«Ты царь: живи один!» — писал Александр Сергеевич Пушкин, подразумевая под царем поэта. Но и настоящий царь — фигура в русской истории, к которой было привлечено пристальное внимание Пушкина, одинок. Одинок и тогда, когда стоит «на берегу пустынных волн» и представляет себе будущий город, одинок, когда ночью сражается со стихией хаоса, желающей поглотить его детище.

«Медный всадник» написан в 1833 г., но Пушкин словно возвращается в дни юности, или вернее — передает им последний привет. Петр I в его поэме — личность байроническая, гордый Каин, поднявший мятеж против Бога. В то время как бедный дворянин Евгений и его возлюбленная мещаночка Параша пришли прямиком из сентиментальной повести рубежа XVIII и XIX вв.

Есть в поэзии Пушкина и другой образ Петра, лишенный демонических черт. Он неустанный труженик, созидатель, и если казнит, то лишь по справедливости, — в ответ на мятеж, но милует смелых и честных.

Что не удивительно, ведь речь идет об обращении к потомку Петра — Николаю I. Но и здесь Петр снова один. Он созидает и разрушает в одиночестве, как и положено романтическому герою.

Между тем существует и другой образ Петра — прежде всего, члена, а потом и главы большой семьи бояр Романовых. Семьи, которой не всегда было просто удержать за собой российский престол. Кто мог видеть Петра таким? Не демоном, не полубогом, а человеком среди людей?

В последней трети XVIII в. императрица Екатерина II начала писать фантастическую пьесу о портретах, висящих в галерее Чесменского дворца. Этот маленький и ныне почти совсем забытый путевой дворец на Царскосельской дороге построен в 1774–1777 гг. по проекту архитектора Георга Фельтена. Дворец предназначался для отдыха императрицы и ее приближенных на пути в Царское Село. Екатерина решила назвать его Чесменским, в честь великой победы русского флота под Чесмой 24–26 июня (5–7 июля) 1770 г. Рядом с дворцом по проекту Фельтена построена чудесная неоготическая церковь Св. Иоанна Предтечи, а в залах дворца стали собираться члены ордена Св. Георгия Победоносца, учрежденного императрицей в 1769 г.

Для внутреннего убранства дворца императрица заказала коллекцию живописных портретов членов правящих династий Европы. Портреты весели в центральном зале и десяти прилегающих к ним комнатах. А еще дворец украсили барельефы Федора Шубина, изображавшие русских князей, царей, императоров и императриц, начиная с Рюрика и заканчивая Елизаветой Петровной.

Вероятно, однажды, когда Екатерина отдыхала во дворце, ей пришла в голову мысль: а что если бы эти портреты могли говорить? Вряд ли они стали бы петь дифирамбы друг другу! Скорее всего, у них нашлось бы немало колкостей, которыми они не замедлили бы поделиться с «коллегами».

Например, вот портреты двух первых Романовых, отца и сына: царя Михаила Федоровича и царя Алексея Михайловича. Что они будут обсуждать? Конечно, семейные дела! Екатерина пишет:

«Царь Михаил (царю Алексею): Мне кажется, мой сын, что все раздоры, случившиеся в вашей семье, произошли оттого, что после смерти вашей первой супруги, имея дом, переполненный большими детьми, вы женились вторично.

Царь Алексей: Что вы хотите, дорогой отец, я думал, что поступаю хорошо. У меня было два сына и пятеро дочерей; оба сына показались мне болезненными. Я был еще молод и снова женился; я сделал выбор, который, как мне показалось, не должен внушать кому-либо опасения, учитывая заурядность семьи моей второй супруги. К несчастью, у нее было много братьев, пороки и недостатки которых, а особенно хвастовство, могли бы нанести большой вред и даже погубить моего сына Петра, если бы тот не пришел в мир наделенный гениальностью и исключительными качествами».

Разумеется, это неслучайно. Гениальность Петра, которую никто не оспаривал, стала еще одним «брендом» Екатерины. При ее жизни в Петербурге возведен знаменитый Медный всадник, и неслучайно его пьедестал украшала надпись «Petro Primo — Ekaterina Sekunda» — «Петру Первому — Екатерина Вторая». Так, в обход всякой генеалогии, Екатерина пыталась утвердить себя «в памяти народной», как истинная наследница Петра, если не по крови, то по духу.

Конечно, Екатерина не знала Петра лично, но ей пришлось прожить более 15 лет под властью его дочери — императрицы Елизаветы Петровны. Отношения русской царицы и немецкой принцессы не всегда складывались гладко, разумеется, от самой Елизаветы и ее приближенных Екатерина могла много узнать об отношениях в семье Петра, и не упустила возможности посплетничать. При этом она не щадит даже своего кумира — Петра I.

Вот какую беседу ведет в пьесе Екатерины его портрет, с портретом его племянницы — русской императрицы Анны Иоанновны:

«Анна I: Мой дядя Петр I очень высоко меня ценил; он много раз говорил… что очень недоволен тем, что я не мальчик.

Петр I: Это верно, племянница, что я вас ценил; это дало пищу для сплетен, будто вы моя дочь. Но, по правде говоря, у меня слишком много присутствия духа, чтобы работать, достигая мастерства. Я любил вас потому, что ваш сдержанный мужской ум позволял мне предвидеть, что вы мыслите более широкими категориями, чем как другая дама нашего рода, только и способная, что повторять избитые истины, в которых злословие играет главную роль, которое я так ненавидел, потому что жестоко страдал от него. Я видел, как часто это начинается в семьях и заканчивается тем, что вся империя оказывается охвачена пожаром. Помните время, когда я стоял на коленях у изголовья вашей умирающей матери (она была из дома Салтыковых и ее звали Прасковья Федоровна. — Е. П.) и молил ее снять с вас и ваших сестер проклятие, которое она на вас ранее наложила. С трудом я добился, чтобы она оказала милость (зачеркнуто «я добился этого только для вас». — Е. П.) вам; ваши сестры остались прокляты.

Анна I: Если бы мой дорогой отец был жив, возможно, с ним произошло бы то же самое.

Петр I: Если бы обстоятельства не сложились так, что сестра София стала моим врагом, я охотно воспользовался бы ее советами. Она была очень талантлива, но слишком слушалась родителей своей матери (Мария Ильинична Милославская. — Е. П.) и особенно своего дяди Милославского, который был очень враждебно настроен против семьи моей матери (Наталия Кирилловна Нарышкина. — Е. П.).

Царь Федор: При моей жизни, брат, мы все жили в мире; я почитал вашу мать, хоть она и не была моей матерью. Мои пять сестер, старшие из которых были старше нашей мачехи, следовали моему примеру. Но, по правде говоря, брат, у вашей матери были родственники такого же надменного как и ограниченного ума. Их недостатки способствовали тому, что завистники становились их врагами. Эти пороки были известны даже моему отцу; он не раз заставлял их браться за их исправление».

Разумеется, пьеса, да еще сатирическая, не может служить историческим источником. Но она хорошо передает ту атмосферу «змеиного клубка», в которой протекало детство и юность Петра. Семья Романовых и в самом деле была очень большая, и вряд ли ее можно назвать дружной. Слишком много властолюбивых людей, интриги и распри, разыгрывавшиеся в XVII в. в Москве, достойны «Игры Престолов». Казалось бы, о дружбе в такой ситуации не может быть и речи, тем не менее, именно друзья — единственная опора юного Петра, единственные люди, стоявшие между ним и его врагами. Но мог ли он до конца доверять своим друзьям?

Дружба с отпрыском царской фамилии часто оказывалась службой в самом буквальном смысле этого слова. Это уже стало традицией в доме Романовых. Ватагу «потешных ребят» собирал когда-то царь Алексей для своего старшего сына — Федора. Теперь же, после смерти Алексея, это сделал сам Федор для своего младшего брата.

Собирал сыновей приближенных к семье бояр и князей — спальников[1], стольников[2], сокольничих[3], конюших[4] и т. д. Вначале — около 50 ребят, которым для игр отвели площадку напротив Кремлевского дворца, но часто увозили в подмосковные царские усадьбы, например, в села Воробьево и Преображенское, где на берегу реки Яузы возводится «потешный» земляной городок «Прешбург» (по имени австрийской крепости «Пресбург», ныне — Братислава). Для ребят сделали деревянные пушки, ружья, палаши, сшили маленькие стрелецкие кафтаны. Как-то однажды юный Петр вместе со своими «потешными ребятами» нашел в амбаре маленький ботик. Конечно же, мальчикам сразу захотелось спустить ботик на воду. В Москве нашелся ко рабельный мастер из Голландии Карстен Брандт. Он починил ботик и заново оснастил его, и вот уже Петр со своей ватагой бороздит воды пруда в Измайлове. Потом построили второй ботик и назвали его «Фортуна», потом — третий, и скоро в пруду плавал целый маленький флот. «Потехи» для Петра устраивали и в селах Семеновское и Кожухово.

Позже по приказу наследника из оружейных палат доставили настоящие мушкеты, фузеи, пищали, ядра, пули и порох. Для обучения приглашали иностранных военных инженеров из Немецкой слободы: знатока фортификации голландца Франца Тиммермана, Федора Зоммерома (специалиста в подрывном деле), артиллериста Патрика Гордона.

Некоторые из этих учителей остались с Петром до конца. Тиммерман участвовал в Азовском походе, а о Патрике Гордоне один из друзей и биографов Петра Андрей Нартов рассказывает такую историю: «Славный генерал Патрик Гордон, оказавший против турок и татар и при внутренних мятежах против стрельцов храбрые России услуги, в 1699 году заболел опасно. Государь, посещая его вседневно в болезни, был при самой его смерти, и когда скончался, то закрыл Его Величество ему очи своею рукою и потом поцеловал его в лоб, а при великолепном погребении сего мужа присутствовавшим чужестранцам и со слезами провозгласил: “Я и государство лишились усердного, верного и храброго генерала. Когда б не Гордон, Москве было бы великое бедствие”. Потом, когда поставили гроб в могилу, то государь, кинув туда земли, сказал к предстоящим: “Я даю ему только горсть земли, а он дал мне целое пространство земли с Азовом”. Сей чужестранец, по сказанию тех, кои его лично знали, любим был не только Петром Великим, но и подданными его. Смерть его была сожалением всеобщим».

Князь Куракин, с которым нам еще предстоит познакомиться, вспоминает: «И по склонности своей Его Величество к иноземческому всему тогда ж начал учиться всем экзерцициям и языку голландскому. И за мастера того языку был дьяк Посольского приказу, породою голландец, Андрей Виниус, человек умной и состояния доброго. А для экзерциций на шпагах и лошадях — датчанин сын Андрея Бутенанта[5], а для математики и фортификации и других артей, как токарнаго мастерства и для огней артофициальных един гамбурченин Франц Тимарман, а для экзерциций солдатского строю еще в малых своих летах обучился от одного стрельца Присвова, Обросима Белаго полку, а по барабаном от старосты барабанщиков Федора Стремянного полку, а танцевать по-польски с одной практики в доме Лефорта помянутого…»

Петр и «потешные ребята» не только вместе учились, но и развлекались. Князь Куракин рассказывает: «Его ж Величество имел великую охоту к артиллерным делам и к огню артофициальному и сам своими руками работал по вся зимы. Как тогда обычай был на конец кроновала или на Масленице на Пресне, в деревне Их Величества, по вся годы, потехи огненные были деланы. И правда, надобное сие описать, понеже делано было с великим иждивением, и забава прямая была мажесте[6].

Их Величества и весь Двор в четверг на Масленице съезжали в шато свое на Пресне и живали дня по два; где на обоих дворцах бывали приготовления потех: на одном дворце с Пушкарного двора, а другом дворце с Потешного дворца строения рук Его Величества. Тут же сваживали пушек, по полтораста, для стрельбы в цель. И в назначенной день тем потехам поутру начнется стрельба из пушек в цель и продолжается до обеду; и которой пушкарь убьет в цель бывало награждение каждому по 5 рублей денег и по сукну красному или зеленому на кафтан.

И потом обед даван был всем палатным людям, а по обеде до вечера чинится приготовление потех огненных и, чем ночь настенет, начинаются оные потехи и продолжаются временем за полночь.

И на завтрие Их Величества возвращаются к Москве».

Историкам известно имя Сергея Леонтьевича Бухво стова, которого Петр называл «первым российским солдатом». Современники Бухвостова утверждали, что тот «был росту среднего, силен, тверд, скромен и весьма воздержан», принадлежал дворянскому роду, в котором было немало военных. Один из его предков, Иван Бухвостов, в 1552 г. служил в войске царя Ивана Грозного, участвовал в штурме Казани и погиб под ее стенами, Евстафий Бухвостов в 1634 г. пал смертью храбрых при обороне Смоленска от польских войск.

Ко Двору Бухвостов попал в возрасте 32 лет, поступив на место умершего отца, стал стремянным конюхом — должность для дворянина почетная, т. к. стремянный конюх еще и телохранитель царя, 40-летним взят к Петру I для «потех». И через год «самоохотно» первым явился для записи в потешные. В конце марта 1686 г. указом Петра I назначен в потешные пушкари и участвовал вместе с ним во всех его военных походах. Надо сказать, что артиллерию Петр любил ничуть не меньше, чем военный флот, и с гордостью носил звание капитана бомбардирской роты Преображенского полка.

Начиналось это как детское увлечение, но быстро превратилось в «государственное дело» — создание армии нового типа с огнестрельным оружием и кораблями XVIII в. фрегатами и линейными кораблями.

Но вернемся к судьбе «первого солдата». С 1697 г. Сергей Леонтьевич назначен капралом бомбардирской роты Преображенского полка. Участвовал почти во всех военных кампаниях Петра I, бился с турками и шведами. По легенде, именно он во время Полтавского похода метким выстрелом ранил Карла XII. За боевую доблесть, проявленную в Полтавской баталии, из рук царя получил золотую медаль. За отличия в Северной войне произведен в подпоручики (1706 г.). Позже Петр I пожаловал ему майорский чин и назначил заведовать артиллерией Петербургского гарнизона.

С.Л. Бухвостов

По приказу Петра I скульптор Бартоломео Карло Растрелли (отец строителя Зимнего дворца) отлил бронзовый бюст Бухвостова. Скончался Бухвостов в 1728 г. в возрасте 66 лет. Его не очень большое наследство отошло младшему брату Флору Бухвостову, служившему в петровской кавалерии ротмистром. Внук Флора Леонтьевича премьер-майор Иван Бухвостов стал первым кавалером военного ордена Св. Георгия Победоносца, который императрица Екатерина II вручила ему за храбрость и отвагу при взятии турецкой крепости Бендеры. Уже в 1691 г. «потешные войска» получили правильную организацию и разделились на два полка, Преображенский и Семеновский, обмундирование они получают по западноевропейскому образцу. В каждый полк набрали более тысячи человек. Еще одним человеком, который с юных лет сопровождал Петра и которого царь не однажды называл «камрадом», т. е. другом, его денщик Алексашка Меншиков. Документы ничего не говорят о том, как впервые встретились два «камрада», но как всегда бывает в таких случаях, на помощь приходит легенда. Некто Вильбоа, француз на русской службе, рассказывает сентиментальную историю о сметливом мальчике, отец которого «был крестьянин, получавший пропитание от продажи пирожков при воротах кремлевских, где завел он маленькую пирожковую лавочку». Юный Меншиков продавал пироги стрельцам и солдатам, с шутками и прибаутками, а из окна Кремлевского дворца за ним наблюдал царевич Петр. «Однажды, — писал Вильбоа, — когда он сильно кричал, потому что какой-то стрелец выдрал его за уши, уже не шутя, царь послал сказать стрельцу, чтобы он перестал обижать бедного мальчика, а с тем вместе велел представить к себе проказника продавца пирожков». Самое раннее упоминание о Меншикове относится к 1694 г. Но, скорее всего, Меншиков находился рядом с Петром в те дни, когда молодому царю грозила смертельная опасность. Тогда Петр убедился в его сметливости, расторопности, исполнительности, а главное — в верности и в том, что Алексашке можно доверить жизнь. Можно дать ему поручение и не сомневаться, что оно будет выполнено, что он не предаст, не нанесет удар в спину, а это очень важно для молодого царя.

В то время как дети играли в войну, взрослые втянулись в гораздо более опасную игру — борьбу за власть.

«Враг человеку — домашние его», — эта максима верна не для каждой семьи. Но положение в семье Романовых в конце XVII в. она описывала практически идеально. Вспомним слова, которые Екатерина II приписала царю Михаилу — родоначальнику династии и деду Петра I: «Мне кажется, мой сын, что все раздоры, случившиеся в Вашей семье, произошли оттого, что после смерти Вашей первой супруги, имея дом, переполненный большим детьми, вы женились вторично». О чем идет речь?

В первый раз Алексей Михайлович женился на Марии Ильиничне Милославской. Брак был счастливый; Алексей Михайлович нежно любил свою жену. Когда впоследствии она забеременела, царь просил митрополита Никона молиться, чтобы ее «разнес Бог с ребеночком», и выражался в своем письме такими словами: «А какой грех станетца, и мне, ей-ей, пропасть с кручины; Бога ради, моли за нее».

Алексей, вошедший в историю с титулом Тишайший, — весьма деятельный царь, он не только успешно ходил в военные походы, как это и полагалось государю, но делал нечто, чего до него не делал ни один русский царь — при нем начала издаваться первая русская газета «Куранты». Зарождалась эта газета в Посольском приказе и должна была ставить царя и боярскую думу в известность о событиях за рубежом. Для этого поступающие в Посольский приказ зарубежные газеты, журналы и ведомости переводились на русский язык, затем из них отбирались важнейшие материалы и составляли, как сказали бы сейчас «дайджест», дополняя сведениями из писем русских людей, находящихся за рубежом, и отчетов послов.

Да, именно так. Еще до Петра русские цари пристально следили за Европой и не стеснялись при случае перенять все, что считали полезным. Например, Алексей основал в Москве Немецкую слободу — поселение, как сказали бы сейчас, «иностранных специалистов». Позже его сын будет проводить в этой слободе немало времени и почерпнет немало идей. А пока царица Мария Милославская что ни год, рожала царю то сына, то дочь, пока не умерла от родовой горячки в 1669 г. Через два года Алексей Михайлович женился на молодой и веселой боярской дочери Наталье Нарышкиной.

Алексей Тишайший

Наталья Нарышкина получила необычное для своего времени воспитание. Если среди мужчин высшего сословия подражать европейцам уже не что-то из ряда вон выходящее, то для женщин — это еще редкость. Тем не менее, Наталья выросла в доме друга царя — боярина Артамона Матвеева, большого любителя наук. Свои палаты он обставил на западный манер, а его жена — шотландка Мария Гамильтон, дочь роялиста, покинувшего Британию после казни короля Карла I, завела в доме европейские порядки. Кстати, узнав о казни Карла, Алексей сразу выслал из России всех британских торговцев, выразив свое возмущение, а заодно освободив рынок для русских купцов.

Мария Гамильтон — настоящая светская дама, умевшая бывать в обществе и вести просвещенные беседы с гостями мужа. В том же духе она воспитывала свою приемную дочь.

Вероятно, Алексей Михайлович не смог устоять против столь редкого на Руси удовольствия: беседы с умной изящной девушкой, державшейся одновременно скромно и непринужденно. Он выбрал ее себе в жены из 70 невест, прибывших по традиции на царские смотрины. «Нынешняя царица Наталья хотя отечественные обычаи сохраняет ненарушимо, однако ж будучи одарена сильным умом и характером возвышенным не стесняет себя мелочами и ведет жизнь несколько свободнее и веселее. Мы два раза видели ее в Москве, когда она была еще девицею. Это женщина в самых цветущих летах… лице имеет приятное… чело высокое… голос звонкий и приятный и манеры самые грациозные», — пишет о Нарышкиной Якоб Рейтенфельс.

«Свобода и веселье» молодой царицы удивляли иностранцев и вызывали недовольные толки у соотечественников. В начале своей жизни Алексей Михайлович — очень серьезный и набожный юноша. На их свадьбе с Марией Милославской даже не было скоморохов, хотя обычай предписывал их участие в торжествах. Теперь же с молодой царицей он катался по столице в карете с незанавешенными окнами, что шокировало москвичей.

Н.К. Нарышкина

Правда, молодой царице тут же «дали окорот». Якоб Рейтенфельс приводит такой случай: «Русские так привыкли к скромному образу жизни своих государынь, что когда нынешняя царица (Наталья Кирилловна Нарышкина), проезжая первый раз посреди народа, только открыла окно кареты, они не могли надивиться такому смелому поступку. Впрочем, когда ей объяснили это, она с примерным благоразумием охотно уступила мнению народа, освященному древностью».

Наталья Кирилловна старалась соблюдать все установления, но Алексею хотелось удивить и порадовать ее. И он задумал небывалую прежде потеху — театральное действо. Поскольку он был благоразумным царем, то советовался со своими боярами, стоит ли вводить на Руси этот иноземный обычай. Ему ответили, что подобные представления случались при дворе византийских императоров, и что при дворах европейских государей — тоже принято. Этот замечательный ответ дает нам понять, что дело не в Наталье Кирилловне — за последние годы Россия, пусть медленно, но уверенно поворачивалась к Европе лицом, пытаясь сохранить свои, присущие только ей черты.

Пьеса «Эсфирь», или «Артаксерксово действо», стала личным посланием царя к царице, посланием, поднесенным с безупречной галантностью. Ее ставили в летней резиденции царской семьи — подмосковном селе Преображенское. Автор пьесы и режиссер лютеранский пастор Иоганн Готфрид Грегори, проживавший тогда в Москве. Он собрал 64 подростков — детей служилых и торговых иноземцев и обучил их театральной науке. Пьеса была рассчитана на 10 часов игры, но царь смотрел ее, не сходя с места и не мудрено — некоторые монологи пьесы звучали как страстное признание в любви Наталье, которое в реальной жизни было неуместно для его царственной особы:

О живота моего утешение И сердца моего услождение! Скорь бо в грудех моих пребывает, Зане сила ми оскудевает, Яко же сердце мое желает изъявити, Како тя души моего сердца имам любити!

В следующем, 1673 г., Грегори поставил второй спектакль и тоже на библейский сюжет «Комедия из книги Иудифь», или «Олоферново действо». Под его легким пером история суровой патриотки Юдифи, казнившей вражеского полководца Олоферна, превратилась также в историю любви. Олоферн говорил Юдифи: «Не зрише ли, прекрасная богиня, яко сила красоты твоея мя уже отчасти преодолевает? Смотрю на тя, но уже и видети не могу. Хощу же говорити, но языком больши прорещи не могу. Хощу, хощу, но не могу же, не тако от вина, яко от силы красоты твоея низпадаю!»

Два старших сына царя умерли еще при его жизни. Первенец — младенцем, второй — уже представленный народу как наследник — 15-летним. Наталья Кирилловна успела родить царю трех детей: сына Петра — крепкого, живого и сообразительного мальчика, дочь, названную по имени матери Натальей, и еще одну дочь — Феодору, но малышка умерла через год.

В день кончины царя, старшему сыну Федору исполнилось 15 лет, второму сыну, Иоанну — 10, а Петру всего 4 года.

Вопрос наследования решился просто: Федора провозгласили царем. Вдовая царица с малолетними детьми осталась жить во дворце на женской половине вместе с царевнами: 29-летней Евдокией, 24-летней Марфой, 19-летней Софьей, 18-летней Екатериной, 16-летней Марией и 14-летней Феодосией.

Вокруг царевен начала формироваться некая политическая партия, враждебная царице. Николая Иванович Костомаров пишет: «Шестеро сестер нового государя ненавидели мачеху Наталью Кирилловну; с ними заодно были и тетки, старые девы, дочери царя Михаила; около них естественно собрался кружок бояр; ненависть к Наталье Кирилловне распространялась на родственников и на сторонников последней. Прежде всех и более всех должен был потерпеть Артамон Сергеевич Матвеев как воспитатель царицы Натальи и самый сильный человек в последние годы прошлого царствования».

Федор Алексеевич начал масштабную перестройку Московского Кремля и Москвы в целом. При этом особый упор делался на строительстве светских зданий, почти 10 000 из них были каменными. Кредиты на их строительство Федор щедро раздавал из государственной казны, также созданы новые противопожарные службы. По приказу царя в Кремле разбили новые висячие сады.

Легенда гласит, что Федор хотел отселить Наталью Нарышкину с детьми подальше от царского дворца. Когда же она наотрез отказалась, он не стал спорить, а… перенес сам дворец. Так это было не самом деле, или нет, но ясно одно, что Федору не за что любить «партию Нарышкиных», хотя к вдове своего отца и к ее детям он относился с неизменным уважением, заботился о них, как и подобало главе семьи. Так, для маленького Петра он приказал сделать специальную палату для игр, в которой были лошадки, барабаны, солдатики, пушки и походные шатры. Он же приказал собрать для Петра «потешную ватагу».

В те годы царевна Софья находилась рядом с братом. Забота о больном, к которому она была искренне привязана, помогала ей выйти из своих покоев и участвовать в обсуждении политики, в заседаниях боярской думы хотя бы только в качестве слушательницы. А слушала она, как показало будущее, очень внимательно. Вероятно, она оценила разумную рачительность брата и сделала свои выводы. К ней начинают обращаться с просьбами: донести до царя ту или иную челобитную, она словно выходит из «зоны невидимости», в которой должны были пребывать русские царевны.

Править Федору довелось всего шесть лет. За столь короткий срок Федор сделал поразительно много. Кроме того, за это время он успел жениться, и жена родила ему сына Илью. Федору удалось то, что не удалось его отцу и деду: он женился по любви — Аграфена Грушецкая, наполовину полячка, не принадлежала к знатному роду. Бояре, не желавшие этого брака, клеветали на нее и обвиняли в распутстве, но в отличие от Михаила и Алексея, Федор сумел настоять на своем.

В тот год, что он прожил с женой во дворце, были заведены новые порядки: на пиры не пускали гостей в длиннополых кафтанах, царь считал, что они напоминают женские платья, и предпочитал одежду на польский манер и польские шапки, оставлявшие волосы открытыми. Бороды при Федоре не рубили насильно, а брили, повинуясь диктату новой моды. Но через год молодая царица умерла в родах, а через десять дней скончался и младенец.

Уже тяжелобольного Федора спешно женили, детей во втором браке у него не было. Когда он скончался, так и не оставив наследника, стало понятно, что Россию ожидает новая кровопролитная битва за власть.

В этой борьбе у Милославских был, как сказали бы шахматисты, «выигрыш темпа» — следующий по старшинству сын Алексея Михайловича — Иоанн, которому уже пятнадцать лет, т. е. вполне легитимный возраст для коронации. Михаил в свое время был не старше, когда взошел на трон.

Но у Нарышкиных «выигрыш качества»: Иоанн болезненный, как его старший брат, а по слухам, еще и слаб умом, тогда, как Петр — крепкий, смышленый и живой мальчик. И Нарышкиным удается «провести свою пешку в ферзи», т. е. короновать своего ставленника — 10-летнего Петра.

Неожиданно Софья понимает, какую партию нужно разыграть. Во всяком случае для московских бояр ее следующий ход стал для них полной неожиданностью. На похоронах Федора, вопреки всем обычаям и приличиям, царевна вышла из своего терема, приняла участие в погребальном шествии, шагая за катафалком наравне с Петром. И не молчала! Напротив, громко плача, царевна объявила, что царя Федора отравили враги, и молила не губить ее с братом Иоанном, а позволить им уехать за границу. «Брат наш, царь Федор, нечаянно отошел со света отравою от врагов! — причитала Софья. — Умилосердитесь, добрые люди, над нами, сиротами. Нет у нас ни батюшки, ни матушки, ни брата-царя. Иван, наш брат, не избран на царство. Если мы чем перед вами или боярами провинились, отпустите нас живых в чужую землю к христианским королям…» Разумеется, бояре тут же принялись уверять царевну и царевича, что никуда их не отпустят и позаботятся об их попранных правах. Царица Наталья с малолетним царем, не достояв церковной службы, удалились в свои покои.

Комбинация разыграна успешно, и Петру с Натальей грозит шах. И прежде чем они начнут контратаковать, нужно сделать следующий ход.

Незадолго до смерти Федора стрельцы подали ему челобитную о том, что полковник Грибоедов забирает у них бо́льшую часть жалования. Федор успел написать указ: Грибоедова лишить имущества и сослать в Сибирь.

То ли стрельцы так и не успокоились, то ли кто-то искусно подогревал их недовольство, но 15 мая 1682 г. стрельцы являются к Кремлю с криками, что Нарышкины задушили царевича Иоанна. Наталья Кирилловна пытаясь успокоить их, вышла на Красное крыльцо вместе с патриархом, боярами, царем Петром и царевичем Иоанном. Однако это не усмирило восставших. Пешки решительно атаковали фигуры.

Вот как историк Костомаров описывает апогей стрелецкого бунта. Стрельцы ищут Ивана Нарышкина, брата царицы Натальи, который, по слухам, надевал на себя царский венец и садился на трон, а когда Софья и Иоанн стали его укорять, то он накинулся на них с кулаками, а потом едва не задушил Иоанна.

«На другой день, — рассказывает Костомаров, — часов в десять утра, опять раздался набат; стрельцы с барабанным боем и криками явились ко дворцу и требовали выдачи Ивана Нарышкина. Им ответили, что его нет. Снова стрельцы ворвались во дворец искать свою жертву, убили думного дьяка Аверкия Кириллова, убили бывшего своего полковника Дохтурова… <…>

Тут царевна Софья начала говорить царице Наталье: “Никоим образом нельзя тебе избыть, чтоб не выдать Ивана Кирилловича Нарышкина. Разве нам всем пропадать из-за него?” Царица отправилась с царевной в церковь “Спаса за Золотой Решеткою” и приказала привести туда Ивана. Иван Нарышкин вышел из своего закоулка, причастился Св. Тайн и соборовался. Софья изъявляла сожаление о его судьбе и сама дала царице Наталье образ Богородицы, чтобы та передала своему брату. “Быть может, — говорила Софья, — стрельцы устрашатся этой святой иконы и отпустят Ивана Кирилловича”. Бывший при этом боярин Яков Одоевский сказал царице Наталье: “Сколько тебе, государыня, ни жалеть брата, а отдать его нужно будет; и тебе, Иван, идти надобно поскорее. Не всем из-за тебя погибнуть”. Царица и царевна с Нарышкиным вышли из церкви и подошли к золотой решетке, за которою уже ждали стрельцы. Отворили решетку; стрельцы, не уважая ни иконы, которую нес Нарышкин, ни присутствия царственных женщин, бросились на Ивана с непристойной бранью, схватили за волосы, стащили вниз по лестнице и проволокли через весь Кремль в застенок — Константиновский. Там подвергли его жестокой пытке, оттуда повели на Красную площадь, подняли на копьях вверх, потом изрубили на мелкие куски и втаптывали их в грязь…

Царевна Софья, как бы из желания прекратить бесчинства, призвала к себе выборных стрельцов и объявила, что назначает на каждого стрельца по десяти рублей. Эта сумма, независимо от обыкновенного жалованья, идущего стрельцам, будет собрана с крестьян, имений церковных и приказных людей. <…> Наконец, по просьбе стрельцов, положено было выплатить им, пушкарям и солдатам за несколько лет назад заслуженное жалованье, что составляло 240 000 рублей. Софья наименовала стрельцов “надворною пехотою” и уговаривала более никого не убивать и оставаться спокойными. Она назначила над ними главным начальником князя Хованского. Стрельцы очень любили его и постоянно величали своим “батюшкою”. Кирилл Нарышкин был пострижен и отправлен в Кирилло-Белозерский монастырь».

Вероятно, эти события стали одним из самых страшных воспоминаний юного Петра, в тот день он научился не доверять ни стрельцам, ни московским боярам и старался избегать их.

Милославский организовал этот бунт, и принимала ли в этой организации участие Софья, этого мы не знаем. Но это не «русский бунт, бессмысленный и беспощадный», стрельцы действовали по инструкции, у них были «проскрипционные списки», они знали, кого нужно убить. Но даже если Софья ничего не знала о подготовке бунта, она сумела повернуть его в свою пользу. «Нельзя ее обвинять в создании стрелецкого мятежа, но трудно было бы ждать от нее, чтобы она этим мятежом в своих видах не воспользовалась», — замечает один из ее биографов.

В конце концов, после множества убийств и бесчинств, которые совершали стрельцы, «добиваясь справедливости», провозглашены и коронованы в Успенском соборе два царя — Иван («старший» царь) и Петр («младший»), Софья же назначена при них регентшей. Править ей предстояло семь лет.

Наталья Кирилловна понимала, как выгодна сторонникам Софьи смерть малолетних соправителей, и берегла их пуще собственного глаза. Неслучайно ее политические противники прозвали царицу «медведицей», а Петра — «медвежонком».

Царица увозит сына в загородную резиденцию в село Преображенское. Там Петр играет «в войну» со своими «потешными ребятками», строит с ними «потешную флотилию», а Наталья Кирилловна ждет. Она знает, что время работает на нее и против Софьи. Царевна также прекрасно знала, что каждый день приближает ее отставку — едва ее братья станут совершеннолетними, как она окажется ненужной, и ей придется либо покорно уйти в тень, либо решиться на что-то немыслимое.

А между тем Петр подрастает и заводит себе новых друзей в Немецкой слободе. И первый из них — Франц Лефорт, шотландец, чья семья уже много лет жила в Женеве и успела породниться с самыми знатными и влиятельными ее семьями.

После окончания женевского коллегиума Лефорта-младшего отправили учиться к одному из марсельских купцов, но вместо этого он вопреки воле отца поступил на службу в крепость Марселя, а потом познакомился с сыном курляндского герцога Карлом-Яковом, который находился в Женеве с деловым визитом и предложил Лефорту-младшему вместе с ним поступить на военную службу в Голландии. Когда же отец Франца умер, не оставив сыну наследства, тому подвернулось новое предложение — подполковник Яков фон Фростен набирал добровольцев для службы в России. Однако наемники попали в Москву в неудачное время — царь Алексей умер, на престол вступил больной царь Федор, и ему на первых порах было не до новых войск, но возвращаться домой не на что. Франц поселился в Немецкой слободе, начал заводить нужные знакомства, и вскоре женился на Елизавете Сугэ — родственнице влиятельного офицера и дипломата Патрика Гордона.

В 1678 г. его принимают на военную службу в чине капитана, а вскоре он получил должность командира роты в Киеве в составе корпуса князя Василия Голицына, «правой руки» царевны Софьи, командовать войсками Киевского гарнизона назначен Патрик Гордон.

Вернувшись в Москву, Лефорт быстро продвигается по службе, всего за несколько месяцев пройдя путь от капитана до подполковника. Тогда же он знакомится с юным Петром. Веселый, щедрый, лихой женевец, да еще и профессиональный военный, успевший «понюхать пороху», — именно таких людей молодой царь хотел иметь в своем окружении. Лефорт же, безусловно, понимал, насколько выгодна ему эта дружба. И он поспешил привязать своего юного друга еще сильнее — помогая тому вступить в переписку с магистратами Женевы и одновременно познакомив его с хорошенькой Анной Монс.

Князь Ф.А. Куракин, краевед и историк XIX в., пишет: «Помянутый Лефорт был человек забавный и роскошный или назвать дебошан французский. Днем и ночью он предавался удовольствиям, обедам, балам. И тут, в его доме первое начало учинилось, что Его Величество научился с дамами иноземными обходиться, и амур начал первый быть одной дочери купеческой, названной Анна Ивановна Монсова. Правда девица была изрядная и умная. Тут же в доме Лефорта началось дебошанство, пьянство такое великое, что невозможно описать, и что многим случалось оттого умирать. <…> Помянутой же Лефорт с того времени пришел до такого градусу, что учинен был генералом от инфантерии, и потом адмиралом, и от пьянства скончался».

Ф. Лефорт

По мнению историка Евгения Анисомова, знакомство с красавицей Анной «облегчило Петру (предки которого мыли руки из серебряного кувшина после церемонии “допущения к руке” иностранных послов) преодоление невидимого, но прочного психологического барьера, разделявшего два чуждых друг другу мира: православной Руси и “богопротивной” Европы, которые и ныне преодолеть не легко».

Анне же это знакомство помогло, в свою очередь, преодолеть бедность (после смерти отца вдове за долги пришлось отдать мельницу и лавку, ей остались только дом с «аустерией» — гостиницей), а потом преодолеть границы Немецкой слободы, если не для себя, то, по крайней мере, для своей семьи.

Петр дарит ей богатые подарки (миниатюрный портрет государя, украшенный алмазами на сумму в 1 тыс. руб.), строит на казенные деньги каменный дом в два этажа и восемь окон; платит Анне и ее матери ежегодный пансион в 708 руб., а в январе 1703 г. пожаловал ей в качестве вотчины Дудинскую волость в Козельском уезде с деревнями (295 дворов).

Расставшись с Евдокией, он открыто живет с Анной и злые языки прозвали ее Кукуйской царицей. Однако и Анна продержалась в фаворитках недолго — Петр заподозрил девушку в неверности и прогнал ее с позором. А вот Лефорт остался среди ближайших друзей царя, получил командование первым отборным полком и произведен в генерал-майоры, а позднее — в полные генералы. И… стал частью топонимики Москвы, после назначения Лефорт обратился к царю с просьбой выделить для его полка плац и средства на создание слободы. Этот район и сегодня известен в Москве как Лефортово.

Позже Лефорт будет участвовать в двух Азовских походах, в 1695 г. Петр назначит его адмиралом русского флота, позже он сопровождал царя во время Великого посольства, вел официальные переговоры и переписку с европейскими дипломатами, организовывал официальные приемы и праздники, выступал в качестве личного переводчика Петра. Но от полученных во время походов ранений бравый шотландец так и не смог оправиться и вскоре после возвращения в Россию 12 марта 1699 г. умер. Петр был чрезвычайно опечален и заявил: «На кого могу я теперь положиться? Он один был верен мне», велел похоронить Лефорта с большими почестями, оплатил его долги и назначил пенсию его вдове.

Андрей Нартов — один из первых биографов Петра, записал такие слова царя: «О Лефорте Петр Великий говорил: “Когда б у меня не было друга моего Лефорта, то не видать бы мне того так скоро, что вижу ныне в моих войсках; он начал, а мы довершили”. Государь отдавал каждому справедливость и не присваивал себе трудов и славы посторонних людей. Надлежит знать, что Лефорт учредил роту потешных солдат, а потом и два полка гвардии».

Лефорт и Анна Монс не единственные обитатели Немецкой слободы, с кем кутил молодой царь. Борис Куракин пишет: «И многие купцы агленские и голанские, как Андрей Стельс, Христофор Брант, Иван Любьс пришли в Его Величества крайнюю милость и конфиденцию, и начали иметь свой свободный вход. Также все в слободе офицеры знатные из иноземцов и торговые… не могли единой свадьбы учинить, чтоб Его Величество не звать и при нем знатных персон на свадьбы…».

А чем занималась в это время Софья? Нельзя сказать, что она совсем никчемная правительница и думала лишь о том, как усидеть на троне. Во многом она продолжила начинания Федора, вместе с боярином Голицыным «одевала в камень» Москву. Князь Куракин писал: «В деревянной Москве, считавшей в себе тогда до полумиллиона жителей, в министерство Голицына построено было более трех тысяч каменных домов… Он окружил себя сотрудниками, вполне ему преданными, все незнатными, но дельными, с которыми и достиг правительственных успехов».

Она преобразовала Славяно-греческую школу в Славяно-греко-российскую академию. Возглавляемый Голицыным Посольский приказ заключил выгодные договоры с Данией и Швецией, укрепил связи России с Францией, Англией, Голландией, Испанией, Священной Римской империей германской нации, папским престолом, мелкими государствами Германии и Италии. С Китаем заключен Нерчинский договор, по которому оба берега Амура, завоеванные и занятые казаками, возвращены Китаю.

В 1686 г. заключен вечный мир с Польшей. По договору Россия навсегда получила Киев, уступленный раньше по Андрусовскому миру (1667 г.) только на два года, Смоленск; Польша окончательно отказалась от левобережной Малороссии.

Чтобы «создать репутацию» и утвердить свою власть, Софье нужны военные победы. И такой случай подвернулся: Россия обязалась помочь Польше в войне с Турцией и вскоре русское войско отбывает на Крым и Азов.

Первый поход оказался неудачным, войскам пришлось вернуться. Во второй раз они перешли «дикую степь» и дошли до Перекопа. Историки спорят о значении этих походов. Одни считают, что торжественная встреча Голицына, устроенная царевной, не могла скрыть его откровенного провала (эту точку зрения первым сказал Петр). Другие полагают, что Софья и в мыслях не держала захватить Крым. Она понимала, что в данных условиях он будет скорее обузой, чем приобретением, ее цель с самого начала — припугнуть хана и заставить его подписать мирный договор.

Царевна Софья

Софья официально принимает титул самодержицы. Она одна давала аудиенции послам, подобно царям, допускала митрополитов к руке. Отмечала торжественными богослужениями 17 сентября, день своего тезоименитства. Совершала торжественный выход в храм и занимала там особое место, повелела чеканить свое лицо на монетах и медалях. Построила новый каменный дворец, где на нижнем этаже была устроена особая палата, «где сидеть с бояры — слушать всяких дел». Так постепенно, она пытается приучить своих подданных к мысли, что она не просто регентша, а царица.

Несмотря на все развлечения, Петр ни на миг не забывал о нависшей над ним угрозе. Его старший брат Иоанн уже женился, и Наталья Кирилловна спешно искала невесту для Петра, ею стала Евдокия Федоровна Лопухина. Свадьбу сыграли в феврале 1689 г. Вскоре молодая царица забеременела.

Теперь, когда оба царя женились и стали совершеннолетними, у Софьи формально не осталось причин оставаться их опекуншей. Прежде Петр появлялся на царских выходах лишь изредка и в самых торжественных случаях. 8 июля 1689 г., на крестном ходе из Кремля в Казанский собор в память освобождения Москвы от поляков и в честь возвращения из второго Крымского похода князя Голицына, царь Петр решил дать сестре бой. В Успенском соборе цари и царевна приложились к иконам и святым мощам при пении Многолетия, после чего должны идти за иконами и крестами в собор. Петр прилюдно заявил сестре, что она не имеет права принимать участия в процессии, Софья не пожелала его слушать. Разгневанный Петр уехал в Коломенское, а царевна с братом Иваном торжественно вышла с крестами из собора.

Подобный «демарш» Петра оскорбил и напугал Софью, она снова обратилась к стрельцам, но те выказали мало воодушевления. В их глазах Петр уже совершеннолетний полноправный царь, а, кроме того, они не простили ей понижения их статуса до «надворной пехоты».

Софья отпраздновала встречу Голицына и его войска так, как это подобало царям, и после молебна угощала воевод «фряжскими винами», а «ратных людей» — водкой.

Между тем Петр переезжает из Коломенского в Преображенское и празднует именины жены, лишний раз подчеркивая статус мужа и отца. В полночь 8 августа он неожиданно срывается с места и скачет в Троице-Сергиевский монастырь. Почему? До него дошли известия, что в ночь Софья собрала в Кремле под ружьем до 700 стрельцов. Теперь она просит у них защиты не от Петра, а от его ближайших друзей. По дворцу расходятся слухи, что в эту ночь придут из Преображенского потешные конюхи и побьют царя Ивана и всех его сестер. Царевна молится у гробов своих родителей, желая напомнить своим сторонникам о том, что она принадлежит к старшей ветви царской семьи. Вечером 11 августа она в сопровождении боярства и дворянства торжественно проводила из дворца в Донской монастырь чудотворную икону Донской Богоматери, которая сопутствовала полкам в Крымском походе. Слушает там всенощную, а на следующий день снова идет туда к ранней обедне.

