«Можно сказать, что восприимчивость к состраданию есть признак слабости, добродушия и мягкости, откуда и проистекает, что натуры более слабые, каковы женщины, дети и простонародье, наиболее этому подвержены; если же человек, презирая слёзы и жалобы, движим только уважением к священному образу добродетели, то это есть признак души сильной и неумолимой, любящей и почитающей упорную мужественную твёрдость. Тем не менее, и в душах не столь благородных удивление и восхищение могут вызвать подобное же действие; свидетельство тому – фивский народ: возбудив уголовное преследование против своих начальников за то, что они продолжали оставаться у власти долее предписанного и установленного для них срока, он с большим трудом помиловал Пелопида, который был подавлен тяжестью этих обвинений и для своей защиты прибегал только к просьбам и мольбам; между тем те же фивяне не решились даже притронуться к баллотировочным шарам, чтобы судить Эпаминонда, который величественно говорил о свершённых им деяниях и упрекал народ с гордым и вызывающим видом; они удалились с собрания, восхваляя возвышенное мужество этого человека¹».

«Поистине, изумительно суетное, непостоянное и колеблющееся существо – человек: трудно установить относительно него какое-либо постоянное и неизменное суждение…»

«Я принадлежу к людям, наименее подверженным этой страсти, не люблю и не уважаю её, хотя весь свет стремится, как бы по заказу, окружить её особым почётом, облекает её в одеяния мудрости, добродетели, совести: глупое и чудовищное разукрашивание! Итальянцы окрестили её более подходящим именем «злобы»², ибо это качество всегда вредоносное, всегда безрассудное; и, как чувство трусливое и низменное, стоики воспрещают скорбь своему мудрецу».

Высшая форма скорби переходит в равнодушие. Высшая скорбь неизобразима. Ниобея превращается в камень, вследствие этого способность испытывать скорбь, плакать и т. д. есть уже некоторое облегчение, «освобождение от пут».

Вообще сильное чувство переходит в бесчувствие, в изнеможение. Пример – «ледяной холод», охватывающий влюблённых под влиянием крайней пылкости. «Лишь умеренные страсти в состоянии мы вкушать и переваривать». Смерть от радости и т. п.

«Я мало подвержен этим неистовым страстям; моя восприимчивость от природы груба, и чем более я размышляю, тем более она обрастает корой и притупляется».

«Те, которые обвиняют людей в том, что они всегда жадно устремлены к будущему, и учат нас держаться благ настоящего и довольствоваться ими, ибо грядущее так же мало находится в нашем обладании, как и прошлое, затрагивают одну из самых распространённых человеческих ошибок, если только позволительно назвать ошибкой вещь, на которую наталкивает нас сама природа, с тем, чтобы мы продолжали её дело; природа внедряет в нас, наряду с прочим, это ложное воображение, более заботясь о наших действиях, чем о нашем познании. Мы никогда не находимся у себя: мы всегда вне себя: опасение, желание, надежда бросают нас в будущее, лишают способности ощущать и созерцать то, что есть, ради удовольствия забавляться тем, что будет, быть может, даже тогда, когда нас уже не будет. Calamitosus est animus futuri anxius³».

«Вот великая заповедь, на которую часто ссылается Платон: «Делай своё дело и познай себя». Каждая из двух частей этого предписания объемлет наш долг целиком и вместе с тем объемлет другую часть. Тот, кто захочет делать своё дело, увидит тотчас же, что первая его задача – это узнать, что он такое и что ему свойственно; а кто познал себя, не примет уже чужое дело за своё; он прежде всего любит и совершенствует себя, отвергая всякие излишние занятия, бесполезные мысли и предложения…»

«И в самом деле, подобно тому, как, подняв руку для удара, мы чувствуем неудовольствие, если удар наш ничего не встречает и падает в пустоту; подобно тому, как открывшийся перед нами вид будет приятен лишь в том случае, если взор наш не теряется в неопределённом пространстве, но встречает на подходящем расстоянии холм, на котором он может задержаться…»

Чтобы разрядить свои чувства, мы прибегаем к самым разнообразным предметам, изливаем своё горе или нежные чувства каким угодно способом, лишь бы остаться в бездействии. Насмешки над чрезмерным гневом и тщеславием великих мира сего, разнообразные примеры.

Ложное осуществление обязательства, при одновременном обходе его посредством уловки, непростительно. Неосуществление данного обязательства в силу фактической невозможности равносильно осуществлению.

«Подобно тому, как пустующие земли, если они жирны и плодоносны, обильно зарастают сотнями тысяч сортов диких и бесполезных трав, и, чтобы держать их в надлежащем состоянии, их надо обрабатывать и засевать определёнными полезными для нас семенами; и подобно тому, как женщины, предоставленные самим себе, могут произвести только бесформенные груды мяса, а чтобы создать хорошее и естественное поколение, нуждаются в семени со стороны, точно так же и наши умы: если мы не займём их определёнными предметами, которые их ограничивают и держат в узде, они беспорядочно кидаются туда и сюда по беспредельному полю воображения».

«Ум, перед которым не поставлено никакой цели, теряется, ибо, как говорится, быть везде – значит не быть нигде».

Quisquis ubique habitat, Maxime, nusquam habitat⁶.

«Прекрасная память охотно соединяется с шаткими суждениями. По мере ослабления памяти могут возрастать другие способности. В недостатке памяти заключена опора для исправления худшего недостатка – самомнения. Слишком развитая память мешает краткости речи и глубине суждения. Есть и другие достоинства плохой памяти, среди которых – неспособность запомнить все обиды, понесённые нами».

«В самом деле, ложь есть гнусный порок: мы являемся людьми, мы связаны друг с другом только благодаря слову. И если бы мы сознавали весь ужас и всю тяжесть этого порока, мы преследовали бы его более жестоко, чем все прочие преступления. Я нахожу, что обычно любят наказывать детей по пустякам, за невинные прегрешения и мучат их за преходящие проступки, которые не производят впечатления и не оставляют последствий. Только лживость и, в несколько меньшей степени, упрямство кажутся мне такими пороками, с зарождением и развитием которых надо вести беспощадную борьбу; они растут вместе с людьми; и раз язык вступил на путь лживости, поразительно, до какой степени невозможно совлечь его с этого пути; оттого-то и происходит, что мы видим порядочных людей, подверженных этому пороку и порабощённых им».

«Производить свои операции быстро и внезапно свойственно преимущественно логическому суждению. Однако и тот, кто остаётся совершенно немым, если не имеет досуга, чтобы подготовиться, и тот, кто вовсе не нуждается в досуге для подготовки, представляют одинаково редкие исключения».

«Что касается того свойства натуры, о котором я говорю, то случается и так, что оно не требует потрясения и раздражения сильными страстями, как гнев Кассия (ибо это душевное движение всё же слишком грубо), душа хочет не сотрясения, а возбуждения; она хочет, чтобы её подогревали и подбадривали посторонние впечатления, внешние и неожиданные; если она остаётся наедине сама с собой, она замирает и томится; возбуждение – её жизнь и её благодать».

«Устное слово стоит больше, чем написанное, если только можно сравнивать по стоимости то, что не имеет никаких цен».

«Я предпочёл бы руководиться в своих делах скорее жребием, бросанием костей, нежели грёзами подобного рода. И в самом деле, во всех республиках жребий пользовался значительным авторитетом. Платон в том идеальном благоустройстве, которое он измышляет по своему желанию, устанавливает решение многих важных дел по жребию; он хочет, между прочим, чтобы по жребию совершались браки между добрыми гражданами, и придаёт такое большое значение этому случайному выбору, что дети, рождённые от таких браков, должны воспитываться внутри страны; а те, которые рождены дурными гражданами, изгоняются; однако, если случится так, что кто-либо из этих изгнанников, подрастая, будет подавать хорошие надежды, он может быть возвращён обратно; равным образом, может быть изгнан тот из оставленных, который в юности будет подавать мало надежд».

