, что барин»… Дело в том, что подозрительность заключает в себе рефлексию, тогда как любой порок может быть наивен. Рефлексирующая подозрительность выказывает знакомство, и неплохое, человека с тем, что он подозревает.

Условность есть чрезмерная близость к изображаемому предмету, передача предмета предметными чертами. Например, кусок реальной парчи у примитива. Золото (например – Гольбейн). Толстой об употреблении золота в живописи. Чем более предметно, тем более условно. Добросовестный натурализм примитивов (Эгина и Парфенон – тыльная сторона статуй фронтонов). Что в пределе? Сам предмет, изображающий самого себя. Такое искусство существует. Это архитектура.

…Модель: развитие искусства возможно, как и развитие демократии, несмотря на враждебность капитализма искусству (и демократии).

Здесь явно выступает момент борьбы и даже классовой борьбы. Он сосредоточен в понятии вопреки: «борьба против самодержавия тоже действительна, след[овательно] разумна» (Герцен). Ср[авните] Ленин – «под гнетом рабства, крепостничества, капитализма…»

Но ведь сама эта борьба, это вопреки рождается благодаря, рождается как момент антитезы, отталкивания. И все величие положительного в том, что оно есть определенное отрицание отрицания, но – distinguo³! – не столь полная власть отрицания, не полное тождество вопреки и благодаря, потому что одно дело голое отталкивание, антитеза, другое дело рождение вопреки из благодаря более гармонич[еским] образом. Ограниченное, несущее в себе безграничное. Здесь в пользу гегелевского «творческого ничто» можно сказать только, что:

1. Это положительно-ограниченное не дано все же сначала, а рождается обратным путем, нащупывается, хотя, собственно, только оно представляется материальным бытием не абстрактно, а в действительном смысле (слабость абстрактного] материализма, для которого материя дана просто заранее, хотя она лишь абстрактно заранее, след[овательно] только после на деле, в действительности, т. е. в развитии).

2. В эпоху Гегеля антитеза, отталкивание и диалектическое отрицание отрицания еще не выделились практически, наглядно. Поэтому у Гегеля нет ни будущего, ни различия между анархическим иреволюционным отрицанием. Этот момент развился позднее (в идеологии уже Штирнер, Ницше).

Абстрактно-революционное отрицание неизбежно должно перейти в столь же абстрактное утверждение, «позитивность». Ленин уже видел это!

Пример, конечно, Китай! Смотрите, как сочетается самое абсурдное отрицание культуры и всего «буржуазного» с бешеным национализмом и даже империализмом.

Но – любопытный вопрос! Как [нрзб.] проследить изменение, протекающее в этих антитезах? – Ибо тысячелетия рабства дают подъем абстрактного отрицания, но та новая «позитивность» и то новое рабство, которое из нее вытекает («добровольное»), уже шаг вперед, уже другое. Таковы все реставрации…

Ad vocem⁴ Николай Гартман и его решение вопроса теории познания. Вообще «реализм» подобного рода.

Бытие есть нечто объединяющее субъект и объект, и то и другое есть. Может ли это служить основой специально для обоснования возможности познания и для обоснования возможности взаимопонимания между объектами, как думает Гартман?

Действительно, и то и другое есть, но как бытие субъект и объект не могут представлять собой общее поле с точки зрения познания, это есть общность факта. Отсюда тенденция к отрицанию познания или, вернее, сознания вообще, сознательного своеобразия мысли, что ведет к современной амфиболии рефлексивных понятий, то есть к парадоксу: мысль есть факт, но сама мысль об этом есть все же мысль.

Другой и в самом деле убедительной основой для теории познания является то, что связывает субъект и объект не с точки зрения их фактичности, бытия, ибо в плоскости бытия их общность преграждается весьма ощутимой разницей между единством материальных объектов и единством духовного мира. Здесь будет царствовать Кант, и вы ничего не поделаете.

То, что связывает субъект и объект не с точки зрения бытия, есть разумное содержание, закономерность разума, которая есть и в материальном бытии, есть и в духовном. Субъект и объект тождественны только в одном отношении – в отношении логоса. Вопрос заключается только в том, представляет ли это тождество фактическое тождество бытия или его нужно понимать именно как тождество в разуме, в разумном содержании. Первый путь есть путь объективного идеализма, путь Гегеля и всей классической немецкой философии. Здесь совершается ошибка, собственно говоря, близкая к ошибке Гартмана, вернее, ошибка последнего есть просто продолжение старого идеализма. Ошибка эта состоит в том, что тождество в разуме, в разумном содержании, в логосе действительности принимается за тождество объекта и субъекта в смысле бытия, в смысле фактическом. Гартман только обнажил, как, впрочем, это сделал уже Дюринг, эту софистическую основу идеализма.

Другой путь – это признать, что разумное содержание есть только разумное содержание, только логос, закономерность, не само фактическое бытие, хотя она есть. Разница фактического бытия в его материальности. Разница между материей и ее законом, устройством, формой – есть основа дальнейшего развития между объектом и субъектом. Существует тождество не между субъектом и объектом, а между логическим законом бытия, его разумностью и нашим разумом. Точнее говоря, наш разум есть повторение, концентрация, особое выражение разумности мира.

Обоснование возможности знания дано в нем самом. Мы не можем выскочить за пределы мысли – это у Канта не ложно, и стремление преодолеть это со стороны современных иррационалистов есть совершенный вздор, который по-дурацки развивает именно ту амфиболию, которую Кант считал устраненной, а материализм преодолевает по-своему. Преодоление этой амфиболии Канта не в развитии ее на иррационалистический лад, не в фактизации сознания (подобно тому, как в старом варианте амфиболии реальный мир логизировался), а в том, что мы не можем мыслить иначе как посредством мышления, мы не можем, следовательно, определить закономерность мира иначе как закономерность, не можем понять разум иначе, кмаразумное содержание. Это – тавтология, но спасительная. «Я мыслю – следовательно, я существую». Если понимать это как вывод, будто мышление является самой природой моего существования – здесь нет логической убедительности. «Я гуляю – следовательно, я существую». Это – тоже достаточное основание для констатирования факта существования. Но я мыслю, следовательно, у меня есть свойство констатировать факт моего существования, а гуляние не есть такое свойство. Оно нуждается в другом свойстве, которое и есть мышление. Если же у меня есть свойство не только быть, но и мыслить бытие, то «я мыслю, следовательно, бытие мыслимо». Мыслимость бытия есть его объективное свойство, и это объективное свойство мы можем вывести логически из того факта, что мы мыслим. И это единственный последний логический вывод в пределах логики, в пределах мысли. Дальше начинается простая жвачка. Если же вы скажете, что я мыслю, быть может, не имея данных о том, что бытие мыслимо, то ответ ясен: само сомнение в возможности знания, мышления – есть мысль, есть знание.

Выскочить из мысли нельзя так же, как нельзя выскочить из факта. Вот где уместно соображение о том, что мысль есть, как и бытие. Но она есть как мысль, следовательно, бытие мыслимо. Во всем этом есть элемент старой онтологии, старого тождества бытия и мышления, но – как уже указывалось выше – с той разницей, что бытие и мышление тождественны не в бытии, не фактически, а в логосе, в разумном содержании того и другого, в бытии же они различны и грань между ними есть.

Здесь можно вспомнить Ленина, его мысль о том, что разница между объективным и субъективным не чрезмерна.

Вопрос заключается в том, не переносится ли, таким образом, затруднение с границы между сознанием и бытием на границу между материальным бытием и его разумным, логическим содержанием, или, если хотите, формой? Но это решается легче, ибо проклятая пропасть субъективного мира и внешней реальности – позади. Здесь мы целиком в области объективного или, вернее, в той области, где объективная мыслимость без затруднений переходит в субъективную мысль – как в смысле исторического развития, так и в смысле объективного содержания. Этот вопрос решается так, как его решали еще натурфилософы Возрождения против Аристотеля.

Неполная индукция, n + 1 как скептическое доказательство того, что в природе вещей нет причинности, нет вообще ничего из наших закономерных понятий и что все сводится к ее более или менее приблизительному описанию, более удачному выбору слов…

Действительно, индукция есть потенциально бесконечный, всегда неполный ряд. Но законченность наших суждений покоится на переходе из количества в качество, на актуальной совокупности, на бесконечном, которое дано сразу. Не прерывается ли бесконечный ряд, не «сосчитан» ли он в каждом пункте. Не является ли каждая из его величин сама по себе пределом бесконечного ряда? Если перенести это понимание в область индукции, то не прерывается ли непрерывное течение опыта законченным синтезом везде, где мы можем прийти к определенным выводам?