Такое количество визитов в храмы и молебнов может поразить современного читателя. Создается впечатление, что брат и сестра соревновались в том, «кто кого перемолит», но в ту эпоху, когда Церковь — главное орудие власти, участие в «статусных» церковных службах важно, особенно для царевны, чья легитимность таяла на глазах, «позиционная война» продолжалась до конца августа.

В монастыре меж тем уже собрано тайное ополчение, к которому присоединились солдаты и некоторые стрельцы. 29 августа царевна решилась отправиться в Троицкий монастырь к разгневанному брату Петру. Она снова обошла кремлевские церкви, молилась в Чудове монастыре, на Троицком подворье и в приходской церкви Вознесения на Никитской. Откуда она берет чудотворный образ Казанской Богородицы. Ее сопровождают бояре, окольничие, думные дворяне, стольники и стряпчие. Но послы Петра встретили ее и потребовали, чтобы она повернула обратно, угрожая в противном случае вернуть ее силой, царевне оставалось только подчиниться.

Петр пишет своему брату Иоанну: «…сестра наша царевна Софья Алексеевна государством нашим начала владеть своею волею, и в том владении, что явилось особам нашим противное и народу тягость и наше терпение, о том тебе, государь, известно. А ныне злодеи наши Федька Шакловитый с товарищи… умышляли о убивстве над нашим и матери нашей здоровьем… А теперь, государь братец, настоит время нашим обоим особам Богом врученное нам царствие править самим, понеже пришли есми в меру возраста своего, а третьему зазорному лицу, сестре нашей, с нашими двемя мужескими особами в титлах и в расправе дел быти не изволяем; на тоб и твояб, государя, моего брата, воля склонилася, потому что учала она в дела вступать и в титлах писаться собою без нашего изволения: к тому же еще и царским венцом, для конечной нашей обиды, хотела венчаться. Срамно, государь, при нашем совершенном возрасте, тому зазорному лицу государством владеть мимо нас!», Иоанн переходит на его сторону.

Власть царевны лишилась своей главной опоры, 7 сентября 1789 г. издан указ об исключении имени царевны Софии из титула. Молодые цари заточили бывшую регентшу в Новодевичий монастырь, казнив ее приближенных. Голицын отправлен в ссылку, где и умер.

Поначалу Софья не была пострижена в монахини, а жила в монастыре мирянкой. Ее посещали сестры, она вела с ними беседы, но политические события в стране снова вернули ее на сцену.

Придя к власти, Петер начал активно продвигать свои новые идеи, во многом рожденные политикой отца, старшего брата и сестры. В 1697 г. он отправился в Великое посольство — заграничную поездку с дипломатическим корпусом. Путь посольства пролегал через Австрию, Саксонию, Бранденбург, Голландию, Англию, Венецию и Рим, где была намечена аудиенция у Папы римского.

Пока Петр изучал кораблестроение в Саардаме и любовался садами Версаля, по Москве пошли слухи, что царевна говорила, будто Петр I не ее брат, что в Европе его подменили. К тому же выведенные из терпения тяжелыми условиями службы, четыре стрелецких полка на пути из Азова к западной границе возмутились, подстрекаемые сподвижниками Софьи. Узнав о бунте, Петр возвращается на родину.

Мятежников разгромили под Воскресенским монастырем. Царь прибыл в столицу 25 августа и начал допросы. Он сам допрашивал сестру, та наотрез отказалась от всякого участия в мятеже. Легенда гласит, что, выходя из кельи Софьи, царь произнес с сожалением: «Умна, зла, могла бы быть правой рукой». Но даже если эта легенда правдива, несмотря на уважение, выказанное сестре, Петр повесил 195 человек под окнами Новодевичьего монастыря и не позволял снимать трупы на протяжении 5 месяцев. В Москве ежедневно проходили казни, погибло 772 человека.

Царь приказал постричь в монахини Софью, а также двух ее сестер — Марфу и Феодосию, которые чаще всего посещали ее в монастыре. Однако и после этого Петр не успокоился, в монастыре постоянно находился отряд, который стерег «инокиню Сусанну», так теперь звали Софью. Софья скончалась 3 (14) июля 1704 г. и похоронена в Новодевичьем монастыре, а не в Воскресенском монастыре в Кремле, где лежали остальные московские царицы и царевны. Спустя почти 100 лет другая царица — Екатерина II — скажет о ней такие слова: «Когда посмотришь на дела, прошедшие через ее руки, то нельзя не признать, что она весьма способна была царствовать».

Наверное, настала пора рассказать о человеке, к чьим записям о Петре I мы уже обращались и не раз, — князе Борисе Ивановиче Куракине, настоящем сыне своего времени, в личности которого, как в зеркале, отразились все парадоксы не самого простого для России века.

Князь родился в 1676 г., сын князя Ивана Григорьевича Куракина и первой его супруги, урожденной княжны Одоевской. На крестинах Бориса его восприемниками были царь Федор Алексеевич и царевна Екатерина Алексеевна (одна из сестер Федора).

Борис рано потерял обоих родителей, но крестные не забывали о нем, и в 1673 г. он назначается в спальники к юному Петру. В отличие от Петра князь слаб здоровьем, часто болел, страдал «гипохондрией и меланхолией», но принимал участие в потехах молодого царя.

В 1691 г. Куракин породнился с Петром, женившись на Ксении Федоровне Лопухиной, сестре царицы Евдокии. И муж, и жена еще подростки, ему — 15 лет, ей — 14, через семь лет, родивши мужу двух детей, она умерла от чахотки. Он вступил в новый брак, также весьма многообещающий — с княжной Марией Федоровной Урусовой, дочерью боярина Федора Семеновича Урусова, племянницей царицы Агафьи Семеновны в девичестве Грушецкой, которую любил и на которой так недолго был женат царь Федор.

Но мы забежали вперед. Куракин сопровождал Петра в его Азовских походах, служил в Семеновском полку, в 1696 г. отправлен в Венецию для изучения навигации.

Венеция издавна славилась своими мореходами и галерами. Торговые и военные корабли изготавливались на стапелях ее Арсенала буквально как на конвейере. Корпус корабля проходил через несколько цехов, и в каждом из них выполняли только одну операцию: в одном — смолили, в другом — устанавливали мачты, в третьем — палубные надстройки и т. д., тут же шили паруса, а рядом пекли сухари, так что галера выходила из ворот Арсенала, снабженная всем необходимым и готовая отправиться в поход. На пике своей эффективности в начале XVI в. в Арсенале работало около 16 000 человек, которые могли производить почти один корабль каждый день и могли оборудовать, вооружить и снабдить недавно построенный камбуз стандартизированными деталями на производстве. Ничего подобного больше не встречалось до самой промышленной революции.

Галеры, гребные суда, не зависящие от ветра и не боявшиеся мелководья, идеально подходили как для берегов Средиземного моря, так и для шхер в Балтийском море. Позже Петр построит в своей новой столице галерную верфь в Новой Голландии, и шхерный флот выиграет для него Северную войну.

А пока в Венеции Куракин «учился наук математических; выучился аретьметики, геометрии теорики (т. е. теоретической. — Е. П.) 5 книг Евклидеса, геометрии практики, тригонометрии планы (т. е. на плоскости. — Е. П.), астрономии часть до навтики (относящаяся. — Е. П.), навтики, механики, фортификации офеньсивы и дифенсивы. И во свидетельство всех тех моих наук от мастера и за венецкого князя рукою и печатью свидетельствованный лист. И также некоторую часть в разговоре и читать и писать итальянского языку научась, доволен».

Куракин, не только научился читать и писать по-итальянски, но почти разучился писать по-русски. Вот что он рассказывал о своем путешествии: «В ту свою бытность был инаморат славную хорошеством одною читадинку назывался Signora Franceska Rota и так был Inamorato, что не мог ни часу без нее быти, и расстался с великою плачью и печалью, аж до сих пор из сердца моего тот amor не может выдти и, чаю, не выдет, и взял на меморию ее персону и обещал к ней опять возвратиться»[7].

Пожалуй, без словаря не разберешь. Причем для расшифровки этих строчек понадобится по меньшей мере три словаря. Один — итальянско-русский, из которого мы узнаем, что Innamorato означает «быть влюбленным», cittadino — «гражданин, горожанин» в данном случае, видимо, все же — «горожанка». «Крылатых слов латинского языка» сообщает нам, что выражение In memorio означает «на память», а еще пригодится «Большой энциклопедический словарь», который скажет, что: «Парсуна (искажение слова “персона”) — условное наименование произведений русской, белорусской и украинской портретной живописи кон. XVI — нач. XVII вв., сочетающих приемы иконописи с реалистической образной трактовкой».

Видите, какая большая работа нам понадобилась для того, чтобы узнать: будучи в Италии, Борис Куракин влюбился в прекрасную итальянку Франческу Рота и взял на память ее портрет.

Вот как начинает князь сочинение «Гистория о царе Петре Алексеевиче»: «В помощи Вышнего и в надеянии его святой милости продолжение веку моего и во исцеление от моей болезни, начинаю сей увраж давно от меня намеренный в пользу моего Отечества, Всероссийской империи и в угодность публичную, прося Вышнего, дабы благословил меня по моему желанию, ко окончанию привести»[8].

Легко смириться с тем, что слово «история» Куракин пишет как «гистория», пытаясь передать ее написание по-латыни (historia), что вместо «в надежде на милость» (винительный падеж) он пишет «в надежении милости» (родительный падеж), что он создает невиданное нами причастие — «давно от меня намеренный» — которое не сразу и сообразишь, как перевести на современный русский язык. Но что еще за «уварж», который он начинает? А это снова проявилась любовь Куракина к иностранным словечкам! Только на этот раз не к итальянскому, а к французскому. По-французски «ouvrage» означает «сочинение», «труд».

В феврале 1698 г. он вернулся в Москву, и через несколько дней после его приезда умерла его первая жена. Похоронив ее, князь отправился на Воронежскую верфь, где выдержал экзамен, подтвердив свои успехи в мореходных науках: «…при том свидетельстве некоторое счастье я себе видел от Его Величества, и от всех не так стал быть прием, как преж того, и чем выше я явил». Царь послал его под Азов, оттуда Куракин сопровождал русского посла в Константинополь. Осенью 1699 г. он женился во второй раз. Вместе с Петром был под Нарвой и при взятии Шлиссельбурга. В следующем году в отряде, который под начальством самого Петра, взял Нотебург, стал свидетелем того, как «по взятии того города начали делать Санкт-Петербург и того же лета к осени сделали и сделав, тут оставя гарнизон, сами все пошли к Москве».

Б.И. Куракин

В 1707 г. Куракин уже в чине подполковника послан с дипломатическим поручением в Рим, к папе Клименту XI. На обратном пути посетил Венецию (и увиделся ли со своей прекрасной Франческой?), Вену, Гамбург и Голландию, исполняя разные поручения Петра. Добивался у разных властителей запрещения вербовать из их подданных в шведскую армию, вел переговоры о браке дочери Петра Елизаветы с Людовиком XV. Вернувшись в Россию, принял участие в Полтавской битве, командуя Семеновским полком. Позже к нему присоединился его сын Александр, также выбравший дипломатическую карьеру.

После победы Куракин вновь отправлен в Европу с дипломатическими поручениями и до конца жизни, пользуясь полным доверием царя, работал в Лондоне, Ганновере, Гааге, Утрехте. На родину вернулся только раз, в 1711 г., и лишь на короткое время. Известный французский философ граф Анри де Сен-Симон, встречавшийся с Борисом Ивановичем вспоминает: «Это был высокий, хорошо сложенный мужчина, постоянно помнивший о величии своего происхождения, с большим умом, умением и образованием. Он довольно хорошо говорил по-французски и на нескольких языках; он много путешествовал, служил на войне, затем служил в различных судах». И отмечает, тем не менее, что Куракин «не мог перестать “пахнуть” русским».

Куракин умер в Париже в 1827 г.

Вот что пишет о нем его биограф — автор статьи о Куракине в «Русском биографическом словаре» Половцова: «В лице кн. Б.И. Куракина мы видим человека, на котором характерно и рельефно отразились черты деятеля переходной эпохи. Прежде всего бросается в глаза его неугомонная деятельность, которой не сломили постоянные болезни и слабое здоровье… <…> Он замечательно легко усваивал иностранные языки и в свои произведения вставляет не только слова, но и целые фразы, даже целые периоды польские и особенно итальянские; он постоянно закупает много книг; внимательно и неутомимо осматривает он всевозможные местные достопримечательности всюду, куда ни закидывала его судьба и служба… Он, очевидно, целиком поглощен жаждой увидать и узнать новое; и то, что ново, — все одинаково его интересует; другое мерило для критики он утратил… Он несомненно был одним из наиболее преданных, энергичных и умелых помощников Великого Петра. И Петр его постоянно отличал своей доверенностью… И длинный ряд поручений, которые непрерывно возлагались Петром на кн. Б.И. Куракина, свидетельствует, что Петр все выше и выше ценил его».

«Быть царем», а тем более «быть императором», еще с античных времен означало «быть полководцем». Поэтому, когда Петр принимается за свой самый масштабный «проект» — Северную войну за Балтийское побережье, в его «ближнем кругу» появляется все больше военных, среди них иностранные наемники и русские полководцы.

Вы, разумеется, помните знаменитую строфу из поэмы «Полтава», описывающую появление Петра перед русскими войсками:

«Полудержавный властелин» — это, разумеется, Меншиков, с ним мы уже встречались, да и еще встретимся. Но кто остальные спутники Петра?

Борис Петрович Шереметев старше Петра на двадцать лет, начинал служить еще при царе Алексее Михайловиче. «Благородный» во всех смыслах этого слова: происходил из старинного московского боярского рода, близкого к роду Романовых, и никто из его современников не отзывался о нем дурно.

В 1695 г. Шереметев отправился с Петром к Азовскому морю, руководил штурмом трех турецких крепостей — Кызы-Кермен, Эски-Таван и Аслан-Кермен. Все три пали, и их гарнизоны сдались.

Помогая царю в военных трудах, Б.П. Шереметев разделял его интересы и в дни мира: ездил в Европу, почти в то же время, что и Петр, бывал в Вене, в Риме, в Венеции, а еще на Сицилии и на Мальте, где и стал первым в России кавалером Мальтийского ордена рыцарей. В память об этом его дворец в Петербурге будет украшен Мальтийскими крестами. Как и Петр, говорил на нескольких иностранных языках, как и Петр, восхищался европейской культурой, ему легко было принять реформы, предложенные молодым царем. Вот что писали о нем иностранцы: «В инфантерии первым из русских по праву может быть назван фельдмаршал Шереметев, из древнего дворянского рода, высокий ростом, с мягкими чертами лица и во всех отношениях похожий на большого генерала».

Б.П. Шереметев

Граф участвовал в Северной войне и получил звание фельд маршала за победу при Эрестфере — это одна из первых побед русских над шведами, затем не без труда и везения одержал победу при Гуммельсдорфе. Позже командовал взятием крепостей Нотебург, Ниеншанц, Копорье и Ям. Далее последовали новые войны на берегах Балтийского моря — Эстляндии (современная Эстония) и Лифландии (бывшая Ливония, современная Латвия).

Однако чем дальше, тем больше отношения между старым графом и «полудержавным властелином» Меншиковым портились. И неудивительно — слишком различно их происхождение, «благородный во всех смыслах» Шереметев, отказывался признать равным выскочку, мздоимца и хама. Разумеется, Меншиков не мог ему этого простить и употреблял все свое влияние на Петра, чтобы рассорить того с графом. В письмах Шереметев жаловался, что ему приходится на старости лет исполнять чужие приказания, что государь ему не пишет и не исполняет его просьбы.

В конце жизни Шереметев окончательно впал в немилость у Петра. Он редко бывал в своей Петербургской усадьбе, предпочитая жить в Москве, в родовой вотчине — Кусково, где и умер в 1719 г., оставив восемь детей.

Яков Вилимович Брюс. Шотландский клан Брюсов дал своей стране королей, а России — двух замечательных государственных деятелей. Старший брат, Роберт, стал первым обер-комендантом Санкт-Петербурга, младший Джеймс Дэниэл, на новой родине его стали звать Яковом Вилимовичем, — военачальником, дипломатом и… по слухам, чернокнижником и колдуном.

С детства Яков увлекался математикой и естествознанием, а в 14 лет мальчика записали в «потешный полк», где он познакомился с будущим царем, сумел зарекомендовать себя с лучшей стороны — составил подробную карту местности от Москвы до Малой Азии и за эту работу пожалован чином полковника. Вместе с Петром был в Великом посольстве, вместе с ним учился строить корабли на верфях в Нидерландах и Англии, по приказанию Петра покупал учебники, книги и оборудование. В Англии познакомился с Исааком Ньютоном.

Якову Вилимовичу Петр поручил создание русской артиллерии — и именно Брюс настоял на том, чтобы она была поделена на осадную и полевую, с более легкими пушками, которые так хорошо показали себя в бою под Полтавой. Уже в 1701 г. отлили 273 пушки, а через год еще 140, а всего в России в период военных действий (от Нарвы до Полтавы) отлили 1006 медных орудий. Артиллерия Брюса, по словам Петра, «зело чудно исправляла свое дело» не только под Нотебургом-Орешком, но и под Копорьем, под Нарвой и Ивангородом, во время битвы при Калише и в Лесном, наконец, под Полтавой, за что Якову Брюсу пожалована высшая награда России — орден Св. Андрея Первозванного.

Брюс оборудовал обсерваторию для наблюдения звездного неба на Сухаревской башне для школы математических и «навигацких наук», еще одну обсерваторию он построил в Петербурге при Морской академии, а третью — в своей подмосковной усадьбе Глинки. За что прослыл алхимиком, астрологом и колдуном. О его доме в Москве ходили легенды, что там хранятся колдовские книги и зелья, которые могут любые раны исцелять и любые камни растворять, что Брюс может открыть любые замки, находить клады или подчинять себе людей.

Я.В. Брюс

По окончании Северной войны Яков Вилимович стал Президентом Берг- и Мануфактур-коллегии, а в 1718-м — генерал-директором всех фортификаций Российского государства.

После смерти Петра Брюс получил от Екатерины I звание генерал-фельдмаршала и орден Св. Александра Невского и ушел в почетную отставку. Остаток жизни провел в Глинках. Детей у Брюса не было, и его имения перешли к сыну старшего брата, генерал-поручику и вице-губернатору Москвы Александру Романовичу Брюсу, который назвал в честь дяди своего единственного сына Яковом. Яков-второй честно служил Екатерине, воевал с турками и шведами, получил звание генерал-аншефа, был назначен петербургским генерал-губернатором (1786–1791 гг.) и одновременно главнокомандующим Москвы (1784–1786 гг.). У него родилась одна дочь, у которой не было детей, и на ней род русских Брюсов пресекся.

Христиан Феликс Бауэр (Родион Христианович Боур). Бывает, одно сгоряча принятое решение меняет всю жизнь человека. Так случилось с ротмистром Христианом Феликсом Бауэром, солдатом шведского драгунского полка. Глупая ссора, дуэль, противник убит, Христиан, опасаясь наказания, убегает. Есть и другая версия: Христиан шпион, его раскрыли, он должен бежать. Так или иначе, но все произошло в конце 1700 г. в крепости Нарве, которую осаждали русские войска. И беглецу достаточно было перебраться через реку Нарву, чтобы попасть в русский лагерь, где он подробно рассказывает о том, какими силами располагает шведский гарнизон крепости. Сведения, которые он доставил царю, не смогли предотвратить «Нарвской конфузии» — новенькая петровская армия, плохо организованная и обученная, при первом натиске шведов бежала с поля боя. И вместе с ней — новоиспеченный полковник Бауэр, или Боур (так стали произносить его фамилию русские). Бежал, чтобы спустя годы вернуться вместе с созданными им 30 кавалерийскими полками и разгромить шведов.

Х.Ф. Бауэр

Драгунский полк Боура отличился в сражении под Гуммельсгофом. В самый критический момент сражения он пришел на помощь русскому передовому отряду, что решило исход боя. Позже, за взятие города Митавы Боур пожалован в генерал-майоры, а за успешные действия в сражении при Калише — в генерал-поручики.

Кавалерийский корпус из пяти тысяч солдат под командованием Боура отличился в битве при Лесном. В этом походе Боур получил тяжелое ранение в голову, но смог командовать правым флангом российской кавалерии во второй Нарвской битве. Успешно отразил все атаки шведов и преследовал бегущего врага. За отличия в боях под Полтавой Петр I пожаловал Боуру свой портрет, украшенный бриллиантами, и поместье.

Боур командовал всей русской кавалерией на Украине, позже — произведен в звание генерала от кавалерии, и, наверное, остался доволен тем, какое решение принял ненастной осенней ночью 1700 г. Скончался Родион Христианович в 1717 г.

Никита Иванович Репнин. Еще один из потомков Рюрика, присягнувший на верность Романовым, еще один солдат петровских «потешных полков». В 25 лет уже командовал Преображенским полком и во время первого Азовского похода участвовал в штурме двух турецких башен-«каланчей», запиравших выход в Азовское море. Однако прославился не как полководец, о нем говорили: «…в войне не много смыслит, но очень любит учиться и очень почтителен».

Репнин один из тех, кто штурмовал Нотебург (1702 г.), Ниеншанц (1703 г.) и Нарву (1704 г.), а 3 июля 1708 г., потерпел сокрушительное поражение от шведов у маленькой литовской деревушки Головчино. Солдаты Репнина не успели возвести укрепления вокруг своей позиции, когда шведы неожиданно открыли огонь из пушек и после получасового боя захватили мост через речку Бабич, Репнин приказал своим солдатам отступать. Один из шведов, участвовавший в сражении позже вспоминал: «Русское командование имело все шансы остановить шведские полки, утомленные переправой и значительными потерями, но вместо этого, я с изумлением увидел, как они стали в беспорядке отступать в лес». Российская армия во время этой битвы потеряла около 6 тысяч солдат, всю артиллерию, снаряжение и обоз. Шведский король Карл XII очень высоко оценил собственную победу и приказал выбить медаль с надписью: «Побеждены леса, болота, оплоты и неприятель». Репнина судили «за бесчестный уход от неприятеля», и приговорили к разжалованию в рядовые и возмещению убытков казне за потерянные «оружие, обозы и орудия». Сумма этого возмещения равнялась почти всему его состоянию.

Позже, в сражении при Лесном, Репнин проявил недюжинную храбрость, и ему возвращен генеральский чин. Во время этой битвы отличился также князь Голицын, старый недруг Репнина. Легенда гласит, что когда после битвы Петр предоставил Голицыну право просить, чего только он пожелает, тот сказал: «Прости Репнина. Что значит вражда личная между нами, когда Отечество и ты, государь, нуждаетесь полезными людьми?»

В день Полтавской битвы Репнин командовал центром армии, нанес последний удар по шведам, сокрушив их строй, и «за мужественные подвиги свои был удостоен ордена Андрея Первозванного». Позже он отличился при взятии Риги.

После войны князь Репнин получил немало наград, среди которых — датский орден Белого Слона и польский Белого Орла, произведен в генерал-фельдмаршалы и пожалован орденом Св. Александра Невского. Одно время служил губернатором Лифляндии, президентом Военной коллегии. Умер Репнин в 1726 г.

Н.И. Репнин

Федор Михайлович Апраксин. Еще один из солдат «потешного полка», прославившийся в Азовском походе и в Северной войне.

После первого Азовского похода Апраксин назначается главой Адмиралтейского приказа. Руководил строительством Таганрога, русского порта на Азовском море. В 1708 г., пока армия Петра сражалась на Украине, защищал молодую столицу Петербург от атак шведских кораблей.

Шведская армия так и не оправилась от удара, нанесенного под Полтавой. Оставалось потеснить их флот на Балтийском море. Весной 1714 г. из Петербурга в Балтийское море отправились 99 «полугалер», каждая — с 15–20 солдатами и 1–2 пушками на борту.

Среди шхер Аланского архипелага, у полуострова Гангут, на южном берегу Финляндии, русские подстерегли шведский флот, окружили его, обстреляли из пушек и взяли на абордаж. Трофеями стали фрегат «Элефант», галеры «Эрн», «Трана», «Грипен», «Лаксен», «Геден» и «Вальфиш», шхерботы «Флюндра», «Мортан» и «Симпан». В сентябре 1714 г. русский флот и плененные корабли прошли по Неве. Аллею, ведущую с пристани к дворцу губернатора Петербурга Меншикова на Васильевском острове, украшали триумфальные ворота с надписью «Русский орел мух не ловит», скульптуры и картины, изображавшие различные эпизоды сражения. В память о победе выбили золотые и серебряные медали, которыми наградили всех участников сражения.

Ф.М. Апраксин

В 1718 г. Федор Матвеевич назначен президентом Адмиралтейств-коллегии и трудился на этом посту десять лет, скончался 10 ноября 1728 г.

Михаил Михайлович Голицын, князь из рода Гедиминовичей, еще один из героев Северной войны, в 12 лет начал службу барабанщиком Семеновского полка. Образованного юношу, храброго солдата, а потом прекрасного командира заметил Петр и стал поручать ему все более ответственные задания. Голицын отличился в Азовском походе и при взятии Нотебурга. Именно он повел солдат в атаку на крепость и отказался отступать, даже получив приказ об этом от Петра. После взятия крепости Петр произнес: «Победителей не судят!», наградил князя золотой медалью и присвоил ему звание полковника.

Михаил Михайлович принимал участие во взятии Ниеншанца и Нарвы, в походе на Украину, откуда вернулся в звании генерал-лейтенанта и с орденом Св. Андрея Первозванного. Затем храбро воевал в Финляндии вместе с Апраксиным.

Но прославила его морская битва при Гренгаме (остров в Аландском архипелаге), в начале августа 1720 г. Это последнее крупное сражение Северной войны.

В русский флот, пришедший к острову Гренгам, входили 61 галера и 29 лодок. В шведской эскадре 52-пушечных линейных корабля, 4 фрегата и 9 малых судов. Силы явно неравные, но галеры по приказу Голицына отступили на мелководье, заманили туда же тяжелые шведские корабли и взяли на абордаж все четыре фрегата, после чего оставшаяся часть эскадры бежала с поля боя. Эта победа поставила точку в истории безраздельного шведского влияния на Балтийском море и привела к подписанию Ништадтского мира. Швеция уступала России «в совершенное, непрекословное, вечное владение и собственность» Лифляндию, Эстляндию, Ингерманландию, часть Карелии с крепостями Выборг и Кексгольм.

М.М. Голицын

После войны князь Голицын пожалован чином генерал-фельдмаршала, командовал войсками в Санкт-Петербурге, занимал должность президента Военной коллегии. Скончался Голицын в декабре 1730 г.

Может быть, не все эти полководцы входили в ближний круг Петра, но все они выполняли для него важную работу, всем он доверял свою жизнь, всем обязан победами. Все хотя бы на шаг, а чаще — не на один шаг, приближали его к осуществлению его мечты. А это — особая близость, какую знают лишь великие созидатели.

Если ориентироваться на круг интересов Петра, то его можно сравнить с людьми эпохи Возрождения. Он не только политик, но и администратор, не только полководец, но и военный инженер очень высокой квалификации, увлекающийся естественными науками — как дилетант, как коллекционер, как просветитель. Он поддерживал искусства. Он не любил свободное время сидеть без дела. В Летнем саду в молодом Петербурге находится место и для токарной, где Петр работает вместе с «царевым токарем» — Андреем Нартовым.

Нартов начал обучаться токарному делу с 12 лет в Навигацкой школе в Москве. Эта школа — первое техническое учебное заведение в России. В 1712 г. Петр, заметив способности юноши, личным указом перевел его в придворную токарню, расположенную в доме на Петербургской стороне, в Летнем саду, неподалеку от Летнего дворца. В 1714 г. Нартов определен в лабораторию к механическому искусству механиком, получил чин прапорщика и жалование 300 рублей в год.

В 1718 г. Нартов, отправленный для окончания обучения в «ыностранный европейские государства»[9] посетил Лондон и Париж, где прослушал лекции по математике и астрономии и изучал медальное искусство.

В 1720 г., после кратковременного пребывания при дворе прусского короля, он вернулся в Петербург и возглавил царскую токарню. В мастерской установил новые токарные машины, привезенные из-за границы и начал обучение молодежи токарному делу. Как позже писал сам Нартов: «…будучи при Дворе Его Величества по-прежнему при своей механической должности безотлучно, за что соизволил усмотреть прозорливыми очами блаженные и вечно достойные памяти государь император Петр Великий…»

Нартов изобрел множество оригинальных станков, предложил новые способы отливки пушек, создал скорострельную батарею из 44 трехфунтовых мортирок и оптический прицел. В 1724 г. Нартов представил Петру проект Академии художеств.

Наравне с Нартовым и его учениками в токарне часто работал Петр I, о котором Нартов оставил пространные воспоминания под названием «Достопамятные повествования и речи Петра I». Нартов моложе Петра на 20 лет, поэтому по-настоящему дружеских отношений между ними быть не могло. Но понимая, что личность, слова и поступки непокорного русского царя вызывают и будут вызывать еще долгое время жгучий интерес, начал записывать все, о чем слышал, и главное — сцены, которым сам стал свидетелем.

Вот что он вспоминает:

А.К. Нартов

«В беседах Его Величество бывал весел, разговорчив, обходителен в простоте, без церемонии и вычуров и любил около себя иметь веселых, но умных людей; досадчиков в беседе не терпел и в наказание тому, кто кого оскорбил словом, давал пить покала по три вина или ковш с вином, называемый Орел, чтоб лишнего не врал и не обижал; словом, он и гости его забавлялись ра́вно; неприметно было в нем того, что он был самодержавный государь, но казался быть простым гражданином и приятелем. <…>

Обыкновенно вставал Его Величество утром часу в пятом, с полчаса прохаживался по комнате; потом Макаров читал ему дела; после, позавтракав, выезжал в шесть часов в одноколке или верхом к работам или на строения, оттуда в сенат или в адмиралтейство. В хорошую погоду хаживал пешком. Обедал в час по полудни. В десять часов пил одну чарку водки и заедал кренделем; после того, спустя полчаса, ложился почивать часа на два; в четыре часа после обеда отправлял паки разные дела; по окончании оных тачивал; потом либо выезжал к кому в гости, или дома с ближними веселился… Голландские газеты читывал после обеда, на который делывал свои примечания и надобное означал в них карандашом, а иное — в записной книжке, имея при себе готовальню с потребными инструментами математическими и хирургическими. Допуск по делам пред государя был [в] особый кабинет подле токарной или в самую токарную. Обыкновенно допускаемы были: с доклада — канцлер граф Головкин, генерал-прокурор граф Ягушинской, генерал-фельдцейхмейстер граф Брюс, вице-канцлер барон Шафиров, тайный советник Остерман, граф Толстой, сенатор князь Долгорукий, князь Меншиков, генерал-полицмейстер Девиер, флотские флагманы, корабельные и прочие мастера; без доклада — князь-цесарь Ромодановский, фельдмаршал граф Шереметев, которых провожал до дверей кабинета своего… Даже сама императрица Екатерина Алексеевна обсылалась наперед, может ли видеть государя, для того, чтоб не помешать супругу своему в упражнениях. В сих-то комнатах производились все государственные тайности; в них оказываемо было монаршее милосердие и скрытое хозяйское наказание, которое никогда не обнаруживалось и вечному забвению предаваемо было. Я часто видал, как государь за вины знатных чинов людей здесь дубиною подчивал, как они после сего с веселым видом в другие комнаты выходили и со стороны государевой, чтоб посторонние сего не приметили, в тот же день к столу удостоиваны были. Но все такое исправление чинилось не как от императора подданному, а как от отца сыну: в один день наказан и пожалован. Сколь монарх был вспыльчив, столько и снисходителен; да иначе и быть ему почти не можно было по тем досадам, которые против добра, устрояемого им, чинились. При всем том был великодушен и прощал вины великие неоднократно, если раскаяние принесено ему чистосердечное».

А еще Нартов собирал афоризмы, остроумные высказывания Петра. Например: «Государь, точа человеческую Фигуру в токарной махине и будучи весел, что работа удачно идет, спросил механика своего Нартова: “Каково точу я?” И когда Нартов отвечал: “Хорошо”, то сказал Его Величество: “Таково-то, Андрей, кости точу я долотом изрядно, а не могу обточить дубиною упрямцов”».

Или просто мелочи, показывавшие, однако, как близок был автор к царю: «Некогда князь Меншиков, пришед к дверям токарной комнаты Его Величества, требовал, чтоб ею туда впустили, но, увидя в том препятствие, начал шуметь. На сей шум вышел к нему Нартов и, удержав силою туда войти хотевшего князя Меншикова, объявлял ему, что без особого приказа от государя никого впускать не велено, и потом двери тотчас запер. Такой неприятный отказ сего честолюбивого, тщеславного и гордого вельможу столь рассердил, что он в запальчивости, оборотясь, с великим сердцем сказал: “Добро, Нартов, помни это”. О сем происшествии и угрозах донесено было тогда же императору, который в то время точил паникадило в соборную церковь Святых Апостолов Петра и Павла, яко благоговейный дар, посвящаемый им Богу в благодарение за полученное им облегчение от марциальных вод, — на что Его Величество, рассмеявшись, произнес такую речь: “Где ж скрыться от ищущих и толкущих?” Потом, взглянув взором уверительным, сказал: “Кто дерзнет против мастера моего? Посмотрю. Невежество художеств и наук не терпит, но я наглость решу; подай, Андрей, чернила и бумагу!” Государь тотчас написал на токарном станке следующее и, отдав Нартову, промолвил: “Вот тебе оборона; прибей сие к дверям и на угрозы Меншикова не смотри”: кому не приказано, или кто не позван, да не входит сюда не токмо посторонний, но ниже служитель дома сего, дабы хотя сие место хозяин покойное имел. Сей собственною Петра Великого рукою писанный указ, данный мне, Нартову, находится у меня поныне соблюденным. После сего не являлись более докучатели, и тишина была около того места толь велия, что монарх, видя себя спокойным и забавляясь тем, механику своему говорил: “Теперь, Андрей, по почте ходящих сюда не слышно знать, грома колес наших боятся”, то есть обращения или движения колес махинных; но в самом деле мнил Его Величество чрез сие о прибитой к двери бумаге».

Или такую: «Когда Нартов просил Его Величество окрестить сына его новорожденного, тогда отвечал ему: “Добро!» И оборотясь к государыне, с усмешкою сказал: “Смотри, Катенька, как мой токарь и дома точит хорошо”. Окрестя, пожаловал он ему триста рублей да золотую медаль: подарок при крещении весьма редкий, ибо Петр Великий на деньги был не члив и свободнее давал деревни; тогда обещал государь ему деревню, однако за скоро приключившеюся болезнию и кончиною сего не воспоследовало». Разумеется, Нартов не был лишен тщеславия.

После смерти Петра токарню перевели в ведение Академии наук, а Нартова назначили советником Академии и управляющим механической экспедицией при ней. Умер Андрей Константинович в 1756 г. «Достопамятные повествования» изданы сыном Нартова Андреем Андреевичем. Нартов-младший также оказался человеком замечательным: он был ученым-естествоиспытателем, писателем, почетным членом Академии наук, основателем Вольного экономического общества, президентом Берг-коллегии и Российской академии, одним из основоположников лесоводства в России. Переводил на русский язык Лессинга, «Историю» Геродота, «Минералогию» И.Г. Лемана, «Металлургию» Д. Скополи и т. д.

Юная Наталья Алексеевна, младшая сестра Петра, долго жила в Преображенском. Совсем одиноко ей стало, когда в 1694 г. умерла Наталья Кирилловна, а в 1697 г. Петр уехал с посольством за границу.

В 1698 г. у Натальи появился приемный сын, вернувшись на родину, Петр заставил Евдокию Лопухину принять постриг, а образование и воспитание малолетнего царевича поручил сестре.

Двумя годами раньше умер «старший царь» Иван Алексеевич, и его вдова Прасковья Федоровна вместе с тремя выжившими дочерьми — Анной, Екатериной и Прасковьей, соответственно, четырех, трех и двух лет от роду, поступили под опеку Петра, им отвели Измайловский дворец. Вдовая царица была, вероятно, хорошим психологом и дипломатом — она быстро сдружилась с молодым царем и его сестрой. Кроме того, в посредстве браков своих дядей, а также родного и двоюродных братьев, Прасковья состояла в родстве с Трубецкими, Прозоровскими, Стрешневыми, Куракиными, Долгорукими, поэтому обладала определенным политическим влиянием.

Петру не слишком нравился традиционный русский уклад Измайлова, где собиралось множество богомольцев, гадалок, странников и странниц, выдающих себя за «святых людей». Петр звал эти сборища «госпиталь уродов, ханжей и пустосвятов», тем не менее он никогда не заставлял Прасковью перенять европейские манеры, и, по свидетельству современников, «советы и просьбы ее никогда не презирал». В 1702 г. Петр праздновал в Измайлове победу над шведами, царица Прасковья принимала у себя не только Петра и его сподвижников, но и иностранных дипломатов с женами.

Царевна Наталья

Пока Петр сражался за балтийские земли и строил Санкт-Петербург, Наталья задумала новый проект. Вероятно, в детстве она не раз слышала от матери о необыкновенном развлечении, которым тешил ее царь-батюшка. И царская сестра решила организовать свой театр. Петр поддержал ее, приказав передать Наталье «комедиальное и танцевальное платье», а также декорации и тексты пьес, привезенные несколькими годами раньше немецкими театрами в Москву. Актерами стали приближенные и слуги. В репертуар вошли инсценировки житий святых и пьесы на сюжет переводных романов. Посмотреть спектакли приезжали обитатели Измайлова.

В 1705 г. размеренную жизнь подмосковных затворниц нарушило событие, наверняка породившее много сплетен и кривотолков. Датский посланник Юст Юль, путешествовавший в это время со Двором Петра, так описывает случившееся: «Я ездил в Измайлово — двор в 3-х верстах от Москвы, где живет царица, вдова царя Ивана Алексеевича, со своими тремя дочерьми царевнами. Поехал я к ним на поклон. При этом случае царевны рассказали мне следующее. Вечером, незадолго перед своим отъездом, царь позвал их, царицу и сестру свою Наталью Алексеевну в один дом в Преображенскую слободу. Там он взял за руку и поставил перед ними свою любовницу Екатерину Алексеевну. На будущее время, сказал царь, они должны считать ее законной его женой и русской царицей. Так как сейчас, ввиду безотлагательной необходимости ехать в армию, он обвенчаться с ней не может, то увозит ее с собой, чтобы совершить это при случае, в более свободное время. При этом царь дал понять, что если он умрет прежде, чем успеет на ней жениться, то все же после смерти они должны будут смотреть на нее как на законную его супругу».

Решив превратить свою Катеринушку («Катеринушка, друг мой сердешнинькой!» — так он обращался к ней в письмах) из «метрессы» в законную жену, Петр поручил ее заботам Натальи Алексеевны, чтобы та обучила девушку русскому языку и обычаям страны. В доме Натальи Алексеевны Екатерину крестили в православие.

В 1706 г. Петр издал указ, согласно которому знатным московским людям надлежало переселиться в новую столицу. И одними из первых этот указ исполнили члены его собственной семьи. 22 марта 1708 г. отправился в путь целый караван колымаг, повозок и подвод. Кроме царевны Натальи Алексеевны и царицы Прасковьи с дочерьми, ехали царица Марфа Матвеевна, вдова царя Федора, единокровные сестры Петра — царевны Марья и Феодосия, князь Федор Юрьевич Ромодановский, Иван Иванович Бутурлин и многие именитые сановники.

Путешествовали в каретах, которые представляли собой крытый кузов, подвешенный на ремнях или цепях, прикрепленных к высоким подставкам, которые покоились на передней и задней осях четырехколесного основания. В каждую карету впрягалось несколько лошадей — от двух, у простых путешественников, до двенадцати — у особ царской крови. Кучер сидел верхом, на одной из лошадей. В таких экипажах удобно путешествовать по хорошим дорогам, но по бездорожью езда была очень тряской.

Кроме того, лошадей часто приходилось кормить и менять, также и люди нуждались в пище и отдыхе. Поэтому «караван» двигался медленно.

По суше путешественницы добрались до Шлиссельбурга — бывшей Шведской крепости Нотебург, где их ожидал Петр.

«Государь не токмо что сам страстную охоту к водяному плаванию имел, но желал также приучить и фамилию свою, — пишет Андрей Нартов. — Сего ради в 1708 году прибывших из Москвы в Шлиссельбург цариц и царевен встретил на буерах, на которых оттуда в новую свою столицу и приплыл. И когда адмирал Апраксин, верстах в четырех от Петербурга, на яхте с пушечною пальбою их принял, Петр Великий в присутствии их ему говорил: “Я приучаю семейство мое к воде, чтоб не боялись впредь моря и чтоб понравилось им положение Петербурга, который окружен водами. Кто хочет жить со мною, тот должен часто бывать на море”.

Его Величество подлинно сие чинил и многократно в Петергоф, Кронштадт и Кроншлот с царскою фамилиею по морю езжал, для чего и приказал для них сделать короткие бостроки (безрукавки. — Е. П.), юбки и шляпы по голландскому манеру. Прибывшие из Москвы и в вышепоказанном плавании находившиеся были: царица Прасковья Феодоровна, супруга царя Иоанна Алексеевича, и дщери его — царевны Екатерина, Анна и Прасковья Ивановны, царевны же Наталья, Мария и Феодосия Алексеевны».

Вероятно, царицы и царевны впервые оказались в морском плавании, впрочем, оно протекало благополучно. А вот новая столица, уже прозванная «парадизом», встретила их неласково.

Маленький домик Петра I на Петербургской стороне, разумеется, не мог вместить царственных особ вместе со всей их свитой. Поэтому их поместили в доме губернатора. Цариц и царевен встречали праздничным салютом, потом начался пир.

Далеко за полночь утомленные гостьи уснули. В десятом часу утра их разбудил крик: «Пожар, пожар!». Вероятно, кто-то из пьяных гуляк, засидевшихся вчера за столом ненароком поджег дом. Все люди спаслись; но бо́льшая половина верхнего жилья сгорела со многими вещами и пожитками. Стало ясно, что нужно обзаводиться собственным хозяйством.

Петр I отдал распоряжения о строительстве домов и повез семейство знакомиться с окрестностями города. Первым делом съездили в Кронштадт, полюбовались на строящиеся форты и верфи, затем выехали в Нарву, осмотрев по пути Копорье и Ямбург. В Нарве отпраздновали День ангела государя молебнами, пушечным салютом, фейерверками и снова торжественным обедом. Затем государь поехал далее, навстречу Полтавской битве, а женщины вернулись в Петербург.

Прасковья с дочерьми поселилась на Петербургской стороне, где в то время располагалась гавань, в которой теснились сотни кораблей из Ладоги, Новгорода и других городов с товарами и съестными припасами. Ее дворец деревянный, или мазанковый, как большинство домов в Петербурге, ближайшими соседями оказались князь А.Д. Меншиков, канцлер Г.И. Головкин, вице-канцлер Остерман, барон Шафиров. Рядом находился первый Гостиный Двор, сгоревший в 1710 г.