Люди, потерпевшие от общественных смут, отбрасывая собственный рассудок, охотно предаются всяческим суевериям. Осуждение пророческой фантастики. Однако: демон Сократа представлял собой слепо действующее побуждение воли, возникавшее в нём без какого-либо сознательного обсуждения; и является правдоподобным, что в душе, столь возвышенной, как у него, и подготовленной непрерывным упражнением в мудрости и добродетели, эти порывы, хотя необдуманные и непереваренные, были всегда значительны и достойны того, чтобы им следовать. Каждый до некоторой степени чувствует в себе возбуждающую силу такого внезапного, резкого и неожиданного мнения; я склонен придать ему известный авторитет, придавая весьма мало авторитета нашему благоразумию; среди этих наитий мне случалось иметь столь же слабые по логическому обоснованию, сколь мощные по способности убеждать или разубеждать, – как это обыкновенно бывало и у Сократа⁷; когда я позволял им увлечь себя, это приводило к таким удачным и полезным результатам, что в них нельзя не видеть чего-то вроде божественного вдохновения.

Решительность и твёрдость вовсе не требуют того, чтобы мы не избегали, поскольку это для нас возможно, угрожающих нам зол и неприятностей; а следовательно, мы отнюдь не должны жить под постоянным страхом внезапного наступления бедствий. Наоборот, все честные средства, способные обезопасить нас от зол, не только дозволительны, но и похвальны. И роль твёрдости состоит главным образом в том, чтобы стойко переносить неприятности, от которых нет избавления. Подобным же образом, нет такой телесной изворотливости и таких движений вооружённой руки, которые мы сочли бы дурными, раз они служат для того, чтобы защитить нас от удара, который нам наносят.

Относительность добра и зла. Зло и страдание, нищета – всё это или прямо зависит от нашего мнения, а не от самого себя, или может быть изменено нами, нашим сознанием (что сводится к тому же). Доказательства: мы чувствуем различно, мудрецы и простой народ не боятся смерти.

Однако оставим в стороне этих прославленных мужеством людей. Феодор ответил Лизимаху, угрожавшему его убить: «Это будет знатный удар, ты сравняешься по силе со шпанской мухой». Большинство философов намеренно предваряли или ускоряли свою смерть.

А сколько мы видели людей из народа, которые, когда их вели на смерть, – и не просто на смерть, но на смерть, сопряжённую с позором, а иногда и с тяжкими муками, – обнаруживали, одни из упорства, другие в простоте своего сердца, такую твёрдость, что нельзя было заметить никакой перемены в их обычном поведении? Они устраивали свои домашние дела, давали поручения своим друзьям, пели, обращались к народу с поучениями и разговорами, вставляя даже иногда несколько слов для смеха, пили за здоровье своих близких, не хуже Сократа. Множество примеров великолепного простонародного презрения к смерти и отсутствия боязни перед ужасами религии. Способность выносить страдания зависит от обстоятельств. Мы способны преодолевать даже боль, если свободны от страха смерти. Если мы страдаем, то именно вследствие непривычки находить критерий добра и зла в себе самих. Надо изучить не только наше тело, но и нашу душу, используя нужные уловки. Тело то в большей, то в меньшей степени, но всегда стремится в одну и ту же сторону, имеет одну и ту же склонность; душе свойственно всевозможное разнообразие форм, и в каком бы состоянии она ни находилась, она приспособляет к себе чувствования нашего тела и все другие проявления нашей жизни; поэтому надо её изучить и исследовать, пробуждая скрытые в ней всемогущие силы. Нет такого аргумента, такого предписания или такой силы, какие могли бы противостоять её стремлению и её воле. Из стольких тысяч уловок, находящихся в её распоряжении, дадим ей ту, которая ведёт к нашему сохранению и спокойствию; и тогда мы не только будем укрыты от всякого рода обид, но даже, если она того пожелает, испытывая обиды и страдания, будем чувствовать себя награждёнными и польщёнными.

Она умеет использовать все различия: ошибки, сновидения служат ей, давая надёжные средства обеспечить нам покой и довольство. Легко заметить, что наши страдания и наши желания обостряются вследствие вмешательства разума. У животных, разум которых находится под спудом, телу предоставляется чувствовать свободно и непосредственно, и потому чувства каждого вида животных почти одинаковы, как это показывает сходство их проявлений и производимых ими движений. Если бы мы не нарушали тех правомочий, какими в этом отношении снабжены наши члены, то, надо думать, это было бы для нас всего лучше, ибо природа, конечно, справедливо и в меру оделила их способностью и к наслаждению, и к страданию; да и не может быть несправедливо то, что всем обще и у всех одинаково. Но раз мы уже освобождены от этих правил и отданы на произвол наших необузданных фантазий, то постараемся по меньшей мере направить их в сторону, наиболее приятную.

Платон⁸ опасается нашей чрезмерной восприимчивости к страданию и наслаждению, тем более, что она слишком тесно связывает нашу душу с телом; я бы сказал, наоборот, что она слишком разъединяет душу и тело и отдаляет их друг от друга.

Подобно тому, как враг наседает на нас смелее, когда мы обращаемся в бегство, точно так же и болезнь становится дерзновеннее, когда видит, что мы трепещем перед ней. Она ведёт себя гораздо скромнее с тем, кто не поддаётся ей; надо противиться ей и бороться с ней. Отступая перед нею и очищая ей дорогу, мы сами призываем и навлекаем на себя грозящую нам гибель. Как тело укрепляется в борьбе, так и душа.

«Мнение – могучая сила, дерзновенная и безмерная».

В самом деле, или наш разум издевается над нами, или же он не должен стремиться ни к чему другому, кроме нашего довольства, и вся его работа должна быть направлена в конечном итоге к тому, чтобы дать нам возможность хорошо жить, на радость нам, как это говорит и священное писание¹². Все мнения в этом мире сходятся в том, что удовольствие есть наша цель, хотя к этому и приходят различными путями. Разногласия философов в этих вопросах чисто словесны:

Что бы ни говорили люди, согласно требованию самой добродетели последней целью наших стремлений является наслаждение. Мне нравится раздражать их уши этим словом, которое звучит для них слишком крепко и им не по сердцу: если оно означает некоторое высшее удовольствие и чрезвычайное довольство, оно находит себе опору в добродетели более, чем в чём-либо другом. И если наслаждение является свободным, энергичным, сильным, мужественным, то от этого оно ничуть не утрачивает своего характера наслаждения; и мы должны наименовать его удовольствием, – более подходящим, гибким и естественным словом, чем слово «доблесть», которое мы в таких случаях любим употреблять. Наслаждение иного, более низменного характера, если оно вообще заслуживает этого прекрасного имени, должно бы, по крайней мере, носить его не в силу привилегии, а в результате соперничества. Это наслаждение «имеет свои бессонные ночи, свои посты и свои труды, и пот и кровь». Прельщение граничит с наказанием. И нельзя сказать, что эта горькая приправа увеличивает сладость удовольствия, так же, как нельзя сказать, что трудности делают добродетель недоступной и суровой. Нас поучают, что завоёвывать добродетель – тяжко и трудно, а пользоваться ею – приятно; но не говорят ли они тем самым, что она всегда неприятна? Ибо разве есть такое средство, при помощи которого человек мог бы достигнуть пользования добродетелью? Наиболее совершенные должны довольствоваться надеждой приблизиться к ней, не обладая ею. Но говорящие так ошибаются; на самом деле, все удовольствия, которые нам известны, обладают тем свойством, что самое преследование их приятно; приступая к нему, мы уже предвкушаем тот объект, к которому стремимся; поэтому само стремление заключает в себе значительную долю искомого эффекта и едино с ним по сущности своей. Счастье и блаженство, которыми светится добродетель, наполняют собой и всё то, что к ней относится, начиная от первого подступа и кончая последней её границей. Стремление и результат переходят друг в друга.