Эти законченно синтетические моменты индуктивного ряда – прерогативные инстанции Бэкона, и на них основано наше познание как целое, начиная с познания качества.

Кант и Фихте перенесли актуально-бесконечное в мир нашего сознания, сделав его априорным, но все вокруг нас есть актуально-бесконечное, каждое качество, каждая «суть бытия», как говорит Аристотель.

Разница между эмпирическим познанием и «априорным» есть, но это разница объективная, разница между «средним членом» ряда и прерогативной инстанцией как пределом. В известном смысле и эта разница относительна – ведь каждая величина есть предел. Но это должно привести нас лишь к тому, что существуют классические величины определенного порядка.

Кантовско-фихтевская априорность равняется объективным классическим инстанциям нашего познания, актуальным бесконечностям действительного мира. Их анализ должен начаться с трансцендентальной эстетики, но с пространства ли и времени или с качества? Це дило треба разжуваты.

Отношения модальности в материальном и духовном мире. Перекрещивание возможности и действительности, «разлитой» всеобщности и целого в истории природы и человека, переходящей в «систему мира» с общественной практикой в центре как переходом из материального и духовного и обратно, с бесконечным пересозданием мира. Повторение модальности в духовном творчестве (искусство и научная мысль) и наиболее разреженная разлитая всеобщая оболочка мира как целого в науке, так же как соответствующая ей разлитая бесконечность элементарной материальной природы в реальном мире.

Соотношение между разлитыми всеобщностями и актуальными-целыми. Например, в обществе: коллектив и личность, его выражающая, в природе: абстрактные, разлитые всеобщности и конкретные. К первым относятся математические и механические, химические и органические «классы», тогда как вторые – мир вещей и индивидов.

Далее, снова – общество, как разлитая всеобщность и личность, ее выражающая, как целое. Другие степени целого – «идеальные личности» – формации, классы, нации, как в природе колония полипов предшествует индивиду.

«Общественность» в природе – явление, предшествующее индивиду, а не следующее за ним. Вот что обычно не учитывается. Поэтому и общественные явления, напоминающие «общественность» в природе, напоминающие колонии полипов, – суть также рецепция прежней ступени. Угол зрения для анализа общественности муравьев и пчел. Иллюзия соединения индивидов, тогда как на деле – настоящая индивидуальность здесь отсутствует и у более высоких животных эта общественность либо не развита вовсе, либо развита гораздо слабее.

Если, таким образом, разлитые всеобщности находят себе выражение в целых, то, в свою очередь, целые становятся носителями более высоких форм разлитой всеобщности: действительность переходит в возможность, и без этого перехода нельзя мыслить себе движение от ступени к ступени…

Перекрещивание путей от возможного к действительному и от действительного к возможному…

Что выше личности? Что основательнее элементарной материи?

Мне кажется, что это так: личность является выражением общества, она же становится и носительницей духовно-всеобщего в искусстве и науке. В этих областях могут быть рецепции низшей ступени. Например, в науке – рационально-эмпирическая сфера; это – возрождение того, что до личности, что собственно может быть отдано кибернетике, хотя и здесь налицо сходство с духовным творчеством в собственном смысле слова.

Искусство и наука, в свою очередь, представляют нам отношение целого и разлитого в области духовного творчества. Они невозможны без оптимального сочетания того и другого и являются выражением такового содержания, но с преобладанием того или другого. Так решается вопрос о первенстве.

Дальнейшее соотношение разлитого и целого теряется в бесконечности созданий духовного творчества, бесконечности равной и равно неисчерпаемой по отношению к бесконечности материальной природы.

Не лишенное основания в современной онтологии, взятое в основном у Аристотеля, состоит в дополнении отношения материального и духовного отношением модальности, которое проходит через оба мира, так что наиболее действительной является центр мира – область органического, индивидуального и общественного – («объективного духа»). Неверно только, что все это охватывается понятием «бытие», безразличным к материальному и духовному, хотя переход между ними дан в общественной практике, которая в «центре мира» становится посредствующим звеном его бесконечного пересоздания.

Здесь намечен также необходимый переход от общего анализа движения противоположностей с их тождеством, образованием единств и дифференцированием – к модальным ступеням. Ибо уже выделение оптимального единства есть переход к действительности с ее автономным взаимодействием.

Отражение вообще, в объективном смысле слова, как репродукция, воспроизводство. Воспроизводство имеет тот космический смысл, что таким путем разлитое всеобщее превращается в актуальное, Из бесконечного запаса возможностей идет развитие действительного, которое: а) предполагает повторение, мимезис, воспроизведение; б) не является простым продолжением линии, хотя и не есть круг. Оно есть скорее род завихрения вокруг самого себя в поступательном развитии, причем эта действительность, образующаяся через воспроизводство в движении вперед, в свою очередь определяет, формирует дальнейшую возможность, которая становится уже определенной возможностью данной, как говорится, «системы».

Это – чисто объективное, онтологическое место мимезиса, воспроизводства, повторения. На этой основе вырастает и активность сознания, которое, как известно, «творит мир», но творит его под условием повторения, отражения действительности. Это повторение есть снова переход из возможности в действительность, актуальность. Повторяя объективный мир, сознание извлекает из него дремлющую актуальную всеобщность и посредством практического формирования человек делает ее реальной.

Таким образом, всякое новое сведение, извлеченное посредством опыта из природы, поступает уже в эту автоматическую систему сознания, которое повторяет себя – повторяя объективней мир. Вторичность сознания становится своего рода первичностью для нового опыта. Мимезис по отношению к внешнему миру приобретает род автономии, сознание воспроизводит свой собственный закон, который есть закон повторенной действительности. Диалектика восприятия и априори. Последнее как восприятие в его принципе, мимезис, достигший известной независимости, автономии воспроизводства. Это и есть творческая, производящая сила сознания. Точно так же и восприятие есть в известном смысле априори, оно подчиняется известным условиям, каковым условием является воспроизводящий смысл сознания. При этом возникают две формы тождества – одна в пользу повторения, другая – в пользу творчества, автономии. Разница между повторением и творчеством только в движении единства противоположностей, только между двумя формами тождества повторения и творчества, только в направлении развития.

Применим это к эстетической сфере. Возможно ли что-нибудь эстетическое без того, чтобы оно не было вторичным, что-то означало, повторяло, превращало разлитое всеобщее в актуально всеобщее! Словом, без творческого характера повторения? Попробуйте представить себе такое не вторичное, не повторяющее прекрасное. То, что Н. Гартман болтает о двух планах, есть именно наличие в восприятии эстетического сознания того, что прекрасное явление что-то отражает, является вторичным, двойным в своей основе (но вовсе не обязательно двусмысленным и символическим). Возьмите «прекрасное в природе», например красивую окраску насекомых, которая выдает их маскировочное отношение к среде, стилизует совершенно объективно красочные элементы среды. Шире того – самоотражение среды в пейзаже. Законченность прекрасного ландшафта есть именно концентрация или, если хотите, воспроизводство дремлющих элементов природы, актуализация их в некотором единстве. Природа подражает самой себе, поэтому возможно и подражание природе в пейзажной живописи. Прекрасное в человеческом теле есть также не что иное, как воспроизведение, повторение, отражение природы – все эти формы суть также отпечаток, более действительный, более органический и живой, тех отношений, сил, напряжений, явлений, которые человеческое тело воспринимает извне и которым оно придает род автономного существования, говорящего нам столь многое.

Подражание природе в искусстве есть уже следующая ступень актуализации дремлющих возможностей путем воспроизводства, мимезиса. «Умеющий копировать умеет и творить», – говорит Леонардо.