Позже семейству вдовой царицы выделили загородное имение, названное в честь ее покойного супруга Ивановским. От него получила название и речка Ивановка, прежде называвшаяся Хабой (Haapajoki — Осиновка).

Наталья Алексеевна тоже поселилась на берегу Невы, в Литейной части по соседству с Кикиными палатами, где тогда располагалась Кунсткамера (ее дворец стоял на том месте, где ныне проходит Шпалерная ул.).

На участке Натальи Алексеевны по ее приказу построили еще и отдельное здание богадельни. Это первая богадельня в Петербурге и одновременно первый «воспитательный дом», сюда приносили всех подкидышей, или «зазорных детей», как их тогда называли. Также царевне пожаловали мызу Хотчино (современная Гатчина).

Переехав в Петербург, Наталья Алексеевна «взялась за старое» и устроила «комедийную хоромину» для всех «прилично одетых людей», т. е. дворянской публики. Петербургский театр тоже был любительским, пьесы для него писала сама царевна. Ее перу принадлежат «Комедия о святой Екатерине», «Хрисанф и Дария», «Цезарь Оттон», «Святая Евдокия», а также драма «Действие о Петре Златые Ключи».

Однако Наталья прожила в Петербурге недолго. Болезнь унесла ее в 1716 г. После смерти царевны более 200 томов из ее личной библиотеки (очень значительное собрание по меркам того времени) поступили в царское книгохранилище, а театральную часть отослали в Санкт-Петербургскую типографию.

Петербург в петровское время — город-порт, город-верфь, став столицей, он превратился в город официальных торжеств — в честь очередной победы в Северной войне, в честь спуска на воду очередного корабля, в честь приема иностранных послов. Но натура Петра слишком живая и неуемная, чтобы остаться в рамках придворного церемониала. Он истинный сын своего времени — неистовый в гневе, жестокий, жадный до развлечений, которые показались бы дикими и грубыми его утонченным потомкам.

Как все московские бояре, Петр глубоко религиозный человек, и вера с детства впиталась ему в плоть и кровь, что, как мы знаем уже, не помешало ему использовать церковную церемонию для решительной атаки на царевну Софью, атаки, которая немало способствовала его победе. Вероятно, его в этот момент совершенно не мучила мысль, что он поступает не по-братски и не по-христиански, затевая междоусобицу фактически на пороге церкви. Вероятно, полагал, что восстанавливая свои права на трон, он вершит божью волю.

Также вполне естественным и христианским поступком стало для него отвергать «папистскую ересь» и насмехаться над ней. И делал он это, как и всё в своей жизни — с размахом, создав «Всешутейший, всепьянейший и сумасброднейший собор». Это произошло где-то в промежутке между 1688 и 1690 гг., то ли в последний год правления царевны Софьи, то ли после ее свержения, в первый год совместного правления молодых царей. Во главе собора стоял выбираемый «князь-папа». У «князя-папы» на голове красовалась епископская митра из жести с изображением бога вина Бахуса, а в руках — шкатулка в форме священной книги, внутри которой лежали склянки с водкой. Вместо панагии «князь-папа» носил на цепочке флягу. Верховный шутовской титул за время существования собора получили трое приближенных Петра: Матвей Нарышкин, Никита Зотов и Петр Бутурлин.

В собраниях принимал участие и «князь-кесарь», который облачался в царские одежды. Эта роль принадлежала Федору Ромодановскому, а позже — его сыну. Сам же Петр I скромно звался диаконом, протодиаконом или архиереем. Он целовал руку «князю-папе» и называл его правителем.

Борис Куракин рассказывает: «Теперь надобно сего не забыть и описать коим образом потешной был патриарх учинен, и митрополиты, и другие чины духовные из придворных знатных персон, которые кругом Его Величества были, более ко уничтожению оных чинов, а именно: был названной Матвей Филимонович Нарышкин окольничей, муж глупой, старой и пьяной, которой назван был патриархом; а архиереями названы были от разных провинций из бояр некоторые и протчие другие чины и дьяконы из спальников. <…> И во время дня Вербнаго воскресения также процессия после обеда отправлялась на потешном дворе. Оной патриарх шутошной был возим на верблюде в сад набережной к погребу фряжскому.

И там, довольно напившись, разъезжались по домам.

Также и постановление тем патриархам шутошным и архиереям бывало в городе помянутом Плешпурхе[10], где была сложена вся церемония в терминах таких, о которых запотребно находим не распространять, но кратко скажем к пьянству, и к блуду, и всяким дебошам.

Оной-же патриарх с Рождества Христова и во всю зиму до масляницы продолжал славление по всем знатным дворам на Москве, и в слободе, и у знатных купцов с воспением обыкновенным церковным, в которых домех приуготовливали столы полные с кушанием, и где прилучится обедали все, а в других ужиновали, а во оных токмо пивали. И продолжалось каждой день до полуночи и разъезжались всегда веселы».

Все это действо не было чем-то из ряда вон выходящим, буйные гуляния перед Рождеством и на Масленицу, с ряжеными и непристойными шутками — старая традиция, как в России, так и в Европе, традиция, которую Церковь много раз пыталась запретить, но всегда безуспешно. О ряженых на Руси упоминают с XII в., и поскольку упоминают в официальных документах, то всегда осуждают. Но, видимо, в людях с древнейших времен осталась потребность в особенные сакральные моменты погружаться «в вывернутый наизнанку» мир предков, природных духов и мертвецов, где все наоборот. Погружаться именно затем, чтобы потом обновленными вернуться в реальность. Ряженые меняли свой облик — становились на ходули, обматывали соломой руки и ноги, чтобы они казались толстыми и кривыми, подкладывали горбы под вывернутую наизнанку шубу, на костюм навешивали колокольчики, старые веники, лапти и др. Чтобы придать себе устрашающий вид, ряженые приделывали длинные клыки из репы, надевали на голову тыкву с вырезанными глазницами и прикрепленной внутри свечой, закутывались в белое полотно и т. д. Чтобы выглядеть чудно́ мужчины переодевались в женскую одежду, а женщины — в мужскую, при этом нередко на ноги надевали непарную обувь, на голову корзину или что-нибудь из посуды. На Русском Севере популярный персонаж святочных игр на посиделках — ряженый «покойником»: его одевали в белое, натирали лицо мукой, в рот вставляли торчащие зубы, вырезанные из брюквы, клали на скамейку, оплакивали, заставляли девок целовать лежащего. На таких гуляниях можно увидеть рядом людей, «представлявших» козу, коня, медведя, тура, аиста и журавля, чертей, ведьм, карикатурных нищих, солдат, цыган, евреев, немцев, арапов и тут же — святых Николая, Андрея, Варвару и ангелов. «Всешутейшия собор» вполне укладывался в эту традицию. Правда, порой было очень сложно понять, смеется ли Петр над папистами, или глумится над Церковью вообще.

Известный русский историк Василий Ключевский писал: «Эти официальные празднества были тяжелы, утомительны. Но еще хуже были увеселения, тоже штатные и непристойные до цинизма. Трудно сказать, что было причиной этого, потребность ли в грязном рассеянии после черной работы или непривычка обдумывать свои поступки. Петр старался облечь свой разгул с сотрудниками в канцелярские формы, сделать его постоянным учреждением. Так возникла коллегия пьянства, или “сумасброднейший, всешутейший и всепьянейший собор”. Он состоял под председательством набольшего шута, носившего титул князя-папы, или всешумнейшего и всешутейшего патриарха московского, кокуйского и всея Яузы. При нем был конклав 12 кардиналов, отъявленных пьяниц и обжор, с огромным штатом таких же епископов, архимандритов и других духовных чинов, носивших прозвища, которые никогда, ни при каком цензурном уставе не появятся в печати. Петр носил в этом соборе сан протодьякона и сам сочинил для него устав…

<…> Первейшей заповедью ордена было напиваться каждодневно и не ложиться спать трезвыми. У собора, целью которого было славить Бахуса питием непомерным, был свой порядок пьянодействия, “служения Бахусу и честнаго обхождения с крепкими напитками”, свои облачения, молитвословия и песнопения, были даже всешутейшие матери-архиерейши и игуменьи. Как в Древней церкви спрашивали крещаемого: “Веруеши ли?”. Так в этом соборе новопринимаемому члену давали вопрос: “Пиеши ли?”. Трезвых грешников отлучали от всех кабаков в государстве; инако мудрствующих еретиков-пьяноборцев предавали анафеме. Одним словом, это была неприличнейшая пародия церковной иерархии и церковного богослужения, казавшаяся набожным людям пагубой души, как бы вероотступлением, противление коему — путь к венцу мученическому. Бывало, на святках компания человек в 200 в Москве или Петербурге на нескольких десятках саней на всю ночь до утра пустится по городу “славить”; во главе процессии шутовской патриарх в своем облачении, с жезлом и в жестяной митре; за ним сломя голову скачут сани, битком набитые его сослужителями, с песнями и свистом. Хозяева домов, удостоенных посещением этих славельщиков, обязаны были угощать их и платить за славление; пили при этом страшно, замечает современный наблюдатель.

<…> Раз на масленице в 1699 г. после одного пышного придворного обеда царь устроил служение Бахусу; патриарх, князь-папа Никита Зотов, знакомый уже нам бывший учитель царя, пил и благословлял преклонявших перед ним колена гостей, осеняя их сложенными накрест двумя чубуками, подобно тому как делают архиереи дикирием и трикирием; потом с посохом в руке “владыка” пустился в пляс. Один только из присутствовавших на обеде, да и то иноземный посол, не вынес зрелища этой одури и ушел от православных шутов. <…> Петр играл не в одну церковную иерархию или в церковный обряд. Предметом шутки он делал и собственную власть, величая князя Ф. Ю. Ромодановского королем, государем, “вашим пресветлым царским величеством”, а себя “всегдашним рабом и холопом Piter’om” или просто по-русски Петрушкой Алексеевым. Очевидно, здесь больше настроения, чем тенденции. Игривость досталась Петру по наследству от отца, который тоже любил пошутить, хотя и остерегался быть шутом. У Петра и его компании было больше позыва к дурачеству, чем дурацкого творчества. Они хватали формы шутовства откуда ни попало, не щадя ни преданий старины, ни народного чувства, ни собственного достоинства, как дети в играх пародируют слова, отношения, даже гримасы взрослых, вовсе не думая их осуждать…

<…> Можно не дивиться крайней беззаботности о последствиях, о впечатлении от оргий. Хотя Петр жаловался, что ему приходится иметь дело не с одним бородачом, как его отцу, а с тысячами, но с этой стороны можно было ждать больше неприятностей, чем опасностей. К большинству тогдашней иерархии был приложим укор, обращенный противниками нововведений на последнего патриарха Адриана, что он живет из куска, спать бы ему да есть, бережет мантии для клобука белого, затем и не обличает. Серьезнее был ропот в народе, среди которого уже бродила молва о царе-антихристе; но и с этой стороны надеялись на охранительную силу кнута и застенка, а об общественной стыдливости в тогдашних правящих сферах имели очень слабое помышление. Да и народные нравы, если не оправдывают, то частью объясняют эти непристойные забавы.

Кому неизвестна русская привычка в веселую минуту пошутить над церковными предметами, украсить праздное балагурство священным изречением? Известно также отношение народной легенды к духовенству и церковному обряду. В этом повинно само духовенство: строго требуя наружного исполнения церковного порядка, пастыри не умели внушить должного к нему уважения, потому что сами недостаточно его уважали. И Петр был не свободен от этой церковно-народной слабости: он был человек набожный, скорбел о невежестве русского духовенства, о расстройстве Церкви, чтил и знал церковный обряд, вовсе не для шутки любил в праздники становиться на клиросе в ряды своих певчих и пел своим сильным голосом — и, однако же, включил в программу празднования Ништадтского мира в 1721 году непристойнейшую свадьбу князя-папы, старика Бутурлина, со старухой, вдовой его предшественника Никиты Зотова, приказав обвенчать их в присутствии Двора при торжественно-шутовской обстановке в Троицком соборе. Какую политическую цель можно найти в этой непристойности, как и в ящике с водкой, формат которого напоминал пьяной коллегии евангелие? Здесь не тонкий или лукавый противоцерковный расчет политиков, а просто грубое чувство властных гуляк, вскрывавшее общий факт, глубокий упадок церковного авторитета. При господстве монашества, унизившем более духовенство, дело церковно-пастырского воспитания нравственного чувства в народе превратилось в полицию совести».

М.Ф. Нарышкин

На свадьбе «князя-папы» присутствовал и сам Бахус, его изображал царский шут Семен Яковлевич Тургенев. Возможно, он же сыграл роль Нептуна на маскараде, который состоялся в следующем, 1722 г., в честь еще одного празднования Ништадтского мира, на этот раз в Москве. Сани, полные ряженых соратников Петра, с грохотом и криками катались по городу, «Нептун» в короне и с трезубцем гарцевал впереди позолоченной кареты. Выворачивание социальных норм наизнанку, превращение царя в шута, а шута — в морского царя или в греческого бога — именно это происходит на карнавалах. «Серьезные» торжества и «низовая» комическая стихия причудливо перемешивались по воле Петра, и если это кого-то и смущало, то мало кто осмеливался высказать это вслух.

Давайте же ближе присмотримся к тем, кто вместе с Петром веселился на «всешутейшем и всепьянейшем соборе».

* * *

Матвей Филимонович Нарышкин, родственник царицы Натальи Кирилловны. В 1674–1676 гг. — воевода в Великом Устюге, с 1678 г. — дворянин московский, с 1686 г. — стольник, с 1688 г. — окольничий, с 1690 г. — боярин. Ни государственного ума, ни каких-то замечательных способностей за Матвеем Филимоновичем не водилось.

О нем отзывались как о человеке очень глупом, но исправном пьянице, который с честью носил шутовской сан «патриарха» «Всепьянейшего собора всешутейшего князь-папы» и прозвище Милак. Скончался Матвей Филимонович в 1692 г.

Никита Зотов, совсем иной «князь-папа». Один из первых учителей юного Петра, позже в качестве дьяка участвовал в переговорах с крымским ханом Мурад-Гиреем и в заключении Бахчисарайского мира (1680 г.), в Азовских походах, но не как воин, а как «ближний советник и ближней канцелярии генерал-президент». И по отзыву самого Петра: «…был в непрестанных трудах письменных распрашиванием многих языков и иными делами».

Н. Зотов

Много лет служил главой Печатного приказа (1701–1717 гг.), ближайшим советником и генерал-президентом Ближней канцелярии. В 1702–1703 гг. наблюдал за укреплением Шлиссельбурга и возведением одного из бастионов (так называемый «Зотов бастион») Петропавловской крепости в Санкт-Петербурге. Позже возведенный в графское достоинство, в 1711 г. назначен государственным фискалом, взяв на себя «сие дело, чтобы никто от службы не ухоронился и прочего худа не чинил». О нем отзывались как о человеке с недостаточным образованием, не слишком широкого кругозора, однако честном, дельном и расторопном. Петр знал, что всегда может на него положиться, и не однажды награждал его за усердие.

Петр Иванович Бутурлин происходил из знатнейшего боярского рода. Его дед, Василий Васильевич Бутурлин, был дипломатом при царе Алексее Михайловиче. Сам Бутурлин начинал службу стольником при юном Петре. Служба эта требовала от него самых разных качеств, ставила перед нелегким выбором. Так, 24 июня 1718 г. Бутурлин в числе других подписал смертный приговор царевичу Алексею Петровичу.

Но более всего Бутурлин стал известен как «князь-папа» благодаря шутовской свадьбе со вдовой Зотова 10 сентября 1721 г., она стала частью торжественного праздника в честь Ништадтского мира. Ее описывает юнкер Фридрих-Вильгельм Берхгольц, бывший в то время в Петербурге в свите герцога Гольштейн-Готторпского — жениха старшей дочери Петра и Екатерины — Анны Петровны. Описывает с подробностями, которые могут показаться даже излишними: «10-го начался большой маскарад, который должен был продолжаться целую неделю, и в этот же день праздновалась свадьба князя-папы со вдовою его предместника, которая целый год не соглашалась выходить за него, но теперь должна была повиноваться воле царя. Было приказано, чтобы сегодня, по сигнальному выстрелу из пушки, все маски собрались по ту сторону реки на площади, которая вся была устлана досками, положенными на бревна, потому что место там очень болотисто и не вымощено. Площадь эта находится перед Сенатом и церковью Св. Троицы, имея с одной стороны здания художеств, с другой — крепость, с третьей — здания всех коллегий, а с четвертой — Неву. Посредине ее стоит упомянутая церковь Св. Троицы, а перед Сенатом возвышается большая деревянная пирамида, воздвигнутая в память отнятия у шведов, в 1714 году, четырех фрегатов, в котором царь сам участвовал, за что и был произведен князем-кесарем в вице-адмиралы. <…> В этот день в крепости не только подняли большой праздничный флаг (из желтой материи, с изображением черного двуглавого орла), но и палили, в знак торжества, из пушек, как и на галерах, стоявших по реке. Между тем все маски, в плащах, съехались на сборное место, и пока особо назначенные маршалы разделяли и расставляли их по группам в том порядке, в каком они должны были следовать друг за другом, Их Величества, его высочество и знатнейшие из вельмож находились у обедни в Троицкой церкви, где совершилось и бракосочетание князя-папы, которого венчали в полном его костюме. Когда же, по окончании этой церемонии, Их Величества со всеми прочими вышли из церкви, сам царь, как было условлено наперед, ударил в барабан (Его Величество представлял корабельного барабанщика и уж, конечно, не жалел старой телячьей кожи инструмента, будучи мастером своего дела и начав, как известно, военную службу с этой должности); все маски разом сбросили плащи, и площадь запестрела разнообразнейшими костюмами. <…> Царь, одетый, как сказано, голландским матросом или французским крестьянином и в то же время корабельным барабанщиком, имел через плечо черную бархатную, обшитую серебром перевязь, на которой висел барабан, и исполнял свое дело превосходно. Перед ним шли три трубача, одетые арабами, с белыми повязками на головах, в белых фартуках и в костюмах, обложенных серебряным галуном, а возле него три другие барабанщика, именно генерал-лейтенант Бутурлин, генерал-майор Чернышев и гвардии майор Мамонов, из которых оба первые были одеты как Его Величество. За ними следовал князь-кесарь в костюме древних царей, т. е. в бархатной мантии, подбитой горностаем, в золотой короне и со скипетром в руке, окруженный толпою слуг в старинной русской одежде. Царица, заключавшая со всеми дамами процессию, была одета голландскою или фризскою крестьянкой — в душегрейке и юбке из черного бархата, обложенных красной тафтой, в простом чепце из голландского полотна, и держала под рукою небольшую корзинку. Этот костюм ей очень шел. Перед нею шли ее гобоисты и три камер-юнкера, а по обеим сторонам 8 арабов в индейской одежде из черного бархата и с большими цветами на головах. За государыней следовали две девицы Нарышкины, одетые точно так, как она, а за ними все дамы, именно сперва придворные, также в крестьянских платьях, но не из бархата, а из белого полотна и тафты, красиво обшитых красными, зелеными и желтыми лентами, потом остальные, переодетые пастушками, нимфами, негритянками, монахинями, арлекинами, скарамушами… <…> За группой царицы, как за царем, шла княгиня-кесарша Ромодановская в костюме древних цариц, т. е. в длинной красной бархатной мантии, отороченной золотом, и в короне из драгоценных камней и жемчуга. <…> Его королевское высочество, наш герцог, был со своей группой в костюме французских виноградарей, в шелковых фуфайках и панталонах разных цветов, красиво обложенных лентами. Шляпы у них были обтянуты тафтой и обвиты вокруг тульи лозами с виноградными кистями из воска. Его высочество, в костюме розового цвета, шел один впереди, отличаясь от своей группы тем, что имел под тафтяной фуфайкой короткий парчовый камзол, входивший в панталоны, и что вместо шнурков и лент платье его было обшито серебряным галуном. Кроме того, он держал в руке виноградный серп. За ним шла его свита в три ряда, по три человека в каждом, именно первый ряд в зеленых костюмах, второй — в желтых, третий — в голубых. Ленты на тафтяных фуфайках были у них также разноцветные, но нашиты у всех одинаково, шляпы же одного цвета. Группу эту заключал г. фон Альфельд в костюме темно-красного цвета, обшитом, как и у герцога, галуном, но очень узким. Первый ряд составляли тайный советник Клауссенгейм, Бонде и Ранцау, второй — тайный советник Бассевич, Штенфлихт и Сальдерн, третий — тайный советник Геспен, Лорх и Штамке. Мы, прочие, были на этот раз только зрителями, потому что свита герцога не могла быть больше. Группа его высочества была одной из лучших. Маски, следовавшие за нею, отличались красивыми и самыми разнообразными костюмами. Одни были одеты как гамбургские бургомистры в их полном наряде из черного бархата (между ними находился и князь Меншиков); другие, именно гвардейские офицеры, как римские воины, в размалеванных латах, в шлемах и с цветами на головах; третьи как турки, индейцы, испанцы… некоторые, как государственные министры, в шелковых мантиях и больших париках, или как венецианские nobili (дворяне); наконец, многие были наряжены жидами (здешние купцы), корабельщиками, рудокопами и другими ремесленниками. Самыми странными были князь-папа, из рода Бутурлиных, и коллегия кардиналов в их полном наряде. Все они величайшие и развратнейшие пьяницы, но между ними есть некоторые из хороших фамилий. Коллегия эта и глава ее, так называемый князь-папа, имеют свой особый устав и должны всякий день напиваться допьяна пивом, водкой и вином. Как скоро один из ее членов умирает, на место его тотчас, со многими церемониями, избирается другой отчаянный пьяница. Поводом к учреждению ее царем был, говорят, слишком распространившийся между его подданными, особенно между знатными лицами, порок пьянства, который он хотел осмеять, и вместе с тем предостеречь последних от позора. <…> Но другие думают, что царь насмехается над папою и его кардиналами, тем более что он, как рассказывают, не щадит и своего духовенства, приказывая ежегодно перед постом исполнять одну смешную церемонию: в прежние времена в Москве всякий год в Вербное воскресенье бывала особенная процессия, в которой патриарх ехал верхом, а царь вел лошадь его за поводья через весь город. Вместо всего этого бывает теперь совершенно другая церемония: в тот же день князь-папа с своими кардиналами ездит по всему городу и делает визиты верхом на волах или ослах, или в санях, в которые запрягают свиней, медведей или козлов. Я думаю скорее, что Его Величество имел в виду первую причину. Конечно, он может иметь тут еще и другую, скрытую цель, потому что как государь мудрый всячески заботится о благе своего народа и всеми мерами старается искоренять в нем старые грубые предрассудки».

Берхгольц описывает как маски во главе с Бахусом, с царем и царицей отправились пировать в специально построенную для этого залу, как потом молодоженов увели в брачный покой: «Брачная комната находилась в упомянутой широкой и большой деревянной пирамиде, стоящей перед домом Сената. Внутри ее нарочно осветили свечами, а ложе молодых обложили хмелем и обставили кругом бочками, наполненными вином, пивом и водкой. В постели новобрачные, в присутствии царя, должны были еще раз пить водку из сосудов, имевших форму partium genitalium[11] (для мужа — женского, для жены — мужского), притом довольно больших. Затем их оставили одних; но в пирамиде были дыры, в которые можно было видеть, что делали молодые в своем опьянении». Не забывает упомянуть, что «вечером все дома в городе были иллюминованы, и царь приказал, чтоб это продолжалось во все время маскарада».

Рассказывает и о том, как на следующий день перевозили новобрачных обратно через Неву, в дом Бутурлина на чудо-плоте: «Машина, на которой переехали через реку князь-папа и кардиналы, была особенного, странного изобретения. Сделан был плот из пустых, но хорошо закупоренных бочек, связанных по две вместе. Все они, в известном расстоянии одни от других, составляли шесть пар. Сверху на каждой паре больших бочек были прикреплены посредине еще бочки поменьше или ушаты, на которых сидели верхом кардиналы, крепко привязанные, чтоб не могли упасть в воду. В этом виде они плыли один за другим, как гуси. Перед ними ехал большой пивной котел с широким дощатым бортом снаружи, поставленный также на пустые бочки, чтоб лучше держался на воде, и привязанный канатами и веревками к задним бочкам, на которых сидели кардиналы. В этом-то котле, наполненном крепким пивом, плавал князь-папа в большой деревянной чаше, как в лодке, так что видна была почти одна только его голова. И он, и кардиналы дрожали от страха, хотя совершенно напрасно, потому что приняты были все меры для их безопасности. Впереди всей машины красовалось большое вырезанное из дерева морское чудовище, и на нем сидел верхом являвшийся на маскараде Нептун с своим трезубцем, которым он повертывал иногда князя-папу в его котле. Сзади на борту котла, на особой бочке, сидел Бахус и беспрестанно черпал пиво, в котором плавал папа, немало сердившийся на обоих своих соседей. Все эти бочки, большие и малые, влеклись несколькими лодками, причем кардиналы производили страшный шум коровьими рогами, в которые должны были постоянно трубить. Когда князь-папа хотел выйти из своего котла на берег, несколько человек, нарочно подосланных царем, как бы желая помочь ему, окунули его совсем с чашею в пиво, за что он страшно рассердился и немилосердно бранил царя, которому не оставлял ни на грош совести, очень хорошо поняв, что был выкупан в пиве по его приказанию. После того все маски отправились в Почтовый дом, где пили и пировали до позднего вечера».

Это подробнейшее описание продиктовано желанием запечатлеть зрелище, которое никогда не повторится. Интересно, что оно не вызывает у скромного лютеранина никакого протеста. Возможно, ему по душе глумление над римским Папой. А может он чувствует потребность окунуться в карнавальный разгул, чтобы хотя бы ненадолго отстраниться от совсем не веселой и не карнавальной придворной жизни. Видимо, чтобы вершить в обычное рабочее время жестокие, но нужные, невиданные еще в России, дела, людям нужно было карнавальное забвение, в котором вывернутый наизнанку мир представлялся смешным, а не страшным.

Умер П.И. Бутурлин 22 августа (2 сентября) 1723 г. и похоронен 28 августа на кладбище при церкви Св. Сампсония Странноприимца.

Анастасия Петровна Голицына. Входили в «Собор» и женщины. Об одной из них — Анне Еремеевне Пашковой, тетке денщика Петра и супруге двух «князь-пап» упоминает Берхгольц. Другой была «князь-игуменья» Дарья Гавриловна Ржевская, жена стольника Ивана Ивановича Ржевского.

А.П. Голицына

После нее «князь-игуменьей» стала Анастасия Голицына, которая по рождению принадлежала к семье князей Прозоровских, ее отец в завещании царя Алексея Михайловича был определен в воспитатели «старшего царя» — малолетнего царя Ивана. По материнской линии Анастасия Петровна — внучка известного окольничего Федора Ртищева, любимца царя Алексея Михайловича. В противостоянии с царевной Софьей ее отец поддержал Петра и тем обеспечил дочери приязнь и покровительство молодого царя. В письмах к Петру она называла его «батюшкой», а он ее — «дочерью» (обычные обращения к царю бояр и дворян ближнего круга), но иногда и «дочкой-бочкой» (возможно, намекая на ее любовь к хмельным напиткам). 12 апреля 1684 г. Настасья стала супругой князя Ивана Алексеевича Голицына.

На свадьбе Петра I и Екатерины, состоявшейся в 1712 г., княгиня Голицына удостоена чести сидеть за столом невесты. В 1717 г. получила титул «князь-игуменьи». Веселая, болтливая «дочка-бочка» прекрасно вписалась во «Всешутейший собор». Но скоро счастье ей изменило, всего через год Настасья оказалась под следствием по делу царевича Алексея, приговорена к битью батогами, но в 1722 г. ее вернули ко Двору. В 1724 г. во время коронации Екатерины назначена статс-дамой. В 1725 г. породнилась с императорской семьей, женив своего старшего сына Федора на кузине Петра — Марии Львовне Нарышкиной. После смерти Екатерины покинула Двор, жила в Москве, скончалась 10 марта 1729 г. и похоронена в московском Богоявленском монастыре. Судьба Настасьи прекрасно показывает, несколько переменчивое счастье людей, входивших в ближний круг Петра.

Федор Юрьевич Ромодановский, еще один «князь-папа» — «князь-кесарь», чье имя, в обычные дни внушало страх. Не даром Петр, уехав в Европу с Великим посольством, послал из Курляндии своему «князь-кесарю» в подарок… машину для отрубания голов, некий прообраз гильотины, который сам Петр называл «мамурою». Ромодановский отвечал: «Писал Ты, господине, ко мне в своем письме, чтоб к тебе отписать, которая от тебя прислана мамура ко мне Московским людем недобрым в подарки, и тою мамурою учинен опыт над крестьянином Покровского села, что прежь сего бывало Рупцово, отсечена голова за то, что он зарезал посацкого человека; пытан трожды и в том винился, что зарезал с умыслу. Другова человека своего, Сидорку серебряника, который был в Московском разбое с Ваською Зверевым, тою ж мамурою указ учинен. А еще многие такие ж той мамуре подлежат, только еще указ не учинен, и к сей почте к ведомости не поспело. Буду о том к тебе впредь писать К. Ф. Р.».

Жестокость Ромодановского легендарна. Историк XIX в. Дмитрий Николаевич Бантыш-Каменский писал о нем: «Князь Федор Юрьевич Ромодановский был человек нрава жестокого, не знал, как милуют. Вид его, взор, голос вселял в других ужас. Воров Ромодановский вешал за ребра». Но насколько эта жестокость казалась аномальной его современникам?

Ф.Ю. Ромодановский

Федор Юрьевич начинал службу еще при царе Алексее, также он принадлежал к старинному боярскому роду, входившему в «Бархатную книгу», состоял в родстве с Рюриковичами. Отец Федора Юрьевича — Юрий Иванович пользовался неограниченным доверием Царя Алексея Михайловича и был его любимцем и другом. Когда в 1672 г. праздновалось рождение Петра Алексеевича, то в числе десяти дворян, приглашенных к «родинному столу», в Грановитой палате оказался и Федор Юрьевич, ему пожаловали звание стольника, в 1678 г. — первый воевода, храбро воевал с турками, где зарекомендовал себя хорошим командиром.

О доверии к Ромодановскому юного Петра лучше всего говорит тот факт, что именно ему молодой царь доверил охрану царевны Софьи после подавления стрелецкого бунта. А о том, что Петр относился к Ромодановскому дружески, свидетельствует его обращение в письмазх: «Siir, Min Her Kenich, Ваше Пресветлейшество, Ваше Величество…» А подписывал их Петр так: «Засим отдаюсь в покров щедрот Ваших, всегдашний раб пресветлейшего Вашего Величества бомбардир Piter», «Его Пресветлейшества, генералиссимуса князя Федора Юрьевича бомбардир», «under Knech Piter», «Aldach Iv Knecht», «холоп Ваш Kaptein Piter».

Разумеется, шутки подобного рода Петр мог позволить себе лишь с тем, кто не злоупотребит его доверием. И действительно — Ромодановский в ответных письмах никогда не позволял себе лишнего, писал исключительно по делу, и лишь изредка отвечал шуткой на шутку, заканчивая письмо словами: «Последней пьяной Фетка Чемоданов, воспоминая Вас за пипкою, челом бьет», или делая, выговор «капитану Питеру» за то, что тот поздравил его с праздником Пасхи заодно с другими. Петр немедленно отвечал: «Изволишь писать про вину мою, что я ваши государские лица вместе написал с иными, и в том прошу прощения, потому что корабельщики, наши братья, в чинах неискусны».

Петр присвоил Ромодановскому звание адмирала, тот и здесь показал себя человеком «зело смелый к войне, а паче к водяному пути» — именно так отозвался о нем царь.

Ромодановский входил в Московский совет, которому Петр поручил управление страной в 1697 г., уезжая с Великим посольством в европейское турне, также он назначается Наместником в Москве.

Федору Юрьевичу довелось усмирять стрелецкий бунт. В письмах из Амстердама Петр упрекал Ромодановского в излишней мягкости, писал ему: «Зело радуемся; только зело мне печально и досадно на тебя, для чего ты сего дела в розыск не вступил — Бог тебя судит!.. Я не знаю, откуда на вас такой страх бабий. Мало ль живет, что почты пропадают? А ce в ту пору была и половодь. Неколи ничего делать с такою трусостью! — Но тут же оговаривался: — Пожалуй, не осердись: воистинно от болезни сердца писал».

Петр, отказавшись от поездки в Венецию, спешил в Москву, а Ромодановский по его приказу начал «розыск», т. е. дознание и казни. Автор статьи, посвященной Ромодановскому в «Русском биографическом словаре» Половцова, А. Петров пишет: «Князь Федор Юрьевич превосходил других свирепостью розыска в такой же степени, как и был вообще суровее прочих: в изыскании истины он был упрям и строг даже до бесчеловечия. Во время казней Ромодановский собственноручно одним и тем же лезвием отсек 4 стрельцам головы».

Вскоре Ромодановский становится главой Преображенского приказа, ведавшего вначале делами, как политическими, так и полицейскими, но позже сосредоточившимся на разыскании крамолы. Указом 1702 г. Петр повелевал присылать на дознание Ромодановскому всех людей, желавших донести о «Государевом слове и деле».

Преображенский приказ, изначально созданный как канцелярия государя для управления Преображенским и Семеновским полками, получил гораздо более широкие полномочия. С 1697 г. его чиновники получили исключительное право следствия и суда по политическим преступлениям. Позже, в 1718 г., в Петербурге организована Тайная канцелярия, стоявшая выше всех государственных учреждений, кроме Императорского кабинета и Сената.

Петр верил Ромодановскому безоговорочно и прощал ему приверженность к старым московским боярским обычаям, от которых Федор Юрьевич не спешил отказаться, хотя и подтрунивал над ними, в свою очередь, угождая нраву Петра. Так известно, что в 1702 г., на еще одной шутовской свадьбе, на этот раз — шута Шанского, Ромодановский был одет московским царем и исполнял свою роль с подобающей важностью.

Умер князь Федор Юрьевич Ромодановский в преклонном возрасте, 17 сентября 1717 г., место его погребения неизвестно.

Яков Федорович Долгорукий — совсем иного склада, еще один из «пестунов» Петра, знавших его с детства.

И был от буйного стрельца Пред ним отличен Долгорукий…

Долгорукие, или Долгоруковы, — фамилия древняя и славная. Долгорукие состояли в родстве с Романовыми, их семейство занимало почетное место в Бархатной книге — родословной книге наиболее знатных боярских и дворянских фамилий царской России, которая велась с 1687 г.

Долгорукий родился в 1639 г. и старше Петра более чем на 30 лет. Свою службу Яков Федорович начал при царе Алексее Михайловиче. На свадьбе царя Алексея Михайловича с Натальей Кирилловной Нарышкиной в числе поезжан в 1672 г. пожалован стряпчим, а через три года назначен комнатным стольником при Петре I.

Далее служил воеводой под Казанью, а после смерти Федора Михайловича во время восстания стрельцов остался верным Петру. В 1687 г. князья Долгорукий и Мышецкий отправлены советом при царевне Софье послами во Францию и Испанию искать союзников в планируемой войне с Турцией. Миссия оказалась нелегкой, и поведение князя в ней как нельзя лучше показывает, за что ценил его позже Петр.

Я.Ф. Долгорукий

Вот что рассказывает М.В. Имшенецкая, автор статьи о Долгоруком в «Русском биографическом словаре» Половцова: «После первых переговоров с министром иностранных дел французский король велел сказать послам, что он понял, в чем дело, дальнейшие переговоры считает излишними и ответную грамоту пришлет им. Но Долгоруков объявил, что он, посол царский, не примет ответной грамоты иначе, как из рук короля, так как все государи отдают всегда ответную грамоту послам сами. Поведение Долгорукова вызвало сильный гнев Людовика, и он обещал учинить послам великое бесчестье и указал их отпустить назад до французского рубежа. Долгоруков на это заявил, что не только королевский гнев, но и сама смерть не может их принудить взять грамоту у себя на дворе. Отказались послы принять и королевские подарки, хотя им грозили, в случае нежелания взять подарки добровольно, по повелению короля положить их им в возы силою. Долгоруков стоял на своем: “королевский гнев страшен нам по вине”, говорил он: “А без вины вовсе не страшен, должны мы прежде всего взирать на повеление государей своих”. И французы уступили. Послам не удалось склонить Людовика вступить в союз против турок, они добились только обещания короля не мешать союзниками. При отпуске послов снова возникло затруднение: в грамоте царям было пропущено — “Великим Государям”. Послы требовали, чтобы грамота была переписана. Им отказали; тогда послы не взяли грамоты и не хотели брать даров королевских. Мастера церемоний говорили, что королевскому величеству ни от кого таких досадительств не было, как от Долгорукова. В Испании послы встретили почетный прием, и король Испании очень хорошо отзывался о благоразумном поведении Долгорукова».

Из Франции князь привез юному Петру подарок — астролябию и другие геодезические инструменты, но объяснить, как с ней надо обращаться, не мог, из-за чего к царевичу и пригласили в Измайлово Франца Тиммермана. Как позже писал сам Петр: «Тиммерман, увидев, сказал те же слова, что князь говорил о них, и что он употреблять их умеет, к чему я гораздо пристал с охотою учиться геометрии и фортификации».

Вступив на престол, Петр назначил Долгорукова возглавлять Московский судный приказ. Князь участвовал в Азовских походах, в Нарвской битве, где попал в плен вместе с еще девятью русскими генералами, содержался в скверных условиях в Ревеле, потом в Стокгольме. Пленных держали впроголодь, постоянно оскорбляли, с каждым новым успехом русской армии жизнь их становилась все тяжелее. Наконец их повезли для обмена в Финляндию, и по дороге Долгорукому удалось бежать. Вот как он сам описывает свое спасение: «Всемилосердный Бог, предстательством Богоматери, дал нам, узникам, благой случай и бесстрашное дерзновение, что мы могли капитана и солдат, которые нас провожали, пометать в корабли под палубу и ружье их отнять, и, подняв якорь, июня 3 дня, пошли в свой путь и ехали тем морем 120 миль и, не доехав до Стокгольма 10 миль, поворотили на остров Дого. И шкипер, и штырман знали пути до Стокгольма, а от Стокгольма через Балтийское море ничего не знали и никогда там не бывали и карт морских с собою не имели, и то море переехали мы без всякого ведения, управляемые древним бедственно плавающим кормщиком великим отцем Николаем, и на который остров намерились — на самое то место оный кормщик нас управил».

Вернувшись на родину, Я.Ф. Долгорукий тут же получил новое назначение — он становится главой Военного комиссариатства, а в 1712 г. вскоре занял среди сенаторов первое место, в 1719 г. назначен президентом Ревизион-коллегии.

Вот одна из историй о князе-правдорубе, которую пересказывает Татищев в своей «Истории Российской», а за ним Владимир Ключевский в «Курсе русской истории»: «Дело было в 1717 г., когда блеснула надежда на скорое окончание тяжкой войны. Сидя за столом на пиру со многими знатными людьми, Петр разговорился о своем отце, об его делах в Польше, о затруднениях, какие наделал ему патриарх Никон. Мусин-Пушкин принялся выхвалять сына и унижать отца, говоря, что царь Алексей сам мало что делал, а больше Морозов с другими великими министрами; все дело в министрах: каковы министры у государя, таковы и его дела. Государя раздосадовали эти речи; он встал из-за стола и сказал Мусину-Пушкину: “В твоем порицании дел моего отца и в похвале моим больше брани на меня, чем я могу стерпеть”. Потом, подошедши к князю Я.Ф. Долгорукому, не боявшемуся спорить с царем в Сенате, и, став за его стулом, говорил ему: “Вот ты больше всех меня бранишь и так больно досаждаешь мне своими спорами, что я часто едва не теряю терпения; а как рассужу, то и увижу, что ты искренно меня и государство любишь и правду говоришь, за что я внутренне тебе благодарен; а теперь я спрошу тебя, как ты думаешь о делах отца моего и моих, и уверен, что ты нелицемерно скажешь мне правду”. Долгорукий отвечал: “Изволь, государь, присесть, а я подумаю”. Петр сел подле него, а тот по привычке стал разглаживать свои длинные усы. Все на него смотрели и ждали, что он скажет. Помолчав немного, князь говорил так: “На вопрос твой нельзя ответить коротко, потому что у тебя с отцом дела разные: в одном ты больше заслуживаешь хвалы и благодарности, в другом — твой отец.

Три главные дела у царей: первое — внутренняя расправа и правосудие; это ваше главное дело. Для этого у отца твоего было больше досуга, а у тебя еще и времени подумать о том не было, и потому в этом отец твой больше тебя сделал. Но когда ты займешься этим, может быть, и больше отцова сделаешь. Да и пора уж тебе о том подумать. Другое дело — военное. Этим делом отец твой много хвалы заслужил и великую пользу государству принес, устройством регулярных войск тебе путь показал; но после него неразумные люди все его начинания расстроили, так что ты почти все вновь начинал и в лучшее состояние привел. Однако, хоть и много я о том думал, но еще не знаю, кому из вас в этом деле предпочтение отдать: конец войны прямо нам это покажет. Третье дело — устройство флота, внешние союзы, отношения к иностранным государствам. В этом ты гораздо больше пользы государству принес и себе чести заслужил, нежели твой отец, с чем, надеюсь, и сам согласишься. А что говорят, якобы каковы министры у государей, таковы и дела их, так я думаю о том совсем напротив, что умные государи умеют и умных советников выбирать и верность их наблюдать. Потому у мудрого государя не может быть глупых министров, ибо он может о достоинстве каждого рассудить и правые советы отличить”. Петр выслушал все терпеливо и, расцеловав Долгорукого, сказал: “Благий рабе верный! В мале был ecи мне верен, над многими тя поставлю”. Меншикову и другим сие весьма было прискорбно, — так заканчивает свой рассказ Татищев, — и они всеми мерами усиливались озлобить его государю, но ничего не успели».

Яков Федорович умер летом 1720 г. и, по преданию, похоронен на Васильевском острове в Петербурге, в ограде собора Св. Андрея Первозванного.

Однако ближайшим другом Петра оставался Александр Данилович Меншиков. Он умел ценить эту дружбу и держался за нее обеими руками. Именно он причина той интриги, что окончательно вытеснила из сердца Петра Анну Монс — креатуру Лефорта, а возвела на трон Марту Скавронскую — креатуру Меншикова. И желай закрепить свои позиции, начал судебное преследование Анны. История эта превосходно рисует как характер и «методы политической борьбы» Меншикова, так и вообще нравы, царившие при Дворе Петра.

А.Д. Меншиков

Еще в апреле 1703 г., переправляясь через Неву по пути в Шлиссельбург, утонул саксонский посланник Фридрих фон Кёнигсегг. В его вещах нашли любовные письма от Анны и ее медальон. Эти письма, по всей видимости, написаны за пять лет до того, когда Петр на полгода уехал в Великое посольство.

Разгневанный Петр посадил Анну, ее сестру и мать под домашний арест, приказав Ромодановскому следить за ней. Против Анны и ее родных возбудили уголовное дело, их обвиняли в получении взяток на большие суммы. Всего в деле фигурировало более 30 человек.

Лишь через три года царь «дал позволение Монше и ея сестре Балкше в кирху ездить». Но в то же время Анну обвиняли еще и в ворожбе, направленной на возвращение к ней государя.