Презрение к смерти – главный удар добродетели; оно придаёт ласкающий вкус нашей жизни. Всякий день жизни нужно рассматривать как подарок. Но всё это вовсе не значит, что смерть и самый вид смерти должны стать для нас безразличны: Не всё ли равно, скажете вы мне, как это достигается, только бы не испытывать муки. Я того же мнения; и каким бы способом ни удалось укрыться от ударов, хотя бы для этого надо было залезть в телячью шкуру, я не отступил бы перед этим; ибо если я достигну удовлетворения, с меня этого довольно; и если я в состоянии так или иначе сорвать наибольший выигрыш, я его возьму, хотя бы ведущий к нему путь отнюдь не был славным и примерным. Однако это недостижимо. Будем же привыкать к смерти, а не закрывать на неё глаза, как делает простонародье. «Кто научился умирать, тот разучился быть рабом». Для него нет в жизни зла. Однако: во всех наших делах замечается, что раз природа не даёт достаточно, то при помощи искусства и усилий с трудом удаётся пойти сколько-нибудь дальше.

В чём же выход? Не следует питать никаких замыслов на столь долгие сроки или, по крайней мере, проникаться столь страстным желанием видеть их завершение. Мы рождены для деятельности: cum moriar, medium solvar et inter opus¹³, и я желал бы, чтобы мы действовали, чтобы мы, насколько можем, продлили выполнение наших жизненных обязанностей; пусть смерть застигнет меня за посадкой моей капусты, но я не должен тревожиться о её судьбе и, ещё менее, о судьбе моего не до конца обработанного огорода.

Итак, нужно приучать себя к мысли о смерти: Если бы я был сочинителем книг, я составил бы снабжённое пояснениями описание различных смертей. Кто учит людей умирать, учит их жить. Истинная и самодержавная свобода – в постепенном возвышении до презрения к смерти. К тому же краткость и продолжительность жизни – понятия относительные. Речь природы: смерть – частица порядка мира, эта прекрасная ткань вещей не должна быть изменена для человека. «Непрерывная работа вашей жизни есть построение смерти, вы находитесь в смерти в то время, как вы находитесь в жизни». «Смерть – это условие вашего творения. Это часть вас; вы убегаете от самих себя». Жизнь сама по себе – ни благо, ни зло. Кто прожил один день – видел всё:

«На худой конец, все акты моей комедии в их последовательности и разнообразии можно обозреть в течение одного года. Если вы ознакомились со сменою моих четырёх времён года, вы видели детство, юность, зрелость и старость мира: он сыграл до конца свою роль, и ему не остаётся ничего другого, как начать всё сызнова»; это ремоний¹⁴. И это ближе к истинно философской и более счастливой кончине: «Необходимо снять маску с вещей, равно как и с лиц; удалите её, и вы найдёте под ней ту самую простую смерть, какую ваш лакей или работник только что перенёс без страха. Счастлив тот, кому смерть не оставляет свободного времени для подготовления такого парада».

Сила воображения позволяет нам как бы перевоплощаться, сочувствовать другим, страдать их страданиями, наделять их своим здоровьем и т. д. Галл Вибий до того изучил безумие, что «стал безумным от мудрости». Смерть от воображения. Поллюции. Метаморфозы (весьма несбыточные). Души простонародья более податливы – одна из основ старинной психологии; отсюда вера в чудеса и чары. Бессилие вследствие воображения. Чрезмерное напряжение переходит в слабость и наоборот. Забавные примеры и советы. Непроизвольность движений. Роль внушения и самовнушения, попутно Монтень высказывается о своём методе: те рассказы, которые я заимствую, я оставляю на совести тех, у которых их взял.

Рассуждения принадлежат мне и опираются на доказательства разума, а не на опыт; каждый может соединить с ними свои примеры; а у кого их нет, тот может поверить, что их имеется достаточно, ввиду обилия и разнообразия происшествий в мире. Если я не всё, что нужно, показываю на примере, пусть это сделает другой за меня.

К тому же при изучении наших нравов и поступков, которыми я занимаюсь, свидетельства ложные, если только они не переходят за границы возможного, служат делу так же хорошо, как и истинные: было или не было, в Риме или в Париже, с Иваном или с Петром, но, во всяком случае, перед нами то или другое свойство человеческой природы, которое я с пользою применю в этом изложении. Я его вижу, я его использую, – всё равно, находится ли оно в области теней или в телесном мире; из различных уроков, которые часто можно извлечь из рассказов, я беру для своих целей тот, который наиболее редок и поучителен. Есть авторы, задача которых – рассказать, что происходит; моя задача, если бы я был в силах её достигнуть, состояла бы в том, чтобы сказать, что может произойти. Схоластикам справедливо разрешается предполагать сходство, если они его не находят. Но я так не поступаю, и в этом отношении я превосхожу своей суеверной щепетильностью всякое историческое правдоподобие. В примерах, которые я заимствую здесь из того, что читал, слышал, делал или говорил, я не позволяю себе менять что бы то ни было, вплоть до самых маленьких и незначительных обстоятельств: сознательно не искажаю я ни йоты, а что я делаю бессознательно, того не ведаю. Я считаю менее рискованным описывать вещи прошедшие, чем настоящие; тем более, что писатель здесь должен дать отчёт только в той истине, которая им заимствована.

Между прочим, и потому, что «свобода моя до такой степени чужда всяких стеснений, что я мог бы обнародовать, даже по собственному выбору и разумению, суждения неправомерные и наказуемые».

Демад¹⁶, афинянин, осуждал одного из своих сограждан, который занимался продажей вещей, необходимых для погребения, за то, что он требовал слишком много прибыли, и за то, что прибыль эта не могла ему доставаться иначе, как ценою смерти большого количества людей. Суждение это, по-видимому, плохо обдумано: ведь никто не может получить прибыль иначе, как от убытка, понесённого другими людьми, и с этой точки зрения следовало бы осудить всякого рода доходы. Купец успешно ведёт свои дела только при мотовстве молодёжи; земледелец – при дороговизне хлеба; архитектор – при разрушении домов; чиновники судебного ведомства – при тяжбах и распрях между людьми; даже служители религии своим почётом и своей деятельностью обязаны нашей смерти и нашим порокам. Никакой врач, говорит греческий комик, не радуется здоровью даже своих ближайших друзей; не радует и солдата мир его города; точно так же и все прочие. И, что ещё хуже, каждый, кто покопается в себе, найдёт, что наши внутренние желания по большей части зарождаются и питаются за счёт других. Когда я размышлял об этом, мне пришло в голову, что природа здесь не отступает от своей общей политики; ибо физики полагают, что рождение, питание и рост каждого существа совершается за счёт повреждения и разрушения другого:

Nam quodcunque suis mutatum finibus exit,

Continue hoc mors est illius, quod fuit ante¹⁷.