Нельзя решать те вопросы, которые не подготовлены, не поставлены предварительно мышлением. В постановке заключено и решение вопроса. Думать, что мысль может прямо спрашивать предмет, а не спрашивать предварительно мысль о предмете, это вздор, это не выводит нас из пределов эмпирико-рационального (или «метафизического») мышления. Мысль в известной мере исходит из мысли, а не из предмета. Рассуждения Канта – это повторение аристотелевского «живое из живого», «человек рождает человека». Когда нам кажется, что мы прямо спрашиваем предмет, мы являемся жертвой худших предвзятостей, неосознанных; лучше верно контролировать условия мысли. В этом правота Канта и его теории априори, которая позднее развилась в теорию генетизма (у Фихте) и диалектики. Короче говоря, здесь подчеркивается важность круга – курица из яйца, яйцо из курицы. Необычайная важность истории философии, история вопроса для самой теории. У Гегеля даже теория по существу сводится к истории вопроса, к истории мышления; мысль достигает абсолютной истины, когда она полностью возвращается к себе, сознает всю свою предварительную историю. Таково гегелевское развитие теории круга Канта.

Это – другая теоретико-познавательная сторона вопроса, о взаимодействии людей и обстоятельств, о воспитании воспитателя.

Не должны ли мы предполагать наличия некоторой ступени «первоначального накопления»⁵, которая все же указывает нам на ограниченность движения бесконечности in giro⁶? И затем развитие на собственных основах, «автономное», в котором уже курица из яйца и яйцо из курицы?

Отсюда м[ожет] пр[оистекать] ограниченность позиции онтологии – возвращение к intentio recta⁷, чистой предметности. Справедливые сомнения кантианцев.

Не забыть и в критике модернизма.

До некоторой] степени железо добывается из старых кроватей. Бесконечность, неисчерпаемость предметного мира, но – через форму – не через отрицание рефлексии.

Поэтому важнейший источник расширения нашей теории – история философии, а также ответ на каверзные вопросы, поставленные в изощренной враждебной полемике. Вообще – необходимость предварительной постановки и обработки вопроса мышления, мысль от мысли, не прямо от действительности. Но именно этим путем и прямо от действительности, если верно поставлен контроль самосознания – иначе говоря, диалектика.

Мы действительно воспринимаем и постигаем лишь то, что соответствует всеобщим формам созерцания и рассудка. Но это не субъективное или не вполне субъективное условие, ибо то, что мы воспринимаем, не является безусловно новым в самой природе, безусловно случайным, безусловно иррациональным, безусловно бессмысленным, неразумным, неидеальным. Факт познания основан на объективном условии разумности, всеобщности, идеальности природы. Следовательно, дело заключается в отыскании этого условия, этого априори объекта или объектов априори, которые следует все же отличать от простого опыта, в чем и заключаются уроки Канта.

Либо полный иррационализм, контингент-ность факта – либо родственность, сходство между сознанием и бытием, как отражение мира отражается в нем, его непротивопоставленность разуму и смыслу. Это – две возможные позиции. Положительно то, что промежуточность трансцендентального метода более невозможна.

Правда, здесь тоже относительность – чистая логика – тавтология – бессмысленное и пустое тождество заключительных] глав гегелевских сочинений. Но и фактическое, реальное, не-тождественное – относительно.

Кантовская идея априори, хотя и неправильно выраженная, но все же впервые так ясно высказанная идея обусловленности сознания – контроля над ним, самосознания – в то время как и в старом материализме и в старом скептицизме сознание оставалось без всякой перспективы к самому себе, абстракт[но] безусловным. У К[анта] впервые – сознание есть сила, кот[орая] имеет объективную обусловленность, не просто находится под внешним влиянием, не просто и эпифеномен. Его собственная «структура», [структура] организма[сознания], следов[ательно] и возможность развития. Оно стало предметом рассмотрения, quasi-объектом, не извне усваивающим закономерность мира, а подлежащим ей.

[…] Что же касается априорных синтетических суждений, чистого априори, то здесь речь идет о возможности вывода из апперципируемой всеобщности, взятой как квази-предмет, квази-для-себя-бытие, посредством второй абстракции заключенного в ней всеобщего содержания, того самого, которое служит «началом» накопления, оценки и анализа опытных данных. Это второе, более «чистое» абстрактно-всеобщее может дать нечто как бы совершенно независимое от опыта, и притом в двух смыслах: либо концепцию не встречающейся в реальном опыте чистой всеобщности как эйдоса, как квази-предмета, напр[имер], математический треугольник; потенциальное выступает здесь как актуальное. Парадокс заключается в том, что такая очищенная всеобщность, лишенная всякого соприкосновения с эмпирией, может привести к созданию или, точнее, выделению, ибо человек ничего не создает заново, каких-нибудь чистых элементов, в таком виде не встречающихся в природе. Может привести также к новому синтезу элементов, какого нельзя наблюдать в природе, – синтетические материалы. Таким образом, этим доказывается, что априори не просто идеалистическая выдумка, что она имеет реальное содержание. И не только в том направлении, что основой его является генетическое, родовое содержание для-себя-бытия, превращенное в общую форму, но и в том отношении, что эта общая форма может создать самой себе реальный противообраз. Нечто подобное существует, без сомнения, и в нравственной области: превращая во всеобщую форму родовое условие для-себя-бытия, то есть чего-то фактически реального, мы не только создаем ключ к его развитию (воспитание), но и можем создать, вернее, выделить из общего течения человеческих дел некий реальный противообраз этой всеобщей формы нравственности и собственно каждое нравственное решение, каждый нравственный поступок как таковой, где он выступает как своего рода проблема «прецедента»! Чистый элемент есть именно такой противообраз априори данной нравственной формы, некое создание, не наблюдавшееся в опыте, не являющееся просто результатом самостоятельного и относительно-нового нравственного вывода. Это – то, что Ясперс называет решением в «пограничных ситуациях» или «крайних положениях».

Но есть еще второй смысл: это – воображаемые миры, создаваемые путем абстрагирования от абстракции реального мира. Здесь принцип квази-предметности выступает в чистом виде. Разумеется, соприкосновение с реальностью есть и здесь. Во-первых, эти квази-предметы соответствуют реальным всеобщностям, не имеющим, не входящим в эйдические формы, слишком общим, разлитым и неопределенным – отношениям и ситуациям, состояниям и т. д. Все это кристаллизуется в абстракции, исчисляется, формализуется. Но созданные небывалые миры математической фантазии имеют и другое соприкосновение с реальностью – они представляют собой ее конварианты, ее возможности, переменные, и в этом смысле абстракция получает здесь свой фантастический противообраз, подобный реальному образу, но отклоняющийся от него на все возможные значения некоторой переменной. Общее с поэтической фантастикой, но отсутствие наглядности, ибо поэтическая фантастика держится ближе к конкретному эйдосу. Эти воображаемые математические миры, или, как уже сказано выше, способны к созданию своего рода противообразов, моделей невиданных предметов, или, если речь идет о самых чистых созданиях математического воображения, являются определенными квази-конкретными способами уловления всеобщего в его разлитой, неопределенной, не-актуальной форме. Эти миры реальны, как доказывает их практическое значение, но реальны не непосредственно, а реальны в иной модальности, недоступной предметному для-себя-бытию, формированию чего-то «наглядного». Вот почему они нуждаются в опосредствовании для того, чтобы быть созерцаемыми, для того, чтобы получить реальную форму чего-то предметного. Сие относится и к изучению микро-физических «объектов». Вот почему наблюдение их возможно лишь косвенно, через посредство.

Каким образом интуиция предмета может идти впереди предмета?

Вот каким образом: поскольку существуют quasi-предметы, не являющиеся еще собственно] предметами. «Очевидность» м[ожет] б[ыть] внутренней. Первое предполагает реальную «кажимость», второе – quasi-кажимость, очевидность абстракции, это и есть априори. Эта интуиция предмета абстракции может идти впереди реального предмета, хотя интуиция реального предмета не может идти впереди предмета. Но предмет абстракции не есть предмет в конкретном смысле слова. Это абстрактная всеобщность, «лошадность» или «мариность» (если речь идет о девушке по имени Марина, имеющейся в одном экземпляре). Даже если геометрия рассуждает о треугольнике, то это лишь неточность слов, в действительности она имеет в виду «треугольность» как essence. Предметы в смысле современной онтологии все таковы, как «мариность». Если теперь сделать их предметами внутреннего его созерцания, то получится априори, идущее впереди предмета, ибо мы перешли от действительного к возможному, потенциальному, следовательно, в этой абстракции, внутри создаваемой, могут быть какие-то «чистые элементы» или новые «синтезы», какие не встречаются в природе. В общем, абстракция и возможность имеют своим предметом то, что не является вообще или не является еще предметом в эйдическом, след[овательно], в действительном смысле. Наиболее широкие из этих абстракций возможности суть формы и категории Канта, а процедура ихустанавливается, абстрагирование абстракции. Если, вместе с современной наукой, пройти путь «формализации» более конкретных предметов, то открывается более широкая область априори (чем занимается феноменология), иначе говоря – формального изучения существенной стороны определенного круга явлений, что может принести некоторые не наблюдаемые ранее решения, как бы извлеченные из самой мысли. И в самом деле, это есть способ изучения входящих в конкретное целое, но не всегда укладывающихся в форму особенного эйдоса элементов единичного и неопределенного всеобщего (потенциальная бесконечность).