И тут появился «рыцарь в сияющих доспехах» — прусский посланник Георг-Иоганн фон Кейзерлинг, выходец из старинного вестфальского рода, уже не молод, и, по отзывам современников, не красив. «Царев токарь», Андрей Нартов, в своих записках патетически восклицает: «Представьте себе: не сумасшествие ли это? Предпочесть двадцатисемилетнему разумом одаренному и видному государю чужестранца, ни тем, ни другим не блистающего!»

Но как бы ни было, а поведение Кейзерлинга по отношению к Анне нельзя назвать иначе, как рыцарским. В 1707 г., когда Двор и дипломаты находились в Люблине, в главной квартире русской армии, ожидавшей Карла XII, Кейзерлинг писал оттуда своему государю: «Ваше королевское величество соблаговолит припомнить то, что почти всюду рассказывали в искаженном виде обо мне и некоей девице Монс, из Москвы — говорят, что она любовница царя. Эта девица Монс, ее мать и сестра, лишенные почти всего, что имели, содержатся уже четыре года под постоянным арестом, а ее трем братьям преграждена всякая возможность поступить на царскую службу, а также им запрещен выезд из государства. Я, по несчастию, хотя невинным образом, вовлеченный в их роковую судьбу, считал себя обязанным, столько же из сострадания, сколько по чувству чести, заступиться за них, и потому, заручившись сперва согласием Шафирова и князя Меншикова, я взял с собою одного из братьев, представил его царю и Меншикову, и был ими благосклонно принят».

Далее он описывает, как ходатайствовал перед царем за Монсов, но тот «лукавым образом предупрежденный князем Меншиковым, отвечал сам, что он воспитывал девицу Монс для себя, с искренним намерением жениться на ней, но так как она мною прельщена и развращена, то он ни о ней, ни о ее родственниках ничего ни слышать, ни знать не хочет».

Тут Меншиков принялся ругать Анну, назвав ее публичной женщиной и сказав, что сам не раз с ней «развлекался». Кейзерлинг начал ему возражать. Тогда Меншиков и Петр «напали с самыми жесткими словами и вытолкнули меня не только из комнаты, но даже вниз по лестнице, через всю площадь. Я принужден был вернуться домой на кляче моего лакея, — свою карету я уступил перед обедом посланнику датского короля, рассчитывая вернуться в его экипаже, который еще не приезжал».

Столь жестокое обращение с послом Пруссии вызвало дипломатический скандал. Растерянные дипломаты писали своим королям: «Один Бог может постичь существование такого народа, где не уважается ни величие коронованных лиц, ни международное право и где с иностранными сановниками обращаются как с своими рабами».

Кейзерлинг вызвал Меншикова на дуэль. В конце концов, чтобы как-то погасить скандал, виновными объявили гвардейцев, стоявших в тот день в карауле и якобы спустивших Кейзерлинга с лестницы, приговорили к казни, но посол не захотел быть причиной смерти подневольных людей. Вот еще отрывок из его письма прусскому королю: «…вчера, в 10-ть ч. утра, целый эскадрон лейб-гвардейцев провел этих двух преступников, в оковах и цепях, мимо здешнего дворца вашего королевского величества, по главнейшим улицам предместий и города, до большой площади Краковского предместья перед так называемым Казимирским дворцом, где имеют свое помещение его царское величество и князь Меншиков. Приговор был уже почти исполнен: русский поп уже дал преступникам свое наставление к принятию смерти, уже благословил их распятием, уже даны были им свечи в руки, глаза были повязаны и уже командир, майор Иоанн Котлер, скомандовал к прикладу, как тут находившийся уже секретарь вашего королевского величества, Лельгеффель, объявил помилование, привезенное генерал-адъютантом князя Меншикова, фон-Брукенталем, и обнародованное, впоследствии от высочайшего имени вашего королевского величества, и снова весь эскадрон привел преступников ко мне, во дворец вашего королевского величества, куда прибыли в то же время королевский датский посланник Грунд и разные другие офицеры, приглашенные мною в обеду; тут виновные, на дворцовой площади, пали ниц и со смирением благодарили за милостиво дарованную им вашим королевским величеством жизнь. Потом, по моему требованию, они были освобождены от цепей и, по обычаю, угощены мною водкой, которую выпили во здравие вашего королевского величества и его царского величества, командующие же офицеры приглашены были мною к обеду. Я всеподданнейше остаюсь в уповании на высочайшее благоволение вашего королевского величества по поводу полученного мною, вследствие высочайшего вашего желания, такого блестящего удовлетворения и совершенного прекращения недоразумений и неприятностей, происшедших единственно от излишней выпивки, в чем погрешили в тот день даже сами лейб-гвардейцы».

Расследование по поводу взяток и колдовства велось в общей сложности четыре года и прекращено в 1707 г., а еще три года спустя Кейзерлинг получил разрешение на брак с Анной Монс. Свадьба состоялась 18 июня 1711 г. в Немецкой слободе.

Но через полгода Кейзерлинг скончался по дороге в Берлин. Анне предстояла еще одна судебная тяжба — со старшим братом покойного — ландмаршалом Прусского двора. Они оспаривали друг у друга права за курляндское имение Георга-Иоганна и драгоценности Анны (в их числе был и «алмазный портрет» Петра I). В марте 1714 г. тяжба завершилась в пользу Анны. Она уже снова обручилась, на этот раз с пленным капитаном шведской армии, проживавшим в Немецкой слободе, Карлом фон Миллером. Но выйти за него замуж она так и не успела, 15 августа 1714 г. Анна скончалась от чахотки, похоронена на евангелическо-лютеранском кладбище. Судьба ее сына и дочери (от брака с Кейзерлингом) неизвестна.

А что же Меншиков? Благополучно «переступив» через Анну Монс, он продолжал свой путь в свите Петра, становясь с каждым днем все богаче.

Став губернатором Петербурга, Меншиков активно принялся «делать себе биографию», выводя свой род из литовского дворянства, что литовские дворяне охотно подтверждали, надо думать, за немалую мзду. Но никаких конкретных свидетельств о том, какими землями владел род Меншиковых, какие имена носили его литовские предки, не сохранилось, что позволяет историкам уверенно говорить о подлоге.

Но как гласит итальянская пословица: «Дьявол делает кастрюльки без крышек», что означает — «тайное всегда становиться явным». В архивах не сохранилось ни одного документа, написанного рукой светлейшего князя. Все донесения, реляции, деловые письма, записки, адресованные Петру, письма жене — создано руками его секретарей. Даже в свое изгнание в Березовск Меншиков взял с собой нескольких писцов, ранее служивших ему. Сам он эти бумаги только подписывал, и именно благодаря этим подписям и закрепилось написание его фамилии без мягкого знака. Дарья Михайловна, супруга Меншикова, образованная дворянка, бывшая фрейлина любимой сестры Петра Натальи, как правило, писала свою новую фамилию с мягким знаком. По-видимому, Меншиков так до конца жизни и остался неграмотным.

Почему же Петр всегда привечал, любил и прощал этого наглого полуграмотного, низкородного проходимца? Мы уже знаем, что в его кругу было немало людей, гораздо более высокого положения, полностью разделявших взгляды царя и преданных ему.

Между тем, на других царь Петр мог гневаться, мог отстранять их от себя, Меншикову же он прощал все. Андрей Нартов рассказывает такую историю: «Когда о корыстолюбивых преступлениях князя Меншикова представляемо было Его Величеству докладом, домогаясь всячески при таком удобном случае привесть его в совершенную немилость и несчастие, то сказал государь: “Вина немалая, да прежние заслуги более”. Правда, вина была уголовная, однако государь наказал его только денежным взысканием, а в токарной тайно при мне одном выколотил его дубиной и потом сказал: “Теперь в последний раз дубина, ей, впредь, Александр, берегись!”».

О каких заслугах идет речь? Историки, пишущие о Меншикове, с удивлением отмечают его уникальное качество: он всегда исполнял поручения, возложенные на него царем, какими бы сложными они ни были, он прирожденный организатор. Для него не существовало «допустимых» и «недопустимых» приемов: все приемы хороши, если вели к цели. Петр же работал наперегонки со временем, он постоянно боялся, что не успеет. Сознание того, что, что он может поручить что-то Меншикову и спокойно забыть об этом, и это в любом случае будет выполнено, вероятно, сильно поддерживало царя.

Мы видим, что в «ближний круг» Петра входили самые разные люди: от родовитых бояр и дворян, до сметливого и изворотливого бывшего пирожника. Да и само петровское государство напоминало чудо-машину, собранную гениальным самоучкой — тяжеловесная и неуклюжая, с торчащими со всех сторон рычагами, она с грохотом и скрипом, но тем не менее весьма резво катилась по ухабистой дороге, безжалостно давя всех, кто встал у нее на пути, или просто не успел увернуться. Однако ухабов, рытвин и колдобин на ее пути было немало. И временами казалось, что машина вот-вот опрокинется. В такие минуты руководителю государства как никогда была нужна поддержка друзей.

Меншиков навсегда связал свою судьбу с судьбой Петра и Екатерины, но оставшись без руководителя, он попытался сам управлять государственной колесницей, и был выброшен с нее при резком повороте, но об этом — в следующей главе.

Вернемся ненадолго к пьесе Екатерины. Она может послужить для нас путеводителем через весь XVIII в., рассказывая, с какими проблемами приходилось сталкиваться царям династии Романовых. Прочитаем еще один отрывок пьесы:

«Императрица Екатерина I: Поэтому Елизавета всегда была моей любимицей.

Императрица Анна: Вот это мы не раз заметили. Не она ли подписывалась вашим именем внизу приказов, которые диктовал ей князь Меншиков и которые вы никогда не читали оттого, что не знали ни А, ни Б из азбуки.

Императрица Екатерина I: Моя дорогая племянница, речь не шла ни об А, ни о Б; надо было царствовать. Из вашего собственного опыта вы знаете, что каждый царствует как может; однако же надо, чтобы это было не так трудно. К тому же мне сказали, что всякая порода и всякий возраст любят в это вмешиваться; я даже слышала, как говорят о сапоге Калигулы[12], который некогда занял свое место в Риме, почти как я свое в Петербурге. Вспомни еще слово личного советника моего зятя герцога Гольштейна, который говорил, что монарху нет необходимости вмешиваться в управления своими государствами, что в таком случае государство само управляет собой. Он добавлял: но тогда оно управляет собой плохо. Касательно последнего пункта (перед этим зачеркнуто «однако». — Е. П.) я не разделяю его мнения; достаточно роскошно одетая, в кресле с подлокотниками и под балдахином, я соответствовала своему месту и всегда была супругой монарха, которого в одинаковой степени боялись и уважали, потерю которого я ежедневно оплакиваю.

Императрица Анна: Да, моя милая тетушка, в конце самых шумных трапез вам часто случалось растрогаться.

Императрица Елизавета (в сторону): Вот злой язык.

Императрица Анна. (Петру II): При вашем восшествии на трон вы нашли хранилища мебели и погреба переполненными или все было опустошено?

Петр II: Что касается мебели, вы правы, мне осталось не так много; малое количество, благодаря графу Меншикову и моим тетушкам, все поделившим между собой, не беря меня в расчет. Моя меблировка была настолько скудной, что на мое обручение, чтобы осветить бальную залу, не придумали ничего, как выстроить вдоль стен гренадеров с факелами в руках.

Анна I: Судя по посуде, мой дед должен был быть хорошо меблирован. Я сужу по ответу, который он дал взятому им на службу французскому повару; тот спросил, из скольких блюд будет стол царя Алексея; ему ответили, что стол будет из ста золотых блюд и вторая перемена блюд будет сервирована двумя сотнями серебряных блюд. Петр I все велел пустить на монеты. Но поговорим о другом. Ваше попустительство зашло слишком далеко. Вы позволили взять вашу мебель; вы дважды женились вопреки своей склонности; вы каждый день ездили на охоту скрепя сердце; не затем ли вы умерли таким молодым, чтобы посторониться ради нас?

Петр II: Я был молодым и сговорчивым; любой, кто заполучал мою привязанность, делал из меня почти все, что хотел. Мы с моим фаворитом (князь И. Долгоруков; много лет спустя Анна велела его обезглавить. — Е. П.) вместе жили в полном согласии. Мне было 15 лет, а ему 19».

Что подразумевала Екатерина?

После смерти Петра с наследованием престола сложилась ситуация, отчасти похожая на ту, которая случилась после смерти отца Петра — Алексея Михайловича. Сына, которого можно бы без споров и промедления венчать на царство, не было. Царевича Алексея, сына Евдокии Лопухиной, казнили по приказанию отца (точнее, он умер во время дознания, вероятно, не вынеся пыток). У Петра и Марты-Екатерины остались две взрослых дочери и существовали сомнения в законности их рождения. Прямым наследником Петра по мужской линии — его внук, носивший имя деда — Петр Алексеевич. К тому же он потомок двух законных и освященных церковью браков — Петра и Евдокии Лопухиной, а затем — царевича Алексея и принцессы Софии Шарлотты Брауншвейг-Вольфенбюттельской, недаром в пьесе Екатерины портрет юного Петра говорит:

«Петр II: Впрочем, эти споры меня не касаются; я получил наследство от деда и бабушки, от них у меня такая внешность».

Но ему на момент смерти Петра I всего 10 лет.

Сумятицу в вопрос о наследовании внес сам Петр, 5 (16) февраля 1722 г. император издал новый указ о престолонаследии. В нем Петр, не доверяя сыну, «понеже всем ведомо есть, какою авессаломскою[13] злостию надмен был сын наш Алексей, и что не раскаянием его оное намерение, но милостию божиею ко всему нашему отечеству пресеклось», и ссылаясь на еще один пример из Ветхого Завета, когда «Исакова жена состаревшемуся ее мужу, меньшому сыну наследство исходатайствовала, и что еще удивительнее, что и Божие благословение тому следовало»; и на примеры из русской истории, когда Иван Грозный «поистинне великий не словом, но делом; ибо оный, рассыпанное разделением детей Владимировых наше отечество собрал и утвердил… перво мимо сыновей отдал внуку, а потом отставил внука уже венчанного, и отдал сыну его наследство», устанавливал новое, доселе невиданное правило. Теперь «сие было всегда в воле Правительствующего Государя, кому оной хочет, тому и определить наследство».

Когда Петр I умер, так и не выразив официально свою волю, на престол мог претендовать кто угодно. Этим не замедлил воспользоваться Меншиков и поспешил закрепить трон за Екатериной, короновав ее как императрицу Екатерину I. И начал готовить к этой перемене императорский двор прямо на похоронах Петра.

Над гробом императора еще один из его соратников — архиепископ Псковско-Великолукский и Нарвский, один из первых русских поэтов, Феофан Прокопович произносит речь, в которой он (а в его лице Православная церковь) говорит: «Наипаче же в своем в вечная отечествии, не оставил нас сирых. Како бо весьма осиротелых нас наречем, когда державное его наследие видим, прямого по нем помощника в жизни его, и подобонравного владетеля по смерти его, тебе, милостивейшая и самодержавнейшая государыня наша, великая героиня, и монархиня, и матерь всероссийская! Мир весь свидетель есть, что женская плоть не мешает тебе быти подобной Петру Великому. Владетельское благоразумие и матернее благоутробие твое и природою тебе от Бога данное кому неизвестно? А когда обое то утвердилося в тебе и совершилося, не просто сожитием толикого монарха, но и сообществом мудрости, и трудов, и разноличных бедствий его, в которых чрез многая лета, аки злато в горниле искушенную, за малое судил он имети тебе ложа своего сообщницу, но и короны, и державы, и престола своего наследницу сотворил. Как нам не надеятися, что сделанная от нега утвердиши, недоделанная совершиши, и все в добром состояния удержиши. Токмо о душе мужественная, потщися одолети нестерпимую сию болезнь твою, аще и усугубилася она в тебе отъятием любезнейшей дщери[14], и аки жестокая рана новым уязвлением без меры разъярилася. И якова ты от всех видима была в присутствии подвизающегося Петра, во всех, его трудех и бедствиях неотступная бывши сообщница, понудися такова же быти и в прегорьком сем лишении.

Вы же, благороднейшее сословие, всякого чина и сана, верностию и повиновением утешайте государыню и матерь вашу, утешайте и самих себе, несумненным дознанием Пет рова духа в монархине вашей видяще, яко не весь Петр отшел от нас».

Он освящает авторитетом Церкви нечто не слыханное, невообразимое. История Франции знает целую плеяду великих королев-регентш, которые правили до совершеннолетия своих сыновей, например Екатерина Медичи, в Англии несколько королев, унаследовавших власть от своих отцов, или добившихся ее в войне за престол (королева Матильда, королева Анна, Елизавета Английская). Россияне смогли бы вспомнить разве что язычницу княгиню Ольгу, мать Ивана Грозного Елену Глинскую, бывшую регентшей при сыне пять лет и скоропостижно скончавшуюся (многие подозревали, что ее отравили) и царевну Софью. Теперь же на престол возводят женщину, чье происхождение более чем сомнительно, причем провозглашают ее не регентшей, а императрицей.

И посмотрите, как Прокопович обосновывает такое решение:

1) Екатерина была не просто женой, но помощницей Петра во всех его делах и начинаниях. 2) Петр сам короновал ее императорской короной.

3) Она способна продолжить все начинания Петра.

Екатерина Алексеевна не вошла в историю, как прославленная правительница. Но слова Феофана Прокоповича «женская плоть не мешает тебе быти подобной Петру Великому» можно смело поставить эпиграфом ко всему XVIII в. в русской истории.

Правление императрицы Екатерины I ни долгое, ни славное. Бо́льшую часть его она провела, пьянствуя с Настасьей Голицыной. То, что при жизни Петра было лишь кратким и редким развлечением, стало после его смерти потребностью. По-видимому, Екатерина искренне и глубоко привязана к своему «старику», и с готовностью сошла за ним в могилу, но она приняла участие в торжественном открытии Петербургской Академии наук, и тем хотя бы отчасти оправдала ожидания, возложенные на нее Феофаном Прокоповичем.

Другой верный сторонник и помощник несчастной императрицы — А.Д. Меншиков. Перед смертью Екатерина написала в завещании: «Цесаревнам и администрации вменяется в обязанность стараться о сочетании браком великого князя с княжною Меншиковою». Светлейший уже видел свою дочь Марию следующей императрицею, и думал, что будущее его и семьи обеспечено. На самом деле никто не мог предсказать капризов истории.

Мать Петра II умерла сразу же после его рождения, отец — три года спустя. Дедушка не рассматривал его как наследника, т. к. еще жив его сын от Екатерины I, младенец, которого родители ласково звали «Шишечкой»[15], но тому не суждено прожить долго. Подрастая, Петр, как и его дед, развлекался, играя с ружьями, пушечками и корабликами — возможно, его воспитатели хотели сделать приятное его деду, и заставить того обратить внимание на внука, но не преуспели в этом. Кстати, воспитатели эти по большей части люди случайные: дядькой назначили некого Маврина, бывшего при Дворе пажом, позже носившего звание камер-юнкера, а учителем — венгра Зейкина.

После смерти Екатерины размолвок при Дворе не возникло, и Петра короновали при единодушном согласии всех приближенных, и не мудрено — мальчик, законный сын венчанных родителей. На заседании Верховного тайного совета (учрежденный орган управления при Екатерине), юный царь произнес речь, в которой обещал стать добрым государем: «Богу угодно было призвать меня на престол в юных летах.

Моею первою заботою будет приобресть славу доброго государя. Хочу управлять богобоязненно и справедливо. Желаю оказывать покровительство бедным, облегчать всех страждущих, выслушивать невинно преследуемых, когда они станут прибегать ко мне, и, по примеру римского императора Веспасиана, никого не отпускать от себя с печальным лицом».

Петр II

Страной правит Верховный тайный совет, возглавляемый Меншиковым, которому юный царь пожаловал звание генералиссимуса. Кроме Александра Даниловича в Совет входят: генерал-адмирал граф Федор Матвеевич Апраксин, государственный канцлер граф Гавриил Иванович Головкин, князь Дмитрий Михайлович Голицын, барон Андрей Иванович Остерман и герцог Карл Фридрих Голштинский — муж старшей дочери Петра Анны.

Меншиков тут же обручил Петра со своей дочерью Марией и переселил юного царя в свой дворец на Васильевском острове. Его наставником становится барон Остерман, опытный политик, не раз заслуживавший одобрение Петра I. Закон Божий преподает Феофан Прокопович. Возможно, именно он написал речь, с которой Петр II обращался к Совету. Но Остерман и Прокопович уже не молоды и слабы здоровьем, а 14-летнему мальчику нужны друзья его возраста. Кроме того, он скучает в разлуке с сестрой-погодком Натальей, которая прежде была его верным другом. Сейчас он находится в доме Меншикова фактически на положении почетного узника. Остерман, пользуясь тем, что имеет доступ к царю, подбирает ему подходящих друзей — тех, чьи старшие родственники смогут составить оппозицию Меншикову.

Посол Испании при Русском дворе с 1728 по 1731 гг., герцог де Лирия, писал о главе этой семьи: «Князь Василий Лукич Долгорукой, министр Верховного тайного совета, был умен и недурен собою. Он был посланником в Швеции, Дании, Польше и во Франции и всюду заслужил имя искусного и хорошего министра. Он очень хорошо говорил на многих языках, и с ним можно было ужиться; но вместе с сим он очень любил взятки, не имел ни чести, ни совести и способен был на все по корыстолюбию. Наконец, он понес достойную казнь за свои интриги: царица сослала его на один жалкий остров Белого моря».

Василий Лукич — племянник соратника Петра Якова Федоровича Долгорукова, сын стольника и киевского воеводы, князя Луки Федоровича, в молодые годы вместе с дядей побывал во Франции, где Василий собственноручно поднес Людовику XIV «сорок соболей, шесть лисиц черных и десять косяков “камок лауданов”» и получил в качестве ответного дара портрет Людовика, усыпанный драгоценными камнями. Как нам уже известно, отъезд из Франции чуть не обернулся для русского посольства скандалом, тем не менее, Василий Лукич, как это было условлено ранее, остался в Париже для изучения языков и пробыл там тринадцать лет, до 1700 г.

Позже, по повелению Петра, молодой дипломат отправился в Польшу при русском после, своем родном дяде, князе Григории Федоровиче — еще одном из четырех братьев Долгоруких, сподвижников Петра. Вскоре он занял место дяди. Служба трудная, т. к. Польша склонялась на сторону Швеции в Северной войне, и необходимо любой ценой заставить ее придерживаться духа и буквы договора, заключенного с Россией.

Выполнить эту миссию ему не удалось: успехи шведов на полях сражений оказались решающим аргументом, но Петр не держал зла на Василия Лукича и поручил ему не менее трудное задание — отправиться в Данию и попытаться разорвать союз датского короля Фридриха IV с Карлом XII, а затем укрепить союз и дружбу России с Данией. Переговоры свелись к отчаянной базарной торговле: датский король требовал субсидий в обмен на союзный договор, Долгоруков стремился сэкономить российские деньги. И, наконец, несмотря на сильное противодействие английского и голландского посланников, в Копенгагене, 11 октября 1709 г. заключен союзный договор между Россией и Данией, причем без всяких субсидий, лишь за обещание солидных земельных приобретений после победы.

В.Л. Долгорукий

Василий Лукич возвращается во Францию с тремя поручениями Петра: договориться о посредничестве Франции при примирении России со Швецией, о признании за Петром Великим титула императора и о брачном союзе между королем Людовиком ХV и цесаревной Елизаветой Петровной. Последнее задание выполнить не удалось, как раз из-за сомнений в законнорожденности Елизаветы, а вот Ништадтский мир благополучно подписан. Через год Долгорукого на посту французского посланника сменил Алексей Борисович Куракин.

Долгорукий же вернулся в Россию, где царь устроил ему торжественную встречу, сказав, между прочим: «Я отдаю справедливое уважение достоинствам, приобретенным сими знатными россиянами у других народов», назначив Василия Лукича сенатором.

Позже Долгорукий исполнял дипломатические поручения в Польше, помогая своему родственнику — Сергею Григорьевичу Долгорукому, защищая на сейме интересы православных в русских областях Речи Посполитой и добиваясь признания за Петром императорского титула. Сергей Григорьевич — один из выдающихся русских дипломатов, молодость провел при посольствах в Париже, Вене и Лондоне, и Василий многому у него научился.

После смерти Петра, Долгорукий отправился в Курляндию, где умер муж Анны Иоанновны, племянницы Петра. В новые герцоги Курляндии рвался, в числе прочих Меншиков, но против этого категорически возражал польский сейм, ссылаясь на низкое происхождение Александра Даниловича, не желая поверить в его литовские княжеские корни. Тогда Меншиков предложил еще один способ убеждения — ввести в Курляндию 20 000 русского войска. Тут уж даже Екатерина І решила окоротить генералиссимуса и написала ему: «Пока вы там будете, надобно вам рассуждать и советоваться с кн. Васильем Лукичем, который состояние этого дела в Польше лучше знает, и поступайте с общего с ним согласия, как полезнее будет нашим интересам, чтоб безвременно с Речью Посполитою в ссору не вступить». В итоге Меншикову Курляндия не досталась, но к тому времени скончалась Екатерина I и у Александра Даниловича теперь другие заботы…

Долгорукий отправился в Швецию, которая теперь искала союза с Англией. В заседании Верховного тайного совета 6 августа 1726 г. ему вручен вексель в 20 000 рублей для раздачи «шляхетству и другим мелким персонам, которые скудны, а силу имеют», а знатным лицам обещать богатые подарки, если они сделают по желанию Русского двора. Но переговоры оказались трудными, не помог ни торжественный обед, данный русским послом, ни бал и маскарад на 500 человек, ни щедрая раздача подарков, Василий Лукич писал в Петербург, что «легче турецкого муфтия в христианскую веру обратить». В конце концов Долгорукого отозвали из Швеции через шесть недель после кончины Екатерины І.

Посол Англии в России Ксаверий Рондо писал о нем: «Человек опытный и рассудительный, очень честный, добрый и щедрый. С самого 1704 года постоянно был употребляем для переговоров при разных дворах, а именно: в Дании, Польше, Франции и Швеции. Навыком он приобрел отличное познание иностранных дел, а обязательностью в обхождении снискал общую любовь всех сословий, но, будучи беззаботного нрава, предпочитал развлечения делам».

Вот такой-то человек и задумал сейчас сыграть вместе с Остерманом партию против всесильного генералиссимуса Меншикова.

В союзники он взял еще одного своего родственника — Алексея Григорьевича Долгорукого — брата Сергея Григорьевича и племянника того самого Якова Долгорукого, которого Петр I так ценил за правоту. Отец Алексея Григорьевича — Григорий Федорович также пользовался доверием Петра и в 1700 г. отправлен в Польшу с тайным поручением — условиться с королем Августом относительно плана военных действий против шведов и вслед за тем назначается чрезвычайным послом при Польском дворе. Выполнить это поручение ему помогал Василий Лукич. В 1706 г. Карл XII занял Варшаву и принудил Августа II отказаться от престола, Григорий Федорович вернулся в Россию и отличился в Полтавской битве.

Алексей Григорьевич, сын Григория Федоровича, благодаря значению отца и дяди при Дворе быстро шел по службе: губернатор Смоленска, затем — сенатор, гофмейстер, второй воспитатель великого князя Петра Алексеевича.

Василий Лукич устроил своего двоюродного племянника 18-летнего Ивана и его братьев — Николая, Алексея и Александра — в гоф-юнкеры. Молодые люди ездили вместе с царем на охоту и быстро сдружились. Вскоре Иван получает чин камергера (14 декабря 1727 г.), невероятный для его юных лет, затем обер-камергера (11 февраля 1728 г.), генерала от инфантерии, в 1730 г. — майора лейб-гвардии Преображенского полка, награжден орденами: Св. Александра Невского и Св. Андрея Первозванного и становится самым завидным женихом в столице, ему быстро подобрали достойную невесту — 15-летнюю Наталью Шереметеву.

Наталья — сирота, но сирота богатая, происходившая из семьи, близкой к Романовым (помните «Шереметева благородного»?), и по всем приметам это настоящий звездный брак. К тому же жених и невеста молоды и красивы: «Думала, я — первая счастливица в свете, — пишет Наталья на склоне лет. — Потому что первая персона в нашем государстве был мой жених, при всех природных достоинствах имел знатные чины при дворе и в гвардии… я почитала за великое благополучие, видя его к себе благосклонна; напротив того и я ему ответствовала, любила его очень, хотя я никакого знакомства прежде не имела и нежели он мне женихом стал не имела, но истинная и чистосердечная его любовь ко мне на то склонила. Правда, что сперва эта очень громко было, все кричали: “Ох, как она счастлива!” Моим ушам не противно было это эхо слышать… Казалось, ни в чем нет недостатку. Милой человек в глазах, в рассуждении том, что этот союз любви будет до смерти неразрывной, а притом природные чести, богатство; от всех людей почтение, всякий ищет милости, рекомендуется под мою протекцию. Подумайте, будучи девке в пятнадцать лет так обрадованной, я не иное что думала, как вся сфера небесная для меня переменилась».

И.А. Долгорукий

Статья в «Энциклопедическом словаре Ф.А. Брокгауза и И.А. Ефрона» приводит такую характеристику Долгорукого: «Человек не без способностей и с добрым сердцем, Долгорукий не имел ни воли, ни нравственных правил; высота общественного положения, которой он достиг без всякого труда и заслуг, вскружили ему голову; никем не сдерживаемый, он вел рассеянную и распутную жизнь». Но девочке, едва с ним знакомой, он, конечно, представлялся самим совершенством.

Н.Б. Шереметева

В конце 1729 г. на обручение Наталии и Ивана съезжается весь высший свет столицы. «Между тем начались у нас приготовления к сговору нашему, — вспоминает Наталья. — Правду могу сказать, редко кому случилось видеть такое знатное собрание: вся Императорская фамилия была на нашем сговоре, все чужестранные министры, наши все знатные господа, весь генералитет; одним словом сказать, столько было гостей, сколько дом наш мог поместить обоих персон: не было ни одной комнаты, где бы не полна была людей. Обручение наше была в зале духовными персонами, один архиерей и два архимандрита. После обручения все его родственники меня дарили очень богатыми дарами, бриллиантовыми серьгами, часами, табакерками и готовальнями и всякою галантерею. <…> Мои б руки не могли б всего забрать, когда б мне не помогали принимать наши. Перстни были, которыми обручались, его в двенадцать тысяч, а мои — в шесть тысяч. Напротив и мой брат жениха моего одарил: шесть пудов серебра, старинные великие кубки и фляги золоченые. Казалось мне тогда, по моей молодости, что это все прочно и на целый мой век будет, я того не знала, что в здешнем свете ничего нету прочного, а все на час. Сговор мой был в семь часов пополудни; это было уже ночь, по этому вынуждены были смоленые бочки зажечь для свету, чтоб видно было разъезжающимся гостям, теснота превеликая от карет была. От того великого огня видно было, сказывают, что около ограды дому нашего столько было народу, что вся улица заперлась, и кричал простой народ: “Слава Богу, что отца нашего дочь идет замуж за Великого человека, восстановит род свой и возведет братьев своих на степень отцову”. Надеюсь, вы довольно известны, что отец мой был первой фельдмаршал и что очень любим был народом и доднесь его помнят. О прочих всех сговорных церемониях или весельях умолчу: нынешнее мое состояние и звание запрещают (Наталия писала это письмо, будучи монахиней. — Е. П.). Одним словом сказать: все что, что можете вздумать, ничего не упущено было».

Помолвка Наталии и князя Ивана состоялось через три дня после обручения Петра II с сестрой Долгорукова — Екатериной Алексеевной. А что же прежняя невеста Петра Мария Меншикова? Для того, чтобы узнать о ее судьбе, нужно вернуться на два года назад.

В дни всевластия Меншикова в его дворце на Васильевском острове состоялась такая сцена: Петр вошел в комнаты князя и, застав там гостей — нескольких вельмож, сказал им: «Я сегодня хочу уничтожить фельдмаршала». Все застыли в недоумении. И тогда Петр подал Меншикову бумагу: это был подписанный рукою государя патент на чин генералиссимуса. Этот маленький спектакль, скорее всего, срежиссировал сам тщеславный «Данилыч».

Теперь же Долгорукие искусно подогревали обиды юного Петра на Меншикова, и недовольство навязанной невестой. Тщеславие и жадность генералиссимуса — самые верные их союзники. Летом 1727 г. цех петербургских каменщиков поднес императору 10 000 червонцев. Петр отправил эту сумму в подарок своей сестре — Наталье Алексеевне. Узнав об этом, Меншиков забрал деньги себе, Петра это разозлило, в ярости он был подобен деду, но «Данилыч» урока не усвоил и это не единственная стычка с подрастающим царем из-за денежного содержания. Очень скоро Петр пришел к выводу, что Меншиков его обкрадывает.

Уже все при Дворе начинают понимать, что положение «полудержавного властелина» шатко. Все, кроме него самого. Прусский посланник пишет: «До́лжно сознаться, что Меншиков легкомысленно отказался тогда от всего, что ему советовали добрые люди для его безопасности; временщик сам ускорил свое падение, поддаваясь своему корыстолюбию и честолюбию. Ему надлежало действовать заодно с Верховным тайным советом, поддерживать им же заведенный государственный строй, а, вместе с тем, приобретать расположение к себе и царя, и его сестры. Меншиков же прибрал к рукам все финансовое управление, располагал произвольно всеми военными и гражданскими делами, как настоящий император, и оскорблял царя и великую княжну, сестру государя, отказывая им в исполнении их желаний; все это делал он, увлекаясь тщеславною мыслью, что ему надобно обоих царственных детей держать под ферулой[16]».

В день именин Александра Даниловича царь не приезжает к нему в Ораниенбаум, это — дурной знак. 3 сентября 1727 г., в воскресенье, Меншиков назначил освящение своей домовой церкви в Ораниенбауме, надеясь на этом празднике примириться с Петром, но царь снова не приехал, хотя вместе с Натальей находился в двух шагах от Ораниенбаума — в Петергофе. На праздник Меншиков созвал всю знать, и они стали свидетелями его позора. На другой день Меншиков отправляется в Петергоф, там готовятся к празднованию именин Елизаветы, а царь с утра уехал на охоту. Меншиков недолюбливал Елизавету из-за того влияния, которое она имела на Екатерину, а теперь на Петра. Переступив через свою неприязнь, он идет к ней на поклон, не добившись от нее никаких обещаний, уезжает в Петербург и не присутствует на Петергофском празднике. Петр приказывает перевезти все царские экипажи и все царские вещи из дворца Меншикова в царский Летний дворец. Меншиков приказывает вывести с Васильевского острова, квартировавшие там гвардейские полки, видимо, опасаясь, что им будет отдан приказ о его аресте. Однако эта мера не могла его спасти.

На обеде с Долгорукими и с членами Верховного тайного совета Петр говорит: «Я покажу Меншикову, кто из нас император — я или он. Он, кажется, хочет со мной обращаться, как обращался с моим родителем. Напрасно. Не доведется ему давать мне пощечины» и через Остермана передает Тайному совету приказ: «Понеже мы восприяли всемилостивейшее намерение от сегодня собственною особою председать в Верховном тайном совете и все выходящие от него бумаги подписывать собственною нашею рукою, то повелеваем, под страхом царской нашей немилости, не принимать во внимание никаких повелений, передаваемых через частных лиц, хотя бы и через князя Меншикова».

От дворца Меншикова удаляют почетный караул, полагавшийся ему как генералиссимусу, и объявляют о его аресте. Остерман и Долгорукие одержали бескровную победу.

12 сентября Меншиков получил приказ, в котором сообщалось, что он лишается всех чинов и званий, и должен ехать со своим семейством в Раненбург — маленькую крепость недалеко от современного города Липецка. Один из современников вспоминает: «Проезжая по улицам петербургским, он кланялся направо и налево из своей кареты и, видя в сбежавшихся толпах народа своих знакомых, прощался с ними так весело, что никто не заметил в нем ни малейшего смущения». По дороге кавалькаду карет и повозок, увозивших семью Меншикова, нагнал курьер с приказом отдать все ордена. Александр Данилович в пути занемог, его везли на носилках, привязанных к лошадям.

В Раненбурге Меншиков сделал последнюю, довольно робкую попытку изменить свою судьбу: празднуя день рождения, раздал охране дорогие подарки. Начальник охраны, опасаясь доноса, решил сам доложить об этих дарах. Его тут же сместили с поста, Меншикова обыскали, арестовали все его имущество, привезенное в Раненбург, а позже отправили дальше на восток — в город Березов Сибирской губернии.

Меншикову оставалось жить всего два года. Он умер 12 (23) ноября 1729 г. в Березове, в возрасте 56 лет. Дарья Михайловна скончалась еще по дороге в Березов, в Казани, старшая дочь Мария, «порушенная» невеста Петра II, умерла от оспы. Из ссылки вернулись — сын Александр, который продолжил род Меншикова и младшая дочь светлейшего, вскоре вышедшая замуж.

Теперь Остерман и Долгорукий-старший могут праздновать победу, а две невесты — Екатерина Долгорукая и Наталья Шереметева готовятся к свадьбам.

Леди Джейн Рондо, жена английского посла в России, жившая в Петербурге и Москве в 1729 г., рассказывает в письмах своей приятельнице: «Некоторое время тому назад я познакомилась с юной дамой, которая не играет в карты по причине ли той же непонятливости, что и я, или же потому, что ее сердце преисполнено более нежной страстью; я не берусь определить. Кротость, доброта, благоразумие и учтивость этой восемнадцатилетней особы заключены в хорошенькую оболочку. Она — сестра фаворита, князя Долгорукого. Предмет ее любви — брат германского посла; все уже оговорено, и они ждут только каких-то бумаг, необходимых в его стране, чтобы стать, я надеюсь, счастливыми. Кажется, она очень рада, что в замужестве будет жить за пределами своей страны; она оказывает всевозможные любезности иностранцам, очень любит жениха, а тот — ее».

Так начинается эта история в письме Джейн Рондо от 4 ноября.

А между тем у родственников Екатерины совсем иные заботы — настало время решать, кто будет руководить юным царем — они или Остерман. К Остерману Петр и Наталья питают глубочайшее почтение, и благодарность, что тот избавил их от Меншикова. Но он — иностранец, и всем известна его хитрость в государственных делах, поэтому Петра легко навести на мысль, что в следующий раз Остерман может применить эту хитрость против него. На стороне Долгоруковых — глубокие русские корни их семьи, а также молодость Ивана — Петр смотрит на него как на товарища, спутника во всех забавах. Поэтому Долгорукие пытаются как можно больше развлекать юного царя. Остерман ворчит, упрекает Петра, за то, что он мало времени уделяет наукам, а Долгоруким только того и надо. Тринадцатилетний, неопытный, уже избалованный, мальчик, почувствовавший вкус власти, вряд ли будет благодарен тому, кто напоминает ему, что с властью сопряжены также и обязанности. Остерман опытен в придворных играх и находит себе нового союзника, вернее — союзницу, царицу Евдокию, первую жену Петра, насильно постриженную в монастырь. Сначала он наладил переписку между бабушкой и внуками, а после устраивает ее переезд в Москву, куда вскоре должен приехать Петр на коронацию. На эту поездку рассчитывают и Долгорукие, рассказывая Петру о том, какая прекрасная под Москвой охота — на зайцев и лисиц, на волков и медведей, на птиц — с кречетами, соколами и ястребами. Но в Петербурге отъезда царя многие боятся, он может не вернуться в про́клятую когда-то Евдокией столицу[17].

9 (20) января 1728 г. Петр выехал из Петербурга в Москву со всем Двором, 24 февраля (7 марта) совершилась коронация. Празднования длились восемь дней. Город с утра до вечера оглашался колокольным звоном, по вечерам горели потешные огни; в Кремле били фонтаны, из которых струились вино и водка. Алексей Григорьевич, отец молодых Долгоруких, и их дядя — Василий Лукич официально приняты в число членов Верховного тайного совета. Иван Долгорукий возведен в чин обер-камергера и получил чин майора Преображенского полка (равнявшийся тогда чину генерала).

Можно возвращаться в Петербург, но царь не спешит, охота под Москвой и впрямь оказалась прекрасной, а после охоты царь со свитой часто заезжают в подмосковное имение Долгоруких Горенки, где гостей принимают жена Алексея Григорьевича — Прасковья Юрьевна Долгорукая и их дочь 16-летняя Екатерина, та самая, которая мечтала выйти замуж за графа Милезимо, родственника австрийского посланника, и уехать из России.

В следующем письме Джейн Рондо от 20 декабря, мы узнаем о перемене в судьбе героини: «Со времени моего последнего письма здесь произошли удивительные перемены. Юный монарх (как предполагают, по наущению своего фаворита) объявил о своем решении жениться на хорошенькой княжне Долгорукой, о которой я упоминала в том письме.

Е.А. Долгорукая

Какое жестокое разочарование для двоих людей, сердца которых были всецело отданы друг другу! Но в этой стране монарху не отказывают».

Старшие Долгорукие, Остерман, царевна Елизавета, разделяющая с Петром страсть к охоте и старающаяся не утратить влияния на него. После смерти матери, а потом и старшей сестры — супруги герцога Курляндского, ее положение при Дворе весьма шатко, продолжают танцевать «политический менуэт». Остерман уговаривает Петра сделать Ивана Долгорукова обер-камергером, добивается того, чтобы тот получил польский орден Белого Орла. С Иваном ищет сближения и Елизавета. В то же время Алексей Григорьевич все больше недоволен старшим сыном и хочет «продвинуть» другого сына, сделать его фаворитом. В то же время Алексей на людях любезен с Остерманом, а за глаза бранит его и пытается очернить Елизавету в глазах Петра. Чего же хочет сам Петр? Кажется, только одно — травить зайцев.

Внезапно от чахотки умирает царевна Наталья — это большое горе для Петра и повод для волнений и перестановок в придворных кругах, Долгорукие спешат обручить Екатерину с молодым царем.

Джейн Рондо пишет: «Два дня тому назад состоялась церемония публичного объявления об этом, или, как русские его называют, “сговор”». За день до этого княжну привезли в дом одного вельможи близ дворца, где она должна оставаться до свадьбы. Все люди света были приглашены, и общество расположилось на скамьях в большом зале: государственные сановники и русская знать, по одну сторону, иностранные министры и знатные иностранцы — по другую. В дальнем конце зала был балдахин и под ним два кресла; перед креслами — алтарь, на котором лежала Библия. По обе стороны алтаря расположилось многочисленное духовенство. Когда все разместились, император вошел в зал и несколько минут говорил с некоторыми из присутствовавших. <…> Княжну привезли в одной из его карет из дома, где она пребывала; с нею в этой карете ехали ее мать и сестра. Ее брат как обер-камергер (lord highchamberlam) следовал в карете перед ними, а позади — большой поезд императорских карет.