Чудеса существуют в силу того неведения природы, в котором мы обретаемся, а не в силу существа самой природы; привычка усыпляет зоркость нашего суждения. Варвары ничуть не более странны для нас, чем мы для них, и мы имеем ничуть не больше поводов смотреть на них с изумлением, чем они на нас; это каждый признал бы, если бы каждый умел, рассмотрев эти далёкие примеры, обратиться к своим собственным и разобрать их вполне здраво. Перечисление разнообразнейших обычаев, среди которых, между прочим, есть и «общая собственность», и убеждение, «столь необычное для нас и безутешное, в том, что душа смертна». Обычай внушил самому грубому простолюдину то, что философия тщетно старается насадить в головах мудрецов, – презрение к смерти. Относительность нравственных норм: законы совести, о которых мы говорим, что они порождены природой, на самом деле порождены обычаем; каждый, почитая внутренне мнения и нравы, одобренные и принятые вокруг него, не может ни уклоняться от них без угрызений совести, ни соблюдать их без чувства удовлетворения. То, что мы находим вокруг себя, мы считаем естественным. Идеи только кажутся нам врождёнными:

Главное проявление могущества обычая – это захватывать и покорять нас себе в такой степени, что мы почти не в состоянии оправиться от его натиска и прийти в себя, чтобы обсудить и обдумать его повеления. В самом деле, так как мы впитываем их в себя с молоком матери и так как облик мира именно в этом виде представляется нашему первому взгляду, то получается впечатление, что мы родились с наклонностью следовать по указанному пути. А так как известные продукты воображения, как мы видим, находятся у всех вокруг нас в большом почёте и проникают в нашу душу по наследству от наших отцов, то они кажутся всеобщими и естественными. Отсюда и проистекает, что всякие отклонения от обычая люди считают отклонениями от разума. Богу известно, насколько это в большинстве случаев неразумно.

Народы, воспитанные в свободе и привыкшие сами управлять собой, считают всякую другую форму правления чудовищной и противной природе. Те, которые привыкли к монархии, чувствуют к ней не меньшую привязанность. И какой бы удобный случай для смены правления ни послала им судьба, даже когда им удаётся с величайшим трудом избавиться от тягостной власти, они спешат с таким же трудом снова насадить её, так как у них не хватает решимости возненавидеть порабощение, укреплённое обычаем.

«Первые и всеобщие основания с трудом поддаются исследованию», наши учителя обычно скользят по верхам и остаются в области обычая; тот, кто хочет черпать только из самого первоисточника, высказывает иногда дикие мнения.

Тот, кто захочет освободиться от жестокого предрассудка привычек, найдёт, что многие вещи, принимаемые с полной решительностью за несомненные, не имеют себе иной опоры, кроме седин и морщин сопровождающего их древнего обычая; но, сорвав эту маску, отнеся все вещи к истине и разуму, он почувствует, что все его суждения как бы перевёрнуты и всё же приведены в более надёжное состояние. Я спросил бы у него, например, можно ли вообразить себе что-либо более странное, чем народ, обязанный повиноваться законам, которых он никогда не был в силах понять, – народ, связанный во всех своих домашних делах, в браках, дарениях, завещаниях, продажах и покупках предписаниями, которых он не может знать, так как они не написаны и не опубликованы на его языке, и потому вынужден покупать за деньги их толкование и применение. Изократ советовал своему монарху развязать, освободить и сделать прибыльными торговые и коммерческие дела своих подданных, но отягчить, обременив большими налогами, их споры и ссоры; здесь же следуют не этому остроумному совету, а тому чудовищному взгляду, что самый разум есть предмет торговли, а законы – рыночные товары. Я благодарю судьбу за то, что как раз гасконский дворянин, уроженец моей родины, первый, как говорят наши историки, воспротивился Карлу Великому, когда тот захотел дать нам латинские и имперские законы.

Можно ли представить себе что-либо более дикое, чем такой порядок вещей, когда, согласно освящённому законом обычаю, отправление правосудия продаётся и судебные приговоры оплачиваются звонкой монетой, когда на законном основании можно отказать в судебной защите тому, кому нечем за неё заплатить? И торговля эта находится в таком почёте, что создаётся в государстве новое четвёртое сословие людей, ведающих судебными делами, в добавление к трём старым: церкви, дворянству и народу; каковое сословие, уполномоченное применять законы и имеющее в своих руках неограниченную власть над имуществом и жизнью граждан, составляет особую корпорацию наряду с дворянством. Отсюда и происходит, что существуют двоякого рода законы – законы чести и законы юридические, во многих отношениях прямо противоположные; первые осуждают человека, покорно перенёсшего обвинение во лжи, с той же строгостью, как вторые – человека, отомстившего за такое обвинение; по праву оружия лишается чести и благородства тот, кто сносит обиду, а по закону гражданскому тот, кто мстит за обиду, подлежит уголовному наказанию; кто прибегает к закону, чтобы найти защиту от оскорбления, нанесённого его чести, тот бесчестит себя, а кто обходится без этого, тот карается и наказывается законом. И из двух столь различных частей общества, подчинённых, однако, единому главе, одна блюдёт мир, другая ведает войной – по должности: одной принадлежит слово, другой – действие; одной – справедливость, другой – мужество; одной – разум, другой – сила; одной – длинное платье, другой – короткое – по полюбовному разделу.

Впрочем, эти соображения не должны отвратить разумного человека от следования общей моде; мне кажется, наоборот, что всякий особый и исключительный покрой платья свидетельствует скорее о вздорной причудливости и чрезмерной привязанности, нежели о подлинной разумности; мудрый должен внутренне сбросить со своей души всякий гнёт и охранять её свободу и её способность независимо судить о вещах; что же касается внешности, то следует целиком выполнять принятые манеры и формы.

Обществу нет дела до наших мыслей; но остальное, как-то: наши поступки, наш труд, наше состояние и нашу жизнь следует предлагать и отдавать на пользу общества и на суд общественного мнения; так добродетельный и великий Сократ отказался спасти свою жизнь посредством неповиновения властям, даже властям несправедливым и криводушным, ибо правило всех правил и закон всех законов состоит в том, что каждый должен соблюдать законы той страны, где он находится.

Властители, которым грозит убийство, могут добиться кротостью и прощением большего, чем местью. Исторические примеры подобного укрощения строптивых. Император Август и Цинна. Мимоходом: «Я готов думать о врачебном искусстве всё, что угодно, и самое худшее и самое лучшее, так как, благодарение богу, я не имею с ним ничего общего».

«Но я говорю, что не только в медицине, но и в других искусствах, более надёжных, счастье играет большую роль. Вспышки поэтического вдохновения захватывают автора и восхищают его за пределы его самого; почему же мы не приписываем их его счастью, раз он сам признаётся, что они превосходят его способности и силы, ощущает, что они приходят к нему извне и отнюдь не находятся в его власти? Равным образом, не говорят ли ораторы, что не подвластны им те внезапные порывы и возбуждения, которые заставляют их выходить из рамок их замысла? Точно так же и в живописи с кисти художника порою слетают мазки, которые превосходят его замысел и его познания и приводят его самого в изумление и восхищение. Однако счастье показывает ещё более наглядно своё участие во всех этих произведениях тем, что прелесть и красота их создаются не только без намерения, но и без ведома автора: достаточно подготовленный читатель часто открывает в чужих мыслях такие совершенства, которых автор не вкладывал и не приметил, и обнаруживает там более богатые чувства и образы».

«Ибо то, чего в состоянии достигнуть наша мудрость, не многого стоит: чем более остёр и жив наш ум, тем скорее он замечает свою слабость, тем сильнее его недоверие к самому себе».

Посреди неуверенности и запутанности положения всегда лучше «принять то решение, которое наиболее благородно и справедливо». В поисках кратчайшего пути лучше идти прямой дорогой. Неблагородное состояние души у тех монархов, которые постоянно опасаются покушений и ограждают себя свирепыми мероприятиями.

«Природа, чтобы показать, что нет места дикости там, где она властвует, порождает часто в среде мало просвещённых народов проявления такого остроумия, какое может соперничать с продуктами самого высокого просвещения». Менее учёные и изнеженные народы более доблестны на войне.