Это оказалось путем, посредством которого стали возможны открытия ненаблюдаемых вещей. Интуиция предмета идет впереди предмета. Это становится сколько-нибудь принципиальным только в двух случаях: а) когда речь идет о чистых элементах, не встречаемых в таком виде в природе (это – «аналоги» абстракции в современном мире), новых, искусственных «синтетических» материалах; б) когда речь идет о явлениях, кот[орые] принципиально не могут быть наблюдаемы.

Все это несет на себе печать абстракции и непредметного, относится к области реализованных возможностей, к чисто потенциальному миру, кот[орый] по-своему, без особенного посредничества объединяет единичное и всеобщее. Это отношение парадоксально.

Истина есть сходство нашего сознания с объектом. – Верно, но также и несходство с ним. Необходима дистанция, иначе слишком большая близость должна затемнить независимое существо дела, либо вследствие чрезмерной наглости субъекта, либо вследствие того, что объективная ситуация надвигается на нас и подавляет субъект, либо, наконец, вследствие связи первого и второго как агрессии и кары.

Открывающееся здесь сходство истинного знания и несходства его с объектом, кот[орый] должен предстать в своей собственной истине, есть тождество, предполагающее всю систему развития, lege artis⁸, включая истинное и экстремальное тождество сходства и несходства. Сходство сходства и несходства субъекта и объекта – такова суть дела.

Сходство нас, intellectus, и предмета – основная черта истины, но… – несходство тоже черта ее, ибо все же одно дело мысль – другое дело ее внешний объект. Мысль должна оставаться собой, и она остается собой там, где не знает этого (первый полюс сознания). Там она стихийна, inner directed⁹, хотя и материально обусловлена.

P.S. Обычно «естественная] установка», etc., рассматривается как чистое прозрачное стекло, скорее в духе истолкования мысли рационализмом] XVII века. На самом же деле чем наивнее реализм, тем больше в нем идиоматической стихийности, несходства с моделью, даже «иероглифизма» при полном убеждении, да и факте сходства.

Мысль должна осенить, но это возможно лишь благодаря внешнему толчку, каким м[ожет] б[ыть] исключительное явление, или, по крайней мере, что-то прочитанное о нем, или, наконец, случайная ассоциация мысли, в основе которой лежит та же говорящая ситуация.

Люди – кандидаты истины. Но их кандидатура всегда может быть отвергнута ею.

Отброшенные кандидатуры дают себя подавить силой реальности. Оригинальный союз субъекта с реальностью – когда мысль, принимая в себя все содержание ее, в то же время остается независимой от нее, на известной дистанции от нее, то есть опирается на какие-то благоприятные для этого обзорные пункты.

[…] Война забивает и надламывает одних, закаляет и просвещает других – как и всякий кризис в жизни человека или в истории народов… Одно дело – поглубже вдуматься в причины и значение[…] войны… Другое дело – дать войне подавить свою мысль, перестать рассуждать и анализировать под гнетом ужасных впечатлений и их мучительных последствий или свойств войны.

Самосознание. Это и значит – быть теоретиком (в отличие от отброшенных «кандидатов»). Рациональное зерно каждой ситуации.

Написано, как по рецепту Ницше. Ложь – бунт против истины.

Любопытно: сумасшедший, притворяющийся сумасшедшим.

Очень ясно, что возможности страстно влекут нас. И что это влечение тем острее, чем преступно, то есть чем больше они приходят в противоречие с границами, с условной невозможностью.

Ложь как возможность неподчинения истине, ибо истина есть дисциплина, подчинение ума действительности.

Ложь родственна принципу фантазии как типу относительности.

На этом основана идея восхваления лжи у Ницше. Бунт против истины.

Счастье и уменье, истина, мастерство, логика. Соотносительность их. Тождество и две формы их единства. В основе – счастье, кот[оторое] мы нащупываем, и дальше уже начинается культура. Возможна, однако, культура счастья, и это, кажется, цель теории познания. Исключить момент счастья в целом невозможно, но и отказать человеку в способности культивировать его также нельзя. Все это в теории знания, в нравственности, в праве.

Видимо, это связано с теорией двух полюсов – материального и формального. Материальный полюс – счастье, факт.

Когда человек засыпает, хранящиеся в его памяти образы вещей начинают дикую пляску, сочетаясь часто невероятным образом или во всяком случае независимо от обычной дневной перспективы субъекта. Снимается он сам как преграда для свободной жизни восприятия им картин. Другое дело, что связь образов тем более зависит от его тела, от положения рук, головы, но она не удерживается рамкой внешнего восприятия. Здесь, как обычно, преобладание материального или, точнее, членного, совпадает с гипертрофией фантазии во сне (так и во всяком темном сознании imagination¹⁰). Однако само по себе это явление говорит о независимости содержаний умственной жизни от нас. Вот когда они показывают свою автономию!

Схема: Преодоление экрана

Преобладание объекта отражения

Чем более преобладает материальное начало микрокосмоса, тем более фактично, спиритуально начало внешнего мира, макрокосма (в его воображении). Сон как прообраз архаической поэзии и искусства.

Чем более реально воспринят воспринимаемый нами мир в его материальном бытии и отношениях, тем более абстрактна, идеальна мысль. Это – полюс виртуозности, мастерства как мышления, так и «подражания действительности» в искусстве.

Каждая сторона (сон, фантазия и явь) по-своему идеальна и материальна.

Это перекрещиванием относится и к посредствующему звену между субъектом и объектом – искусственной среде и средствах общения.

Табу – запрет. Природа его в исключении. Что-то носит исключительный характер. Бессмыслица с рациональной точки зрения только подчеркивает важность этого открытия, сделанного человеком.

Табу превращается] в sacre – символику исключительного. Всеобщее должно опираться на исключение из обычного. Правда, в некоторых табу имеется содержание обычного, типического, например, что-то запрещается женщинам etc. Все же чистое или нечистое, про[фанное? – нрзб.] или священное – все равно опред[елейный] род исключается.

Образование всеобщего через положительное[…] (Позднейшее представление о безразличии к всеобщему – полная противоположность.

Отражается в человеческом сознании то, что отражаемо, имеет свойство отражаемости. Вот истинная… [нрзб.] и обусловленность сознания им самим, то есть по существу реальной вещью вне нас (поскольку она сходится с субъектом), поскольку она, вообще говоря, отражаема. Значит, вы стоите на трансцендентальной точке зрения и признаете какую-то недоступную нам вещь в себе! Да вещь в себе нам недоступна, ибо она еще вовсе не вещь или уже не вещь. Познаваема только вещь для себя, вещь, ставшая собою, а вся остальная протоплазма этого мира только опосредованно[познаваема] через нее.

Не мы отражаем предмет («инструментальный разум»), а он отражается в нас. Мы же отражаем его лишь в том смысле, что intellectus ipse¹¹ обладает способностью заставлять вещи отражаться в нас, то есть создавать себе зеркала, посредством которых он сам становится зеркалом. Как возможно поставить вещь в положение зеркала других вещей! Вот проблема активного и адекватного сознания. Вот что значит рассматривать предмет не только в форме объекта, но и в форме субъекта, практически.

Практика должна сделать объект субъектом, должна раскрывать в нас его субъективные свойства, иначе говоря, сделать его зеркалом.

Апория опыта, наполняющая наше сознание («нет ничего в нашем уме…»), intellectus ipse, необходимы для того, чтобы идентифицировать любую вещь опыта. Не то, чтобы разум познавал только самого себя, то есть то, что заранее в нем есть. А то, что он должен быть прежде, чем его может создать опыт. Решение априори – материальная деятельность, поворачивающая предмет опыта в идентифицирующее состояние, поскольку, разумеется, он сам способен идентифицироваться таким образом в нас.