Брат проводил княжну до дверей зала, где ее встретил царственный суженый, сопроводил ее к одному из кресел, а в другое сел сам. Хорошенькая жертва (ибо я княжну, считаю таковой) была одета в платье из серебряной ткани с жестким лифом; волосы ее были завиты, уложены четырьмя длинными локонами и убраны множеством драгоценных камней, на голове — маленькая корона; очень длинный шлейф ее платья не несли. Она выглядела спокойной, но была очень грустна и бледна. Посидев какое-то время, они поднялись и подошли к алтарю, где он объявил, что берет ее в супруги; затем отдал ей свое кольцо, а она ему — свое, и он укрепил свой портрет на запястье ее правой руки; затем они поцеловали Библию, архиепископ Новгородский прочел краткую молитву, и император поцеловал ее. Когда они снова сели, он назначил кавалеров и дам ко двору невесты и пожелал, чтобы они сразу приступили к своим обязанностям. Они подошли поцеловать ей руку; жених, держа в своей ее правую руку, подавал ее каждому подходившему, поскольку все совершили эту церемонию. Наконец, к всеобщему удивлению, подошел несчастный покинутый обожатель. До этого она все время сидела, не поднимая глаз; но тут вздрогнула и, вырвав руку из руки императора, подала ее подошедшему для поцелуя. На лице ее в это время отразилась тысяча различных чувств. Юный монарх вспыхнул, но подошли другие засвидетельствовать свое почтение, а друзья молодого человека вывели его из зала, посадили в сани и как можно скорее увезли из города. Поступок этот был в высшей степени опрометчив и безрассуден и, осмелюсь сказать, неожидан для княжны.

Юный монарх открыл с нею бал, который скоро закончился к ее, насколько я могу судить, большому облегчению, ибо все ее спокойствие улетучилось после этой опрометчивой выходки и на лице ее теперь не отражалось ничего, кроме страха и смятения.

По окончании бала ее препроводили в тот же дом, но теперь она ехала в собственной карете императора с императорской короной наверху, причем одна, в сопровождении гвардии. <…>

…На невесту смотрят теперь как на императрицу, но все же, я полагаю, если бы можно было заглянуть ей в сердце, то стало бы ясно, что все это величие не облегчает страданий от разбитой любви».

Наступает звездный час Долгоруких. Московская знать и иностранные посланники наперебой ищут их расположения. Остерман, кажется, отставлен и забыт.

Через месяц — новое письмо Джейн Рондо: «Когда я писала последний раз, весь свет (имею в виду здешний свет) готовился к пышной свадьбе; она, назначенная на 19 января, приближалась. 6 января ежегодно устраивается торжественная церемония, которую русские называют “освящение воды”, и воспроизводится обряд крещения нашего Спасителя Св. Иоанном. По обычаю, государь находится во главе войск, которые выстраиваются в этот день на льду. Несчастная хорошенькая избранница императора должна была в тот день показаться народу. Она проехала мимо моего дома с гвардией и свитой — такой пышной, какую только можно себе представить. Она сидела одна в открытых санях, одетая так же, как на церемонии обручения, а император (в соответствии с обычаем этой страны) стоял позади ее саней. Не припомню другого столь холодного дня, и я с ужасом думала о том, что нужно ехать на обед ко двору, куда все были приглашены и собирались для встречи юных государя и государыни при возвращении. Они пробыли среди войск на льду четыре часа. Как только они вошли в зал, император пожаловался на головную боль. Сначала причиной сочли воздействие холода, но после нескольких повторных жалоб призвали его доктора, который сказал, что император должен лечь в постель, так как он очень болен. Поэтому все разошлись. Княжна весь день была задумчива и осталась такою же при этом случае. Она попрощалась со своими знакомыми, как и принимала их, с серьезной любезностью (если можно так выразиться). На следующий день у императора появилась оспа, а 19-го, в день, назначенный для его женитьбы, около трех часов утра он умер».

Свадьба, которую Долгорукие торопили всеми возможными способами, так и не состоялась. Петр тяжело заболел оспой, его положение безнадежно.

А перед Россией снова встал вопрос: кто же займет престол?

Посол Дании в России фон Вестфален отправляет Василию Лукичу письмо: «Слух носится, что Его Величество весьма болен, и ежели наследство Российской империи будет цесаревне Елизавете или Голштинскому принцу, то Датскому королевскому двору с Россиею дружбы иметь не можно, а понеже Его Величества обрученная невеста фамилии вашей, то и можно удержать престол за ней, так как после кончины Петра Великого две знатные персоны, а именно — Меншиков и Толстой, государыню императрицу (Екатерину І) удержали, что и по вашей знатной фамилии учинить можно и что вы больше силы и славы имеете».

Российский историк XIX в. Н.И. Костомаров, автор очерка о Петре II, пишет: «По кончине последнего из мужской линии Романова дома наследство престола могло перейти или к цесаревне Елизавете, или к малолетнему сыну покойной Голштинской герцогини. Для Дании было полезно, если бы в России наследовало престол лицо, не имеющее дружественной связи с Голштинским домом, и всего лучше, если бы оно могло стать в неприязненные отношения к последнему. Вестфален был же свидетелем, как по смерти Петра Великого престол достался его вдове, не имевшей никакого родового права; поэтому, как соображал он, в России преемничество может быть мимо всякой кровной связи с прежде царствовавшим домом. Датский министр написал к Василию Лукичу Долгорукову письмо и вкинул в него соблазнительную мысль объявить преемницею Петра царскую невесту, наподобие того, как после кончины Петра Великого провозглашена была властвующею императрицею Екатерина. Тогда, замечал он, устроили такое дело Меншиков с Толстым, почему же теперь не могут сделать того Долгоруковы? Василий Лукич сообщил об этой мысли князю Алексею Григорьевичу. 12 января государю стало лучше, и дело было оставлено.

Все надеялись, что болезнь Петра уже не представляет опасности. Но 17 января Петр, который по своей отроческой живости никогда не берег себя от влияний температуры, отворил окно. Внезапно закрылась вся высыпавшая по телу оспа. Все увидели тогда безнадежность. Царь тотчас же начал впадать в беспамятство.

Тогда князь Алексей Григорьевич пригласил к себе в Головинский дворец родню свою для тайного родственного совета. Сошлись братья его, Сергей и Иван Григорьевичи, Василий Лукич и брат царской невесты Иван Алексеевич. Князь Алексей Григорьевич, оставив их в своей спальне, поехал в Лефортовский дворец осведомиться о здоровье государя. В его отсутствие приехали в Головинский дворец князья Василий и Михайло Владимировичи[18]. Быть может, отец царской невесты нарочно выехал из дому, чтоб дать возможность без себя сказать братьям Владимировичам о том, что затевалось по наущению Вестфалена: ему самому казалось неприличным говорить в пользу своей дочери тем, которые и прежде неблагосклонно смотрели на предполагаемый царский брак. Князья Григорьевичи сказали князьям Владимировичам:

— Вот Его Величество весьма болен и в беспамятстве; ежели скончается, то надобно как можно удержать, чтобы после Его Величества наследницею российского престола быть обрученной Его Величества невесте, княжне Екатерине.

— Княжна Екатерина не венчалась с государем, — сказал князь Василий Владимирович.

— Не венчалась, так обручалась, — отвечали Григорьевичи.

— Ино дело венчание, а иное обручение, — сказал Василий Владимирович. — Хотя бы она и венчана была, и тогда в учинении ее наследницею не без сомнения было бы. Не то что посторонние, да и нашей фамилии прочие лица у ней в подданстве быть не захотят. Покойная государыня Екатерина Алексеевна хотя и царствовала, но только Ее Величество государь император при животе своем короновал.

— Стоит только крепко захотеть, — сказали Григорьевичи. — Уговорим графа Головкина и князя Дмитрия Голицына, а коли заспорят, так мы их и бить начнем. Как не сделаться по-нашему? Ты, князь Василий Владимирович, в Преображенском полку подполковник, а князь Иван — майор; а в Семеновском полку спорить против нас некому.

Князь Василий Владимирович на это сказал:

— Что вы, ребячье, врете! Статочное ли дело? И затем, как я полку объявлю? Услышат об этом от меня, не то что станут бранить, еще и побьют!

Тогда Григорьевичи сказали:

— А если княжну Екатерину изволит государь объявить своею наследницею в духовной?

Князь Василий Владимирович отвечал:

— То было бы хорошо, понеже оное дело в воле Его Величества состоит, только как нам о таком несостоятельном деле рассуждать, когда вы сами знаете, что Его Величество весьма болен и говорить не может: как же Его Величеству оное дело учинить!

Тут приехал князь Алексей Григорьевич и сообщил, что положение государя нимало не улучшается и, напротив, кажется безнадежным. Зашла опять речь о наследстве, и князь Василий Владимирович в резких выражениях начал возражать против намерения сделать наследницею престола царскую невесту. “Вы все сами себя погубите, если станете этого добиваться”, — пророчески сказал он князю Алексею Григорьевичу и потом уехал с братом Михаилом.

Оставшиеся в Головинском дворце Долгоруковы опять принялись за вопрос о наследстве. Князь Сергей Григорьевич сказал:

— Нельзя ли написать духовную от имени государя, яко бы он учинил своею наследницею невесту свою княжну Екатерину?

Уже братьев Владимировичей не было, и никто не возражал против такого беззаконного предприятия. Князь Василий Лукич вызвался сочинять фальшивый документ, сел у комля, взял лист бумаги и стал писать; но, не дописавши всего, он бросил бумагу и сказал:

— Моей руки письмо худое. Кто бы написал получше?

Тогда взялся за перо и бумагу князь Сергей Григорьевич, а князья Василий Лукич и Алексей Григорьевич сочиняли духовную и диктовали ему, так что один скажет, а другой прибавит. Таким способом князь Сергей написал духовную от имени государя в двух экземплярах. Тут князь Иван Алексеевич вынул из кармана письмо государя и свое собственное писание и сказал:

— Посмотрите, вот письмо государево и моей руки. Письмо руки моей слово в слово, как государево письмо. Я умею под руку государеву подписываться, потому что я с государем в шутку писывал.

И под одним из экземпляров составленной духовной он подписал: “Петр”.

Все хором решили, что почерк князя Ивана Алексеевича удивительно как сходен с почерком государя.

Но с первого раза не решились фальшивой духовной, подписанной князем за государя, дать значение действительного документа. Оставался другой экземпляр, еще не подписанный. Отец и дяди сказали князю Ивану:

— Ты подожди и улучи время, когда Его Величеству от болезни станет свободнее, тогда попроси, чтоб он эту духовную подписал, а если за болезнью его рукою та духовная подписана не будет, тогда уже мы по кончине государя объявим ту, что твоей рукой подписана, якобы он учинил свою невесту наследницею. А руки твоей с рукою Его Императорского Величества, может быть, не познают.

После такого совета князь Иван, взявши оба экземпляра духовной, поехал в Лефортовский дворец и ходил там, беспрестанно осведомляясь, не стало ли лучше государю и нельзя ли быть к нему допущенным. Но ему был один и тот же ответ: государь крайне болен и находится в беспамятстве. Близ государя был неотступно Остерман, потому что Петр сам этого прежде хотел.

Так прошел день. На другой день, 18 января, князь Алексей Григорьевич спросил у сына:

— Где у тебя духовная?

— Здесь, — отвечал князь Иван. — Я не получил времени у Его Императорского Величества, чтобы просить подписать духовную.

Отец сказал ему:

— Давай сюда, чтобы тех духовных кто не увидел и не попались бы кому в руки.

Князь Иван Алексеевич отдал отцу оба списка духовной».

Петр II скончался от оспы 19 [30] января 1730 г. в Москве. Легенда гласит, что его последние слова: «Запрягайте сани! Хочу ехать к сестре!»

Прервем ненадолго историю Долгоруких (она продолжится в следующей главе). Когда мы слышим о смерти столь молодого царя, то, кроме естественной жалости, невольно возникает вопрос: «А что было бы, переживи Петр болезнь?»

Костомаров категоричен: «Петр II не достиг того возраста, когда определяется вполне личность человека, и едва ли история вправе произнести о нем какой-нибудь приговор. Хотя современники хвалили его способности, природный ум и доброе сердце — все, что могло подавать надежду увидать хорошего государя, но таким восхвалениям нельзя давать большой цены, потому что то были одни надежды на хорошее в будущем. В сущности, поведение и наклонности царственного отрока, занимавшего русский престол под именем Петра Второго, не давали права ожидать из него со временем талантливого, умного и дельного правителя государства. Он не только не любил учения и дела, но ненавидел то и другое, не показывал никакой любознательности..; ничто не увлекало его в сфере государственного управления, всецело пристращался он к праздным забавам и до того подчинялся воле приближенных, что не мог сам собою, без пособия других, освободиться от того, что его уже тяготило; между тем увлекался постоянно соблазнительною мыслью, что он, как самодержец, может делать все по своему нраву и все вокруг него должны поступать так, как он прикажет. Царственный отрок был глубоко испорчен честолюбцами, которые пользовались его сиротством для своих эгоистических целей и его именем устраивали козни друг против друга. Смерть постигла его в то время, когда он находился во власти Долгоруковых; вероятно, если бы он остался жив, то Долгоруковых, по интригам каких-либо других любимцев счастья, постигла бы судьба Меншикова, а те, другие, что низвергли бы Долгоруковых, в свою очередь, низвержены были бы иными любимцами. Во всяком случае, можно было ожидать царствования придворных козней и мелкого тиранства. Государственные дела пришли бы в крайнее запущение, как это уже и началось: пример верховного самодержавного главы заразительно действует на всю правительственную среду. Перенесение столицы обратно в Москву потянуло бы всю Русь к прежней недеятельности, к застою и к спячке, как уже того и опасались сторонники преобразования. Конечно, нельзя утверждать, что было бы так наверное, а не иначе, потому что случаются нежданные события, изменяющие ход вещей. Таким случайным, нежданным событием и явилась на самом деле рановременная кончина Петра Второго, которую можно, по соображениям, считать величайшим счастием, посланным свыше для России: смерть юноши-государя все-таки была поводом к тому, что Россия снова была двинута по пути, проложенному Великим Петром, хотя с несравненно меньшею быстротою, энергиею и ясностью взглядов и целей».

В самом деле, Петр II едва ли вырос таким же яростным реформатором, как его дед. Возможно, двух реформаторов подряд Россия просто не выдержала бы, но темперамента и воспитания ему вполне хватило, чтобы стать подобным прадеду Алексею Михайловичу, который не чуждался изменений и умел ладить с московскими боярами, но «стартовые позиции» Петра-младшего совсем иные, чем у Петра-старшего — «окно в Европу» уже прорублено, и международные связи налажены. Петербург, даже перестав быть столицей, остался бы городом-портом, через который шла международная торговля. Василий Лукич и Алексей Григорьевич Долгорукие бывали за границей, знали иностранные языки и не страдали ксенофобией. Конечно, они разыгрывали карту патриотизма, чтобы утвердить свое положение при Петре, но утвердив его женитьбой, они не могли не понять выгод продолжения сотрудничества с Европой, прежде всего, для себя.

Влияние Долгоруких на Петра II заключалось не в том, что они призывали к сворачиванию Петровских реформ, а в том, что они преследовали лишь интересы своего рода и личные интересы, а понимание того, что сильное государство — залог процветания аристократической верхушки, им чуждо. Внутри семьи Долгоруких уже возникали распри, пока царь был молод и внушаем, каждый из членов клана пытался склонить его на свою сторону, но рано или поздно Петр понял бы, что им манипулируют. А среди его приближенных, нашлось бы немало таких, кто открыл монарху глаза, и тогда Долгоруковым, скорее всего, пришлось испытать на себе гнев Романовых, которым славился еще Алексей Михайлович. Чем закончилась бы опала Долгоруких, и кто ступил на их место — догадаться невозможно. Многое зависело от того, сможет ли удержаться при Петре Остерман. Мы видим, что в дни болезни Петра он находился при нем, видимо, строптивый ученик и терпеливый учитель смогли найти общий язык за спиной Долгоруких, еще до того, как Петр заболел, если бы не произошло решительного разрыва. Остерман — великий мастер договоров и компромиссов, он продолжал бы вести Россию тем же путем, каким вел ее при Анне Иоанновне, и по которому позже вели ее Елизавета с Шуваловыми — умеренного разумного западничества, когда Россия представляется Европе партнером с крепкой экономикой, сильной армией и флотом. Партнером, с которым нужно говорить на равных, и союза с которым стоит искать. Возможно Петр, с возрастом взявшись за ум, помогал ему в этом, а возможно — нет.

Безусловно одно, проживи Петр еще хотя бы несколько лет и оставь законного наследника, мужская линия Романовых не прервалась, и у Екатерины Великой спустя 100 лет не было бы повода писать в пьесе о тайном разговоре портретов в Чесменском дворце:

«Императрица Анна: Мое царствование было куда более нервным, чем ваше.

Императрица Елизавета: То, что одни называют нервами, другие иногда зовут жестокостью».

Да и сама Екатерина, возможно, навсегда бы осталась принцессой Софией Августой Фредерикой Ангальт-Цербстской и никогда не увидела России.

Но была еще одна альтернатива — что если Долгорукие пустили в ход подложное завещание, или Остерман отлучился от постели больного: Петр на короткое время пришел в себя и Иван смог убедить его подписать документ и оставить престол невесте. Вероятно, такое завещание после смерти Петра II оспорили, и в Москве разгорелась бы боярская война. Возможно, воспользовавшись случаем, Польша или Швеция начали интервенцию, снова отбросив страну в Смутное время, — это самый печальный оборот событий и для Долгоруких и для России. Все должно решиться на ночном заседании Верховного тайного совета 19 января 1730 г., после кончины Петра II.

Верховный тайный совет был крайне заинтересован в том, чтобы посадить на российский престол своего кандидата. И не так уж важно, кто это будет, главное — чтобы своим возвышениям он или она обязаны «верховникам».

Хакобо Франсиско, Фитц-Джеймс Стюарт, 3-й герцог де Лириа-и-Херика, английский аристократ, служивший Испании и бывший послом в России, писал: «Едва только члены Тайнаго совета увидели, что Царь Петр должен непременно умереть, они собрались с главными вельможами во дворец и начали говорить о наследстве престола. Тут было четыре партии.

Первая партия Долгоруких, думавшая возвести на трон обрученную царскую невесту и составившая на сей предмет завещание, которое хотели заставить умирающего Монарха подписать. Было уже поздно, ибо он лишился тогда чувств. Видя, что противники были теперь сильнее, Долгорукие отказались от своего намерения.

Вторая партия была Царицы Евдокии, бабушки Царя, которой сообщники ея предлагали корону, но она отказалась, говоря, что старость и болезни ея к тому не допускают.

Третья — была Принцессы Елисаветы, дочери Петра Великого, а четвертая состояла из приверженцев сына Герцога Голштейнского, мать которого была старшая сестра Принцессы Елисаветы. Но обе сии партии были так слабы, что не могли ничего сделать.

Некоторые из членов семейства Голицыных, бывшего в упадке во все время правления Долгоруких, подняли тогда голос и решились привести в исполнение странную мысль, установив в России ограниченное правление, подобное Английскому. <…> Решились избрать на царство Принцессу Aнну, вдовствующую Герцогиню Курляндскую, дочь Царя Иоанна, старшего брата Петра Великого, с тем, что она подпишет условия, составленные Советом. После сего решения ожидали кончины юного Царя, которая последовала, как я уже говорил, 30-го, в час по полуночи, а в 5-ть часов члены Совета собрались снова во Дворец, а ра́вно Сенат, члены разных мест, генералы и полковники, находившиеся в Москве.

Когда все были в сборе, князь Дмитрий Голицын начал говорить, ибо Великий Канцлер страдал жестокою простудою; он сказал, что если Богу угодно было лишить их Царя Петра II-го, то необходимо избрать достойного ему преемника, Монарха Великой Российской империи. Поелику вдовствующая Герцогиня Курляндская одарена великими добродетелями, то они не могут сделать лучшего выбора. Все отвечали общим кликом: “Да здравствует!”, и приказ был передан генералам, об объявлении о том войску. Немедля назначили трех депутатов для посылки в Митаву, объявления новой Царице ее избрания и сопровождения ее в Москву».

Среди тех, кто поддерживал кандидатуру Анны, оказался и Василий Лукич Долгорукий. Почему он решил не разыгрывать карту царевой невесты и своей родственницы? По сути, этот выбор единственно возможный. Анна — царская дочь и «честная вдова», она не привела бы на трон иностранного принца или короля. С другой стороны, своим воцарением она была обязана «верховникам», и они считали, что это дает им возможность расширить свои права.

Быть может, князь Василий Лукич рассчитывал еще более возвыситься при Анне Иоанновне, которая весьма благоволила к нему в бытность его в Курляндии. Потом ходили даже слухи, что князь, в это время уже овдовевший, намерен жениться на Анне Иоанновне и провозгласить себя правителем государства. Мы уже знаем, что он ошибся — так же, как и все «верховники».

В одном Верховный тайный совет солидарен — воспользовавшись случаем, нужно получить гарантии преференций от будущей государыни. Для этого составили «пункты», ограничивающие самодержавную власть вновь избранной императрицы. В окончательной редакции «пункты» назвали «Кондициями» и 19 января вечером отправили в Митаву с тремя депутатами: князьями Василием Лукичем, Михаилом Голицыным и генералом Леонтьевым. 30 января Верховным тайным советом получено письмо от Василия Лукича о том, что Анна Иоанновна, выслушав «Кондиции», собственноручно подписала под ними: «По сему обещаюсь все без всякого изъятия содержать. Анна». 29 января Анна Иоанновна выехала из Митавы в сопровождении Долгорукова и Голицына.

Анна Иоанновна

Прибыв в Москву, Анна, опираясь на поддержку московских бояр, не вошедших в Верховный тайный совет, и гвардии, разорвала подписанные в Митаве «Кондиции» и объявила себя самодержицей, сказав при этом в лицо Долгорукому: «Так, значит, ты меня, князь Василий Лукич, обманул». Она не стала омрачать свое восхождение на престол казнями, но все «верховники» под тем или иным предлогом в будущем были выведены из игры: казнены, отправлены в крепость или в ссылку. Князя Василия Лукича назначили губернатором в Сибирь и послали в Тобольск, но уже через несколько дней издан манифест о «преступлениях» князей Долгоруких, в котором сказано: «За многие его, князя Василия Долгорукова, как Ея Императорскому Величеству самой, так и государству бессовестные противные поступки, лиша всех его чинов и кавалерии сняв, послать в дальнюю его деревню с офицером и солдаты и быть тому офицеру и солдатам при нем, князь Василие, неотлучно». Пока новая императрица милостива — Василий Лукич просто отправлен на житье в свою Пензенскую вотчину Керенского уезда село Знаменское.

«Вот начало моей беды, чего я никогда не ожидала, — так продолжает письмо сыну Наталья Долгорукая. — Государь наш окончил жизнь свою паче чаяния моего, чего я никогда не ожидала, сделалась коронная перемена. Знать, так было Богу угодно, чтоб народ за грехи наказать; отняли милостивого государя, и великой плач был в народе. Все родственники мои съезжаются, жалеют, плачут обо мне, как мне эту напасть объявить… <…> Как скоро эта новость дошла до ушей моих, что уже тогда со мною было — не помню. А как опомнилась, только и твердила: “Ах, пропала, пропала!” <…> Я довольно знала обыкновение своего государства, что все фавориты после своих государей пропадают, чего было и мне ожидать. Правда, что я не так много дурно думала, как со мною сделалось, потому хотя мой жених и любим государем, и знатные чины имел, и вверены ему были всякие дела государственные, но подкрепляли меня несколько честные его поступки… Мне казалось, что нельзя без суда человека обвинить и подвергнуть гневу или отнять честь или имение. Однако после уже узнала, что при несчастливом случае и правда не помогает. И так я плакала безутешно; родственники, сыскав средства, чем бы меня утешить, стали меня уговаривать, что я еще человек молодой, а так себя безрассудно сокрушаю; можно этому жениху отказать… <…> Я такому бессовестному совету согласиться не могла, а так положила свое намерение, когда сердце одному отдав, жить или умереть вместе, а другому уже нет участие в моей любви. Я не имела такой привычки, чтоб сегодня любить одного, а завтра — другова. В нынешней век такая мода, а я доказала свету, что я в любви верна: во всех злополучиях я была своему мужу товарищ. Я теперь скажу самую правду, что, будучи во всех бедах, никогда не раскаивалась, для чего я за него пошла, не дала в том безумия Бога; Он тому свидетель, все, любя его, сносила, сколько можно мне было, еще и его подкрепляла. Мои родственники имели другое рассуждение, такой мне совет давали, или, может быть, меня жалели. К вечеру приехал мой жених ко мне, жалуясь на свое несчастие, притом рассказывал о смерти жалости достойной, как Государь скончался, что все в памяти был и с ним прощался. И так говоря, плакали оба и присягали друг другу, что нас ничто не разлучит, кроме смерти. Я готовая была с ним хоть все земные пропасти пройти».

Измученная дурными предчувствиями, Наталья наблюдает из окна за тем, как въезжает в Москву преемница Петра II. «И с того времени в жизни своей я ее не видала: престрашная была взору, отвратное лицо имела, так была велика, когда между кавалеров идет, всех головою выше, и чрезвычайно толста. Как я поехала домой, надобно было ехать через все полки, которые в строю были собраны; я поспешила домой, еще не распущены были. Боже мой! Я тогда свету не видела и не знала от стыда, куда меня везут и где я; одни кричат: “Отца нашего невеста”, подбегают ко мне: “Матушка наша, лишились мы своего государя”; иные кричат: “Прошло ваше время теперь, не старая пора”. Принуждена была все это вытерпеть, рада была, что доехала до двора своего; вынес Бог из такова содому».

Перемены, разумеется, коснулись и семьи Долгоруких.

«Я думаю, Ваше доброе сердце обеспокоено судьбой юной бедняжки, которую разлучили с любимым человеком, теперь она лишена даже слабой награды — величия, — пишет Джейн Рондо. — Мне говорят, что она переносит это героически. Она говорит, что скорбит о потере как подданная империи, но как частное лицо радуется, поскольку кончина императора избавила ее от бо́льших мук, чем могли выдумать величайший деспот или самая изобретательная жестокость. К своей будущей судьбе она вполне безразлична. Ей представляется, что, преодолев свое увлечение, она с легкостью вынесет все телесные страдания.

Джентльмен, видевшийся с нею, сообщил мне следующее о своем разговоре с княжной. Он сказал, что нашел ее совершенно покинутой, при ней были только горничная и лакей, которые ходили за нею с детства; когда мой собеседник выразил свое возмущение этим, она сказала: “Сэр, вы не знаете нашей страны”. К тому, что я уже описала, она добавила, что ее молодость и невинность, а также всем известная доброта новой императрицы вселяют в нее надежду, что она не подвергнется никакому публичному оскорблению, а бедность для нее ничего не значит, ибо ее душа занята единственным предметом, с которым ей будет приятна любая уединенная жизнь. Заметив, что собеседник мог подумать, будто под словами “единственный предмет” она подразумевала своего прежнего возлюбленного, княжна поспешно добавила, что запретила себе думать о нем с той минуты, когда эти мысли стали преступными для нее, но что теперь она имела в виду свою семью, действия которой, как она чувствовала, осудят. Она же не в состоянии преодолеть в себе естественную привязанность, хотя они принесли ее в жертву тому, что теперь их погубит».

И вот заключительная часть истории бедной царской невесты, рассказанная англичанкой: «Все семейство Долгоруких, в том числе и бедная “императрица на час”, сослано. Их сослали в то самое место, где живут дети Меншикова. Так что две дамы, которые одна за другой были невестами молодого царя, имеют возможность встретиться в ссылке. Не правда ли, хорошенький сюжет для трагедии? Говорят, детей Меншикова возвращают из ссылки, и та же охрана, что сопровождает туда Долгоруких, будет сопровождать обратно Меншиковых. Если это правда, то это великодушный поступок, так как их отец был столь непримиримым врагом нынешней царицы, что даже лично оскорблял ее своим поведением и высказываниями.

Вас, вероятно, удивляет, что ссылают женщин и детей. Но здесь, когда подвергается опале глава семьи, вся семья также попадает в опалу, имущество, принадлежавшее им, отбирается, и они из знатности опускаются до условий самого низшего круга простолюдинов; и если замечают в свете отсутствие тех, кого привыкли встречать в обществе, никто не справляется о них. Иногда мы слышим, что они разорились, но никогда не упоминают о тех, кто попал в немилость. Если благодаря везению им возвращают благосклонность, их обласкивают, как всегда, но никогда не вспоминают о прошлом». Однако мы знаем, что встречи двух «порушенных» невест не произошло — Мария Меншикова уже умерла в Березове.

Наталья Борисовна Шереметева настояла на венчании и вместе с семьей мужа уехала в ссылку в Березов, где они провели восемь лет. За это время в Петербурге созрел заговор. Заговорщики хотели свергнуть Анну Иоанновну и призвать на трон «государыню-невесту», которая славилась кротким нравом. Заговор раскрыли, его участников казнили, а Ивана Долгорукого и трое его дядьев немедленно привезены из Березова, под пытками их принудили дать показания о том, что завещание подложно, а после казнили. Екатерину Долгорукую сначала держали в тюремном замке, а позже заточили в Томском Христорождественском монастыре с приказом содержать как можно строже: так, чтобы уморить поскорее.

Екатерина Алексеевна вернулась из ссылки в 1742 г. Елизавета Петровна сделала ее своей фрейлиной, а три года спустя Екатерина вышла замуж за графа Александра Романовича Брюса. Однако долгой и счастливой семейно жизни не получилось. Через два года бывшая царская невеста умерла от привезенной из Сибири чахотки. По преданию, она похоронена в Андреевском соборе на 6-й линии Васильевского острова, но ее могила не сохранилась. Вместе с ней вернулась Наталья Шереметева-Долгорукая, устроив жизнь двух своих сыновей, она приняла постриг в монастыре.

Так расплатилась эта семья за близость к трону, за дружбу с молодым императором, за честолюбие и гордыню. Но кто обрушил на Долгоруких все эти несчастья?

Наталья считает, что причина всех несчастий — Эрнест Бирон, фаворит новой императрицы, именно он внушил Анне Иоанновне ненависть к старым боярским московским семьям.

«Как скоро вступила в самодержавство, так и стала искоренять нашу фамилию. Не так бы она злобна была на нас, да фаворит ее, которой был безотлучно при ней, он старался наш род истребить, чтоб его на свете не было, по той злобе: когда ее выбирали на престол, то между прочими пунктами написано было, чтоб оного фаворита, которой при ней был камергером, в наше государство не ввозить, потому, что она жила в своем владение, хотя она и наша принцесса, да была выдана замуж, овдовевши жила в своем владении, а оставить его в своем доме, чтоб он у нас ни в каких делах не был, к чему она и подписывалась; однако злодейство многих недоброжелателей своему отечеству все пункты переменило, и дали ей во всем волю, и всенародное желание уничтожили, и его к ней по-прежнему допустили. Как он усилился, побрав себе знатные чины, первое возымел дело с нами и искал, какими бы мерами нас истребить из числа живущих. Так публично говорил: “Да, мы той фамилии не оставлю”. Что он не напрасно говорил, но и в дело произвел. Как он уже взошел на великую степень, он не мог уже на нас спокойными глазами глядеть, он нас боялся и стыдился; он знал нашу фамилию, за сколько лет рожденные князья имели свое владение, скольким коронам заслужили все предки. Наш род любили за верную службу к отечеству, живота своего не щадили, сколько на войнах головы свои положили; за такие их знатные службы были от других отмены, награждены великими чинами, кавалериями; и в чужих государствах многие спокойствии делали, где имя их славно. А он был самой подлой человек, а дошел до такого Великого градуса, одним словом сказать, только одной короны недоставало, уже все в руку его целовала, и что хотел, то делал, уже титуловали его “ваше высочество”, а он ни что иное был, как башмачник, на дядю моего сапоги шил, сказывают, мастер превеликий был, да красота его до такой великой степени довела. Бывши в таких высоких мыслях, думал, что не удастся ему до конца привести свое намерение: он не истребит знатные роды. Так и заделал: не токмо нашу фамилию, но другую такую же знатную фамилию сокрушил, разорил и в ссылки сослал»[19].

Кто же этот фаворит, которого Анна Иоанновна привезла с собой из Курляндии, который каким-то образом, будучи еще в Курляндии, успел сшить сапоги дяде Натальи Борисовны? Понятно, что у нее нет причин любить Бирона или быть к нему справедливой, она рассказывает наиболее «компрометирующую» версию его происхождения, которая, впрочем, не находит подтверждений.

По мнению современных историков, Бирон все же остзейский дворянин, хоть и небогатый, но древнего рода (первые сведения о нем относятся к XVI в.). Впрочем, бо́льшая часть дворян из его окружения не могла похвастаться более длинной родословной — земли Куземе и Земагле (юго-западная часть Латвии) долгие годы находились под властью то Ливонского ордена, то Швеции, и хозяева не спешили признать за местными землевладельцами дворянские права.

Его отец служил при дворе Курляндского герцога шталмейстером, т. е. главным конюшим. В Европе, как и в допетровской Руси, эта должность достаточно почетная и отнюдь не унижающая дворянина, а если учесть, что от здоровья и выучки лошади часто зависела жизнь всадника, то еще и ответственная[20]. Позже отец Бирона назначается лесничим и начальником егерей — также весьма ответственная должность. Охота в XVIII в. — рыцарская забава: охотничьи леса, «парки» — участки в непосредственной близости от имения, ценились и содержались в порядке, чтобы хозяин мог устроить достоянное развлечение для своих гостей.

Эрнест родился в 1690 г., и всего на три года старше Анны Иоанновны. Учился в Митаве, позже в Кёнингсберге, но не слишком усердно. С детства любил лошадей, и они оставались его страстью, в этом деле он знаток, что стало хорошей основой для карьеры молодого дворянина из провинции. Только вот для наследников 600 имений Курляндия могла предоставить лишь 200 военных, гражданских и придворных должностей, а учитывая то, что семьи часто были многодетными (у Бирона-старшего, к примеру, трое сыновей и пять дочерей), то «конкурс» даже не 3, а 4–5 человек на место, но можно попытать счастья в соседних странах — Речи Посполитой или в Швеции.

Когда в Курляндию приехала племянница Петра I, русская принцесса (уже вдова герцога Курляндского), чтобы закрепить за Россией права на балтийские порты — Либаву и Виндаву (ныне — Лиепае и Винтерпилс), юному Бирону выпал шанс, или, как говорили в XVIII в., — «случай».

Но почему Анна так быстро овдовела? Возможно, виной тому — дурной петербургский климат, возможно — алкоголь. Жених приехал за невестой в Северную столицу. Празднества продолжались без малого четыре месяца, но молодая чета так и не смогла вернуться в Курляндию — герцог умер в дороге, в 40 верстах от Санкт-Петербурга на мызе Дудергоф. Вдовая герцогиня, по распоряжению Петра, приехала в столицу Курляндии Митаву, где отец герцога построил в свое время роскошный дворец, чем едва не разорил страну, и осталась там жить. От ее имени Курляндией управлял российский представитель Петр Михайлович Бестужев-Рюмин. Секретарем к Бестужеву и устроился Бирон.

Вскоре он закрепляет свое положение выгодным браком — женится на Бенигне Готлиб фон Тротта фон Трейден — придворной даме герцогини Анны. Позже Джейн Рондо увидит эту пару в Петербурге и напишет о них следующее: «Он обер-камергер, красивый мужчина, но с каким-то отталкивающим взглядом[21]… когда он начинает говорить, то становится ласковым. Графиня — женщина низенького росту и весьма красива, но лице ее испорчено оспою, зато шея самая прелестная».

Э. Бирон

Нам не угадать, какие чувства испытывал к юной супруге Бирон, но ухаживал красиво, как это полагалось в XVIII в. Обращаясь к невесте в одном из писем в октябре 1722 г., он посылает ей изящную коробочку для косметики и осведомляется: «Надеюсь, что добрый Шмидхаммер уже был у вас и что сюрприз удался. Благодаря Бога в этот день за все хорошее и доброе, что он сделал для вас, пусть великий Бог и в дальнейшем дарит вам здоровье. Когда дела будут окончены, пусть ни малейшая печаль не тревожит ваше сердце. “Прекрасный и любимый” — девиз вашего сердца. Поскольку я имею преимущество быть близким вашему сердцу, считаю дни, которые еще разделяют нас, и успокаиваю себя, что вскоре увижу своего милого ангела».

А через два года он пишет уже жене по поводу рождения первенца: «Целую своего сына, мой ангел, твой верный слуга Э.И. Бирон».

Теперь для счастья молодой семьи не хватает одного — приличного жалования супруга.

Периодически Анна наезжает в гости в Петербург, с ней — ее Малый двор и Бирон. Юнкер Берхгольц записывает в дневнике в сентябре 1724 г.: «11-го. Камер-юнкер Бирон рассказывал мне сегодня, что Его Величество император приказал вчера выдать герцогине 3000 рублей на путешествие в Курляндию и обещал ей следующею весною навестить ее в Митаве. Как рада должна быть добрая герцогиня, что наконец может опять возвратиться в свои владения, где ей совсем иначе живется, чем здесь, легко себе представить, особенно если принять во внимание, что в последние годы она приобрела в Курляндии такую любовь, что ее почитают там почти как полубогиню. У нее, говорят, еженедельно бывают два куртага, именно по воскресеньям и средам, и она курляндскому дворянству при всех случаях оказывает много милости и доброты. Двор ее, по словам камер-юнкера, состоит из обер-гофмейстерины Ренне, трех немецких фрейлин и двух-трех русских дам, из обер-гофмейстера Бестужева, одного шталмейстера, двух камер-юнкеров, одного русского гоф-юнкера и многих нижних придворных служителей. Около 3 часов его королевское высочество поехал к герцогине Курляндской и простился с нею».

Не понять, иронизирует ли юнкер (впрочем, обычно за ним такого не водилось) или Бирону и в самом деле удалось убедить его, что герцогиня счастлива в Митаве. На самом деле все обстояло прямо противоположным образом.

Содержание Анне отпускали скудное, и она жаловалась Петру, что не может «себя платьем, бельем, кружевами и по возможности алмазами не только по своей чести, но и против прежних вдовствующих герцогинь курляндских достаточно содержать», меж тем, как «партикулярные шляхетские жены в Митаве ювелы и прочие уборы имеют неубогие, из чего герцогине, при ее недостатках, не бесподозрительно есть». Но Петра это, кажется, не слишком волновало — порты принадлежат России, значит, все в порядке.

Анна — ребенок царя Иоанна и царицы Прасковьи — одна из последних «теремных затворниц» и растили ее по старинным московским обычаям, а теперь ей предстояло жить в немецкой провинциальной Митаве, говорящей на чужом для нее языке. И провела она там целых десять лет. Надежда снова выйти замуж, забрезжившая перед глазами Анны, когда в Митаву прибыл внебрачный сын короля Польши Августа II герцог Мориц Саксонский, быстро развеялась. Такой жених и укрепление связей Курляндии с Польшей и Саксонией никак не устраивали Петербург. Тщетно Анна писала Меншикову: «Прилежно вашу светлость прошу в том моем деле по древней вашей ко мне склонности у Ее Императорского Величества предстательствовать и то мое полезное дело совершить».

Конечно, Анне, несчастной, всеми брошенной и преданной, необходимо перемолвиться с кем-то словом, нужен кто-то, кто хоть немного развеял бы ее одиночество. В XVIII в. эти обязанности, как правило, исполнял любовник, или как говорили тогда — «амант». Молва приписывала Анне связь с Бестужевым-Рюминым. Когда же его удалили от Двора, с традиционно-русскими обвинениями во взяточничестве и казнокрадстве, Анна нашла утешение в связи с Бироном.

Сам Бестужев, когда ему удалось отчитаться перед «верховниками» и освободиться от обвинений, с горечью писал своей дочери, одной из немногочисленных фрейлин Анны: «Если вам станут говорить о фрейлине Бироновой, то делайте вид, что ничего не знаете. Поговорите у себя в доме со Всеволожским, чтоб между служителями ее высочества было как можно более смуты и беспорядка, потому что я знаю жестокие поступки того господина. Я в такой печали нахожусь, что всегда жду смерти, ночей не сплю; знаешь ты, как я того человека люблю, который теперь от меня отменился». Любимый, но «отменившийся», т. е. изменивший человек — это, конечно, сама Анна.

Что это — жалобы отвергнутого любовника или сетования верного слуги на неблагодарную госпожу? Кажется, в XVIII в. не делали больших различий между этими статусами. Обратим также внимание, что Бестужев упоминает и о «фрейлине Бироновой», о том, что не следует распускать язык. Видимо, семья действовала заодно, пытаясь «свалить» конкурента, и это в духе XVIII в. — объединиться семьями за место у трона, за внимание властелина.

Однако Бестужев не потерял надежды вернуть расположение герцогини и наставляет дочь: «…но вы об этом не давайте знать, вы должны угождать и твердо поступать и служить во всем, чтоб в кредите[22] быть и ничем нимало не раздражать, только утешать во всем и искусно смотреть, что о нас будет говорить, не в противность ли?». Дочь немногим смогла ему помочь, вскоре ее саму «верховники» обвинили в государственной измене и заточили в монастырь. Самого же Петра Михайловича в 1728 г. арестовали и под стражей препроводили в Санкт-Петербург, где обвинили в мздоимстве. Обвинение подтверждало письмом самой Анны Иоанновны к Петру II, что «Бестужев-Рюмин расхитил управляемое им имение и ввел ее в долги неуплатные». Старые связи Бестужева помогли избежать ссылки, но в Курляндию он уже не вернулся.

Смерть Петра II и избрание Анны Иоанновны новой императрицей, ее расправа с «верховниками» неожиданно подняли семью Биронов на невероятную для бедных провинциальных дворян высоту. Возможно, госпожа Бирон была среди фрейлин, сопровождавших будущую императрицу в Москву. Во всяком случае, в документах упоминается Карл Эрнст, младший сын четы Биронов, которому тогда исполнилось лишь два года. Причем упоминается в очень интересном контексте — в его одежде прячут тайные записки, которыми Анна обменивается со своими союзниками, готовясь скинуть «верховников». Прячут от караулившего императрицу «аки бы некий дракон» В.Л. Долгорукого. Какой, однако, смысл брать в далекую поездку маленького ребенка, если не берешь его мать? Самого Эрнеста Иоганна в свите, вероятно, не было (во всяком случае, он не упомянут). Анна Иоанновна и Бирон не хотели злить «верховников» и вступать с ними в пререкания раньше времени. Их переворот должен стать полной неожиданностью — лишь тогда у них есть шансы на победу, так и вышло.

Если госпожа Бирон и находилась с императрицей в Москве, то она, видимо, старалась не выставлять себя напоказ. Зато активно действовали другие придворные дамы — русские дворянки, имевшие связи в Москве: Прасковья Салтыкова (жена будущего фельдмаршала П.С. Салтыкова) и Мария Черкасская (жена А.М. Черкасского) — урожденные сестры Трубецкие; Евдокия Чернышева (жена генерала Г.П. Чернышева), Екатерина Головкина (двоюродная сестра Анны и сноха канцлера), дочь канцлера Анна Ягужинская — стали передаточным звеном между вождями «партии» и императрицей.

Наконец митавская затворница утвердилась на русском троне, во время коронации Анны Иоанновны госпожа Бирон значилась уже в числе статс-дам императрицы, а сам Бирон получил должность обер-камергера. Указ новой императрицы гласил, что Бирон получил эту должность за то, что «во всем так похвально поступал и такую совершенную верность к нам и нашим интересам оказал, что его особливые добрые квалитеты и достохвальные поступки и к нам оказанные многие верные, усердные и полезные службы не инако, как совершенной всемилостивейшей благодарности нашей касаться могли». И вдвоем они тихо, не привлекая внимания, начали расправляться с «верховниками»: ссылая их одного за другим в отдаленные имения или в Сибирь, — смотря по рангу и по степени опасности для самодержавия.