«Мадам, наука – это великое украшение и чудесное орудие, особенно в руках лиц, возведённых судьбою на столь высокую ступень, как Вы. Ибо, по правде говоря, людьми низкого и неблагородного звания оно не может быть использовано в надлежащей мере: гордость науки в гораздо большей степени в том, чтобы предлагать средства ведения войны и управления народами, поддержания дружбы с государями и иностранными нациями, нежели в том, чтобы выкраивать диалектические доказательства, защищать судебные жалобы или давать рецепты для изготовления бесчисленных пилюль».

«Всякий ребёнок средних классов может назвать себя более учёным, чем я».

«История – вот дичь, за которой я гоняюсь в моих книгах; а также к поэзии чувствую я особенную любовь; Клеанф говорил, что голос, сжатый в узком канале трубы, выходит оттуда более звонким и сильным; точно так же, на мой взгляд, и мысль, сжатая в стопах поэзии, исторгается более бурно и сильнее потрясает нас».

Мы ничтожны рядом с ними, и всё же не следует подправлять отрывками из древних авторов собственные писания. Но следуя современной фантазии, зачастую можно прийти к тем же самым мыслям, какие были у древних.

«Порицать в других мои собственные недостатки кажется мне не более неуместным, чем порицать, как это я часто делаю, чужие недостатки во мне самом: их надо преследовать всюду, не давая им укрыться ни в каком убежище». «Путём заимствований можно добыть уважение “невежественной черни”, но это плутовство может уронить нас во мнении “понимающих людей”. А ведь только их одобрение имеет вес». «Я говорю словами других только для того, чтобы усилить то, что я сам хочу сказать».

«Сказанное не касается составителей сборников, которые так и публикуют свои произведения как сборники; среди них мне в наше время довелось встречать очень искусных, не говоря уже о древних».

Не следует скрывать своих недостатков литературными украшениями, как нельзя требовать, чтобы художник изображал нас обязательно красавцами. «Я не преследую здесь другой цели, как раскрыть себя самого».

«Чем более пуста и лишена противовеса душа, тем скорее склоняется она под бременем первого же убеждения; вот почему дети, простолюдины, женщины и больные в наибольшей степени поддаются уговорам». Но, с другой стороны, глупо и рационалистическое самомнение.

Безрассудно осуждать с такой решительностью ложное, основываясь на нашем знании. Мало ли чудес вокруг нас? «Уже насытившись видом небес, мы не удостаиваем созерцать их сверкающие чудеса» (Лукреций, II, 1038). «Если мы хорошо постигли разницу между невозможным и необычным, между тем, что противоречит порядку вещей в природе, и тем, что противоречит общему мнению людей, мы были бы одинаково чужды как смелой веры, так и легкомысленного неверия, и соблюдали бы рекомендованное Хилоном правило: “Ничего чрезмерного”».

«Истинная философская доблесть чтит простодушие и способность верить, души простых людей нуждаются в укреплении и поддержке со стороны сильных умов». Среднее состояние, мера – вот то, что их объединяет.

Сталкиваясь с чудесами, мы должны измерять возможность их авторитетом свидетеля. И вообще роль авторитета не должна забываться. Не следует слишком решительно, самим устанавливать границы истины и лжи. «И на мой взгляд, большую смуту вносит в нашу совесть и в нашу религию уступчивость, проявляемая католиками в их верованиях». Это только на пользу врагам католицизма. «Надо или целиком подчиниться авторитету установлений нашей церкви, или совершенно освободиться от него; нам не дано определять, в какой части обязаны мы ему повиновением».

Дружба – выше четырёх видов привязанности (естественная, общественная, гостеприимство, половая любовь). Даже родственников разделяют часто материальные интересы. «Но ничто не является таким подлинным произведением добровольности и свободы, как привязанность и дружба». Половая любовь умирает там, где начинается дружба. Женщины по своему умственному развитию и качествам души не подходят для дружбы. Не будь этого, «мог бы возникнуть такой свободный и добровольный союз, куда не только были бы полностью вовлечены души, но где и тела имели бы свою долю участия, – союз, которому отдался бы весь человек целиком; и бесспорно, в нём дружба достигла бы наибольшей полноты и насыщенности». Однако этого не бывает.

Педерастия осуждается.

Дружбой руководит какая-то невыразимая, роковая сила. Прежде всего – друзья, а потом уже – граждане. Разница между истинной и обыкновенной дружбой. Дружба не может быть множественной. Дружба захватывает все стороны человека, прочие союзы имеют более односторонний < характер >: «В приятельской компании, собравшейся за столом, я присоединяюсь к тому, кто более забавен, а не к тому, кто более мудр; в постели красоту ставлю выше доброты; на диспуте ценю выше всего красноречие, хотя бы и без добросовестности; точно так же и во всех других случаях».

Эти стихотворения написаны в ранней юности и согреты пылом прекрасной и благородной страсти. «Остальные свои стихи сочинил он позднее, готовясь вступить в брак, в честь своей будущей жены, и от них уже веет каким-то супружеским холодком. Я придерживаюсь того мнения, что поэзия озаряет своей счастливой улыбкой лишь душу игривую, не скованную никакими скучными правилами».

Обо всём надо судить на основании разума, а не общей молвы. Простые и грубые люди более правдивы, чем тонкие. «Тут нужен человек или чрезвычайно добросовестный, или настолько недалёкий, чтобы он не был в состоянии возводить фантастических построек и придавать правдоподобие ложным вымыслам, будучи к тому же в достаточной мере равнодушным ко всему, что он видит». (Добродетель простолюдинов – пассивное отражение правды, но это же и недостаток – неустойчивость, способность легко заблуждаться. Активность и в хорошем и в дурном принадлежит людям высших классов.) На основании рассказов одного из таких людей Монтень приходит к выводу, что дикарей напрасно называют «варварами». Мы кажемся себе наиболее совершенными во всём – в религии, государстве и т. д. Дикими нужно называть не плоды природы, а те, которые мы извратили своим искусством. «Неправильно было бы приписывать искусству больше чести, чем нашей великой и могучей матери природе. Искусство тщетно – гнездо маленькой птички и паутина посрамляют его». Платон (Законы, X) ставит продукты искусства ниже того, что произведено природой или судьбой.

«Эти народы кажутся мне, таким образом, варварскими в том смысле, что в своём образе жизни они ещё очень мало заимствовали от человеческой изобретательности и ещё очень близки к своей первоначальной простоте. Ими управляют ещё законы природы, весьма мало искажённые нашими законами». Всё, что мы видим у них, превосходит фантазию поэтов о золотом веке и требования самой философии. «Философы не в состоянии были вообразить первобытность столь чистую и простую, как мы это видим на опыте, и не могли поверить, что общество наше может держаться с таким ничтожным количеством искусственно создаваемых средств и связей. Вот народ, сказал бы я Платону, у которого нет никакой торговли, никакой письменности, никакого знакомства с числами, никаких признаков власти или политического господства, никаких следов рабства, богатства или бедности, никаких договоров, никаких наследств, никаких разделов, никаких занятий, кроме добровольных, никакого уважения к древности рода, никаких одежд, никакого земледелия, нет в употреблении ни металлов, ни вина, ни хлеба, нет даже слов для обозначения таких вещей, как ложь, предательство, притворство, скупость, зависть, злословие, помилование. Насколько далёкой от этого совершенства он должен был бы признать измышлённую им республику!». Идеализированное изображение образа жизни дикарей. Мораль их пророков: быть стойким на войне и любить своих жён. Если пророк ошибается в своих предсказаниях, его разрубят на тысячу кусков. Храбрость на войне. Пленных убивают и едят. Но в цивилизованных странах с пленными обращаются гораздо хуже. «Гораздо большее варварство, говорю я, – терзать так живого человека, нежели зажарить и съесть его». Дикари – варвары «по сравнению с тем, что предписывает человеку его разум, но не по сравнению с нами». Их войны извинительны, «насколько вообще это достижимо для такой язвы человечества». Они сражаются ради доблести, а не ради новых земель. Их желания вытекают только из естественных нужд.