Ни частный опыт, ни апперцепция ума, а апперцепция самого объекта, способного быть в нас, субъективно.

Находить говорящие ситуации – это человеческая практика или искусство. Это другая сторона дела. Здесь круг, взаимодействие решается привычкой, ростом субъективно-познавательного начала в практике. Ср[авните] мысль Аристотеля о привычке.

Если со стороны человека важную роль играет понятие привычки или искусства в широком смысле слова, то со стороны объекта также есть нечто подобное das Werdenⁿ. Но и в том и в другом случае нельзя обойтись без растущего сокращения периода обращения и ухода в бесконечность.

А то, что понятие зеркала раздвигается, совершенно естественно. Ведь при всех соприкосновениях дифференциал между объективным и субъективным миром неустраним. Таким образом, на стороне каждой из этих гемисфер есть зеркало или особая его сторона – с преимуществом для объективной стороны в смысле причины и субъективной в смысле «совершенства», causa finalis¹³. Задача мира состоит в том, чтобы причинно-детерминированное сознание, продукт этого мира, примкнуло через прерогативные инстанции к более широкому содержанию мира и замкнуло его в себе.

Когда я говорю, что слепое сознание, примыкая к более широкому объективному содержанию, становится шире самого себя, становится адекватным и истинным, это так. Но каким образом становится возможным это примыкание в отличие от простого выражения? Только через особые субъективные состояния мира = идеи, дух вещей, глаголющий нашими устами, но и нуждающийся в них.

Это последнее также требует диалектического анализа – ведь для-себя-бытие предмета должно быть понято, след[овательно] доведено до более субъективного состояния в сознании. Его субъективность отчасти вне его, вопреки ему. Это также м[ожет] б[ыть] понято лишь как практика, материальное развитие под знаком сознания субъективных состояний, духа вещей.

Античная идея: «произведение выше творца», он только демиург, общественный слуга, «и средь детей ничтожных мира…» (1[первый тезис]).

Лишь в конце античности подъем творческого гения (2[второй тезис]). Но с объективным миро-содержанием.

А ведь эта идея (1) – прообраз позднейшей мысли о том, что в творчестве «сказывается» что-то объективное вопреки ограниченности человека. Развитие этой «модели», «топоса» через реальное унижение творца (с развитием цивилизации). Но еще до того в поэзии – муза, внушение муз. То же – даймон (ср[авните] «демоническое»). Объективность духа (пневма), в активно-личной форме боги, дающие эйдосы, у Демокрита «впечатление».

Постоянное 2d:

Один человек, видевший французский фильм «Далеко от Вьетнама», сказал мне: «Сколько личной страсти, какая мятежность!» По сравнению с ними мы проигрываем.

Французы мелочны, эгоистичны, расчетливы в частной жизни, и это дополняется духом марсельцев. Мы широки, лишены всякой расчетливости, кроме самой грубой, и сдержанны до апатии…

Разумеется, только в обычном, среднем течении жизни, но приступы энергии также имеют свои особенности и там и здесь.

Все имеет свою обратную сторону и тем самым образует круг, сумму углов треугольника.

Эта «синхрония» имеет, конечно, щель, через которую что-то происходит.

Наиболее глубокий разрез в этом отношении есть противоположность между тем, что производительно с точки зрения данного способа производства, [то есть] в смысле условной относительной необходимости, и тем, что прогрессивно с общественной точки зрения.

Эта разница наиболее ярко показана Марксом на примере производительности труда при капитализме. Она показывает, что в марксизме играет громадную роль та же, но развитая критика «неестественности» всякого рода исторических явлений, которую он отбрасывает в абстрактном смысле. То, что производительно с точки зрения капитализма, может быть разрушительно с точки зрения общества. И все же – это прогресс, но прогресс условный, исторически-сложившийся, гипертонический, с преобладанием общественной формы до разрыва единства природы и человека. И так обстоит дело с каждым способом производства, что необходимо показать. Относится это, в какой-то мере, и к нашей собственной истории.

Но общественный идеал остается, правда, он относительно связан методом «вопреки» и «благодаря» с данной исторической формой, так что идеал всегда имеет некую реальность, максимум, возможный в данную эпоху. За пределами определенной грани начинается то, что производительно только с данной точки зрения, в данных исторических рамках. Таким образом, не отменяется и противоположность между прогрессивной и реакционной стороной данного способа производства, но сие уже в форме противоположно направленного движения двух единств, а не абстрактно. В истории капитализма мы видим времена Сешаров¹⁴ и Адамов Смитов, видим и другие силы, даже в самой экономике. Бальзак верно представил отношение «производительного» капитала и капитала, связанного с финансово-ростовщическими операциями. Рост значения последнего равнозначен падению общепрогрессивной роли капитала, хотя не в романтическом и фашистском [нрзб.] вкусе. Прогресс финансового капитала все более прогресс второй степени.

Абсолютно то же самое относится, например, к нравственности. «В первобытном обществе сестра была одновременно женой, и это было нравственно»¹⁵. Полный релятивизм? Нет, разумеется. Нравственность в данном историческом разрезе и нравственность с общественной точки зрения. Вопреки, благодаря и т[ак] д[алее]. См[отрите] проблему Вико.

Таким образом к этому следует добавить, что: а) прогресс «с общественной точки зрения» создается в истории. Это как бы основа, которая является и «целью», результатом. Видимо, разные способы производства находятся в разном отношении к этой лестнице прогресса; б) идеал прогресса «с общественной точки зрения» заключается в развитии нормального отношения человека и природы, их гармонического единства. Производительность с общественной точки зрения является именно такой общественной производительностью, которая не порывает с естественной основой человеческого бытия. Разумеется, сама естественность носит исторический характер, но не в смысле релятивизма, а в смысле нарождения исторического производства ее. Человек производит и свою собственную природу, свою собственную естественность, хотя природа его в непосредственном смысле является предпосылкой и обязательным участником в этом процессе.

Пословица «На ловца и зверь бежит» и мысль Дидро о всеобщей подтасованности. Это расширило бы идею априори, запроса, предварительного условия на объективный мир. Не только практика человека есть априорный запрос, и как мы смотрим на мир, так и он смотрит на нас, но всякая акция, всякое активное состояние относительной и ограниченной части мира вызывает реакцию окружающего, которая как бы портретирует источник возбуждения. «Как назло» есть одна из сторон этого закона, но не все. А так как все относительно активно, то образуются узоры случаев, расположенные относительно источников возбуждения по мере их значительности и образующие всеобщую подтасованность, общий тип среды и направленности случая…

1. Все записано в генах и потом только развивается – это глупость.

2. Все записано в генах, однако – нечто развивается, другое подавляется. Таким образом, происходит социальная поправка к биологии – вторая глупость.

3. Нечто записано, но это нечто – чрезвычайно общее и формальное (некогда бывшее содержание, превратившееся в формальное условие). У двух воспитанных волчицами волчат повадки проявляются по-разному, лазят по-разному, и есть, конечно, более общая, более формальная человеческая форма – ее же не прейдеши. Последнее тоже записано, но в таком общем виде, что допускает самые конкретные редакции.

А самое главное – нечто записано, но записано не просто позитивно, а так, что оно может быть прочитано и наоборот. Истина – в диалектике и негативности развития. А это отчасти предполагается тем, что подвергнуто отрицанию, отчасти и заключает в себе новое.

Возвращение (согласно терминологии Линнея, но возвращение в двух смыслах и отчасти даже в положительном – в смысле развития).

Библия все же великое литературное произведение – она создала образ Хама.

Абсолютность классических решений и драматизма в марксистской философии.

Сомнения противников марксизма (например, философов): вы сводите всю абсолютную драму к противоречиям времени, а потому низводите серьезность проблемы до более плоского уровня.

Вопрос не легкий для марксизма, но ответить можно. Классические решения тоже единичны, тоже представляют собой частный случай, но этот частный случай освещает все. Так, думаю я, обстоит дело с классическим миром Эвклида – Ньютона в физике и математике. Это частный, но абсолютный случай – через эти ворота и только через эти ворота ведет путь к бесконечному многообразию природы. Не так ли и с классическими эпохами в искусстве?

Тут я уже стою на более прочной почве. Не «сорок тысяч лет модернизма» с определенными] главами реалистич[ески] – условной окраски, а история развития классических эпох, которые являются исключительными] центрами и вершинами в этой юдоли.