Впрочем, разумеется, Бирон в этом деле не единственный советник Анны. Ксаверий Рондо писал о Василии Лукиче: «После кончины Петра II принял на себя составление проекта об ограничении самодержавной власти преемника Русского престола. Хотя предположение это и было одобрено большею частью Сенаторов, однако же потом, происками Остермана, за составление его он был сослан в Сибирь и лишен всего движимого и недвижимого имения», а потом, как нам известно, и жизни. А бывший фаворит Петра II непутевый супруг Натальи Шереметевой в своих бедах винил кузину Анны — Елизавету Петровну. В ссылке он жаловался, что «императрица послушала Елизаветку, а та обносила всю нашу фамилию, за то, что я хотел ее за рассеянную жизнь сослать в монастырь». Вероятно, победившие сторонники Анны напоминали стаю ворон, терзавших еще живых, но беспомощных жертв.

Когда говорят об Анне, то вместе с жестокостью ее правления вспоминают пышность ее Двора и страсть Бирона к расточительству, его непомерные расходы: перстни, трости, табакерки, а еще великолепная конюшня, наряды жены оценивались в 500 000 рублей.

Впрочем, другие историки вспоминают, что сама Анна не большая охотница до нарядов, но она хорошо понимала, что императрица в великом государстве не может ходить оборванкой. Политик, государственный деятель елизаветинских и главным образом екатерининских времен, историк-любитель М.М. Щербатов, родившийся в правление Анны Иоанновны (императрица умерла, когда Михаилу исполнилось 7 лет), писал о ней: «Довольно для женщины прилежна к делам и любительница была порядку и благоустройства, ничего спешно и без совету искуснейших людей государства не начинала, отчего все ее узаконения суть ясны и основательны. Любила приличное великолепие императорскому сану, но толико, поелику оно сходственно было с благоустройством государства. Не можно оправдать ее в любострастии, ибо подлинно, то бывшей у нее гофмейстером Петр Михайлович Бестужев имел участие в ее милостях, а потом Бирон и явно любимцом ее был; но, наконец, при старости своих лет является, что она его более яко нужного друга себе имела, нежели как любовника. Сей любимец ее Бирон, возведенной ею в герцоги Курляндские, при Российском же дворе имеющий чин обер-камергера, был человек, рожденный в низком состоянии в Курляндии, и сказывают, что он был берейтор, которая склонность его к лошадям до смерти его сохранялась. Впрочем, был человек, одаренный здравым рассудком, но без малейшего просвещения, горд, зол, кровожаждущ и не примирительный злодей своим неприятелям. Однако касающе до России он никогда не старался во время жизни императрицы Анны что-либо в ней приобрести, и хотя в рассуждении Курляндии снабжал ее сокровищами российскими, однако зная, что он там от гордого курляндского дворянства ненавидим и что он инако как сильным защищением России не может сего герцогства удержать, то и той пользы пользам России подчинял».

Итак, дворец нужен и даже не один. Анна, как и Петр, предпочитала переезжать на летний сезон в Летний сад, зимой же перебираться на будущую Дворцовую набережную, так легче поддерживать во дворцах чистоту и порядок, в частности — избавляться от мышей, тараканов и клопов.

На набережной Невы стоял Зимний дворец Петра I, в котором император скончался (позже здание стало частью Эрмитажного театра). Довольно нарядный: его украшали четыре колонны коринфского ордера, образующие портик, а над ними — три картуша. Два боковых — с двуглавыми орлами с императорской короной, и центральный — с изображением Аполлона на колеснице в лучах солнца, над колесницей — большая корона с корабельным носом.

Но этот дворец очень маленький и никак не мог вместить царский двор, сильно разросшийся за время правления Екатерины и Петра II. И уже в 1732 г. Бартоломео Франческо Растрелли получил от Анны Иоанновны приказ возвести еще один Зимний дворец на левом берегу Невы. Позже он составил такое описание дворца: «В этом здании был большой зал, галерея и театр, также и парадная лестница, большая капелла, все богато украшенное скульптурой и живописью, как и вообще во всех парадных апартаментах. Число комнат, которые были устроены в большом дворце, превышало двести, кроме нескольких служебных помещений, лестниц и большого помещения для караула, дворцовой канцелярии и прочего». Парадные залы убраны с подобающей для императорского двора пышностью и имели «штучные ромбоидные, с звездами полы». Особенно нарядными выглядели Тронный зал, Аванзал и Театр. Тронный зал украшал плафон работы Людвига Каравакка[23], который подпирали пятьдесят резных пилястр, художник расписал и плафон потолка Аванзала, богатым резным декором украшена церковь. Одно время во дворце находилась и знаменитая Янтарная комната, позже перевезенная в Царское Село. Феофан Прокопович писал о Зимнем дворце: «Дом сей… столь чюдного дела, что такого Россия до днесь не имела».

В 1735 г. завершилось строительство дворца, и Анна Иоанновна переехала в него на жительство. Газета «Санкт-Петербургские ведомости» так рассказывала об одном из придворных праздников: «…изволила Ея Императорское Величество подняться в новопостроенную 60 шагов длины имеющую и богато украшенную Салу, к убранному золотым сервизом столу… После четвертого часу начался в золотом, великими зеркалами и картинами убранном Сале, бал…». Позже великая княгиня Екатерина Алексеевна высоко оценит комфорт, в котором жила ее предшественница: «К концу осени, — вспоминает Екатерина II в третьем варианте своих “Записок”, — императрица перешла в Зимний дворец, где заняла покои, в которых мы помещались прошлую зиму, а нас поместили в те, где великий князь жил до женитьбы. Эти покои нам очень понравились, и, действительно, они были очень удобны; это были комнаты императрицы Анны».

Летний дворец Анны Иоанновны построен одновременно с Зимним и также по проекту Растрелли. Дворец размещался в Летнем саду, на месте «залы для славных торжествований», — большой залы с галереей, построенной для ассамблей. Он растянулся вдоль набережной Невы на 150 шагов, от боковых крыльев отходили спуски к Неве. На кровле установили балюстраду и декоративные скульптуры. Часто расположенные окна, обрамленные наличниками, и колонны украшали фасад дворца.

Во дворце было 28 покоев, разделенных на две анфилады: «антикамора» (где принимали послов); «комедия» (самый большой зал дворца для балов и представлений); обер-гофмаршальские помещения, спальня императрицы, большая императорская зала, 10 покоев герцога Бирона, 4 покоя, которые занимал его сын Петр; покои фрейлин; контора для письмоводства; казенные палаты, где хранились палатные уборы; оружейные палаты. В центре дворца располагался Тронный зал.

Анна Иоанновна переехала в Летний дворец 1 июня 1732 г. По этому случаю «Санкт-Петербургские ведомости» сообщали: «В Санкт-Петербурге 1 дня июня около 1 часа по полудни переехала Е.И.В. из своих палат… в императорский Летний дворец, причем с крепости и с Адмиралтейства из многих пушек выпалено, так же, как и 3 изрядно вызолоченные яхты введены».

В следующем году Петербург посетил англичанин Фрэнсис Дэшвуд, который, в числе других достопримечательностей, осмотрел Летний дворец и написал в своем дневнике: «Летний дворец, в котором теперь живет императрица, — длинное одноэтажное деревянное здание, в нем просторные апартаменты, и оно для этого времени года кажется очень подходящим. С прибытием царицы из Москвы здание было полностью возведено от самого основания за шесть недель, но сейчас здесь ничего не делают, хотя в работах над этим зданием занято две тысячи человек».

Другое описание дворца мы находим у датского путешественника Педера ван Хавена, побывавшего в Петербурге в 1736 г. «Далее — Летний дворец, названный так потому, что в нем жила императрица. Этот дворец тоже стоит на берегу реки. Он выстроен из дерева, одноэтажный, однако также красиво раскрашен и имеет столь частые окна из зеркального стекла, благодаря чему с реки можно видеть исключительно дорогую драпировку в покоях, что здание скорее похоже на увеселительный дом, чем на дворец».

А благодаря французскому офицеру Николя д’Агей де Миону мы можем на миг увидеть и хозяйку этого дворца: «…хотя этот дворец был деревянным, но так хорошо выкрашен, что его можно было бы принять за каменный. Передний его фасад выходил на реку, с остальных трех сторон его окружали сады с прекрасными статуями, прелестными боскетами и фонтанами… Прежде всего, нас провели в Кабинет, т. е. в то помещение дворца, где принимает министр граф Остерман… Он сам проводил нас в императорские апартаменты, и мы были удивлены необычайным блеском, как придворных особ, так и придворной прислуги… Мы нашли, что императрица отличалась величественным видом… На ней было золотое парчовое платье с огненным оттенком и сшитое по французской моде, на роскошной ея груди виднелась большая бриллиантовая корона. Через несколько минут царица вернулась в шелковом платье, которое она, вероятно, надела по той причине, что было очень жарко. Эти комнаты отапливаются печками, которые находятся под полом. Т. к. в печках жгут благоуханные ароматы, то в комнате и тепло, и приятно благоухает…».

Если при Петре I гостей часто не выпускали из Летнего сада, пока на ассамблею не вернется отлучившийся по делам император, то при Анне Иоанновне их не впускали без особого соизволения. Анна Иоанновна еще строже, чем ее дядя, разделяла частную и общественную жизнь. Императрица весьма сурово относилась к любителям заглядывать в окна августейших особ. В частности, дипломатам и министрам, являющимся во дворец, запрещалось приводить с собой слуг и строжайшим образом приказано проходить через сад на почтительном расстоянии от дворца.

Анна Иоанновна общалась лишь со своими фрейлинами и ближайшими друзьями, среди которых первое место, безусловно, занимал обер-камергер ее Двора Эрнест Иоганн Бирон. По утрам Анна Иоанновна и госпожа Бирон неизменно пили вместе кофе или шоколад, придворные отмечали, что «их спальни недалеко друг от друга, а императрица весьма расположена к сей даме».

Любимое развлечение императрицы — это охота. Летом она часто стреляла по птицам из окон дворца, для этой цели птиц специально привозили в сад и выпускали из клеток. Однако ее интерес к птицам не ограничивался только этим. Помещица Шестакова, попавшая в Летний сад, рассказывала: «…как привели меня в сад и ходят там две птицы величиною и от копыт вышиною с большую лошадь, а копыта коровы. Коленки, бедры лошадиные, а как подымешь крыло, бедры голы, как птичье тело, а шея как у лебеди длинна… а перья на ней такие, как на шляпах носят. И как я стала дивиться и промолвила “Как их зовут?” — лакей сказал: “Постой”, — и побежал от меня во дворец и прибежал обратно: “Изволила Государыня сказать, эту птицу зовут строфокамил, она де те яйцы несет, что в церквях по паникадилам привешены”, а иногда императрица стреляла из лука по мишеням».

Дворец оживал только в дни праздников, когда вновь начинали работать фонтаны и в Летнем саду собирались гости. Анна Иоанновна тратила громадные суммы на устройство балов и маскарадов, на фейерверки и иллюминации. Жена английского резидента леди Рондо сравнивала один из таких придворных праздников с путешествием в волшебную страну фей из пьесы Шекспира «Сон в летнюю ночь», а герцог де Лириа писал: «Я бывал при многих дворах, но могу вас уверить: здешний двор своею роскошью и великолепием превосходит даже самые богатейшие, потому что здесь все богаче, чем даже в Париже..

Анна Иоанновна следила за мировой модой и требовала того же от своих приближенных. Она официально запретила приезжать ко Двору два раза в одном и том же платье. И щедро платила своим дамам из «комнатных денег», чтобы они могли соблюдать «дресс-код». Только в 1738 г. Бенигне Бирон выдали 2249 рублей 50 копеек за «яхонтовые камения да за крест и серьги бриллиантовые»; в следующем году она взяла 200 рублей на «китайские товары». Встречаются краткие упоминания о «покупке, которая куплена по приказу ея сиятельства госпожи графини фон Бироновой. 1 кисть жемчугу 63 руб. 41 золотник 205 руб. Куплено бралиянтов 6 крат по 45 руб. крата, а счетом 50 камней, итого 292 руб. Всего 700 руб., по сему счету заплачено Александру Григорьевичу Строганову [старшему сыну Г.Д. Строганова, уральского солепромышленника, одного из богатейших людей России. — Е. П.]».

Себе же шестью годами ранее императрица заказала бриллиантов на 158 855 рублей, 22 805 рублей израсходовали на покупку сервизов. В 1734 г. только на украшения Анна потратила 134 424 рубля, сумма ее расходов стремительно приближалась к миллиону. Со времен Петра II общие расходы на Двор увеличились в два с половиной раза.

Анна Иоанновна обожала слушать сплетни, разные сказки и истории, в том числе и непристойные. Немало ее фрейлин сделали карьеру благодаря своему острому языку. Отдых и болтовня с придворными дамами стали ее любимым занятием после обеда. Возможно, эта атмосфера напоминала Анне дни юности в Москве в палатах царицы Прасковьи, но, кроме того, сплетни — это хлеб насущный любого политика. Он должен быть в курсе, кто с кем вступил в альянс за спиной повелителя, кто, наоборот, в соре, кто кого пытается подсидеть. Поэтому фрейлины императрицы, и первая из них — госпожа Бирон, для Анны Иоанновны это «специалисты по связям с общественностью».

Анна правила так, как научилась у матери, пожалуй, как только и могла править женщина в XVIII в., — используя сплетни и слухи, как свое оружие. Поэтому нас не должны удивлять жалобы Иоанна Эрнеста Миниха, сына одного из самых блестящих полководцев и политических авантюристов генерал-фельдмаршала графа Бурхарда Кристофа Миниха: «Ни при едином дворе, статься может, не находилось больше шпионов и наговорщиков, как в то время при российском. Обо всем, что в знатных беседах и домах говорили, получал он обстоятельнейшие известия, и поскольку ремесло сие отверзало путь как к милости, так и к богатым наградам, то многие знатные и высоких чинов особы не стыдились служить к тому орудием».

Надо сказать, что у Миниха-младшего были личные причины жаловаться. В свое время его отец попытался занять место Бирона около Анны, но герцог устранил его с помощью изящной «географической», скорее даже «топографической», интриги, т. к. она напрямую связана с топографией Петербурга XVIII в. Об этом инциденте оставил воспоминания генерал майор Кристоф Герман фон Манштейн, бывший адъютантом Миниха: «Когда Двор только что расположился в Петербурге, граф Миних нашел способ вкрасться в доверенность графа Бирона. Последнему он сделался наконец так необходим, что без его совета тот не предпринимал и не решал ни одного даже незначительного дела. Граф Миних только того и хотел, чтобы всегда иметь дело, и, в честолюбии своем, стремился стать во главе управления. Он пользовался всеми случаями, которые могли открыть ему доступ в министерство и в Кабинет. Но как он этим захватывал права графа Остермана, то встретил в нем человека, вовсе не расположенного уступать, а напротив, старавшегося при всяком случае возбудить в обер-камергере подозрения к фельдмаршалу наговорами, что этот честолюбивый генерал стремился присвоить себе полное доверие императрицы и что если он этого достигнет, то непременно удалит всех своих противников, начиная, разумеется, с обер-камергера. То же повторял граф Лёвенвольде (обер-шталмейстер и полковник гвардии, большой любимец Бирона), и будучи смертельным врагом графа Миниха, он всячески раздувал ненависть.

Прежде чем открыто действовать, Бирон подослал лазутчиков подсматривать действия Миниха относительно его. Прошло несколько дней, как любимцу передали неблагоприятные речи о нем фельдмаршала. Тут он убедился в его недобросовестности и понял: если Миних будет по-прежнему часто видеться с императрицей, то ему, Бирону, несдобровать. Ум Миниха страшил его, так же, как и то, что императрица могла к нему пристраститься и тогда, пожалуй, первая вздумает отделаться от своего любимца. Надобно было опередить врага.

Первой мерой было дать другое помещение Миниху, назначив ему квартиру в части города, отдаленной от Двора, тогда как до сих пор он жил в соседстве с домом Бирона. Предлогом этого перемещения Бирон представил императрице необходимость поместить туда принцессу Анну Мекленбургскую. Миниху внезапно было дано приказание выезжать и поселиться по ту сторону Невы. Тщетно просил он Бирона дать ему срок для удобного вывоза мебели; он должен был выехать не мешкая. Из этой крутой перемены к нему Бирона Миних заключил, что ему придется испытать еще худшую беду, если не удастся в скором времени смягчить графа. Он употребил всевозможные старания, чтобы снова войти в милость Бирона, и приятели, как того, так и другого, немало старались помирить их, но успели в этом только наполовину, с этого времени Бирон и Остерман стали остерегаться Миниха, который и со своей стороны остерегался их».

Мосты через Неву в то время не наводились, переправа, особенно в осенние и весенние дни очень опасна, и очевидно, страшила даже храброго полководца, а быть поблизости от монарха — жизненная необходимость для того, кто хочет «оставаться в кредите» и в фаворе.

Так «квартирный вопрос» испортил отношения Миниха и Анны, а заодно — отношения Миниха и Бирона. Курляндцу эта «топографическая интрига» еще аукнется, причем самым неприятным образом, но пока он этого не подозревает и вместе с женой крепко держит в руках все потоки информации и финансов, поступающие к императрице.

В 1737 г. Джейн Рондо пишет подруге в Англию: «Герцог и герцогиня (граф и графиня Бирон. — Е. П.)… еще пользуются милостью Государыни; от их сурового или ласкового взгляда зависит бедствие или благополучие всех жителей Империи. Все повышения зависят от их благосклонности, его гнев причиняет гибель. Здесь нет никого, кто бы мог им противиться, напротив, все у них в руках. Герцог весьма горд, вспыльчив; когда рассержен, говорит с неумеренною запальчивостью. Если к кому он милостив, то весьма щедр на ласки и похвалу, но он непостоянен, переменяется без всякой причины, и часто так же преследует, как прежде любил. Поступая таким образом, он даже не может скрываться, но обнаруживает свою немилость самым убийственным образом. Он от природы осторожен, но кого любит, с тем обходится свободно; откровенен, но если видит, что откровенность неуместна или что не стоит труда рассказывать правду, то истины никогда не скажет. Он презирает русских и это показывает публично самим вельможам; я думаю, что это будет некогда причиною его паденья, хотя я сердечно уверена, что его верность к Ее Величеству непоколебима, и он имеет в виду благо вверенной ему страны. Герцогиня высокомерна и угрюма, в ее взгляде и приемах видна суровость, и потому не может приобресть почтения, которое она силится внушить. Оно отдается ей только наружно; если признаться, то я, которая считаюсь ее любимицей, и, как думаю, больше всех пользуюсь ее благосклонностью, я не чувствую к ней в сердце своем того, что называется почтением… Так как она вдруг введена в высший круг общества, то остается до сих пор еще не в своей сфере и думает, что для приобретения почтения до́лжно быть гордою.

Если бы она была частною женщиною, то она принадлежала бы к разряду тех женщин, коих доктор N. называет notables[24], и я предоставляю вам спросить его, как бы он назвал такую женщину, из самого высшего круга. Она не вмешивается в государственные дела, но показывает, что она все время, остающееся от личной службы Ее Величеству, употребляет на воспитание детей и на работу. Она редко бывает в обществах, не отличается особенным умом, однако ж и не глупа; любит наряды. Вы восклицаете: “Она женщина, что же тут удивительного?” Может быть, это верно, но я предоставляю это решить мужчинам». Таковы герцог и герцогиня в апогее своей власти и влиятельности.

В начале правления Анны Иоанновны испанский посланник при Русском дворе герцог де Лириа пишет о Бироне, что тот «не злоупотребляет своей силой, любезен и вежлив со всеми и ищет случая понравиться». В самом деле, понимая, что он в России чужой, новая фигура на доске, за ним не стоит знатная семья и друзья, Бирон осторожен, особенно поначалу. Что отнюдь не значило, что его политические противники и недоброжелатели могли спать спокойно.

* * *

Очень показательна в этом смысле история Артемия Волынского.

Артемий Волынский — далекий потомок Дмитрия Боброк-Волынского, который сражался на Куликовом поле вместе с Дмитрием Донским. Отец Волынского, Петр Артемьевич, при царе Феодоре Алексеевиче служил стряпчим, затем стольником, судьей Московского судного приказа, воеводой в Казани. Артемий родился в 1689 г., в тот самый год, когда два молодых царя, Иван V и Петр I, отправили в монастырь свою сестру — царевну Софью, и начали править самостоятельно. Юный Волынский верно служил Петру, получил чин полковника, служил посланником в Персии и привозил в Россию важные данные о политическом положении на Востоке.

А.П. Волынский

Позже по приказу Петра I произведен в генерал-адъютанты и назначен губернатором Астрахани. Тут с Волынским приключилась первая неприятность. Очевидно, такое быстрое возвышение внушило ему веру в свою избранность и непогрешимость и он «попутал берега». Будучи губернатором, он не только брал взятки, но и при случае мог приговорить дворянина к телесному наказанию, что вызывало куда большее недовольство. Гроза разразилась над Артемием Петровичем в 1722 г. Но виной этому стали не служебные злоупотребления, на которые Петр мог посмотреть сквозь пальцы, если человек исправно исполнял заданную ему работу. Одна из задач Волынского — предоставлять сведения о Юго-Восточном Закавказье и Дагестане, принадлежавших тогда Персии. Волынский увлечен этим проектом и в своих донесениях старался подтолкнуть Петра к скорейшему наступлению, уверяя его, что победа будет легкой. Когда армия начала терпеть поражения, враги Волынского объясняли эти неудачи тем, что он поставлял ложные сведения. Тогда-то выплыли жалобы на его взяточничество и злоупотребления. Петр I поколотил Волынского своей дубинкой, его полномочия значительно сократили, а позже его и вовсе уволили с должности губернатора.

Волынский старался укрепить свое положение, посылал в подарок Екатерине астраханский виноград и арбузы, которые особенно любил Петр, и просил при случае замолвить за него словечко, но Петр как раз скончался. При Екатерине I Волынский занял должность Казанского губернатора, достиг чина генерал-майора. Но и это губернаторство закончилось скандалом: Артемий Петрович вновь отставлен от должности за взяточничество и самоуправство. Волынский избил кнутом гвардейского офицера, князя Мещерского, и посадил его голым на лед, потом затравил некоего купца собаками, связав его и обвязав кусками мяса. Сопровождая во время поездки молодого императора Петра II, Волынский сумел войти к нему в доверие. Его следственное дело приостановили, а позже уничтожили.

В ноябре 1730 г. Артемий Петрович получил новое назначение в Персию, но туда не поехал, в конце следующего года он определяется воинским инспектором под начальством Бурхарда Миниха. Именно тогда и началось его сближение с П.М. Еропкиным, А.Ф. Хрущовым и В.Н. Татищевым. Они вели беседы о политическом положении Русского государства и строили планы об исправлении внутренних государственных дел. В гостях у Волынского бывали также Платон Иванович Мусин-Пушкин, Иван Эйхлер и Жан де ла Суда.

В «государственном перевороте», совершенном Анной Иоанновной и ее сторонниками, Волынский не участвовал, но в частных письмах поддерживал новую императрицу, писал, что ограничение самодержавной власти, на которое хотели пойти «верховники», недопустимо, и что дворянство должно поддержать Анну. И императрица вскоре обратила на него внимание: в 1736 г. он назначается обер-егермейстером и, будучи на этой должности, сблизился с Бироном, который, как известно, был страстным лошадником.

В стихах Рылеева Волынский…

Стран северных отважный сын,

Презрев и казнью и Бироном,

Дерзнул на пришлеца один

Всю правду высказать пред троном.

Открыл царице корень зла,

Любимца гордого пороки,

Его ужасные дела,

Коварный ум и нрав жестокий…

Реальный же Волынский писал Бирону вот такие трогательные письма: «Увидев толь милостивое объявленное мне о содержании меня в непременной высокой милости обнадеживание, всепокорно и нижайше благодарствую, прилежно и усердно прося милостиво меня и впредь оные не лишить и, яко верного и истинного раба, содержать в неотъемлемой протекции вашей светлости, на которую я положил мою несумненную надежду, и хотя всего того, какие я до ceго времени Ее Императорского Величества паче достоинства. И заслуг моих высочайшие милости чрез милостивые вашей светлости предстательства получил, не заслужил и заслужить не могу никогда, однако ж от вceго моего истинного и чистого сердца вашей светлости и всему вашему высокому дому всякого приращения и блага получил, я всегда желал и желать буду, и, елико возможность моя и слабость ума моего достигает, должен всегда по истине совести моей служить и того всячески искать, даже до изъятия живота моего».

И Бирон отвечал ему: «В одном письме вашего превосходительства упоминать изволите, что некоторые люди в отсутствии вашем стараются кредит ваш у Ее Императорского Величества нарушить и вас повредить. Я истинно могу вам донести, что ничего по сие время о том не слыхал и таких людей не знаю; а хотя б кто и отважился вас при Ее Императорском Величестве оклеветать, то сами вы известны, что Ее Величество по своему великодушию и правдолюбию никаким неосновательным и от одной ненависти происходяшим внушениям верить не изволит, в чем ваше превосходительство благонадежны быть можете».

В 1737 г. Волынский послан вместе с Шафировым на конгресс в Немирове для переговоров о заключении мира с Турцией, а после возвращения в Петербург, 3 февраля 1738 г., назначается кабинет-министром. Возможно, Бирон хотел создать оппозицию Остерману. В таком случае его расчеты оправдались: Остерман и Волынский не сходились практически ни по одному из рассматриваемых вопросов и постоянно пикировались. Волынский — открыто и во всеуслышание, Остерман в письменных комментариях к проектам указов, составленных Волынским.

Пребывать на этом высоком посту Волынскому суждено недолго, уже в 1739 г. Артемий Петрович «схлестнулся» с самим Бироном. Формальным поводом послужила история: в 1740 г. Анна Иоанновна повелела организовать государственные торжества по случаю окончания войны с Турцией и 10-летия восхождения на престол. Одним из главных «аттракционов» стала «потешная свадьба» двух шутов: Михаила Голицына — опального князя, разжалованного в шуты за женитьбу на итальянке незнатного происхождения, и калмычки Авдотьи Бужениновой. Для этого создается особая «маскерадная комиссия» под председательством Волынского. Тот приказал своему кадету срочно привезти к нему поэта Тредиаковского. Когда же Тредиаковский пожаловался на грубое обращение, Волынский собственноручно избил его. Поэту велели сочинить шутовское приветствие на заданную тему и прочесть стихи непосредственно на свадьбе, т. е. оказаться в роли шута. После того как Тредиаковский сочинил эти стихи, его отвезли в «маскерадную комиссию», в которой он провел две ночи под стражей. Там его вновь жестоко избили, обрядили в шутовское платье и заставили участвовать в действе. Эти события описаны самим Василием Кирилловичем в рапорте Академии от 10 февраля 1740 г. и в прошении на высочайшее имя, направленном в апреле.

Он писал: «…его превосходительство, не выслушав моей жалобы, начал меня бить сам перед всеми толь не милостиво по обеим щекам; а притом всячески браня, что правое мое ухо оглушил, а левый глаз подбил, что он изволил чинить в три или четыре приема… Сие видя, и размышляя о моем напрасном бесчестии и увечье, рассудил поутру, избрав время, пасть в ноги его высокогерцогской светлости и пожаловаться на его превосходительство. С сим намерением пришел я в покои к его высокогерцогской светлости по утру и ожидал времени припасть к его ногам, но по несчастию туда пришел скоро и его превосходительство Артемий Петрович Волынский, увидев меня, спросил с бранью, зачем я здесь, я ничего не ответствовал, но он бил меня тут по щекам, вытолкал в шею и отдал в руки ездовому сержанту, повелел меня отвести в комиссию и отдать меня под караул».

Узнав об этом, Бирон подал челобитную императрице (чего раньше никогда не делал). 6 февраля 1740 г. он пожаловался государыне на то, что Волынский «в покоях моих некоторого здешней Академии наук секретаря Третьяковского побоями обругал». Императрица прислушалась к своему фавориту, и по делу Волынского начали «розыск», который вела Тайная розыскных дел канцелярия.

Во время следствия всплыли написанный Волынским проект «Рассуждение о приключающихся вредах особе государя и обще всему государству и отчего происходили и происходят», в котором автор вносил несколько совершенствований управления Россией: о расширении полномочий Сената, назначать на все должности, в том числе и канцелярские, только дворян, введении для них винной монополии, о сокращении армии, улучшении положения крестьян в Сибири, об улучшении учета казенных денег и тому подобные вещи, которые позже и снискали Волынскому славу патриота и борца с «бироновщиной». Но известно, что эти проекты обсуждались в кружке Волынского открыто и до поры до времени совсем не интересовали ни Бирона, ни Остермана. В отличие от своих неудачливых предшественников из Тайного совета, в суде над которыми он принимал участие, Волынский и не заикался о республиканском правлении. Сенат, который он защищал, был и остался со времен Петра не законодательным (как в современных Соединенных Штатах Америки), а, прежде всего, исполнительным и отчасти судебным органом.

По всей видимости, Волынского погубили не его проекты, а его амбиции. Бирон и Остерман сочли, что такого бесцеремонного и настойчивого соперника нужно устранить любой ценой. То есть это не столько политическое, сколько личное противостояние, и «проекты» Волынского послужили поводом, но не причиной. Бирон, продвигавший Волынского на первых порах, имел все основания обвинять того в неблагодарности, а неблагодарность в XVIII в. — серьезное преступление, и главное — она навсегда подрывала доверие.

Вероятно, Волынский полагал, что дело для него в худшем случае закончится ссылкой, и, будучи человеком, не привыкшим сдерживаться, на следствии отзывался об Анне Иоанновне весьма нелицеприятно, называл ее дурой, бранил, разумеется, и Бирона. Он также не одобрял предполагаемый брак племянницы Анны Иоанновны, Анны Леопольдовны, с сыном Бирона, говоря, что немцы «чрез то владычествовали над русскими, и русские б де в покорении у них, иноземцов, были» и вспоминал историю Бориса Годунова. При этом он поддерживал кандидатуру Антона Ульриха Брауншвейгского, который в итоге и стал мужем Анны. То есть на деле его враждебность относилась не к «немцам», а скорее к самому Бирону, и вызвана их политическим соперничеством, а вовсе не страстным патриотизмом Волынского.

Необходимые Бирону показания дал дворецкий Волынского Василий Кубанец. На допросе он рассказал о намерении хозяина «сделать свою партию и всех к себе преклонить; для того ласкал офицеров гвардии и хвастался знатностью своей фамилии, а кто не склонится, тех де убивать можно».

На следствии Волынского обвиняли даже в том, что он претендовал на престол, искали его связи с Елизаветой Петровной, но эти обвинения он категорически отрицал, при этом каялся в мздоимстве и рукоприкладстве. «Умысла, чтоб себя государем сделать, я подлинно не имел». Но о его желании взойти на престол говорили под пыткой Хрущов, Еропкин и Соймонов, и это обвинение было вынесено на суд, который начал заседания 19 июня 1740 г.

Суд постановил: «1) Волынского, яко начинателя всего того злого дела, живого посадить на кол, вырезав у него предварительно язык; 2) его конфидентов — четвертовать, и затем отсечь им головы; 3) имения конфисковать и 4) двух дочерей Волынского и сына сослать в вечную ссылку».

Развязка — публичная казнь Артемия Петровича, состоялась на Сытном рынке в Петербурге 27 июля 1740 г. Вместе с ним казнили двоих из его близких друзей: Петра Михайловича Еропкина и советника Адмиралтейской конторы Андрея Федоровича Хрущова. Кроме них, на эшафот поднялись президент Коммерц-коллегии Платон Иванович Мусин-Пушкин, секретарь императрицы Иван Эйхлер, секретарь Иностранной коллегии Жан де ла Суда и вице-президент Адмиралтейской коллегии Федор Иванович Соймонов.

Первоначально Волынского должны посадить на кол, но Анна Иоанновна распорядилась заменить казнь на четвертование. Еропкину и Хрущову отрубили головы. Графу Мусину-Пушкину отрезали язык, высекли кнутом, лишили графского достоинства и сослали в Соловецкий монастырь. Соймонова, Суда и Эйхлера били кнутом и сослали в Сибирь на каторгу.

После конфискации имущества императрица забрала себе двух попугаев, прежде живших в доме Волынского, а породистых ревельских коров из его коровника отправили на императорский скотный двор. В дворцовую кухню также поступило 216 живых стерлядей, содержавшихся в «барке» рядом с домом Артемия Петровича на Мойке. Остатки имущества осужденных и содержимое их сундуков, погребов и винных подвалов продали с публичных торгов.

Кстати, за 10 лет правления Анны Иоанновны через Тайную канцелярию прошло всего лишь около 1000 дел. Да и то в основном это дела, возбужденные по поводу доносов на «непристойные речи» в кабаках, и виновники отделывались поркой. Дела с политическим подтекстом, вроде дела Волынского, можно пересчитать по пальцам. Это к вопросу об «ужасах бироновщины».

Манштейн замечает: «…в первые два года Бирон как будто ни во что не хотел вмешиваться, но потом ему полюбились дела и он стал управлять уже всем». Это очень характерный образ действия курляндца — добиваться своего, но исподволь, незаметно, избегая скандалов и открытого противостояния. В 1737 г. именно таким способом он получил титул герцога Курляндского — предел своих мечтаний. Одновременно избрание Бирона на сейме в Митаве гарантировало закрепление Курляндии и пресловутых ее портов за Россией, т. е. в интересах русской монархии.

Мы знаем, что Биронам удалось продержаться у трона все десять лет царствования Анны Иоанновны. Ни один из амбициозных молодых (и не очень молодых) людей, окружавших императрицу, ни один из тех, кого называли ее любовниками, не смог потеснить курляндское семейство, опорочить его в глазах самодержицы. Анна по-прежнему часто обедала с Биронами, щедро одаривала их деньгами и драгоценностями, ласкала и баловала их детей. Неслучайно Михаил Щербатов, когда пишет об отношениях императрицы и Бирона, отмечает: «Она его больше яко нужного друга себе имела, нежели как любовника». А Миних-младший, вовсе не симпатизировавший Бирону, свидетельствует, что «не бывало дружнее четы, приемлющей взаимно в увеселении и скорби совершенное участие, чем императрица с герцогом Курляндским. Оба почти никогда не могли во внешнем виде своем притворствовать. Если герцог явился с пасмурным лицом, то императрица в то же мгновение встревоженный принимала вид. Если тот был весел, то на лице монархини явное отражалось удовольствие. Если кто герцогу не угодил, тот из глаз и встречи монархини тотчас мог приметить чувствительную перемену» и не забывает отметить, что Бирон и его жена — крестные его ребенка: «Восприемниками были герцог Курляндский с своею супругою, почему сын мой и получил имена Иоганна Готлиба». Вражда враждой, но любой разумный человек в XVIII в. стремился поддерживать дружеские отношения со своими врагами. Это касалось Миниха-младшего и Биронов.

И тут же, вероятно, не без злорадства, описывает смятение Бирона, когда императрица тяжело заболела: «В начале лета в здравии императрицы чувствительная оказалась перемена. Она с лишком за пятнадцать лет ощущала боль от каменной болезни… Между тем имела она радость при жизни своей видеть рожденного ее внука. Ибо в двенадцатый день августа принцесса Анна разрешилась от бремени молодым принцем благополучно. Восприемницею была сама императрица, а при крещении наречен он Иоанном.

Шестого числа октября императрица, севши за стол и покушав немного, вдруг сделался с нею обморок, и без памяти отнесли ее в постель.

Герцог Курляндский в то же мгновение приказал позвать к себе отца моего, двух кабинетских министров, князя Черкасского и тайного советника Бестужева и обер-маршала графа Лёвенвольде.

По приезде отца моего герцог, проливая токи слез и с внутренним от скорби терзанием, вопиял: сколь он несчастлив ныне, что толь преждевременно и неожидаемо лишается государыни… что при всем том сие в рассуждении собственной его персоны не столько прискорбия сердцу его приносит, сколько навлекает горести состояние, в котором государство по кончине императрицы находиться будет… что наследник еще младенец в колыбели, не достиг и восьми недель возраста своего; что о назначении его к наследию престола по сие время от императрицы ничего гласного не вышло и потому неизвестно, как от народа, оказавшегося недовольным в прежние правления малолетних государей, новое при нынешних обстоятельствах избрание принято будет; что шведы, которые поныне не престают вооружаться, не могут благоприятнейшего желать случая атаковать Россию, как если внутренние родятся в ней несогласия; что при положении сих дел крайне важно и полезно правление государства вверить такой особе, которая не токмо достаточную снискала опытность в делах государственных, но также имеет довольно твердости духа непостоянной народ содержать в тишине и обуздании; что он хотя не может ничего сказать в предосуждение характера и свойства души принцессы Анны, матери молодого принца, но думает, что она, учинившись правительницею, по природной нежности сердца своего, неотменно пригласит в Россию родителя своего герцога Мекленбургского Карла-Леопольда и предоставит ему знатное участие в государственном правлении и что тогда опасение настоять будет, дабы упомянутой герцог, который, как не безызвестно, по крутому и своебычливому нраву своему не мог с собственными подданными в согласии ужиться, не преклонил принцессу, дочь свою, на предприятия вредные и опасные не токмо для нее, но, статься может, и для сына ее; что принадлежит принцу Брауншвейгскому, то он и того менее усматривает, чтобы государственное правление ему вверить было можно, ибо он подлинно ведает, что тогда государство не означенным принцем, но венским посланником управляемо и, следовательно, во все раздоры австрийского дома вовлечено будет.

Не успел лишь герцог Курляндской последние слова сей речи произнести, как оба кабинетские министры, князь Черкасский и Бестужев, вошли в покой. Сим повторил он до слова тоже самое, что отцу моему говорил, ра́вно как и обер-маршалу Лёвенвольде уже наперед о том же изъяснился, но заключения своей речи он никому не делал, будучи благонадежен, что каждый мысли его легко угадать может. Князь Черкасский был первый, который начал говорить так: что он никого другого достойным и способнейшим не находит, которому можно бы было вверить правление, как герцога Курляндского, поелику сей с толиким усердием и славою трактовал дела государственные, и что личная его польза в рассуждении герцогства Курляндского с благоденствием России сопряжена теснейшими узами, и потому он думает целой империи оказать услугу, если всепокорнейше станет утруждать герцога, дабы он благоволил и впредь обратить внимание и попечение свое к пользе и славе государства.

К сему предложению тайный советник Бестужев приступил согласием своим неукоснительно. Отец мой, ра́вно как и граф Лёвенвольде, предусматривая, что не токмо тщетно, но и крайне опасно будет на сие прекословить, за благо рассудили на сей случай худому последовать примеру.

Обстоятельство сие было весьма щекотливое, в каком токмо честный человек находиться может, ибо все то, что гнуснейшая лесть, как герцогу, так и его фамилии оказываемая, придумать может, оное поднесь императрица не токмо всегда допускала, но даже в угождение свое поставляла. Напротив того за малейшие оскорбления, учиненные от кого-либо сему любимцу, столь сурово взыскивала по обыкновению своему, что премножество несчастных примеров на то имелось. Хотя же медики малую к выздоровлению императрицы подавали надежду, однако ни единый из них не мог сказать подлинно, что кончина ее близко предстояла. Почему, если бы случилось, что она опять оправилась, то одной недели было бы довольно к погублению того, кто захотел бы в глаза сказать герцогу чистую правду. В следствие чего, если кто упомянутые обстоятельства сообразит благорассудительно, тому чаятельно не покажется в сем деле поступок отца моего странным и с здравым рассудком несовместным».

Разумеется, после смерти его покровительницы падение Бирона всего лишь вопрос времени. Он пытался это предотвратить, женив сына на Елизавете Петровне или выдав дочь за герцога Голштинского, но не успел. Оживился его старый соперник — Миних. Вначале, как пишет Манштейн, Миних даже хотел поддержать кандидатуру герцога Курляндского в качестве регента при новом императоре — Иоанне Антоновиче, сыне Анны Леопольдовны, племянницы Анны Иоанновны. Но потом сообразил, что проще будет предложить свои услуги непосредственно Анне Леопольдовне и ее мужу и вместе с ними «скинуть» Бирона. План удался. Манштейн рассказывают: «Пройдя еще две комнаты, он (как было принято в XVIII в., пишет о себе в третьем лице. — Е. П.) очутился перед дверью, запертою на ключ; к счастью для него, она была двустворчатая и слуги забыли задвинуть верхние и нижние задвижки; таким образом он мог открыть ее без особенного труда. Там он нашел большую кровать, на которой глубоким сном спали герцог и его супруга, не проснувшиеся даже при шуме растворившей ся двери.

Манштейн, подойдя к кровати, отдернул занавесы и сказал, что имеет дело до регента; тогда оба внезапно проснулись и начали кричать изо всей мочи, не сомневаясь, что он явился к ним с недобрым известием. Манштейн очутился с той стороны, где лежала герцогиня, поэтому регент соскочил с кровати, очевидно, с намерением спрятаться под нее; но тот поспешно обежал кровать и бросился на него, сжав его как можно крепче обеими руками до тех пор, пока не явились гвардейцы. Герцог, став, наконец, на ноги и желая освободиться от этих людей, сыпал удары кулаком вправо и влево; солдаты отвечали ему сильными ударами прикладом, снова повалили его на землю, вложили в рот платок, связали ему руки шарфом одного офицера и снесли его голого до гауптвахты, где его накрыли солдатскою шинелью и положили в ожидавшую его тут карету фельдмаршала. Рядом с ним посадили офицера и повезли его в Зимний дворец.

В то время, когда солдаты боролись с герцогом, герцогиня соскочила с кровати в одной рубашке и выбежала за ним на улицу, где один из солдат взял ее на руки, спрашивая у Манштейна, что с нею делать. Он приказал отвести ее обратно в ее комнату, но солдат, не желая утруждать себя, сбросил ее на землю в снег и ушел. Командир караула нашел ее в этом жалком положении. Он велел принести ее платье и отвести ее в те покои, которые она всегда занимала».

Но на этом злоключения Бенигны не кончились. Ей пришлось пережить еще одно унижение — обыск, который быстро превратился в грабеж. Позже она рассказывала: «И после того за час он у нас в карманах обыскивал, и взял у меньшего моего сына кошелек с червонцами, а у дочери моей взял он ключи ее, а у меня взял он печать мою, а у мужа моего взял он червонцы, которые у него еще в кармане были, а не ведаю, столе моем нашел он кошелек тканой, которой в Петербурге к себе положила, и в оном были три золотые медали, которые нам всемилостивейше были пожалованы во время мирного торжества, золотая табакерка, золотые парные часы с камушками, которые он себе взял, серебряный мой уборной столик он тако же взял себе».

Итак, ночью с 8 на 9 ноября 1740 г., менее чем через месяц после кончины императрицы, Бирона арестовали и заключили в Шлиссельбургскую крепость, позже сослали в Пелым вместе с семьей. Оттуда Бирон писал, что жизнь его бы «не долго продлилась при несносной нужде», которую семья его терпела в Пелыме, если бы не восшествие на престол императрицы Елизаветы Петровны. Новая императрица была благодарна Бирону за поддержку и денежную помощь в те трудные времена, когда она находилась под надзором Анны Иоанновны, не раз собиравшейся отправить легкомысленную кузину в монастырь.

17 января 1742 г. Елизавета распорядилась «сосланных в Сибирь в ссылку бывшего герцога Курляндского Бирона, и братьев его Карла и Густава Биронов же, и бывшего ж генерала Бисмарка[25] из той ссылки и с женами их и с детьми освободить, и, из службы нашей уволя, дать им абшиды, также взятое у него бывшего герцога Курляндского Бирона и отданное бывшему фельдмаршалу Миниху, лежащее в Шлезии штанцгершафт Вартенберг ему Бирону возвратить».