Общая собственность: «Обычно у них называют друг друга братьями люди одинакового возраста; своими детьми зовут они всех, кто моложе; старики считаются отцами всех прочих. Эти последние оставляют своим наследникам в полную и общую собственность всё своё имущество без раздела и без всякого иного права на владение, кроме того, которое дарует своим созданиям природа, производя их на свет». Реалистические детали.

Они правильно судят, что победа достигается лишь тогда, когда враг проявляет слабость, «растерянность». «Кто, даже испуская дух, всё ещё продолжает мерить своего врага твёрдым и презрительным взглядом, тот разбит не нами, а судьбой». (Ссылка на Сенеку, De Constantia Sapientis³⁰, гл. 6.)

«Истинная победа обнаруживается в самой схватке, а не в благополучном выходе из неё; воинская честь и доблесть состоят в том, чтобы хорошо биться, а не в том, чтобы разбить».

Многоженство не осуждается. Ссылки на древний Израиль и античность. Образец любовных песен дикарей. «Я достаточно имел дело с поэзией, чтобы решиться сказать, что в этом изображении нет не только ничего варварского, но что оно выполнено совершенно в духе Анакреона. К тому же язык их мягок, звуки его приятны и окончания слов иногда напоминают греческие».

Трое дикарей попали ко двору Карла IX. Они очень удивлялись тому, что такое множество больших бородатых, вооружённых людей соглашается повиноваться ребёнку. «Во-вторых (в их языке есть та особенность, что одних людей они называют «половинками» других), они обратили внимание на то, что среди нас есть люди цельные и в изобилии снабжённые всякими благами жизни, в то время как их «половинки» толпятся у их дверей, нищие и истощённые голодом и бедностью; они находили изумительным, что эти «половинки», столь нуждающиеся, выносят такую несправедливость, а не хватают цельных людей за горло и не предают пламени их дома».

В области наиболее тёмной легче всего обманывать. Критика тех, которые думают в каждом событии найти какое-нибудь непосредственное вмешательство божества. Нет, земные события надо отделить от бога. Намерения его настолько сокровенны, что догадаться о них невозможно. «Кто поднимает глаза вверх, чтобы воспринять больше света, пусть не сетует, если в наказание за такую заносчивость он лишится зрения».

Я не сужу о других по себе, умею применять к ним их собственную меру. «Силою воображения я легко могу перенести себя в их положение, и я люблю и почитаю их тем сильнее, что они не такие, как я».

«Век, в который мы живём, по крайней мере в нашей стране, поражён такой тупостью, что, не говоря уже о применении добродетели на деле, самое представление о ней даётся с трудом и она кажется не более как школьным оборотом речи».

«Суждения наши далеко не здоровы и следуют испорченности наших нравов. Я вижу, что большинство умов нашего времени изощряется в попытках затемнить славу прекрасных и благородных деяний древних, давая им какое-нибудь низменное истолкование и подыскивая для них суетные поводы и причины… Обязанность благомыслящих людей – изображать добродетель возможно более прекрасной, и не беда, если мы будем увлечены страстью к столь возвышенным образцам». Поступающие иначе делают это из злобного недоброжелательства, или судя по собственной мерке, или из непонимания. Истолковать порочным образом можно любой поступок, и весьма правдоподобно.

Поэзия: «Вот странная вещь: у нас гораздо больше поэтов, чем судей и истолкователей поэзии; легче создавать поэтические произведения, чем постигать их. До известной невысокой ступени можно судить о ней на основании предписаний и правил искусства; но прекрасное, высокое, божественное стоит выше всех правил разума. Кто усматривает её красоту твёрдым и уверенным взглядом, тот видит лишь блеск её лучей; она не занимает наш ум; она его восхищает и опустошает. Восторг, охватывающий того, кто умеет погружаться в поэзию, передаётся и третьему лицу, которому излагают и цитируют поэтическое произведение; так магнит не только сам притягивает иглу, но одаряет её способностью в свою очередь притягивать другие иглы. И всего яснее мы видим в театрах, как священное вдохновение, возбудив в поэте гнев, печаль, ненависть, заставив его забыть о себе и идти туда, куда хотят музы, через посредство поэта передаётся актёру, а через посредство актёра распространяется мало-помалу среди всего народа; так нанизываются на общую нить наши магнитные иглы и подвешиваются одна над другой».

«Часто наши души могут волновать противоположные страсти». Среди разнообразных движений души обычно господствует одно; но это не значит, «чтобы, в силу гибкости и подвижности нашей души, даже самые слабые душевные движения не отвоевали себе порой места и не добивались временного преобладания». Мы оплакиваем смерть лица, которого не хотели бы видеть в живых. Как свет солнца не сплошной, а лучистый, так и наша душа неприметно выделяет из себя проявления различных чувствований.

«Мы с твёрдой решимостью стремимся отомстить за нанесённую нам обиду и ощущаем полное удовлетворение, одержав победу, и, однако, мы плачем при этом. Не победу мы оплакиваем; мы ничуть не изменились; но душа наша способна видеть вещи другими глазами, представлять их себе с иной точки зрения; ибо каждая вещь имеет различные стороны и лики». Можно убить для достижения определённой цели, и можно оплакивать убитого (не убийство).

Огромна разница между людьми, но это разница душевных качеств. Собаку, сокола мы оцениваем не по ошейнику или цепочке. Почему же не оцениваем мы точно так же и человека по тем качествам, которые принадлежат ему самому? «Мы говорим, что он ведёт пышную жизнь, имеет прекрасный замок, пользуется таким-то кредитом, получает столько-то дохода; но всё это вокруг него, а не в нём».

Обширные рассуждения насчёт того, что человека, как и поросёнка, не продают в мешке. Здоровое и ловкое тело, дарования, самостоятельность мысли, хладнокровие перед лицом смерти, уверенность в себе, уравновешенность, удовлетворённость – вот критерии, а не богатство и почести. Если человек велик, то он стоит выше королевств и герцогств. Он может наслаждаться здравым умом и радовать свои чувства, как того требует природа и Лукреций.

«Сравните с этим суматоху среди современных людей, тупых, низких, раболепных, непостоянных, всегда волнуемых бурей различных страстей, которые толкают их то туда, то сюда, всецело зависящих от других; ведь это небо и земля; а между тем таково наше обычное ослепление, что мы этого совсем не замечаем; вот когда мы видим крестьянина и короля, знатного и простолюдина, начальника и частного человека, богатого и бедного, нам сразу же бросается в глаза чрезвычайное несходство между ними, хотя, в сущности говоря, они различаются друг от друга только своими штанами и чулками».

Император, ослепляющий нас пышностью, подобен актёру, который обращается в самого себя за кулисами. «Это самый обыкновенный человек и, быть может, более низменный, чем последний из его подданных». Ничто не может избавить его от человеческих слабостей: трусости, честолюбия, зависти, лихорадки, колик в желудке. «Перед нами всего-навсего человек: и если он родился уродом, этого не исправит его власть, хотя бы ей подчинялся весь мир… Что толку от всего этого, раз человек груб и туп от природы?» Царствовать – довольно тяжёлое занятие. «Легче и приятнее повиноваться, нежели приказывать». Благодаря доступности удовольствия лишены для короля той прелести, какую они имеют для частного лица. Для государя настоящий праздник – надеть маску и спуститься до уровня обыденной простонародной жизни. «Нет ничего столь надоедливого и столь безвкусного, как чрезмерное изобилие». «Жизнь монархов ярко освещена, за каждый проступок их обвиняют в тирании, презрении к законам и т. д. Весьма неприятно есть и отправлять свои естественные потребности под присмотром множества слуг; пользоваться услугами людей, совершавших большие государственные подвиги и т. д… Преимущества государей – преимущества мнимые».