Не таким же абсолютным частным случаем являются и те истинные драмы, кот[торые] так же неравномерно распределяются в 40 тысячах лет.

Что такие эти 40 тысяч? Почему не 45, не 357 миллионов? Какую длительность драматизма вы считаете абсолютной? Вздор. Все это нелепо, ибо никакое п+1 не может исчерпать бесконечное.

Нужно исправить и наше представление о том, что эпохи делятся на драматические и гармонически-идеалъные. Это очень относительно. Чтобы подняться до уров[ня] драмы, простому ужасу и страданию тоже нужна известная классичность. И единственное], что мы можем здесь сделать, это то, что классика включает в себя драму.

То решение драмы, кот[орое] наше мировоззрение предполагает, не устраняет вовсе ее бесконечного характера, не сводит ее к мелким исправлениям жизненного благоденства. Нет, это катарсис. А что он однажды происходит, так ведь и религия учит верить в бесконечный покой [нрзб.] блаженства. Религия превратилась бы в демонизм без этого и тоже была бы скучна. Нет, катарсис должен быть частным абсолютным явлением с той разницей, что и катарсисы всегда бесконечно свежи в других более конкретных областях. А эту уже великую черту, грань, явление вы нам оставьте…

Буржуазная критика с моральной и т[ому] п[одобных] точек зрения марксизм обычно выпрямляет и превращает в деревянный[шаблон] то, что нужно понимать диалектически. Это, конечно, карикатура, демагогия. Но она объясняется тем, что диалектическая кривая часто выпрямляется самими… [нрзб.]. Ибо диалектика трудна. Да, если бы можно было ее «соблюсти»! Но, боюсь, поэтому и проходит колесо по живому месту, что необходимость диалектики дана, как дана ее невозможность или крайняя исключительность ее примеров. В лучшем случае (как у Сталина) она так груба, что держится на грани метафизики и софистики, как диалектика второго сорта, подобно тому, как все бывает двух типов. Но я думаю, что эт[а трудность] диалектики имеет реальные исторические корни.

Щедрин: кабы вы не были такие сволочи, так и эпоха была бы другая.

Возможно ли наше участие в эпохе? Почему так фатально? Чем руководствовались те, кто создал эту эпоху, которая подчиняет нас себе? Почему именно такой должна быть наша эпоха?

Представьте себе, что перед нами не художник, а изобретатель. Он руководствуется принципом целесообразности. Это понятно. Но что если бы он однажды начал создавать не целесообразные конструкции, а те, кот[орые] соответствуют] его эпохе. Как знать, какие именно соответствуют? Если нет ни целесообразности, ни какого-нибудь другого объективного критерия, например дешевизны, то остается только неопределенность с одним критерием – не так было в другие эпохи. Т[о] е[сть] пустая негативная рефлексия.

Моя задача показать, что марксизм, развенчивая отвлеченные, пустые идеалы и ложные образы абсолютной истины, более, чем любое другое учение, способен создать или, точнее, – раскрыть безусловную систему отсчета, которой чревато все современное мышление, быть может, не зная этого или увлекаясь формальной непреложностью специальных знаний.

Моя идея, например, реактивной и роковой силы «объективного духа» в обществе предполагает именно, что субъективный произвол человека, его абстрактно-техническое вмешательство в ход вещей природы и своей собственной жизни оскорбляет и нарушает определенную норму, которая, не будучи сама по себе особым существом, богом или идеей, представляет собой вместе с тем нечто вполне реальное, хотя и не сводимое к простой сумме фактов или интересов.

Моя задача доказать, что не только вульгарный марксизм, но и похваляющаяся своим «метафизическим духом» философия и теологическое мышление современной буржуазной интеллигенции впадает в грех релятивизма и утилитаризма, что даже религиозное мышление, именно религиозное мышление, неспособно открыть человеку его безусловный интерес, его идеальное содержание, его бескорыстный порыв к бесконечности.

Вульгаризация.

Вы говорите – марксизм вульгаризируется. Да, но вульгаризируются самые великие идеи мира. Это их печальное преимущество. Идеи мелкие и ничтожные сохраняются в точности, но кому они нужны?

А разве само мышление не вульгаризируется? Разве оно, способное по смыслу своему на схватывание самых глубоких, сложных, противоречивых целых, бесконечно многообразных понятий, разве оно не подчиняется странному закону, который превращает мысль в тупое брожение, стихийное шатание из угла в угол, из края в край, из единицы в ноль и обратно? Разве то, что Гегель и марксистская литература называют метафизикой, не преследует мышление как мрачная забота, сидящая, по словам поэта, за спиной всадника?

О переходе от 20-х гг. к тридцатым, о падении «меньшевистской идеологии», о новом поколении [нрзб.], о любви без «лица» даже при зловонном дыхании, о 40–45 % бедноты в деревне, о журнале «Огонек». Об уравнительной революции Сталина, проделанной крестьянскими сынами, хотя это дорого досталось самому крестьянину. И о том, какие гадости впоследствии вышли из идеи любви «без лица», «так надо». Дух Достоевского.

Но само по себе без лица, приучив к пониманию [нрзб.] необходимости, трансцендентной, отчужденной необходимости, – было нужно. Только на этой почве можно было бороться за лучшую ее редакцию.[Нрзб.] одно было против другого. Внутренние противоречия, которыми нужно было пользоваться. За что был я. Начиная с [нрзб.] из текстов Маркса и Энгельса, о чем так отзывается Жиссельбрехт<?>, не имеющий понятия о реальных исторических процессах, происходивших на одной шестой части земного шара.

Нужно больше подчеркнуть связь идеи народности с романтикой [нрзб.] и славянофильством (но и другое).

Расширение той ленинской схемы, которую систематизировал Луначарский по Ленину, – два пути⁶². Вопрос шире противоположности либерализма и демократии. Доказательство – великие консерваторы человечества. Но анализ должен быть тем же, продолжением его. И этот охват более ранних явлений дает возможность понять и некоторые запоздалые формы времен распада на «два пути» по Луначарскому, запоздалые или возродившиеся в их запутанности (в связи с поворотом истории – Толстой, Достоевский, отчасти даже Тургенев, Фет).

Необходимо связать теорию цикла с моей старой теорией 30-х годов о великих консерваторах человечества (→ максимум «свободного духовного творчества»). Они представляют собой единственно возможный выход из круга в их время. Как представители «свободного духовного творчества» они принадлежат будущему.

Но вместе с тем это одновременно и бунтари, с элементом фатального сверхчеловечества, в большей или меньшей степени (таковы люди эпохи Возрождения, таковы мудрецы греческой философии) и неизбежно – представители определенного господствующего класса, в рамках которого они действуют (опять же – в большей или меньшей степени), ибо они должны и отделить себя от «русского бунта, бессмысленного и беспощадного», и не только русского: тайпины и жаки – не лучше. Одним словом, это Tertium datur[третье данное (лат.).] по отношению к противоречию] <?> верхов и низов.

К статьям 20-х годов: [нрзб.] прогресса, неполноты подъема, реакционной формы, неизбежности появления реакционной эпохи, имеющей свое прогрессивное содержание. Увы, так и при советской власти, такова сталинская эпоха. Но как бороться? Вот вопрос.

Пример: отношение Маркса к Бисмарку и южнонемецким [нрзб.] и демократам<?>. На почве нового.

Обязательное следование за оторвавшимися прогрессивными эпохами реакционных до тех пор, пока есть разница между вырвавшимися вперед элитарными слоями населения и отставшей массой. До тех пор возможна и обязательно будет опасность деспотической демагогии и прогресса в реакционной форме, приводящей в конце концов к тупику, стагнации. В этом тайна первого классового строя – азиатского способа производства. И это особенно ясно выступает в тех случаях, когда классовые градации стерты, нет отношения буржуазии и всего третьего сословия, а есть просто разница между горожанином и сельским жителем, развившимся, образованным и темным и так далее. Господство лучшего над худшим, поправленное обратным делом – местью худших, поддерживающих деспотизм.

Поэтому не абстрактная антитеза элиты, свободных и так далее против темноты и несвободы, а непременно вместе с массой и поскорее к ликвидации позорного неравенства с ней.

1. Объяснить, откуда такая ярость. Ведь это все – люди элиты. Их возмущение, их искреннее негодование.