В записке Бирона, написанной уже в Ярославле, говорится: «20 декабря пришло наше освобождение. Курьер привез нам сию радостную весть, что наш арест прекратится, и что мы во всем удовлетворены будем. 28 декабря сгорел тот дом, в коем мы находились, и мы перешли в воеводской, где пробыли по 27 февраля. А в сей день отправились и в четыре недели сюда прибыли». 15 марта воспоследовало распоряжение, чтобы Бирон и Бисмарк с их фамилиями препровождены в Ярославль. Ярославскому воеводе приказано Биронов и Бисмарков «довольствовать без оскудения, против того, как они прежде довольствованы были, из тамошних доходов». Но семья все еще находилась под стражей, согласно донесениям Елизавете от ее чиновников: «40 солдат расположены в тех же комнатах, где жил он с женою и тремя детьми; чтобы не страдать от своеволия солдат, ему приходилось поить и кормить их, на что уходили почти все полагавшиеся ему 15 рублей». Бенигна и ее дочь в Ярославле начали вышивать на шелке «изображения сибирских инородцев», позже эти вышивки долго хранились в Митавском замке. Кроме того, во время ссылки герцогиня сочинила на немецком языке несколько стихотворений духовного содержания, которые издали в Москве в 1777 г.

11 января 1760 г. в Ярославле случился большой пожар (событие не редкое в деревянных городах XVIII в.), в котором Бенигна едва не погибла. Муж написал на следующий день: «Сгорело все, что нам в нынешнем нещастливом состоянии некоторою спокойностью служить имело. Герцогиня, конечно, лишилась бы жизни своей, естли б госпожа воеводша, женщина твердая и разумная, не вытащила ее из самого огня; да и я по сие время живу в доме господина воеводы со всеми моими домашними. Не сумневаюсь я, чтоб ваше сиятельство, будучи тронуты сим случаем, представлениями вашими не старались склонить Ее Императорское Величество к облегчению и окончанию нещастия и печального состояния нашего, ибо мы ныне лишились всего».

Магистрат города отвел погорельцам каменный дом с пятью теплыми «палатами с уборами» и светлицей на втором этаже для служителей, баней, конюшней, каретником, сараями. Впрочем, Бирон своим новым жилищем все же остался недоволен. А когда семейство Биронов уезжало из Ярославля, то его имущество везли на 118 подводах.

Елизавета так и не решилась вернуть герцогскую семью ко Двору, но это сделал ее племянник и наследник — Петр III. Он даже предложил двум «заклятым друзьям» — Миниху и Бирону — помириться и забыть прошлое. Тогда Бирону пришлось отречься от титула герцога Курляндского — оно отошло к дяде нового императора, Георгу Людвигу Голштинскому.

Позже молодой императрице Екатерине, чьи права на российский престол были более чем сомнительны, потребовался надежный человек в Митаве вместо родственника ненавистного мужа. В 1763 г. 10 (21) февраля сейм признал Бирона своим законным герцогом, но уже через шесть лет Эрнст передал управление Курляндией своему сыну Петру. Еще через три года после этого, в 1772 г., Бирон умер, 82-х лет от роду, Бенигна скончалась 5 (16) ноября 1782 г.

После того как Миних и Манштейн расправились с Бироном, им казалось, что пробил их звездный час и теперь начинается эра их правления. Конечно, Миних, хотя авантюризм не был ему чужд, не помышлял о том, чтобы занять трон. Однако он планировал, что встанет на то же место, что и Бирон при Анне, — советника и тайного вершителя судеб.

Мы уже знаем, что он ошибся, что короткое правление регентши Анны Леопольдовны станет лишь трамплином, для другой, весьма амбициозной самодержицы, которая до поры до времени таит свои честолюбивые мечты. Мало у кого хватает сейчас проницательности, чтобы вспомнить о дочери Петра. На первый план выходят принцесса Анна и ее муж, Антон Ульрих, герцог Брауншвейг-Вольфенбюттельский. А вместе с ними на колесе Фортуны поднимается фрейлина и любимая подруга Анны Леопольдовны — Юлия Менгден.

Но кто такая Анна Леопольдовна? Откуда она взялась?

Старшая дочь и любимица Прасковьи Федоровны Екатерина Ивановна, или как ее ласково звала мать — свет-Катюшка, в отличие от замкнутой Анны выросла живой, общительной и немного легкомысленной девушкой, обожавшей танцы, катания и прочее веселье. Ей сильно досаждала полнота, и по рекомендации Петра она пыталась поститься и ограничить себя во сне, но могла продержаться лишь несколько дней.

В январе 1716 г. Петр выдал свет-Катюшку за герцога Мекленбургского. Говорили, что свадьба получилась не совсем добровольной: герцог хотел жениться на Анне и присоединить к своим владениям герцогство Курляндское. Однако Петр настоял на том, чтобы невестой стала Екатерина, и герцогу пришлось подчиниться. Пикантная подробность: в то время как герцог сватался к царской племяннице, еще была жива его первая супруга, немка София-Гедвига, урожденная принцесса Нассау-Фрисландская, с которой он даже не успел развестись, но уже выгнал из дворца, так как они решительно «не сошлись характерами».

Не удивительно, что семейная жизнь у второй герцогини не задалась.

Царица Прасковья Федоровна жаловалась Екатерине Алексеевне на зятя: «Прошу у вас, государыня, милости, — писала она 23 апреля 1721 г. — Побей челом Царскому Величеству о дочери моей, Катюшке, чтоб в печалех ее не оставил в своей милости; также и ты, свет мой, матушка моя невестушка, пожалуй, не оставь в таких ее несносных печалех. Ежели велит Бог видеть В. В-ство, и я сама донесу о печалех ее. И приказывала она ко мне на словах, что и животу своему не рада… приказывала так, чтоб для ее бедства умилосердился Царское Величество и повелел бы быть к себе…».

«…Сердечно (об этом) соболезную, — отвечал Петр, извещенный о бедах племянницы, — но не знаю, чем помочь? Ибо ежели бы муж ваш слушался моего совета, ничего б сего не было; а ныне допустил до такой крайности, что уже делать стало нечего. Однако ж прошу не печалиться; по времени Бог исправит и мы будем делать сколько возможно».

Однако в должное время герцогиня известила Екатерину Алексеевну: «Примаю смелость я, государыня тетушка, В. В-ству о себе донесть: милостию Божиею я обеременила, уже есть половина. И при сем просит мой супруг, тако же и я: да не оставлены мы будем у государя дядюшки, тако же и у вас, государыня тетушка, в неотменной милости. А мой супруг, тако же и я, и с предбудущим, что нам Бог даст, покамест живы мы, В. В-ству от всего нашего сердца слуги будем государю дядюшке, также и вам, государыня тетушка, и государю братцу царевичу Петру Петровичу, и государыням сестрицам: царевне Анне Петровне, царевне Елисавете Петровне».

7 декабря 1718 г. Екатерина Ивановна родила дочь Елизавету Екатерину Христину.

Когда девочка немного подросла, Прасковья Федоровна стала посылать ей трогательные письма: «Друг мой сердечный внучка, здравствуй с батюшкою и с матушкой! Пиши ко мне о своем здоровьи, и про батюшкино, и про матушкино здоровье своею ручкою. Да поцелуй за меня батюшку и матушку: батюшку в правой глазок, а матушку в левой… Да посылаю я тебе свои глаза. — Прасковья в самом деле рисует на бумаге два глаза и продолжает, — старые, уже чуть видят свет; бабушка твоя старенькая хочет тебя, внучку маленькую, видеть».

«Внучка, свет мой! — пишет бабушка в другой грамотке, — желаю я тебе, друг мой сердечный, всякого блага от всего моего сердца; да хочетца, хочетца, хочетца тебя, друг мой внучка, мне бабушке старенькой, видеть тебя маленькую и подружиться с тобою: старая с малой очень живут дружно… а мне с тобою о некаких нуждах, самых тайных, подумать и переговорить (нужно)…»

Поскольку отношения в герцогской семье не налаживались, бабушка (пожалуй, первый раз в жизни) проявила недюжинную настойчивость, и в 1722 г. Екатерина Ивановна вместе с четырехлетней дочерью приехала в Москву погостить, да так и загостилась навсегда.

Старушка-царица успела порадоваться встрече с внучкой, но в 1723 г. умерла. Ее младшая дочь Прасковья после смерти матери с согласия государя вышла замуж за генерал-аншефа Ивана Ильича Дмитриева-Мамонова, происходившего из Рюриковичей. В браке родился сын, умерший в детстве.

В 1730 г. Верховный тайный совет рассматривал кандидатуру Екатерины в качестве возможной претендентки на трон, но ее отклонили из-за опасения вмешательства в государственные дела России ее супруга. В результате императрицей избрали ее младшую сестру.

После воцарения Анны Иоанновны Екатерина переехала к ней в Петербург, где ее увидела Элизабет Джастис: «Сестра императрицы, герцогиня Мекленбургская, имеет нежное выражение лица, хорошее телосложение, волосы и глаза черные, но мала ростом, толста и не может назваться красавицею; нрава веселого, и одарена сатирическим взглядом. Обе сестры говорят только по-русски и могут понимать по-немецки».

Поскольку у Анны Иоанновны не было своих детей, корону должна унаследовать дочь Екатерины. Вскоре Екатерина умерла и похоронена рядом с матерью в Александро-Невской лавре.

* * *

А что же Юлия Менгден? Откуда она взялась и где познакомилась с Мекленбургской принцессой?

Дворянский род фон Менгден происходил из Вестфалии, где находился вблизи от Дортмунда замок «Менгеде». В XV в. один из Менгденов был гермейстером Тевтонского ордена в Лифляндии, тогда же и все Менгдены переселились в Лифляндию.

Отец и дядя Юлии служили Анне Иоанновне. Отец женился трижды, у него было три сына и семь дочерей. Старшая дочь, Анна-Доротея, фрейлина при Дворе императрицы Анны Иоанновны, вторая дочь Магнуса-Густава, Юлия, родилась 22 мая 1719 г., получила домашнее образование и приехала вместе с сестрой Марией-Авророй в Петербург в 1737 г., по воле Анны Иоанновны, желавшей видеть при Дворе дочерей лифляндских дворян. Здесь Юлия стала фрейлиной и подругой Анны Леопольдовны и сумела заслужить ее доверие.

При рождении принцесса получила имя Елизавета Екатерина Кристина. Позже она с матерью отправилась в Россию и в пятнадцать лет приняла православие, поменяла свое имя на имя царственной тетки и стала зваться Анной Леопольдовной, а в семнадцать — влюбилась в саксонского посланника Морица Карла Линара.

С портрета посла на нас смотрит довольно тучный краснолицый мужчина, но портрет сделан уже в пожилом возрасте, а в 1735 г., Морицу всего 33, он красив: статный, высокий молодой человек, с орлиным носом и темными глазами. А какова принцесса Анна? Леди Джейн Рондо пишет о ней: «Дочь герцога Мекленбургского, которую царица удочерила и которую теперь называют принцессой Анной, — дитя, она не очень хороша собой и от природы так застенчива, что еще нельзя судить, какова станет. Ее воспитательница — во всех отношениях такая замечательная женщина, какую, я полагаю, только можно было сыскать», а в другом письме: «Принцесса Анна, на которую смотрят как на предполагаемую наследницу, находится сейчас в том возрасте, с которым можно связывать ожидания, особенно учитывая полученное ею превосходное воспитание. Но она не обладает ни красотой, ни грацией, а ум ее еще не проявил никаких блестящих качеств. Она очень серьезна, немногословна и никогда не смеется; мне это представляется весьма неестественным в такой молодой девушке, и я думаю, за ее серьезностью скорее кроется глупость, нежели рассудительность».

О романтическом увлечении вскоре узнали Бирон и Анна Иоанновна, и историю замяли. Уволили гувернантку Анны, специально выписанную для нее из Пруссии, мадемуазель Адеркас, родственницу германского посланника Мардефельда (ту самую «воспитательницу — во всех отношениях замечательную женщину»), и учителя Кондратия Ивановича Геннингера, устраивавших свидания влюбленным, а саксонского дипломата немедленно отозвали из Петербурга.

3 июля 1739 г. Анна Леопольдовна стала супругой Антона Ульриха, герцога Брауншвейг-Вольфенбюттельский. Герцог приехал в Россию, когда ему исполнилось 14 лет. Анна Иоанновна надеялась, что молодые люди подружатся, а потом влюбятся друг в друга. Этого не случилось, однако долг свой Анна Леопольдовна и Антон Ульрих исполнили — принцесса забеременела и 12 (23) августа 1740 г. родила сына, которого назвали в честь прадеда Иоанном. Теперь Анна Иоанновна могла умереть спокойно: права старшей ветви Романовых на трон обеспечены.

Анна осознавала, почему ей пришлось выйти замуж за нелюбимого человека и жаловалась, что ее «держат при Дворе лишь для деторождения». Софья Владимировна Менгден, оставившая записки о своей семье, так описывает состояние Анны в это время: «Одетая в старомодный капот, с вязаным платком на голове, кроткая, ленивая, правительница Анна проводила дни в своей комнате, куда имели доступ лишь самые приближенные их родственники. Изредка приглашаемы были некоторые иностранные министры. Не только русские вельможи, но и супруг Анны Леопольдовны возмущались таким времяпрепровождением. Последний часто ссорился из-за этого со своей женой».

Возможно, Юлия навела Анну Леопольдовну на мысль, что правительница может позволить себе то, чего не могла племянница под надзором тетки, а может Анна догадалась об этом сама. Так или иначе, в Петербурге вновь появляется Линар, ставший к тому времени министром короля Польского и курфюрста Саксонского Августа III.

Мориц-Карл был женат, но жена умерла в 1730 г., и тогда две подруги решили, что Юлии надо выйти замуж за вдовца, чтобы облегчить его тайные свидания с Анной. В благодарность правительница подарила Юлии большое поместье Оверленд в Лифляндии и дом Густава Бирона, брата бывшего фаворита, в Петербурге на Миллионной улице[26].

Анна Леопольдовна

Сохранилось несколько писем Анны к Морицу. В одном из них она пишет: «Что же касается Жюли, как вы можете хоть на мгновение усомниться в ее (моей) любви и ее (моей) неизменной нежности после всех знаков внимания, которые она (я) вам оказала. Если вы любите (меня), не делайте ей (мне) больше подобных упреков, если только ее (мое) здоровье вам дорого». И далее: «19-го и 20-го числа этого месяца у нас будет маскарад, но не думаю, что смогу как следует поучаствовать в этом развлечении, потому что уже предвижу, что моей дорогой Жюли, у которой сердце и душа в другом месте, будет совсем не весело. Как это прекрасно сказано в песне, я не вижу ничего похожего на тебя, и все же все заставляет меня вспомнить о тебе. Сообщите мне время вашего возвращения и будьте уверены, что я испытываю к вам самые сильные чувства (целую вас и умираю вся ваша)». Помолвка состоялась 24 августа 1741 г., после чего жених уехал на родину, чтобы уладить свои дела. Возвращаясь в Петербург, в Нарве он услышал о дворцовом перевороте и об аресте своей возлюбленной, тут же «повернул оглобли» и вернулся в Саксонию.

Джейн Рондо, имевшая возможность близко познакомиться с Елизаветой, пишет: «Вы узнаете, что я часто бываю у принцессы Елизаветы и что она удостоила меня своим посещением, и восклицаете: “Умна ли она? Есть ли в ней величие души? Как она мирится с тем, что на троне — другая?” Вы полагаете, на все эти вопросы ответить легко. Но я не обладаю вашей проницательностью. Она оказывает мне честь, часто принимая меня, а иногда посылает за мной. Сказать по правде, я почитаю ее и в душе восхищаюсь ею и, таким образом, посещаю ее из удовольствия, а не по обязанности. Приветливость и кротость ее манер невольно внушают любовь и уважение. На людях она непринужденно весела и несколько легкомысленна, поэтому кажется, что она вся такова. В частной беседе я слышала от нее столь разумные и основательные суждения, что убеждена: иное ее поведение — притворство. Она кажется естественной; я говорю “кажется”, ибо кому ведомо чужое сердце? Короче, она — милое создание, и хотя я нахожу, что трон занят очень достойной персоной, все же не могу не желать, чтобы принцесса стала, по крайней мере, преемницей».

Очевидно, Елизавета желала того же, но при жесткой и подозрительной Анне Иоанновне предпочитала держаться тише воды ниже травы. Однако, когда корону получила значительно менее инициативная, а следовательно — менее опасная для Елизаветы Анна Леопольдовна, Елизавета начала действовать.

Антон Ульрих

В ночь с 24 на 25 ноября 1741 г. она вместе с несколькими преображенцами явилась во дворец и захватила правительницу с семейством. Вслед за тем арестовали Миниха, Остермана, вице-канцлера графа Головкина. Утром 25 ноября издан манифест о восшествии на престол императрицы Елизаветы.

Бывшую правительницу с семьей сначала выслали в Ригу, затем в крепость Дюнамюнде, где у Анны родилась дочь Елизавета. Вместе с ними уехала и Юлия, Анна просила у Елизаветы позволения взять ее с собой.

В январе 1744 г. всех перевезли в город Раненбург (Рязанской губернии), оттуда в Архангельск и, наконец, в Холмогоры, где поселили в бывшем архиерейском доме, обнесенном высоким тыном, под бдительным надзором стражи. Маленького сына Иоанна Антоновича, который мог претендовать на престол, у семьи отобрали и содержали отдельно. Юлии не позволили ехать в Холмогоры, вместо нее с семьей поехала ее сестра Якобина Менгден, бывшая невеста Густава Бирона.

Юлия прожила в Регенсбурге более двадцати лет, под надзором, терпя голод и лишения. Выходить из дома ей не разрешали, кормили впроголодь, она собирала яйца галок, гнездившихся на чердаке. Чтобы как-то прокормить себя, она продавала свою одежду, ткала и вязала, а один из охранников и его жена продавали ее работы. Софья Менгден рассказывает: «За последние годы она даже себе позволяла по воскресеньям и средам пить по чашке кофе и по рюмке вина, при этом всегда угощала верного служивого и его жену». Свободу бывшей фрейлине возвратила Екатерина, к которой обратилась со слезной просьбой мать Юлии. Встретившись в Москве с Екатериной, Юлия наконец вернулась в Лифляндию к матери. Софья Менгден рассказывает: «Привыкшая сама к труду, она того же требовала от прислуги и не любила, чтобы кто-либо сидел сложа руки. Она охотно говорила о прошлом, о времени своего заключения, но с большой осторожностью отзывалась о Дворе принцессы Анны Леопольдовны». Скончалась Юлия в 1786 г. и похоронена в семейном склепе.

Судьба ее повелительницы не менее грустная. В тюрьме у Анны Леопольдовны родились еще два сына — Петр (19 марта 1745 г.) и Алексей (27 февраля 1746 г.). Родив последнего, Анна заболела родильной горячкой и умерла. Ей было всего 28 лет. Рождение принцев Петра и Алексея скрыли, и объявили, что Анна скончалась от лихорадки.

Позже подросшего Ивана перевезли в Шлиссельбург, где он находился в полной изоляции, ему не разрешалось никого видеть, даже крепостных служителей. Там он содержался до 1764 г., когда подпоручик В.Я. Мирович попытался освободить Ивана. Однако стражникам выдали секретную инструкцию умертвить арестанта, если его попытаются освободить (даже предъявив указ императрицы об этом), поэтому в ответ на требование Мировича они закололи Ивана и только потом сдались.

Ю. Менгден с Иоанном Антоновичем

Остальное «брауншвейгское семейство» оставалось в Холмогорах. Нередко они нуждалась даже в самом необходимом. Воспитанные вместе с простолюдинами, дети Антона Ульриха не знали другого языка, кроме русского. В 1762 г. Якобине разрешили вернуться в Ригу, под надзор брата, где она через 10 лет умерла.

После того как престол захватила Екатерина II, Антону Ульриху предложили удалиться из России, оставив детей в Холмогорах; но он решил остаться и умер в России в 1774 г. В начале 1780 г. Екатерина II решила отправить детей Антона Ульриха к их тетке — королеве Датской Юлиане Марии. Они отбыли на фрегате «Полярная звезда», получив серебряную посуду, украшения и подарки, кроме того, им назначили денежное содержание из русской казны — по 8 тысяч рублей в год на каждого.

Судьба Анны Леопольдовны и ее семьи — источник непрерывных укоров совести для новой императрицы. Елизавета хорошо понимала, что поступила с кузиной и ее детьми не по-христиански и страшилась загробной кары. И одновременно она понимала, что пока жив Иоанн Антонович, всегда возможен новый переворот, который сбросит ее с трона. Поэтому она жила в постоянном страхе за свою жизнь и за свою душу, то ездила с Двором в паломничества по монастырям, то веселилась до упаду, стараясь забыться, то гневалась по любому пустяку, наводя страх на придворных.

Когда юная София Августа Фредерика фон Анхальт-Цербст-Дорнбург приехала в Петербург, чтобы стать цесаревной Екатериной Алексеевной, женой наследника престола Петра Федоровича, она как-то попалась под горячую руку императрице (та разгневалась на нее за то, что та, одеваясь и причесываясь со всей тщательностью, опоздала к обедне). Тогда, как пишет Екатерина в своих мемуарах, старая фрейлина дала ей такой совет: «Мать сердится и бранит детей, а потом это проходит; вы должны были бы сказать ей: “Виноваты, матушка, и вы бы ее обезоружили”. Я ей сказала, что была смущена и изумлена гневом Ее Величества, и что все, что я могла сделать в ту минуту, так это лишь слушать и молчать. Она ушла от меня, вероятно, чтобы сделать свой доклад. Что касается меня, то слова: “Виноваты, матушка”, как средство, чтобы обезоружить гнев императрицы, запали мне в голову, и с тех пор я пользовалась ими при случае с успехом».

«Государство, замкнувшееся во дворце со случайными и быстро менявшимися хозяевами», — так описывает историк Василий Осипович Ключевский Россию, которую приняла Елизавета. Далее он рассказывает о том, как Шуваловы упорядочивали государственное устройство России и ее законы. Но дворец продолжал играть важнейшую роль, как в управлении Россией, так и в «презентации» ее перед лицом подданных и иностранных держав.

Елизавета, как и Анна Иоанновна, ценила роскошь и богатство. В Оружейной палате хранится ее платье из серебряного глазета и шелка, украшенное золотым позументом и создающее тот же эффект «мягкого сверкания», как и платье Анны Иоанновны. Для своей будущей невестки она заказала удивительное по красоте и изяществу платье из серебряной парчи, отделанное серебряной вышивкой, создававшей эффект бриллиантовой россыпи.

Современник царствования Елизаветы князь Михаил Щербатов писал: «Двор подражал или, лучше сказать, угождал императрице, в златотканные одежды облекался. Вельможи изыскивали в одеянии все, что есть богатее, в столе все, что есть драгоценнее, в шитье все, что есть реже, в услуге возобновя древнюю многочисленность служителей. Дома стали украшаться позолотою, шелковыми обоями во всех комнатах. Дорогими мебелями, зеркалами. Все сие доставляло удовольствие самим хозяевам. Вкус умножался, подражание роскошнейшим нарядам возрастало. И человек становился почтителен по мере великолепности его жилья и уборов».

Елизавета Петровна

Для Елизаветы Бартоломео Франческо Растрелли по строил роскошные в стиле барокко: Зимний дворец, Большой дворец в Петергофе, Екатерининский дворец в Царском Селе и Аничков дом, где жил ее тайный супруг Алексей Разумовский.

Роскошны балы и маскарады. В эту эпоху фижмы максимально расширились, так что женская фигура потеряла естественные очертания и превратилась в «бабу на чайнике», но это не мешало женщинам и мужчинам любить быстрые танцы.

На свадьбе Петра Федоровича и Екатерины Алексеевны «был бал в домино, т. е. из четырех кадрилей, каждая в шестнадцать пар, имевших своими предводителями Великаго Князя, Великую Княгиню, моего брата и меня. Первая была цветом розовая с серебром: вторая — белая с золотом, третья — голубая с серебром; четвертая — оранжевая с серебром. Императрица и все, не участвовавшие в кадрилях, были в обыкновенном платье. Ужинали в галерее за четырьмя разными столами, составлявшими столько же полукружий вокруг водоема, в котором бил великолепный фонтан», — так пишет Иоанна Елизавета Ангальт-Цербстская, мать Екатерины.

Ей вторят воспоминания «придворного брильянтщика» (т. е. ювелира) Иеремии Позье: «Маскарады… были роскошны… по этому случаю раскрывались все парадные покои, ведущие в большую залу, представляющую двойной куб в сто футов. Вся столярная работа выкрашена зеленым цветом, а панели на обоях позолочены. С одной стороны находится 12 больших окон, соответствующих такому же числу зеркал самых огромных, какия только можно иметь; потолок написан эмблематическими фигурами… Есть несколько комнат для танцев, для игры, и общий эффект самый роскошный и величественный».

Императорский двор не просто красивая картинка, но огромный и сложный механизм, в котором задействованы несколько тысяч людей. Константин Писаренко, автор книги «Повседневная жизнь Русского двора в царствование Елизаветы Петровны», пишет: «Как ни велико число работавших во дворце лакеев, гайдуков, истопников, скороходов, мундшенков, кофишенков, тафельдекарей и пажей, они лишь вершина огромного айсберга, именуемого “нижние придворные чины”. Полтора десятка тафельдекарей сновали с тарелками и скатертями по апартаментам Зимнего дворца, а около тридцати-сорока зильбердинеров (смотрители золотой и серебряной посуды) и скатерников 1, 2 и 3-й статьи с учениками отвечали за сохранность соответствующего имущества государыни. Пока мундшенки расставляли на поставцах бутылки с вином или пивом, два десятка келермейстеров с помощниками сутками сторожили вверенные им винные погреба. А возле них, исполняя свою должность, часами вертелись десятки пивоваров, водочных мастеров, бочаров, подкупоров с учениками. Лакеи вручали пажам уже готовые блюда, которые на кухне стряпали, жарили и варили десяток мундкохов, два десятка поваров 1, 2 и 3-й статьи, плюс полсотни учеников. Рядышком корпели конфектный мастер Христиан Фрейзер с подмастерьями, три десятка хлебников 1, 2 и 3-й статьи да пара кухеншрейберов — специалистов по перцу, корице и имбирю. Не сидели сложа руки и две группы прачек. Некоторые историки уверены, что двести-триста лет назад придворные разгуливали по анфиладам дворцов подолгу немытыми и в нестираном нижнем белье. Но тогда зачем, спрашивается, ежедневно до сорока прачек (за 50 рублей в год) под надзором кастелянши Софии Фижбек (скончалась 2 апреля 1754 г.; 12 декабря 1758 г. вакантный пост заняла Мария Андреевна Спиридонова) с утра до вечера полоскали исподние сорочки и юбки в Неве или в каналах 1-и и 2-й линий Васильевского острова рядом с особняком фельдмаршала Миниха (в 1754 г. они, скорее всего, перебрались в дом Б. Пасека на берегу Крюкова канала)? При этом вторая группа прачек под управлением кастелянши Катерины Яковлевны Кеген (скончалась 29 апреля 1755 г.; 30 мая 1755 г. на эту должность назначена вдова Мария Юрьевна Берх) с 19 мая 1743 г. в Зимней канавке около Старого Зимнего дворца стирала скатерти и салфетки. Но и это еще не все. Кто шил повседневные и статс-ливреи? Десять портных и закройщиков, опекаемых комиссаром, имевшим в своем подчинении команду канцеляристов и подканцеляристов. Аналогичная бюрократическая бригада чиновников обреталась в канцелярии Придворной конторы, в Счетной экспедиции и у гардеробмейстера. Кроме того, во дворце работали десятки золотошвей, уборщиц и уборщиков, конюхов, столяров, плотников, кузнецов, брандмейстеров, подсобных рабочих. Прибавим сюда обер-архитектора Растрелли, часового мастера Якова Рокета, птичника Дмитрия Михайлова, а также с десяток священников и псаломщиков, помогавших Я. Дубянскому читать молитвы и приводить к присяге новых придворных служителей, и мы получим почти полное представление о внутренней структуре Русского двора времен императрицы Елизаветы Петровны».

Царствование Елизаветы неразрывно связано с семьей Шуваловых. Юные братья Шуваловы — Петр и Александр — служили при Дворе еще с петровских времен. Когда они попали пажами в свиту герцога Голштинского и его супруги Анны, старшей дочери Петра, братья отправились с ним, и Петр даже попытался поступить в Университет Киля, но то ли домашнего образования не хватило, то ли помешала скоропостижная кончина Анны — 4 (15) мая 1728 г. от послеродовой горячки, братья вернулись в Петербург, где попали ко Двору младший дочери Петра — Елизаветы. Они приняли участие в заговоре, но оставались «на вторых ролях», носили записки Елизавете, сопровождали ее в казармы Преображенского полка. Елизавета не забыла их, и став императрицей, оставила в своем ближнем круге.

* * *

Петр Иванович Шувалов назначается подпоручиком лейб-компанейского полка (что приравнивалось к чину генерал-майора в армии), а 24 декабря 1741 г. произведен в действительные камергеры. В начале 1742 г. награжден орденами Св. Анны и Белого Орла, а в день коронации 25 апреля 1742 г. — орденом Св. Александра Невского.

В том же 1742 г. Петр Иванович женился на близкой подруге Елизаветы Мавре Егоровне Шепелевой. Невесте 34 года, жениху — 31. Мавра Егоровна происходила из весьма родовитой боярской семьи. Ее дед Аггей Алексеевич Шепелев во время стрелецкого бунта 1682 г. оставался верным малолетним царям, Петру, Ивану и царевне Софье, со своим отрядом сопровождал их при бегстве в Троицкий Сергиевский монастырь. По усмирении бунта «были объявлены царские милости всем чинам, собравшимся на защиту государей». Его сын, отец Мавры, также верно служил семье Романовых. Мавра попала ко Двору 11-летней девочкой, став камер-юнгферой цесаревны Анны Петровны. Бойкая и говорливая девочка вскоре сделалась любимицей обеих цесаревен. Анна увезла Маврушу с собой в Голштинию, и та переписывалась с цесаревной, хотя ей, верно, было трудно писать — письма выдают невысокую грамотность девушки.

Мавра пишет Елизавете: «Ещеш данашу, что сестрица ваша ездила в санях по Кили, и люди все дивавались русъским саням! <…> Ещеш данашу, что у нас был бал через день, а последеной был бал у графа Басовыца; танцавали мы там до десятова чесу утра, и не удаволились вкомнатах танцват, так стали польской танцавать в поварне и впогребе, и все дами килския также танцавали, а графина Кастель, старая лет 50, охотница велика танцавать, и перетанцавала всех дам, маладих перетанцавала» (орфография оригинала сохранена. — Е. П.).

В феврале 1728 г. она пишет: «Данашу я вашему высочеству, что их высочество, слава богу, в добром здаровьи, иноваражденой принц слава богу в добром здаровье, только кришит. Данашу я вашему высочеству, что у нас севодьни все пьяни; боле данасить нечаво неимею, точию остаюсь вереная ваша раба и дочь и кузына МАВРА ШЕПЕЛЕВА, — а потом делает приписку: — А как радила ваша сестрица, то трожди палили ис пушек, иездили на улицам трубачи и политавдры, и потом пришли все кавалеры и дами поздравлять».

П.И. Шувалов

Но через несколько дней после крестин Анна Петровна умерла, и Мавра Егоровна вернулась в Россию. Благополучно пережила все дворцовые перевороты, в 1738 г. выдана своей покровительницей замуж за Шувалова.

Современники пишут о ее чрезвычайном уродстве, называя почему-то «огуречной феей» — может быть, за дурной цвет лица и неровную кожу? Молва приписывала ей роман то ли с Бироном, то ли с мужем Анны Петровны, герцогом Голштинским, а также упоминают о ее злом, мстительном нраве, о том, что она стала виной несчастий многих приближенных Елизаветы. С мужем она жила не в ладу, детей у них не было.

Князь Щербатов рассказывает об этой семье: «Признательность императрицы простиралась и на тех, которые у Двора ее с верностию ей служили, и сии были: два брата Александр и Петр Ивановичи Шуваловы, которого второго жена Мавра Егоровна и любимица императрицына была… <…>

М.Е. Шепелева

Тако сластолюбие повсюду вкоренялось, к разорению домов и к повреждению нравов. Но где оно наиболее оказало вредных своих действий? И где оно, соединяясь с пышностию и властолюбием, можно сказать, оказало свою победу над добрыми нравами? Сие было в особе графа Петра Ивановича Шувалова. Имя сего мужа памятно в России не токмо всем вредом, который сам он причинил, но и примерами, которые он оставил к подражанию. Род Шуваловых у нас никогда в великих чинах не бывал… Петр Иванович Шувалов был человек умный, быстрый, честолюбивый, корыстолюбивый, роскошный, был женат на Мавре Егоровне Шепелевой, женщине исполненной многими пороками, а однако любимице императрицыной. Он, пользуясь напаметованием прежней своей службы, когда быв при Дворе ее, яко цесаревны, разделял ее утеснения, и милостию императрицы к жене его, с самого начала приятия престола императрицы Елисаветы Петровны отличную стал иметь силу… Тут соединяя все, что хитрость придворная наитончайшего имеет, то есть, не токмо лесть, угождение монарху, подслуживанье любовнику Разумовскому, дарение всем подлым и развратным женщинам, которые были при императрице и которые единые были сидельщицы у нее по ночам, иные гладили ее ноги, к пышному не многознаменующему красноречию. Проникнул он, что доходы государственные не имеют порядочного положения, а императрица была роскошна и сластолюбива; тогда когда сенат, не имея сведения о суммах, где какия находятся, всегда жаловался на недостаток денег, сей всегда говорил, что их довольно, и находил нужные суммы для удовольствия роскоши императрицы».

Тем не менее современные историки одобрительно отзываются об экономической политике Петра Шувалова, хвалят за то, что он уничтожил внутренние таможни и мелочные сборы, что оживило внутреннюю торговлю, за начатое им межевание, упорядочившее земельные отношения помещиков и сбор налогов, его работу по составлению новых «уложений», то есть законов, его реформы российской артиллерии. Его брат Александр Иванович много лет возглавлял Тайную канцелярию — должность неоднозначная, но необходимая в любом государстве, что признают современные историки, но для Мавры Егоровны, кажется, ни у кого не нашлось доброго слова.

Екатерина II, тогда еще великая княгиня Екатерина Алексеевна, лишь недавно приехавшая в Петербург и ставшая женой наследника российского престола, называет Мавру Шувалову «одной из самых любезных дам империи» и «воплощением болтливости». Отмечает ее «насмешливый тон» и всегдашнюю «улыбку на устах». Возможно, именно эти качества привлекли к ней Елизавету, которая тоже в молодости была хохотушкой.

Мавра пользовалась доверием императрицы Елизаветы и, по-видимому, оказывала на нее большое влияние. Об этом свидетельствует и такой эпизод, рассказанный Екатериной. Однажды, когда Елизавета заболела, «при Дворе праздновали свадьбу одной из ее фрейлин. За столом я сидела рядом с графиней Шуваловой, любимицей императрицы. Она мне рассказала, что императрица была еще так слаба от ужасной болезни, которую вынесла, что она убирала голову невесте своими брильянтами (честь, которую она оказывала всем своим фрейлинам), сидя только со спущенными ногами с постели, и что поэтому она не показалась на свадебном пиру. Так как графиня Шувалова первая заговорила со мной об этой болезни, я выразила ей огорчение, которое мне причиняет ее состояние, и участие, какое я в нем принимаю. Она мне сказала, что императрица с удовольствием узнает о моем образе мыслей по этому поводу». То ли Елизавета послала Шувалову узнать о настроении невестки, то ли Мавра Петровна сама решила показать, что может быть полезна Екатерине, но так или иначе понятно, что она прекрасно знала придворную жизнь, полную компромиссов и временных альянсов, хорошо сознавала свое влияние и не стеснялась пользоваться им.

Умерла Мавра Егоровна в 1759 г.

Разумеется, многие не любили Мавру Егоровну. Казимир Валишевский, один из первых биографов Елизаветы, приводит в книге «Дочь Петра Великого» весьма нелестные отзывы современников о Маврушке: «Мавра Егоровна не была приятной подругой жизни, согласно свидетельству ее современников; “она была зла, как диавол, и соответственно корыстна”, утверждает один из них, добавляя, что ничто не могло сравниться с ее уродством, “это ведьма огурец”; Шерер говорит о ее “зловонном рте” — опуская другие отталкивающие подробности», а Лопиталь следующим образом определяет в 1757 году ее негласные обязанности: “Находясь день и ночь при императрице, она доставляет ей мимолетные и тайные наслаждения”». Вполне возможно, Лопиталь имеет в виду умение Мавры Егоровны чесать императрице пятки — молва приписывала именно этому умению высокое положение Маврушки и ее мужа.

Образ Мавры Шепелевой, нарисованный мемуаристами, воплощает в себе теневую сторону царствования Елизаветы, закулисную борьбу не ради великих целей, а ради личного обогащения. Но кажется, и братья Шуваловы, воплощавшие прогресс и решавшие задачи укрепления силы и величия России, не очень заботились о том, насколько чисты и нравственны их методы. В XVIII в. все пути хороши, если вели к цели, из этих мелких эгоистических интересов и складывался путь к экономическому и политическому прогрессу России. И братья Шуваловы едва ли добились тех преобразований, благодаря которым сейчас мы вспоминаем их имя, если бы их родственник Иван Иванович Шувалов не стал фаворитом Елизаветы. Он же сам воспользовался пришедшей к нему властью, чтобы оказывать покровительство Ломоносову и стать основателем Московского университета, первого университета в России, и Академии художеств в Петербурге.

Среди близких подруг императрицы три ее статс-дамы: Мария Симоновна Гендрикова, в замужестве Чоглокова, Анна Карловна Скавронская — Воронцова, Анастасия Михайловна Нарышкина, в замужестве Измайлова.

* * *

Мария Симоновна Гендрикова — дочь Симона Леонтьевича Гендрикова и (что гораздо важнее) Христины Самуиловны Скавронской, родной племянницы Екатерины І, а значит, приходилась Елизавете кузиной, но на 15 лет ее младше.

Ко Двору ее взяли вместе с младшей сестрой, и в день коронации Елизаветы Петровны весь род Гендриковых, два брата и две сестры, возведены в графское достоинство, а 19-летнюю Марию Симоновну, сверх того, вскоре пожаловали в статс-дамы. В августе 1742 г. графиня вышла замуж за обер-гофмейстера Николая Наумовича Чоглокова. Молодые поселились во дворце; детей их пеленали андреевскими лентами с плеча государыни. Через пять лет Николай Наумович стал воспитателем великого князя Петра Федоровича.

Но сначала именно Марии Симоновне Елизавета поручила ответственную задачу — надзор за молодой великой княгиней — женой наследника Петра Федоровича. Елизавета сразу догадалась, что Екатерина — девица непростая, что ей не откажешь в уме и сметливости, что она не любит своего мужа (а Екатерина этого никогда не скрывала), зато любит власть, и что ее, как магнитом, притягивают российская корона и богатства России. В такой ситуации, конечно, необходим шпион при Малом дворе — Дворе наследника престола или, как говорили тогда, «Комнат» (нем. Die Kamern) великого князя и княгини, а это немалый штат.

М.С. Гендрикова

Константин Писаренко, автор книги «Повседневная жизнь Русского двора в царствование Елизаветы Петровны» пишет: «У великого князя и великой княгини были собственные гофмейстеры (Андрей Ефимовский и Гаврила Головкин; жалованье — 1500 рублей), по два-три камергера и по столько же камер-юнкеров (получавших по 1000 и 800 рублей). Из нижних чинов великокняжеской чете выделили трех-четырех камердинеров, гоф-фурьера, несколько пажей, мундшенка, кофишенка, тафельдекаря с помощниками (всего человек двадцать или двадцать пять), не более пяти камер-лакеев и столько же гайдуков, пятнадцать лакеев и пару скороходов. Жалованье выдавалось им из общей кассы, то есть, как и остальным, из Придворной конторы. Екатерине Алексеевне дополнительно полагались три фрейлины, камер-фрау, две камер-юнфоры и две камер-метхины». Кого из них Екатерина уже перекупила? Какие тайные поручения она отдает? С кем переписывается? Императрице важно знать все это — ведь она помнит, как сама, прикидываясь глупой и кокетливой девочкой, втайне боролась за власть и победила.

Итак, нужен шпион и агент влияния, а лучше — шпионка, и 26 мая 1746 г. Елизавета назначает Марию Симоновну обер-гофмейстериной при Екатерине. Как указано в специальной записке, гофмейстерина должна следовать повсюду за ней и строго следить, чтобы никто не смел обращаться непосредственно к великой княгине, все должно идти через руки ее гофмейстерины.

К сожалению, Елизавета сделала неудачный выбор — Чоглокова, по воспоминаниям современников, глупа и не сумела втереться в доверие Екатерины и быстро стала вызывать у своей подопечной неприязнь. Екатерина пишет: «В мае месяце мы перешли в Летний дворец; в конце мая императрица приставила ко мне главной надзирательницей Чоглокову, одну из своих статс-дам и свою родственницу; это меня как громом поразило; эта дама была совершенно преданна графу Бестужеву, очень грубая, злая, капризная и очень корыстная. Ее муж, камергер императрицы, уехал тогда, не знаю, с каким-то поручением, в Вену; я много плакала, видя, как она переезжает, и также во весь остальной день; на следующий день мне должны были пустить кровь. Утром, до кровопускания, императрица вошла в мою комнату, и, видя, что у меня красные глаза, она мне сказала, что молодые жены, которые не любят своих мужей, всегда плачут, что мать моя, однако, уверяла ее, что мне не был противен брак с великим князем, что, впрочем, она меня к тому бы не принуждала, а раз я замужем, то не надо больше плакать.

Я вспомнила наставление Крузе и сказала: “Виновата, матушка”, и она успокоилась. Тем временем пришел великий князь, с которым она на этот раз ласково поздоровалась, затем она ушла. Мне пустили кровь, в чем я в ту пору очень нуждалась. На следующий день великий князь отвел меня днем в сторону, и я ясно увидала, что ему дали понять, что Чоглокова приставлена ко мне, потому что я не люблю его, великого князя; но я не понимаю, как могли думать об усилении моей нежности к нему тем, что дали мне эту женщину; я ему это и сказала.

Чтобы служить мне Аргусом, — это другое дело; впрочем, для этой цели надо было бы выбрать менее глупую, и, конечно, для этой должности недостаточно было быть злой и неблагожелательной; Чоглокову считали чрезвычайно добродетельной, потому что тогда она любила своего мужа до обожания; она вышла за него замуж по любви; такой прекрасный пример, какой мне выставляли напоказ, должен был, вероятно, убедить меня делать то же самое. Увидим, как это удалось. Вот что, по-видимому, ускорило это событие, я говорю “ускорило”, потому что, думаю, с самого начала граф Бестужев имел всегда в виду окружать нас своими приверженцами; он очень бы хотел сделать то же и с приближенными Ее Императорского Величества, но там дело было труднее».

И далее: «Во время всего путешествия из Петербурга в Ревель Чоглокова надоедала нам и была отчаянием нашей кареты; на малейший пустяк, какой высказывали, она возражала словами: “Такой разговор не был бы угоден Ее Величеству”, или: “Это не было бы одобрено императрицей“, иногда и самым невинным и безразличным вещам она навязывала подобный этикет. Что меня касается, я покорилась этому и всю дорогу лишь спала в карете».