Кроме того, положение сеньора немногим уступает королевскому. Где-нибудь в Бретани сеньор-домосед среди своих слуг и вассалов выглядит совсем по-королевски. О короле он вспоминает только по поводу тех отдалённых родственных связей с королевским домом, которые записаны в книге у его секретаря. «Поистине, законы наши предоставляют нам достаточно свободы; и самодержавие даёт почувствовать свою тяжесть французскому дворянину едва ли два раза за всю его жизнь. Действительное и существенное подданство испытывают среди нас только те, которые добровольно подчиняются ему и хотят извлекать из такого подчинения почести и богатства; а кто ведёт укромную жизнь у своего домашнего очага и умеет управлять хозяйством, не затевая споры и не судясь со своими соседями, тот у нас не менее свободен, чем дож Венеции».

Дальнейшее принижение королевского достоинства. Положение монарха по отношению к подданным – самое тяжёлое. «Все действительные удовольствия, выпадающие на долю государей, таковы же, как и у людей среднего состояния, – одним богам предоставлено садиться на крылатых коней и питаться амброзией; такой же у них сон и такой же аппетит, как и у нас; и сталь их – не лучшей закалки, чем та, которой вооружаемся мы; корона же не защищает их головы ни от солнца, ни от дождя».

«Нравы каждого создают ему его судьбу» (Корнелий Непот).

Итак, все люди физиологически равны, но различаются по своим душевным качествам и развитию тела. Уважение должно быть распределено не по чинам, а по личным достоинствам. Частный человек – король у себя дома.

Общая мысль такова: «Целью и стремлением не только командира, но и всякого солдата должна быть победа в целом», и «никакие частные обстоятельства, как бы важны они ни были, не должны отвлекать от этой главной задачи». Если выгодно нападать с тыла, то не так уж умно придерживаться рыцарских правил, всё равно приходится отступать от них. – Такова война, такова жизнь.

Некоторые имена: Жан, Гильом, Бенуа не пользуются уважением. Благозвучное имя помогает в жизни. Ироническое одобрение реформации, наполнившей мир благочестивыми именами Мафусаила, Иезекиила и Малахии. Не следует латинизировать имена, этим путём «мы забираемся неведомо куда». Плохой обычай называться по имени поместья. Величайшая путаница в родословной. Выскочки присваивают себе множество новых генеалогических титулов, выдумываются сказки о родстве с королями и т. д. Ирония над этими «дурацкими выдумками». «Чем темнее происхождение, тем удобнее оно для такой подделки». Нужно довольствоваться тем, чем довольствовались наши отцы. «У нас есть достаточно благородства, если мы умеем поддержать его как следует».

Гербы находятся не в большей безопасности, чем фамильные прозвища. На моём гербе по лазурному полю рассеяны золотые трилистники и золотая лапа льва держит щит, пересечённый красной полоской. Какой привилегией связаны эти изображения с моим домом? Один из зятьёв перенесёт их в свою семью; какой-нибудь приобретатель тёмного происхождения сделает их своим первым гербом. Нет вещи, которая была бы более подвержена переменам и порождала бы столько путаницы.

Но что же такое имя вообще? На какой основе покоится слава, известность? Громкое имя – мираж. «Ведь, в конце концов, это Пьер или Гильом его носят, его хранят, имеют его своим достоянием. О, какая безудержная смелость присуща нашей надежде! Она даёт силу смертному во мгновение ока захватить в свою власть бесконечность, неизмеримость, вечность. Природа подарила нам на забаву великолепную игрушку!»

Плохо, если, опьянённые победой, мы останавливаемся у начала и даём неприятелю возможность оправиться. Но так же плохо, не зная меры, необузданно и ненасытно пользоваться плодами победы, пока она не превратится в поражение. «Опасно нападать на человека, у которого вы отняли все другие средства избавления, кроме оружия».

Нужно ли вооружать солдат пышно и богато или, наоборот, позволять своим солдатам издеваться над противником, или нет? Что лучше – воевать на своей территории или на чужой? Где нужно находиться командиру во время боя – впереди солдат или в безопасном месте? И т. д. Каждое из этих положений справедливо и несправедливо в одно и то же время.

«Иногда неблагоразумие имеет успех, а благоразумие нас обманывает. Судьба не разбирается в мотивах и не следует тем, которые более достойны; по произволу блуждает она то туда, то сюда» (Манилий, Astron, IV, 95).

«…В сущности, сами наши намерения и соображения в такой же мере, по-видимому, зависят от судьбы, и она придаёт также и нашим суждениям свойственный ей характер смутности и неуверенности». Различия мнений зависят от объективных «случайностей судьбы».

Можно простить приверженность к своим собственным обычаям, «ибо это общий порок, свойственный не только простонародью, но и почти всем людям, что их желания и вкусы определяются теми формами жизни, которыми они окружены от рождения». Но непростительно быстрое изменение обычаев, капризы моды. Отвергнутое снова возвращается. «И нет среди нас человека, настолько остроумного, чтобы он не попался на удочку этого противоречия и не затемнял нечувствительно своего внутреннего и внешнего зрения».

Масса примеров различных обычаев, особенно из древности. Мнение о древних: как ни стараемся мы сравняться с ними в распущенности, это нам не удаётся. «Наши силы недостаточны для того, чтобы стать вровень с ними как в пороках, так и в добродетелях; ибо как первые, так и вторые свидетельствуют у них о такой духовной мощи, которая, без сравнения, превышает нашу; но чем меньшими силами располагает душа, тем меньше у нас средств сделать что-нибудь очень хорошее или очень дурное».

«Уже самое это познание, что дальше нельзя идти, есть черта, характеризующая подлинную природу предмета, и даже одна из тех черт, которыми мысль всего более гордится». Осторожность, отсутствие обязательства, свобода применения своих сил, предпочтение глубокого удара широкому.

«Вещи вне нас могут иметь своё самостоятельное значение, свою меру и свои условия существования, но внутри, в нас, мы выкраиваем их сообразно нашему их пониманию. Смерть ужасна для Цицерона, желательна для Катона, безразлична для Сократа. Здоровье, совесть, власть, наука, богатство, красота и их противоположности разоблачаются, входя в нашу душу, и получают от неё новую одежду и новую окраску: она делает их брюнетами или блондинами, яркими или тусклыми, горькими или сладкими, глубокими или поверхностными, как ей угодно и как это подходит каждой из вещей; ибо вещи не огульно получают свой стиль, свои правила и формы, но каждая является царицей в своём государстве. Не будем поэтому оправдываться, ссылаясь на внешние свойства вещей; мы сами, мы должны быть за всё в ответе. Наше счастье и несчастье зависят только от нас. Сюда надлежит нам обращаться со своими дарами и обетами, а не к судьбе: она ничего не может поделать с нашими нравами и обычаями; наоборот, эти последние увлекают её с собой и формируют по собственному образцу».