2. Теория законности всех этапов, они всегда были правы, виновных нет. Следствием чего является цинизм. Примеры этого.

В моих статьях 30-х годов – пророчество нового классического мира. До некоторой степени в первый раз, во всяком случае в полном отличии от старого классицизма, демократического и либерального. Там классические формы более дисциплина, которой нужно подчиниться с некоторым самоотречением; это метафизика культуры.

Наш идеал – порядок, основанный на самодеятельности, вытекающий из жизни. Классика как свободная нравственность нового мира, не как символ прогресса второй руки.

Отчуждение уже в самой собственности частных лиц.

Вследствие развития внутренних противоречий общественная собственность, владение точнее, превращается к монопольную собственность. Монопольная казенная собственность, эта система der Starrheit[неподвижности, окоченелости (нем.)], помесь общественного с частным, Sein-fuer-Eines [бытие-для-одного (нем.)].

Против этого – право частной собственности, как выделение бытия-для-себя. Это защита личного участия, личного общего владения против отчуждения его, но парадоксально, что это может происходить лишь в форме исключительности и получает правовую броню.

Итак, необходимость и оправданность элемент [нрзб.] частной собственности, хотя уже в этой исключительности ее, в этом не-настоящем, мнимом, формальном и все же реальном отношении заложены все элементы отчуждения и весь демонизм последующего развития, все противоречия, засилье формального, среднего, не конкретного, не индивидуального, механического, искусственного.

Но это заключает в себе и свою собственную отрицательную сторону, снятие собственности и ее формального мира. Прибавление к путешествию Бугенвилля⁶⁹. Так до известной границы – далее отрицание частной собственности переходит в нечто большее, чем всеобщий уравнительный промискуитет. И парадоксально опять-таки, что эта граница связана с примешиванием элемента формы (ср. Дидро, разговор отца с сыновьями) к стихийному отрицанию формальных границ собственнической исключительности. Политическая реальность этого – демократизм. С другой стороны, возможно примешивание отрицания частной собственности к формальному миру, и получается казарменный коммунизм.

Собственность как нелепое<?> исключение, исключительность ее до принесения всего в жертву этому идолу. Пример Фурье – принесение в жертву собственности садов в Париже. И ничего нельзя поделать – собственность.

«Условие», возникшее из пользы, на почве пользы, взаимного интереса, польза, воплощенная в чем-то третьем, в материи<?> правового нравственного<?> условия, – это обращается против самого содержания.

Неонародничество в «литературоведении» и смешение критики капитализма социалистической с демократической борьбой против привилегированного<?> капитала

Антикапиталистическая идея в эстетике перешла в какое-то неонародничество⁷⁰. Лучше ли это меньшевизма, стоявшего за схемами вульгарной социологии? – Нет, не лучше. Все-таки меньшевики были марксисты, хотя и плохие.

Не пора ли уже «я тебя породил, я тебя и убью».

Одна лишь критика атомизации etc. в капитализме. А могучие [нрзб.] страсти [нрзб.]? Они, будто бы, против капитализма. Так ли? Демократия будто бы против капитализма. Бальзак консерватор. Стендаль – демократ-республиканец. Сучков («Знамя», 1962, № 3, с. 178 и др.) не понимает, что консервативен Бальзак, поскольку социален, а Стендаль республиканец и демократ, поскольку он не социален⁷¹. Здесь же (с. 179) Стендаль якобы уподобил роман [нрзб.]. «Внутренний монолог»⁷². Смешал с кино?

Типичное смешение критики капитализма с защитой буржуазной демократии.

(20-30-е годы) [нрзб.] – «Нет худа без добра» и «За битого двух небитых дают». Если кто-нибудь сделал бы отсюда вывод, что [нрзб.] худо и желать битья, то он был бы плоским софистом.[Нрзб.]

Моя большая идея двадцатых-тридцатых годов, идея симфонии как идея борьбы, истинной, подлинной. В то время как до революции дело обстояло иначе – это была идея оппортунизма. Теперь же он шел слева, перебираясь отсюда направо.

Ср. Ленин «О кооперации».

1. Идея старых кооператоров (то есть идеи гармонии).

2. Не абстрактно-новое и [нрзб.] старое

(до не разбитого старого государства) – ► в то же время отличие от бухаринской идеи – теперь только мирное культурничество.

Обращение: пожалуйста, берите все, что вам нужно, пользуйтесь как своим. Я не могу предъявлять претензию, чтобы это не было вульгаризировано. Каждый – по-своему, как может. Я прошу только, чтобы меня не пинали ногами. Не считайтесь, не упоминайте, не требую ни малейшей признательности, не претендую на приоритет, только – не топчите ногами. Больше ничего.

Тот, кто чересчур резко критикует «упадочность» буржуазии эпохи империализма, говорит в сущности: был капитализм – была культура, вместе[с] падением капитализма делается упадочной и культура, искусство. Это апология под маской критики. Наоборот, тот, кто критически относится к капиталистической культуре, к двойственности капитализма в целом, должен возвратить долю уважения эпохе заката капитализма: империализму. Поскольку здесь назревает уничтожение того ядра, которое губило ростки духовной культуры в прошлом. «Плехановская ортодоксия» – это именно апология буржуазности, под видом критики.

Современные проблемы. Реализм, отражение contra условность, «историзм». Что ближе к «культу личности»? Против чего нужно воевать? Релятивизм и догматизм now[теперь (англ.)]. Две формы ликвидаторства

Каким я прежде был, таков и ныне я.

Если это догматизм (= твердость убеждения) – пожалуйста, но я думаю, что современные догматики мало отличаются от ревизионистов. Возьмите, например, такой важный пункт, как буржуазный национализм. Эту черту не без основания приписывают и догматикам и ревизионистам. Не все ли равно, идеализировать ли Чингисхана, Иоанна Грозного или другого какого-нибудь государя, князя или генерала, только потому, что он свой, или утверждать, что [нрзб.] Монако имеет особый путь к социализму, настолько особый, что международные интересы рабочего класса и опыт русской революции его не касаются? Так же и в других вопросах. Разница, пожалуй, лишь в том, что догматики, весьма далеко ушедшие от марксизма бог весть в какую сторону, требуют, чтобы их догмы, выдвинутые ими сегодня и подлежащие отмене завтра, подкреплялись дубьем, а ревизионисты требуют полной свободы и полагают, что социализм вообще должен протекать без берегов и [нрзб.] также дубье.

Враг один. Это тот враг, о котором еще Ленин писал в 1922 году (т. 33, стр. 45), – враг, погубивший все революции, враг между нами – мелкобуржуазная стихия.

Да, но с тех пор прошло много времени, применимы ли эти слова Ленина теперь? Отчасти применимы. В самом деле – изменился сознательный слой нашей страны, которая теперь состоит в большинстве из рабочих и полурабочих (полупролетариев), это вам не шутка. Громадный подъем культуры в широте ее. И вот почему я могу надеяться…

Вы утверждаете, вы и другие новаторы – Эльсберг⁷⁴, Самарин<?>⁷⁵, Храпченко, – что отражение связано с культом личности – противопоставляете этому субъективную активность, условность, историзм⁷⁶. Это я ввел отражение в наш обиход, вяжите меня. Отражение в ленинском смысле как основу всего. Вы говорите, что это был «культ»? Вздор. Наоборот. Начало культа есть sic volo, sic jubeo[так я хочу, так я приказываю (лат.).\, волюнтаризм, условность, «преобразование мира» etc. (совпадение с эстетикой декадентства № 2, ср. мои заметки на кн[игу] Мейлаха⁷⁷). Мелкобуржуазный утилитаризм или субъективизм (ультралевого или либерального толка). Начало культа было в этом, и в эти тона окрашен не только инкубационный период культа, но время его подъема до 1931–1932 гг. примерно.

Наше неонародничество и его схемы:

1. Специализация, частичный человек etc. -

а ведь одновременно происходит также интеграция (но в какой форме – вот вопрос).

2. «Индивидуализм» – но одновременно – коллективизм (– опять же, в какой форме)

3. Уничтожение личности etc. – и наоборот: освобождение личности, страсть, энергия, дела, деятельность вместо лени etc.

Вульгарная социология «была своего рода цинизмом, верой в силу, но цинизмом теоретическим, сопровождаемым фанатической убежденностью.

Эти сверхматериалисты были иногда, конечно, далеко не всегда, идеалистами в практическом отношении. Наоборот, практические циники никогда не боятся употреблять в любом количестве такие слова, как «правда», «гуманизм», «красота», которых стеснялись «вульгарные социологи». Mais са ne fait rien.[Но это ничего не значит (дбр.).] Теоретический рафинированный цинизм, идущий, так сказать, сверху вниз, от пресыщения интеллигентностью и гамлетизмом, сливался с цинизмом simpliciter[простым, без затей (лат.).\, прокладывал ему дорогу. Поэтому противопоставлять вульгарную социологию ежовщине, террору 1937 года, совершенно ложно, хотя здесь разные стороны и разные стадии одного и того же. Судьба вульгарной социологии дает здесь пример схождения путей мысли и реальной практики, теоретического нигилизма и стихийного бунта мелкобуржуазного зверя снизу.

Против ложного мнения, будто борьба против идей двадцатых годов – вульгарной социологии и модернизма (?) – способствовала культу личности.

Обвинение [нрзб.] по моему адресу. Я в чем-то виноват. В чем? В том, что воспользовался борьбой

против оппозиции для победы над более глубоким злом, но победа оказалась эфемерна.

Но ничуть не виноват в поддержке этого зла ни в той, ни в другой форме. Мои анализы Гегеля и тому подобное.

1. В чем их смысл? Противопоставление двух типов развития, «налимьего <?>» и другого.

2. Критика фашизма и подобных вещей – сие о нас. Критика капитализма – тоже. Конечно – встречный бой в темноте.

Акимов и его интерпретация Гамлета – типичный продукт вульгарной социологии: а) борьба за власть, б) frame<?>⁸¹. И этот человек держал остроумную речь о последствиях «культа», не подозревая, что мог бы оказаться шпионом Перу не по чему-либо [нрзб.], а по законам Немезиды. Борьба против вульгарной социологии была борьбой против «культа личности»! Более глубокой, чем оппозиция ее сторонников, которые, впрочем, быстро перекантовались.

Я огорчен, конечно, тем, что не опубликовал своевременно (хотя с некоторой <? > точки зрения это было мне полезно), но меня утешает то, что для новых поколений это все равно было бы совершенно забыто [нрзб.], и это послужило бы только тайным источником для праздноболтающих, как происходило и происходит с моей работой о Марксе. Так что в известном смысле – в самую пору.

Две абстрактных теории: просветительская и романтическая, примитивистская (критика, особенно современных бердяевцев) и два полюса народности:

1. Народность снизу и деятельность сверху для народа. Народ и нация.

2. Инверсия – движения эти перекрещиваются, полюсы отождествляются (◄– против той и другой схемы). Наибольшая народность = антинародности, что прекрасно иллюстрируется азиатскими формами жизни. И обратно – через высшее развитие культуры наверху, артистической, виртуозной культуры, достигается подлинное обращение

к народности. Пример: Пушкин и другие «великие консерваторы». Откуда возможный конфликт с народом как малым человечеством. Пример эпохи Возрождения etc., Просвещения – слабее в чем-то. Но сохраняется и в марксизме. Проблема реакционных народных движений и их двойственности. Умение оценивать их методом «двух типов недостатков», то есть диалектически.

3. Отсюда возможность различных форм единства противоположностей в истории и на разной основе. На почве глубочайшей, коснейшей народности, вых[одящее] из первобытного строя величайшее отдаление культуры от народа. Пример – Азия, Центральная Америка. Но и средние века! Средние века: латинская литература и ее читатель и неграмотный народ. «Народный боженька». Схождение, сближение противоположностей при развитии противоположного момента – выделения купеческого капитала, высшей аристократии, ученых etc. в случае сохранения более широкого фона – при расширении товарного хозяйства – уже так называемые Возрождения в Азии, особенно Древняя Греция и «золотые дни позднего средневековья». Двоякая вершина, двойная вершина таких Возрождений – типичный общий закон. До некоторой степени в разной мере (иначе в древности, иначе в эпоху Возрождения) уже в рамках этого схождения должно проявиться н расхождение, когда большая высота второй линии еще дает великие (IV век до н. э.) или величайшие (конец XV и начало XVI века н. э. – в живописи, XVI век в литературе) плоды. Высокое возрождение собственно является поздним, вопреки обычному неудачному словоупотреблению.

Далее совершается расхождение уже с преобладанием расхождения: маньеризм (подробно), барокко, но и одновременно – парадоксальная народность. Испанистика, например. Барокко еще более народно, хотя парадоксально классицизм более национален. – ► Одно за счет другого, здесь тоже две вершины.

Аналогичные моменты, конечно, и раньше: Азия, эллинизм, Рим – прижатие верхов к низам общим прессом и тому подобное. И раньше, то есть курица и яйцо – первичные и вторичные закрепощения (они отождествляются в бесконечном развитии), сунн разделяются в движении, одно за счет другого. Теперь цезура: народ уступает место нации, отходит как бы на задний план. Одно за счет другого (например, в области политической экономии). Эпоха посредства, причем полнейшая не-народность классицизма дает (в некоторых областях) чистый пример народности через обратное – какой-то элемент этого и в гетеанстве и пушкинизме.

Затем, наконец, новое схождение, но уже на почве большого расхождения – это сознательное стремление демократической буржуазной мысли, начиная с эпохи Возрождения, к народу. Народность национальных движений. Опять-таки две вершины: Просвещение и романтизм (народничество). В первом случае преобладание момента сверху, во втором примитивизм, преклонение перед народностью, а не за народ. Инверсия: первое более демократично, хотя и «за народ», второе – более доступно реакционным поползновениям.

Более того: демократически окрашенные и националистически окрашенные движения, что тоже парадокс, инверсия, ибо демократические движения национальны в передовом смысле слова, а национальные – народны в отсталом смысле слова.

С преобладанием национализма – кончается эпоха сближения на почве буржуазной демократии и начинается новое расхождение, сверху. Буржуазный монархизм, бонапартизм, цезаризм. Эпоха монополий. Плебисцитарность, известная и раньше. Азия, эллинизм, Рим, абсолютизм.

С другой стороны. Выход за пределы буржуазной демократии, на грани, не бонапартизм и цезаризм, а революционная демократия, ее борьба против либерализма и анархизма, два инверсирующихся, эпигонствующих и доведенных до эксцесса продолжения просветительства и романтики.

Далее опять-таки две вершины на этой почве, революционная демократия и коммунизм при различных переходах (Бабеф – социалисты) до конфликта друг с другом. Одно за счет другого.

Марксизм как идея единства коммунизма и революционной политики, социализм[а] сверху и народной политики. Хотя расхождения возможны и впредь – расширение базы.

А не сделать ли пояснение<?> типа Критика истории литературы XVIII века, то есть демократическая критика капитализма не есть критика капитализма, a etc. Два пути!

Быть слепым, тупым, ограниченным? Или зрячим. То, что лучше.

Вопрос о роли «благодаря» в другом изложении и разрезе. Когда у нас господствовала вульгарная социология и формализм, то есть [нрзб.] «благодаря», то они распадались на две стороны: 1) [нрзб.], 2) мы сами.

До 1953 года мы жили в вечном сегодня. Оно началось с Октября, и если происходили какие-нибудь изменения, нам хорошо известные, мы их не сознавали как страницы истории. Для этого были не только внутренние основания, в значительной степени иллюзорные. За этим вечным сегодня стояли грозные силы, которые не допускали мысли о том, что сегодня может иметь свою историю, что вчера оно могло быть в чем-то несовершенным, исторически-относительным и вообще не равным себе. Ведь при таком допущении можно было бы найти в себе какие-нибудь критические доводы и по отношению[к] более конкретному и реальному сегодняшнему дню. Поэтому нужно было иметь плохую память. Резкие изменения курса жизни стирали одно другое, ложились одно поверх другого как записи на магнитной пленке, а пленка оставалась одной и той же. Внешность была такова, как будто все от века было одинаково и малейшие попытки внести какую-нибудь конкретность в это непрерывное присутствие, presence, казалось, режут ухо.

После 1953 года у нас возник интерес к собственной истории и, самое главное, появилась возможность ею заниматься.

Политическая сторона.

Насколько важна была моя постановка вопроса о прогрессе в 30-х годах, видно из того, как путается мир в оценке религиозных движений сейчас. Если они передовые, то прогрессивный боженька etc.