Человеческое начало всех дел человеческих. Что же мы находим в этом начале? «Среди отправлений человеческой души имеются и низменные; кто не видит её с этой стороны, тот ещё не вполне её познал». Лучше всего познаётся эта сторона души в обыденном, незаметном, незначительном положении. Истина затемняется на возвышенных позициях. Но характер души, в сущности, не изменяется от высоты или низменности предметов. «Всякое наше действие нас раскрывает… Любая мелочь, любое занятие человека разоблачает и обнаруживает его так же хорошо, как и всякое другое». Поэтому можно было бы наблюдать Александра за шахматной игрой. Игра приводит в действие все наши силы. Впрочем: «Иметь выдающиеся, превышающие средний уровень способности к такому легкомысленному занятию не приличествует порядочному человеку».

«Мне больше нравится настроение первого; не потому, что смех приятнее слёз, а потому, что в нём больше презрения к нам, потому что смех сильнее осуждает нас, чем слёзы; и, на мой взгляд, нет такого презрения, какого бы мы не заслужили. Жалость и сострадание связаны с известным уважением к тому, чему мы сострадаем; вещам, над которыми мы смеёмся, мы не придаём никакой цены. Я полагаю, что в нас не так много злонамеренности, как суетности, не так много злобы, как глупости; мы исполнены не столько зла, сколько безрассудства, достойны не столько жалости, сколько отвращения».

Красноречие обманчиво, риторика – орудие увлечения черни. «Помпей, Цезарь, Красс, Лукулл, Лентул, Метелл находили в красноречии большую опору, помогавшую им подняться до тех вершин власти, которых они, в конце концов, достигли, и оно больше, чем оружие, поддерживало их, когда они шли против воззрений прежнего, лучшего времени». Ссылка на Спарту, где ораторское искусство отнюдь не ценилось.

«Красноречие всего более процветало в Риме тогда, когда дела его были в самом худшем состоянии и когда в нём бушевали грозы гражданских войн; так запущенное и невозделанное поле всего гуще зарастает травами. И, по-видимому, те государства, в которых всё зависит от монарха, менее нуждаются в красноречии, чем прочие! Ибо толпе свойственны глупость и легкомыслие, вследствие чего она позволяет направлять себя и руководить собой при помощи красивых и благозвучных оборотов речи, не будучи в состоянии силою разума взвесить и познать истину вещей; но такое легкомыслие не так часто встречается у единодержавных правителей, и их легче обезопасить от восприимчивости к этому яду путём хорошего воспитания и добрых советов. Ни из Македонии, ни из Персии не вышло ни одного выдающегося оратора».

Красноречие – надувательство, применённое к самым мелким предметам для превращения их в великие. Архитекторы, препирающиеся о пилястрах, архитравах и т. д., по поводу кухонной двери. «Когда вы слышите “метонимия”, “метафора”, “аллегория” и другие названия, употребляемые грамматиками, не кажется ли вам, что они должны означать какие-либо формы необычной и изысканной речи? Между тем эти термины применимы к болтовне вашей служанки».

Новое время охотно раздаёт гордые титулы римлян, мы стараемся с ними сравниваться на словах. Итальянцы присудили имя «божественного» Аретино, у которого нет ничего, кроме риторики. «И прозвание “великий” мы даём государям, которые величием своим ничуть не превышают средних людей из народа».

Ложные виды искусства и ухищрений. Человек, бросавший просяное зерно в игольное ушко. «Я вижу поразительное доказательство слабости нашего рассудка в том, что он оценивает вещи по их редкости и новизне, а также по трудности их достижения, как будто бы с этим была связана их добротность и полезность».

«Крайний страх и крайний пыл храбрости одинаково расстраивают желудок и вызывают понос». Слабость от холодности и сильного вожделения, крайности сходятся, но при этом быть в середине далеко не во всех отношениях лучше. «Демокрит говорил, что боги и животные имеют более острые чувства, чем люди, занимающие середину». Глупость и мудрость сходятся в одинаковом чувстве и отношении к напастям. Хуже всего средним людям – они чувствуют несчастья и не в состоянии их переносить.

«Можно, очевидно, сказать, что существует два невежества: безграмотное – до науки, и докторальное – после науки; наука создаёт и порождает второе совершенно так же, как уничтожает и разрушает первое.

Умы простые, мало любознательные и мало просвещённые, становятся добрыми христианами, веруют в простоте души, с уважением и покорностью подчиняются законам. В умах средней силы и средних способностей зарождается ошибочность мнений; они следуют видимости первых впечатлений и считают себя вправе приписывать нашей глупости и тупости то, что мы остаёмся на старой проторённой дороге, – я разумею тех из нас, которые не просвещены наукой. Крупные умы, наиболее основательные и ясновидящие, делаются добрыми верующими иного рода; путём продолжительного и пристального изучения они глубоко проникают в истины священного писания и, озарённые их светом, начинают постигать мистическую и божественную тайну учения нашей церкви. Мы видим поэтому, что те, которым удалось подняться на эту высшую ступень со второй, испытывают величайшую радость и удовлетворение, достигнув как бы последней грани христианского просвещения, и пользуются одержанной ими победой, утешаясь душой, совершая дела милосердия, улучшая свои права и проявляя большую скромность. В этот ранг я не хотел бы возвести людей иного склада, которые, чтобы очиститься от всякого подозрения в своих былых грехах и убедить нас в своей твёрдости, становятся нетерпимыми, нескромными и несправедливыми в оценке нашего образа жизни, клеймят его и осыпают жестокими упрёками.

Простые крестьяне – порядочные люди; порядочные люди также философы, или, как мы их теперь называем, личности сильные и светлые по природе, обогащённые широким просвещением и полезными знаниями; ублюдки, пренебрёгшие первым выходом, который даёт безграмотность, и не смогшие достигнуть второго (сидящие между двух стульев, как я и столь многие другие), опасны, бестолковы, докучливы; это они вносят смуту в мир. Поэтому я, со своей стороны, стараюсь, насколько могу, вернуться к первоначальному и естественному состоянию, которое я так напрасно попытался покинуть.

Народная и чисто природная поэзия обладает первобытной свежестью и очарованием, которые ставят её на один уровень, по степени искусства, с высшими красотами совершенной поэзии, как мы это видим на примере гасконских песенок и тех песен, которые, как нам сообщают, сочинены народами, не знающими никаких наук, лишёнными даже письменности; напротив, посредственная поэзия, останавливавшаяся между этими двумя крайностями, вызывает пренебрежительное к себе отношение, не пользуется почётом и не имеет цены».

«Может случиться, думается мне, что они ничего не скажут ни умам грубым и вульгарным, ни умам исключительным и выдающимся; первым – потому что они их не поймут, вторым – потому что они их поймут слишком хорошо; придётся им пробавляться читателями, принадлежащими к средней области».

Следует чаще употреблять простую молитву «Отче наш», она лучше сложных. Плохи люди, которые поминутно молятся богу, но не исправляются в своих поступках. «И поведение человека, соединяющего гнусную жизнь с благочестием, в некоторых отношениях ещё более заслуживает порицания, чем поведение человека, во всём верного себе и всегда одинаково развратного». О людях, которые благочестивы из соображений выгоды. О нежелании менять католицизм на реформированную веру. Католическая церковь права, запрещая слишком большое переплетение религии с обыденной жизнью, напр<имер>, распевание псалмов Давида.

«Божественные основания можно рассматривать более достойно и с большим уважением в отдельности, в их собственной связи, а не в смеси с человеческими рассуждениями».

«Я выдаю человеческие фантазии, и мои в том числе, просто за человеческие фантазии и рассматриваю их отдельно, как таковые: я не утверждаю, что они установлены и упорядочены указаниями свыше, а потому не подлежат сомнению и изменению; это предмет мнения, а не предмет веры; что-то, что я мыслю, как сам умею, а не то, во что я верю согласно откровению божию; это светская, а не церковная манера говорить, но неизменно полная уважения к религии; так опыты, производимые детьми, не наставительны, а наоборот, нуждаются в наставлении».