«На следующий день нашего приезда в Екатериненталь возобновился наш обычный образ жизни; это значит, что с утра до вечера и до очень поздней ночи играли в довольно крупную игру в передней императрицы, в той зале, которая разделяла дом и оба этажа этого здания пополам. Чоглокова была игроком — она посоветовала мне играть, подобно всем, в фараон; обыкновенно все любимицы императрицы находились там, когда не были в покоях Ее Императорского Величества… Князь и княгиня Репнины, которые участвовали в поездке и уже знали заносчивое и лишенное здравого смысла поведение Чоглоковой в дороге, посоветовали мне поговорить об этом с графиней Шуваловой и Измайловой, самыми любимыми дамами императрицы. Эти дамы не любили Чоглокову, и они уже были осведомлены о том, что происходило; маленькая графиня Шувалова, которая была воплощением болтливости, не стала ждать, когда я с ней об этом заговорю, но, сидя за игрою рядом со мной, сама начала этот разговор, и так как у нее был очень насмешливый тон, то она выставила все поведение Чоглоковой в столь смешном виде, что та стала всеобщим посмешищем. Она сделала больше того: рассказала императрице все, что было; вероятно, Чоглоковой досталось, потому что она значительно понизила со мною тон. По правде сказать, я очень в этом нуждалась, так как начинала чувствовать большое расположение к грусти. Я чувствовала себя совершенно одинокой».

Одним словом, выполнить свою миссию Марии Симоновне так и не удалось, что подорвало ее «кредит» у императрицы. К тому же ее муж скончался, а сама она заболела чахоткой, ее отстранили от должности гофмейстерины зимой 1756 г., но Елизавета снова позаботилась о своей бывшей любимице и выдала ее второй раз замуж за Александра Ивановича Глебова, которого из невидных чиновников пожаловали в обер-прокуроры Синода. В то время Мария настолько ослабела, что не могла ходить, и ее возили в коляске. Она скончалась весной 1756 г.

После нее остались четыре сына и четыре дочери. Все дочери стали фрейлинами — старшая при Елизавете, а младшие — при Екатерине II. Сыновья служили в гвардии.

Анна Карловна Скавронская — кузина Елизаветы, дочь старшего брата Екатерины I, Карла Самойловича Скавронского. Елизавета выдала ее замуж за Михаила Илларионовича Воронцова, одного из тех, кто помог «дщери Петровой» занять трон ее отца — это одна из самых родовитых русских семей. Воронцовы считали своим родоначальником варяжского воина Сигмундера, который в 1027 г. приехал на Русь из Скандинавии, и это событие отмечено в Киево-Печерском патерике. Члены семьи Воронцовых были приближенными царя — воеводами и стольниками еще со средних веков. Возможно, Михаил Илларионович считал для себя зазорным породниться с низкородным лифляндским семейством, а, возможно, рассматривал этот брак как знак доверия правящей императрицы. Так или иначе, но его жена стала статс-дамой, а после — обер-гофмейстериной Елизаветы, и Воронцовы получили еще один «рычаг влияния» при Дворе. Через год у женщины родилась дочь, которую назвали Анной, а крестной матерью малышки стала сама императрица.

А.К. Скавронская

Анна Карловна славилась своей красотой и в отличие от Чоглоковой сумела добиться расположения Екатерины. В письмах та отзывается о ней очень тепло. Екатерина Романов на Дашкова, родственница Анны Карловны по мужу, подруга Екатерины, рассказывает о своем воспитании в доме дяди: «С такими претензиями и наружным светским лоском кто мог упрекнуть наше воспитание в недостатках? Но что было сделано для образования характера и умственного развития? Ровно ничего. Дядя не имел времени, а тетка — ни способности, ни призвания». Что как нельзя лучше демонстрирует различия между первой и второй половиной XVIII в. Анна Карловна родилась еще до эпохи Просвещения, в ее времена женщине (да и мужчине), чтобы преуспеть при императорском дворе, хватало только природного ума и придворного лоска, а для ее племянницы важно уже «воспитание чувств» и высокие идеалы, хотя и практическая смекалка не повредит.

М.И. Воронцов

Но счастье при Дворе изменчиво, а «кредит» непостоянен. Позже Воронцовым довелось пережить опалу императрицы и даже бежать за границу, в Париж. Через некоторое время императрица позволила семье возвратиться в Россию и снова возвысила Михаила Илларионовича, сделав его канцлером, вместо опального Бестужева-Рюмина.

Волнения и смерть троих младших детей сказались на Анне Карловне — она, как это нередко случалось с дамами и кавалерами в XVIII в., пристрастилась к спиртному.

В 1769 г. умерла ее старшая и самая любимая дочь — Анна, единственная, кому удалось пережить младенческие годы. Ей 26 лет, она красавица, фрейлина, и императрица выдала ее за одного из богатейших людей России — Александра Сергеевича Строганова.

Сама же Анна Карловна скончалась в 1775 г., в возрасте 53 лет.

Анастасия (Настасья) Михайловна Нарышкина родилась в 1703 г., происходила из старинного боярского рода, дочь комнатного стольника Петра I, затем камергера Михаила Григорьевича Нарышкина, жена генерал-майора Василия Андреевича Измайлова.

Екатерина II вспоминает о ней весьма благожелательно, как об одной из тех, кто помогал наладить ее непростые отношения с императрицей.

Она пишет: «Однажды, когда я читала вечерние молитвы в маленькой молельне, находившейся возле моей уборной, вошла ко мне госпожа Измайлова, которую императрица очень любила. Она мне сказала, что императрица, зная, как я опечалена болезнью великого князя, прислала ее сказать мне, чтобы я надеялась на Бога, не огорчалась, и что она ни в коем случае меня не оставит. Измайлова спросила, что я читаю, я ей сказала: вечерние молитвы; она взяла мою книгу и сказала, что я испорчу себе глаза, читая при свечке такой мелкий шрифт.

После этого я попросила ее поблагодарить Ее Императорское Величество за ее милости ко мне, и мы расстались очень дружелюбно; она пошла передать императрице мое поручение, а я — ложиться спать. На следующий день императрица прислала мне молитвенник, напечатанный крупными буквами, чтобы сберечь мне глаза, как она говорила». И еще несколько раз упоминает, что проводила время в ее обществе.

У Измайловых родились дочь Прасковья и сын Петр, который дослужился до генерал-поручика и служил губернатором Воронежа. Скончалась Анастасия Михайловна в 1761 г.

А.М. Нарышкина

«В кредите» у Елизаветы и камер-юнгферы — Елизавета Ивановна Францен, сестры Екатерина и Ольга Скороходовы.

Камер-юнгферы и камер-медхен — это личные горничные, девушки, помогавшие одеться государыне, великим княгиням или княжнам, прислуживающие им. При Дворе Елизаветы таких женщин было более двадцати. Если им удавалось оказаться «в кредите» у императрицы, их значение при Дворе тут же возрастало. Константин Писаренко пишет об этих трех дамах: «От трех камер-юнфор, особенно от Елизаветы Ивановны и Екатерины Константиновны, зависела скорость решения многих вопросов государственного управления. Чиновники всех рангов и ведомств часто прибегали к помощи сих дам, желая сократить сроки рассмотрения государыней той или иной бумаги. А царица милостиво дозволяла им обременять себя секретарскими обязанностями и высказывать свое мнение».

Елизавета Ивановна — родом из Голштинии, императрица знала ее с молодых лет и всецело ей доверяла. Эта близость между ней и ее любимой горничной вызвала зависть у камер-юнгферы — Анны Дмитриевны Воронцовой, жены первого камердинера императрицы Матвея Ивановича Воронцова.

Чтобы занять место Елизаветы Ивановны, Анна Дмитриевна подбросила под подушку императрицы… приворотное зелье, «бумагу, на которой были волосы, намотанные на какие-то коренья». Кто и зачем его подбросил, выяснили довольно быстро. Анну Дмитриевну и ее мужа взяли под стражу. Не пережив такого позора, Матвей Иванович покончил с собой. Анны Дмитриевну выслали в Москву. Доверие и приязнь Елизаветы к своей тезке остались непоколебимыми.

Екатерина и Ольга Константиновны — члены большой семьи или даже «клана» Скороходовых — всего Елизавете служило пять дочерей Татьяны Афанасьевны Скороходовой. Брат Екатерины и Ольги, слепой от рождения, стал любимым бандуристом императрицы. Камер-юнгферами великой княгини Екатерины Алексеевны были сестры Анна и Татьяна. Матрена Константиновна Скороходова удостоилась чести быть няней при великом князе Павле Петровиче. Елена Константиновна вышла за камергера Никиту Андреяновича Возжинского, сына лейб-кучера императрицы Екатерины I, гофинтенданта Елизаветы, служившего ей еще с тех времен, когда она была «в почетном плену» у Анны Иоанновны.

Выйдя в отставку, камер-юнгферы могли навещать государыню, и она с удовольствием принимала их.

Но не всегда близость к императрице сулила богатство и почет.

На новогодних маскарадах, на которых императрица любила появляться в мужском платье, демонстрируя всем свою великолепную фигуру, ее сопровождало более сорока фрейлин, среди которых выделялись красотой камер-фрейлина Екатерина-Смарагда Кантемир, младшая сестра Марии Кантемир, и Наталья Федоровна Лопухина, урожденная Балк.

Наталья Федоровна Лопухина — дочь Матрены Монс-Балк, статс-дамы Екатерины I, сестры Анны и Виллима Монсов, в 1718 г. она вышла замуж за Степана Васильевича Лопухина. Брак, заключенный по настоянию Петра I, оказался несчастливым. Впоследствии Лопухин откровенничал с Джейн Рондо: «Мы были вынуждены пожениться по желанию Петра Великого. В то время я знал, что она ненавидит меня, а сам я был к ней совершенно равнодушен, хотя она красива. Я не могу ни любить ее, ни ненавидеть, и теперь по-прежнему равнодушен к ней. Так почему же я должен расстраиваться из-за ее связи с человеком, который ей нравится, тем более что, надо отдать ей должное, она ведет себя настолько благопристойно, насколько позволяет положение».

Н.Ф. Лопухина

Рондо добавляет, что «Она (Лопухина. — Е. П.) и ее любовник, если он действительно таковым является, постоянны в своем сильном и взаимном чувстве на протяжении многих лет». Этот роман закончился в 1741 г., когда при вступлении на престол Елизаветы Петровны новая императрица отправила любовника Лопухиной гофмаршала Рейнгольда фон Лёвенвольде в ссылку. По воспоминаниям со временников: «Лопухина была известна как светская женщина, модница, любительница балов и тому подобных развлечений, даже как кокетка, загубившая немало сердец. Говорят, но вряд ли это основательно, будто бы даже сама суровость, проявленная Елизаветой в отношении Лопухиной, была вызвана удачным соперничеством в амурных делах».

В 1743 г. в результате доноса и политической интриги вскрылся так называемый заговор «Ботта — Лопухиных», в пользу Иоанна Антоновича. В нем якобы участвовали также и подруга Натальи Федоровны — графиня Анна Бестужева и посланник Австрийского двора маркиз да Ботта. Наталью и Анну приговорили к битью кнутом, вырыванию языков и ссылке в Сибирь с конфискацией имущества. Дочерей Н.Ф. Лопухиной — Настасью, Анну и Прасковью сослали в отдаленные деревни. Посланника Ботта в результате переговоров с императрицей Австрии Марией Терезией в конце концов освободили из заключения и простили. Степан Лопухин умер во время следствия. Графиня Анна Гавриловна Бестужева-Рюмина умерла в Якутске в 1751 г. Н.Ф. Лопухина вернулась из ссылки в Москву в 1762 г. и через год скончалась.

Нужно также отдать справедливость Елизавете, она не оставила сына А.Г. Бестужевой от первого брака — Сергея Павловича. Суд над матерью едва закончился и 12-летнего мальчика с нанятым педагогом отправили учиться за казенный счет в Вену. Позже за государственные деньги он совершил вояж по Италии. В Россию Сергея Павлович вернулся в 1753 г., получил чин камер-юнкера, женился на родной сестре Ивана Шувалова — Анастасии Ивановне, получил некоторые конфискованные имения отца. Придворной карьеры не сделал, занялся коммерцией, и промотал бо́льшую часть своего состояния. Елизавета также позаботилась о несовершеннолетних сестрах Сергея и вообще старалась присматривать за высокородными сиротами — независимо от того, по какой причине они остались без родителей. Во дворце императрицы был даже небольшой детский дом для осиротевших детей придворных, которым заведовала Иоганна Петровна Ноли. Вырастая, дети поступали на придворную службу или просто жили при Дворе до замужества или женитьбы.

Под внешним блеском и роскошью таились казнокрадство и неустроенность. Екатерина II вспоминает, как странствовала вместе с Двором Елизаветы. «При Дворе в это время был такой недостаток в мебели, что те же зеркала, кровати, стулья, столы и комоды, которые нам служили в Зимнем дворце, перевозились за нами в Летний дворец, а оттуда — в Петергоф и даже следовали за нами в Москву. Билось и ломалось в переездах немалое количество этих вещей, и в таком поломанном виде нам их и давали, так что трудно было ими пользоваться; так как нужно было особое приказание императрицы на получение новых вещей и большею частью трудно, а подчас и невозможно было до нее добраться, то я решила мало-помалу покупать себе комоды, столы и самую необходимую мебель на собственные деньги».

Ситуация несколько сложнее, чем это описывает Екатерина, не имевшая надобности вникать во все тонкости дворцового хозяйства. Запас стульев и другой мебели был, и не маленький. Мебель хранилась в Новых палатах на берегу Невы и на берегу Фонтанки, поблизости от Летнего сада. Константин Писаренко пишет: «В обеих кладовых мы обнаружим изобилие разного рода зеркал, кабинетов, комодов, столов, кроватей, часов, канапе, кресел, стульев. А еще — три клавесина. Причем самое интересное заключается в том, что за шесть лет (с декабря 1748 по сентябрь 1754 г.) количество хранившихся в двух кладовых казенных предметов практически не уменьшилось. Пять кроватей, три клавикорда и семь треугольных столов никто не потревожил. Число комодов сократилось с пятидесяти пяти до пятидесяти одного, круглых столов — с тридцати трех до тридцати двух. Бо́льшим спросом пользовались прямоугольные столы: из двадцати осталось двенадцать. А стулья — самый хрупкий товар — никому, в общем-то, не понадобились. Из семи дюжин стульев красного дерева, обитых позолоченной кожей, голубым и зеленым трипом, за столь долгий срок забрали всего лишь пару штук». Были мебельные кладовые и в Смольном монастыре, и в самих дворцах.

Как же примирить воспоминания Екатерины и беспристрастные документы? Конечно, Екатерина недолюбливала Елизавету и, став сама императрицей, не упускала случая поиздеваться над своей предшественницей. В пьесе «Чесменский дворец» она (устами Анны Иоанновны) обвиняет Елизавету в кровосмешении — в связи с племянником:

«Анна I: Верно ли, что вы попытались жениться на своей тетушке Елизавете?

Петр II: Она мне очень нравилась своей красотой, добротой, умом и веселостью; я привык к ней; мы каждый день ездили на охоту вместе.

Анна I: И с чего вы взяли, что это влечение совсем не имело отклика?

Петр II: Елизавета открыто отказала мне под тем предлогом, что я сын ее брата и что подобные союзы запрещены религией.

Анна I: Вы очень хорошо сказали: под предлогом. По крайней мере, он был благовидным. Я же заметила, что спустя несколько месяцев после вашей смерти моя двоюродная сестра очень похудела; трехдневная лихорадка обеспечила ей тонкую талию.

Петр II: Вы обязаны этой трехдневной лихорадке; может быть, без нее вы бы не взошли на трон».

Даже эта грязная сплетня вовсе не высосана Екатериной из пальца. Того же мнения придерживались современники Елизаветы — послы иностранных держав, люди, для которых правдивые сведения и происходящем во дворце — хлеб насущный. Еще при жизни Петра II, 18 (29) ноября 1727 г., французский поверенный в делах Маньян доносил в Париж: «Страсть царя к принцессе Елизавете не удалось заглушить, как думали раньше. Напротив, она дошла до того, что причиняет теперь действительно министерству очень сильное беспокойство. Царь до того всецело отдался своей склонности и желаниям своим, что не мало, кажется, затруднены, каким путем предупредить последствия подобной страсти. И хотя этому молодому государю всего двенадцать лет, тем не менее Остерман заметил, что большой риск оставлять его наедине с принцессой Елизаветой. И в этом отношении, безусловно, необходимо иметь постоянный надзор за ним. Но так как Остерман один оказывается для этой цели недостаточным, то, по его представлению, условлено было, чтобы один из членов Совета, поочередно, всюду сопровождал царя. И чтобы, кроме того, канцлер и генерал-адмирал попросили своего увольнения из Совета и удаления от Двора, внушивши при этом молодому монарху, что их примеру готовы последовать и прочие министры, если он не изменит вскоре своего поведения по отношению к принцессе Елизавете, на которой он не может жениться вследствие непреодолимого препятствия, представляемого обычаями Греческой церкви для заключения подобного брака».

И он не одинок в своих подозрениях, испанский посол герцог де Лирия в то же время доносил, что «принцесса Елизавета еще… лелеет мысль взойти на престол, вышед замуж за царя» и что ее красота «физическая — это чудо. Грация ее неописанна. Но она — лжива, безнравственна и крайне честолюбива. Еще при жизни своей матери она хотела быть преемницей престола предпочтительно пред настоящим царем. Но, как божественная правда не восхотела этого, то она задумала взойти на трон, вышедши замуж за своего племянника».

Екатерина все же милосерднее к своей предшественнице, «ее Елизавета» отказывается от брака, хотя и не отказывается от амурных приключений с племянником.

Если уж даже в таких скандальных обвинениях Екатерина могла «сослаться на первоисточники», то вряд ли она опустилась бы до такой мелочной лжи. Гораздо вероятнее, что сам процесс замены стульев, столов, секретеров — медленный и из-за этого количество мебели в казенных палатах не уменьшалось, а еще из-за небрежного хранения они рассыхались и приходили в негодность. Так, летом 1754 г. отправленные во дворец столы пришлось тут же вернуть обратно, ими нельзя было пользоваться.

Одно дело привезти новые стулья в Зимний или в Летний дворец, не сломав их по дороге, но совсем другое — отправить их в Царское Село, Ропшу, Петергоф, Стрельну или Ораниенбаум. Необходимую мебель нередко привозили в спешке, накануне приезда императрицы, не удивительно, что она билась и ломалась по дороге. Писаренко рассказывает: «Так, в июле 1748 г. в Ропшу, накануне приезда императрицы, срочно доставили недостающие четыре стола и дюжину плетеных стульев “с Запасного Смолнаго двора”… Недели две спустя Елизавета распорядилась завезти в комнаты Царскосельского дворца сто двадцать стульев “таким манером, какие в Санкт-Питербурхе во дворце в торжественные дни во времена банкетов употребляются”. Квартирмейстер Ефимов сразу же отправился на угол Большой Морской и Невской першпективы в дом банщика Якова Кентнера к иноземцу Иоганну Кристиану Пацкиру, “умеющему делать английские стулья”. А по дороге заскочил в царскую резиденцию и взял у камер-цалмейстера Симонова стул в качестве образца».

И чтобы закончить «вариации на тему стульев» приведу еще одну цитату из книги Писаренко: «Весной 1749 года русский посол в Англии П.Г. Чернышев купил по просьбе императрицы пятьдесят дюжин стульев работы британских мастеров из красного дерева с кожаными подушками черного цвета и спинками, сделанными в виде веера. Разные мастера запросили разную цену: от 25 до 29 шиллингов за стул. А дюжина богато украшенных стульев обошлась в 36 шиллингов штука. Получив на руки шестьсот стульев, Петр Григорьевич зафрахтовал четыре английских корабля. Заплатил 829 фунтов 9 шиллингов 6 пенсов за товар, укладку (связка из двух стульев), погрузку, страховку с пошлинами и отправил корабли в Россию. Первым, 29 июня 1749 г., берега Темзы покинул корабль капитана Томаса Валторна “Хэппиреторн” (“Счастливое возвращение”), имевший на борту 174 стула. 27 июля за ним последовал “Корнвел” Джорджа Брауна (76 стульев). 17 августа в море вышел “Йорк” Леона Бизера (326 стульев). Четвертым отплыл корабль Стивена Реода “Анна” (24 стула). Все суда через месяц трудного пути благополучно бросили якоря в петербургском порту. 26 июля свою часть товара на таможне предъявил Т. Валторн, 21 августа тридцать восемь связок сдал Д. Браун, 30 сентября то же самое сделал С. Реод, а 2 октября таможенники приняли четвертую часть заказа у Л. Бизера. На петербургской таможне им пришлось выложить со всей стоимости товара пошлину в размере 5 копеек с рубля — 416 ефимков 27 копеек с четвертью. За один ефимок тогда давали 1 рубль 25 копеек. Значит, в российской монете пошлина за шестьсот стульев составила 520 рублей 68 копеек с четвертью. К этой сумме следовало прибавить 7 рублей 25 копеек “огневых” и 16 рублей 60 копеек с четвертью “акциденции”. Всего таможенники насчитали 544 рубля 59 копеек с половиною. Кроме того, Л. Бизер и С. Рид попросили возместить им расходы за фрахт, провоз стульев через пролив Зунд и от Кронштадта до Петербурга (10 копеек со стула). Всего 119 рублей 60 копеек. В общем, покупка английских стульев для Елизаветы Петровны обошлась недешево. Хорошо, что перевозка товара до столицы не преподнесла сюрпризов. А то всякое могло случиться…».

Понятно желание государыни не отставать от европейской моды и усаживать иностранных послов на английские стулья, но платить втридорога, когда собственные склады ломились от мебели. Российские и иностранные столяры, токари, живущие в столице, с радостью приняли заказ любой сложности, да еще если учитывать постоянную недостачу в казне золотой и серебряной монеты, то такие расходы нельзя не назвать легкомысленными.

Поневоле вспомнишь известные строки Алексея Толстого:

Веселая царица

Была Елисавет:

Поет и веселится,

Порядка только нет.

На самом деле, Елизавета была кем угодно, но не беспечной дурочкой. Она хорошо сознавала, что удержать на голове корону — не такая простая задача, да еще женщине сомнительного происхождения, запятнавшей себя свержением законного императора. Любой успешный заговорщик копает себе яму, так как само его воцарение доказывает, что заговор может увенчаться успехом. Поэтому, возможно, она хотела казаться глупее и беззаботнее, чем была на самом деле — маска, придуманная для обмана Анны Иоанновны, прилипла крепко, и Елизавета не видела вокруг никого, кому она могла показать свое истинное лицо, если такие люди и были, они хранили ее тайну. Впрочем, с восшествием на престол у нее появилась еще одна маска — недалекой, но деспотичной правительницы, с которой безопаснее соглашаться. Именно эту маску она демонстрировала Екатерине и Петру Федоровичу.

Екатерина же в пьесе «Чесменский дворец» и вовсе рисует Елизавету завистливой и вздорной и с очень примитивными представлениями о царском величии. Вот как похваляется Елизавета из пьесы пред императрицей Австрии Марией Терезией:

«Императрица Елизавета: Этот медальон (зачеркнуто «как мне кажется». — Е. П.) так же плох, как все существующие мои портреты. Но, мадам сестрица, почему вы прячете лицо под этим большим черным монашеским чепцом? Ваше мрачное одеяние таково, что при моей жизни никто не осмелился бы предстать передо мной одетым в таком духе. Это уже не шутка и в тысячу раз хуже, чем у моей двоюродной сестры императрицы Анны, которую я всегда порицала за приверженность к темным цветам.

Мария Терезия: Я вдова, мой возраст, мое благочестие…

Императрица Елизавета: Вот в точности то же самое мне однажды сказал мой проклятый (она часто упоминает о нем, прибавляя этот эпитет. — Е. П.) племянник Петр III, когда я в его присутствии снова высказалась насчет вечно хмурых одежек моей двоюродной сестры Анны, которую я никогда не любила. Но он очень быстро оставил свое кудахтанье, когда я внушительным голосом сказала ему, что Анна императрица. По моему мнению, к этому титулу прилагается привилегия, не смущаясь делать все, что хочется.

Мария Терезия: Именно так я часто и думала; но я говорила это только украдкой, и я нахожу вас очень счастливой.

Императрица Елизавета: Я тоже особенно не церемонилась. Я это говорила тому, кто хочет слышать; этого принципа своих предшественников я и придерживаюсь. Все они здесь. Вы можете их спросить. По правде говоря, вы поступаете очень хорошо, что начиная со дня смерти своего мужа запрещаете хорошеньким женщинам красный цвет. Я поступила так же (зачеркнуто “в большом количестве”. — Е. П.), запретив при своей жизни молодым женщинам увешиваться безделушками; ничего меня так не сердило как восхваления, которые им воздавали. Во времена моей двоюродной сестры Анны женщины носили что хотели, но я своими священными руками срывала с них все эти побрякушки».

Эти обвинения, по всей видимости, небезосновательны. Некий секретарь французского посольства, имя которого история не сохранила, но воспоминания опубликованы в журнале «Русская старина»[27], доносил своему французскому начальству, что императрица «еще сохраняет страсть к нарядам и с каждым днем становится в отношении их все требовательнее и прихотливее. Никогда женщина не примирялась труднее с потерей молодости и красоты. Нередко, потратив много времени на туалет, она начинает сердиться на зеркало, приказывает снова снять с себя головной и другие уборы, отменяет предстоявшее театральное зрелище или ужин, и запирается у себя, где отказывается кого бы то ни было видеть. В общество она является не иначе как в придворном костюме из редкой и дорогой ткани самого нежного цвета, иногда белой с серебром. Голова ее всегда обременена бриллиантами, а волосы обыкновенно зачесаны назад и собраны наверху, где связаны розовой лентой с длинными, развевающимися концами. Она, вероятно, придает этому головному убору значение диадемы, потому что присваивает себе исключительное право его носить. Ни одна другая женщина в империи не смеет причесываться так, как она».

Атмосфера Двора была наполнена сплетнями и интригами. Екатерина рассказывает об одном из таких скандалов, связанных со сменой фаворитов Елизаветы. Ставки в игре высоки, так как речь шла о больших деньгах и большом влиянии на политику. Поэтому соперники не стеснялись в средствах: «В этот год в Петергофе случилось происшествие, главною причиною которого были происки господ Шуваловых и которое послужило предметом толков между придворными, — пишет Екатерина в мемуарах. — Вышеупомянутый полковник Бекетов пользовался великою милостью, до такой степени, что со дня на день ожидали, кто из двух фаворитов уступит друг другу, т. е. Бекетов ли Ивану Шувалову или Шувалов ему. Но тем не менее он очень скучал и от нечего делать заставлял у себя петь мальчиков-певчих Императрицы. Некоторых из них он особенно полюбил за их прекрасные голоса. Бекетов и друг его Елагин были оба стихотворцы и сочиняли для мальчиков песни, которые те распевали. Этому дано было самое мерзкое истолкование. Все знали, что Императрица ни к чему не чувствовала такого отвращения, как к порокам этого рода. Бекетов, в невинности сердца, беспрестанно гулял с певчими по саду. Эти прогулки была ему вменены в преступление. Императрица на несколько дней уехала в Царское Село и потом возвратилась в Петергоф, а Бекетову приказано было оставаться там под предлогом болезни. Он остался с Елагиным, вынес горячку, от которой едва было не умер, в бреду беспрестанно твердил об Императрице, которая занимала все его мысли, и наконец опять явился ко Двору. Но милости больше уже не было; он должен был удалиться от Двора».

Годы правления Елизаветы — время расцвета русской науки и культуры, политической стабильности и укрепления государственной власти. Когда императрица умерла, она оставила несколько тысяч платьев, усыпанных драгоценностями, два сундука шелковых чулок, недостроенный Зимний дворец и огромные долги. По словам великого русского историка В.О. Ключевского: «Елизавета была умная и добрая, но беспорядочная и своенравная русская барыня XVIII в., которую по русскому обычаю многие бранили при жизни и тоже по русскому обычаю все оплакали по смерти».

Царствование Петра III оказалось неожиданно коротким — всего полгода, но за это время он успел подписать важнейший указ «О даровании вольности и свободы всему российскому дворянству», и уже одним этим заслужил добрую память потомков. Этот закон позволил дворянам в мирное время выходить в отставку и жить частной жизнью в своих поместьях или за границей. Согласно указу, когда юному дворянскому недорослю исполнялось 12 лет, его родители должны отчитываться, чему обучен их сын и желает ли он учиться дальше в России или за рубежом. Если дворянская семья бедна и владела менее чем 1000 душ крепостных, мальчика определяли в Кадетский корпус. За проявленную нерадивость при воспитании детей следовали кары: родителям запрещалось появляться на публичных собраниях и торжествах. По поводу этого указа А.С. Пушкин написал: «Петр III — истинная причина дворянской грамоты». Характерно, что, захватив престол, Екатерина не посмела отменить этот указ, а двадцать с лишним лет спустя закрепила дарованные ее супругом дворянам права в «Жалованной грамоте дворянству».

Недолгая жизнь Петра III описана А.О. Ишимовой в одной из первых детских книг о российской истории, где рассказано о двух благодеяниях Петра — «манифесте о вольности дворянства» и закрытии Тайной канцелярии, она пишет: «Это были два важных благих дела Петра Федоровича для своего народа, но их тогда не оценили в полной мере — так велико было общее неудовольствие! Вскоре оно достигло высочайшей степени: все узнали, что Петр не оценил по достоинству прекрасные качества своей супруги, что она страдала от его невнимания, от оскорблений, какие причиняли ей приближенные к императору. Приверженцы Екатерины узнали даже и то, что Петр Федорович имеет тайное намерение развестись с ней. Такое ужасное известие встревожило всех, кто умел чувствовать в нашем Отечестве. Холодность императора к единственному сыну и наследнику, восьмилетнему великому князю Павлу Петровичу, довела до крайней степени приверженцев Екатерины и заставила их решиться на любые жертвы, чтобы спасти ее. Эта решительность казалась им необходимой, потому что Петр приказал арестовать свою супругу. До ареста, правда, дело не дошло, однако после этого Екатерина поняла, что ей необходимо искать защиту у народа и преданных вельмож и военных. Она дала согласие на переворот.

В то время как в Петербурге все с единодушным восторгом присягали императрице, Петр Федорович, ничего не зная об этом, находился как обычно в своем любимом загородном дворце Ораниенбауме и размышлял о том важном происшествии, которое по его приказанию должно было совершиться на другой день. Вдруг он узнает новость совершенно противоположную! Не имея особенной смелости в характере, он, чрезвычайно расстроенный, выслушал все подробности о ней и не только не изъявил желания противиться тому, что уже произошло в Петербурге, но на другой день сам написал письмо императрице, в котором отказался навсегда от русского престола, изъявляя желание уехать в свое Голштинское герцогство. Вероятно, это желание было бы исполнено, но Петр III вскоре — 6 июля 1762 года — скончался».

Разумеется, эта приглаженная версия для детей не обманула никого из взрослых. К истинным событиям, происходившим в Ораниенбауме 9 июля (28 июня) 1762 г., мы еще вернемся.

Анна Петровна

А пока обратим внимание на время, которое Карл Петер Ульрих, на новой родине получивший имя Петра Федоровича, провел под крылом своей тетки Елизаветы, готовясь заменить ее на престоле. Тогда еще никто и не подозревал о том, какое короткое царствование ему предстоит, но всех интересовало одно — кто будет управлять молодым царем и под чью дудку он будет плясать. Сын старшей дочери Петра Великого, цесаревны Анны Петровны, и герцога Гольштейн-Готторпского Карла Фридриха (его мать старшая дочь Карла XI Шведского и сестра Карла XII), получил при рождении имя Карл Петер Ульрих и право претендовать сразу на три трона — шлезвиг-голштинский, унаследованный от отца, шведский — также по отцу, и российский, который занимала его тетка.

В его имени зашифрованы претензии родителей и надежды, которые на него возлагали — Карл в честь Карла XII, двоюродного деда по отцовской линии, юного полководца от бога, чьих генералов Петр I называл своими учителями и которому позже Петр I блестяще сдал экзамен, нанеся сокрушительное поражение под Полтавой. Петром он стал как раз для того, чтобы почтить память деда-победителя. Таким образом, уже в его имени зашифрована судьба, неразрывно связанная с властью над Балтийским морем, торговыми путями и военными портами на его берегах. Одним из этих портов, может быть, не самым важным, но все же довольно значительным, как раз и был Киль, где Карл Петер Ульрих впервые увидел свет.

Он очень рано лишился матери. Местная, кильская, легенда гласит: желая полюбоваться на празднество, едва оправившаяся от родов Анна Петровна неосторожно открыла окно в своей комнате. Фрейлины говорили молодой герцогине, что сырой и холодный зимний ветер (а был февраль) опасен для ее здоровья. Но Анна Петровна громко рассмеялась и сказала: «Мы, русские, не так изнежены, как вы, и не знаем ничего подобного». Увы! Она переоценила свои силы, заболела, а через три месяца скончалась.

Карл Фридрих

Муж горевал о ее кончине не только потому, что таких чувств от него ожидали, и не только потому, что искренне любил ее (в чем многие современники сомневались), но и потому, что Россия обещала оказать военную помощь Голштинии в освобождении Шлезвига, захваченного в то время Данией. А теперь смерть герцогини и чехарда вокруг российского престола делали эту помощь призрачной. Тем не менее, когда датчане, вступив в сговор с Россией и Австрией, предложили Карлу Фридриху отказаться от прав на Шлезвиг за огромный выкуп (1 млн серебряных талеров), тот заявил, что не может ничего отнимать у своего несовершеннолетнего сына.

Мальчика воспитывали в традициях древних германцев и скандинавов, но с поправкой на реалии XVIII в. В девять лет юный наследник победил на ежегодных соревнованиях по стрельбе, которые традиционно проводились Ольденбургской гильдией святого Иоганна в Иванов день. Неизвестно, насколько честной была эта победа, но растроганный герцог, также бывший ранее обладателем этого титула, пожаловал гильдии золотое яблоко, некогда изготовленное в Гамбурге (оно входило в приданое покойной Анны Петровны, а в Москву попало из Германии за 100 лет до этого).

Один из наших героев, учитель Петра Яков Штелин, передает в мемуарах рассказы своего воспитанника о юности в Киле: «Когда принц на седьмом году вышел из рук женщин, к нему приставляемы были гофмейстерами попеременно некоторые камер-юнкеры и камергеры: Адлерфельд (издавший “Историю” Карла XII), Вольф, Брёмзен и проч. Все сии придворные кавалеры герцога занимали офицерские места в герцогской гвардии… Поэтому при Дворе только и говорили, что о службе. Сам наследный принц был назван унтер-офицером, учился ружью и маршировке, ходил на дежурство с другими придворными молодыми людьми и говорил с ними только о внешних формах этой военщины. От этого он с малолетства так к этому пристрастился, что ни о чем другом не хотел и слышать. Когда производился маленький парад перед окнами его комнаты, тогда он оставлял книги и перья и бросался к окну, от которого нельзя было его оторвать, пока продолжался парад. И потому иногда, в наказание за его дурное поведение, закрывали нижнюю половину его окон, оставляя свет только сверху, чтоб Его Королевское Высочество не имел удовольствия смотреть на горсть голштинских солдат. Об этом часто рассказывал мне принц как о жестоком обхождении с ним его начальников… <…> Замечательнейший день в его жизни был для него тот, 1738 г., в который, на 9 году своего возраста, он произведен из унтер-офицеров в секунд-лейтенанты. Тогда при Дворе с возможною пышностию праздновали день рождения герцога и был большой обед. Маленький принц в чине сержанта стоял на часах вместе с другим взрослым сержантом, у дверей в столовую залу. Так как он на этот раз должен был смотреть на обед, в котором обыкновенно участвовал, то у него часто текли слюнки. Герцог глядел на него смеясь и указывал на него некоторым из сидевших с ним вместе. Когда подали второе блюдо, он велел сменить маленького унтер-офицера, поздравил его лейтенантом и позволил ему занять место у стола, по его новому чину. В радости от такого неожиданного повышения он почти ничего не мог есть. С этого времени все мысли его были заняты только военною службою, и его обхождение с пустоголовыми его товарищами стало свободнее. Он говорил им всем “ты” и хотел, чтобы и они как его братья и товарищи также говорили ему “ты”. Но они этого не делали, а называли его как своего наследного принца, не иначе как Ваше Королевское Высочество».

Карл Петер понял тогда, каким хочет видеть его отец, старался быть достойным его любви, хотя порой это было нелегко.

Екатерина Дашкова, Екатерина-малая, как она сама себя называла, давняя недоброжелательница Петра, приводит в мемуарах такую историю: «Между тем, государь пожелал ужинать у моего дяди, что было крайне неприятно старику, потому что он едва мог вставать с постели. Сестра моя, графиня Бутурлина, князь Дашков и я хотели присутствовать за столом. Император приехал около семи часов и просидел в комнате больного канцлера до самого ужина, от которого тот был уволен. Елизавета Дашкова, графиня Строганова и я, чтобы почтить ужин почетного гостя, стояли за стулом или, лучше сказать, бегали по комнате, что было совершенно по вкусу Петру III, небольшому любителю церемоний. Мне случилось стоять за креслом государя в то время, когда он разговаривал с австрийским посланником, графом Мери. Речь шла о том, как он некогда был послан своим отцом (в то время Петр еще жил в Голштинии, в Киле) в поход против богемцев, которых он с одним отрядом карабинеров и пехоты немедленно обратил в бегство. Во время этого рассказа австрийский посланник, как я заметила, часто краснел и, видимо, смешался, не зная, как понимать государя: что тот разумеет под именем богемцев — блуждающих цыган, живущих воровством и пророчеством, или подданных его королевы? Это замешательство могло быть тем серьезнее, что недавно было приказано вывести русские войска из Австрии, — приказание, очевидно, вовсе не миролюбивого характера. Я наклонилась к императору и тихо по-русски попросила его не рассказывать таких историй иностранным министрам, потому что, сказала я, если бы в Киль зашли кочующие цыгане, отец его, верно, приказал бы выгнать их, а не великого князя, в это время еще ребенка. “Вы дурочка, — отвечал государь, обернувшись ко мне, — и любите перечить мне”. Петр III, к моему счастью, пил вина вдоволь и позабыл мое возражение на его историю».

Екатерина II в мемуарах пересказывает этот анекдот, только на этот раз речь идет о «египтянах», которых жители Киля называли «богемцами», т. е. инородцами, как русские называли «немцами» («немыми») всех, кто не говорил по-русски.

Ее рассказ звучит так: «Первая ложь, какую великий князь выдумал, заключалась в том, что он, дабы придать себе цены в глазах иной молодой женщины или девицы, рассчитывая на ее неведение, рассказывал ей, будто бы, когда он еще находился у своего отца в Голштинии, его отец поставил его [великого князя] во главе небольшого отряда своей стражи и послал взять шайку цыган, бродившую в окрестностях Киля и совершавшую, по его словам, страшные разбои.

Об этих последних он рассказывал в подробностях так же, как и о хитростях, которые он употребил, чтобы их преследовать, чтобы их окружить, чтобы дать им одно или несколько сражений, в которых, по его уверению, он проявил чудеса ловкости и мужества, после чего он их взял и привел в Киль. Вначале он имел осторожность рассказывать все это лишь людям, которые ничего о нем не знали; мало-помалу он набрался смелости воспроизводить свою выдумку перед теми, на скромность которых он достаточно рассчитывал, чтобы не быть изобличенным ими во лжи».

К цыганам во всей Европе относились недоверчиво и откровенно враждебно. Не стал исключением и Карл Фридрих — в письмах, сохранившихся в Шлезвиг-Голштейнском земельном архиве, он приказывает своему канцлеру совершать карательные рейды против цыган, отрезать пленным пальцы и уши, колесовать, клеймить железом, сжигать их заживо. Мало того, в архиве сохранилось 12 собственноручных рисунков Карла Фридриха, на которых изображено применение подобных мер наказания. Они, по словам исследователя К.Д. Сиверса, обнаружившего эти документы, «выглядят отталкивающими, если не сказать — извращенными». И вполне возможно, что на карательные рейды против цыган Карл Фридрих брал с собой сына. Возможно, именно с этими воспоминаниями связаны страхи, проявившиеся уже при Дворе Елизаветы. Яков Штелин вспоминает, что когда летом Елизавета и Петр ездили в Петергоф и развлекались охотой, он показал, «хотя больше из амбиции, чем из удовольствия, застрелить на лету ласточку», но «он всегда чувствовал страх при стрельбе и охоте, особенно когда должен был подходить ближе. Его нельзя было принудить подойти ближе других к медведю, лежащему на цепи, которому каждый без опасности давал из рук хлеба».

Когда ребенок видит, как значимые для него взрослые ведут себя жестоко с другими людьми, но при этом знает (хотя бы из церковных проповедей), что такое поведение формально осуждается, он встает перед выбором: подражать ли взрослым в жестокости и лицемерии или взбунтоваться против них. На этот выбор может повлиять многое, возраст ребенка, его темперамент и (не в последнюю очередь) наличие поддержки и безусловной любви в его жизни. Какой выбор сделал для себя Петр III, мы догадаемся в конце этой истории.

А пока еще один немаловажный факт, оказавший влияние на его детство. После смерти Анны Петровны герцог Голштинский так и не заключил нового династического брака. Вероятно, ему больше не предлагали «выгодных» принцесс. Но в доме нужна хозяйка, и уже через пару лет после смерти первой герцогини Карл Фридрих вступил в морганатический брак с пасторской дочкой Эвой Доротеей Петерсен. В 1731 г. родилась сестра Карла Петера — Фредерика Каролина. Когда ей минуло 25 лет, она вышла замуж за уроженца Эстляндии Давида Райнхольда Сиверса (однофамильца ученого, о котором речь шла ранее). Он был всего на четыре года моложе Петра, вскоре стал его флигель-адъютантом, приехал вместе с ним в Россию и сохранял ему верность в часы переворота 1762 г.

11 июня 1739 г. герцог умер, и опекуном осиротевшего мальчика стал его двоюродный дядя Адольф Фридрих. С подопечным он почти не общался. Однако будущее двоюродного племянника Адольфа Фридриха все же занимало. Почти в такой же степени, как и его собственное будущее. Какой трон достанется мальчику помимо голштинского? Русский или шведский? Поначалу казалось что шведский — Анна Иоанновна ясно выразила свое желание видеть наследником внучатого племянника. Значит, Карла Петера нужно готовить к шведскому престолу — учить шведскому языку, наставлять в лютеранской вере. Кстати, Штелин рассказывает, что Петр ненавидел латынь с детства, но при этом вовсе не был врагом книжной учености, просто он предпочитал мертвым языкам живые. «Будучи императором, Петр III имел тоже отвращение от латыни. У него была довольно большая библиотека лучших и новейших немецких и французских книг. По его приказанию до́лжно было устроить полную библиотеку в мезонине нового Зимнего дворца по моему плану, для чего император назначил ежегодную сумму в несколько тысяч рублей, и строго приказал мне, чтобы ни одной латинской книги не попало в его библиотеку».

Пока до императорского титула Петру еще далеко, но эта перспектива с каждым днем становится все реальнее: умирает Анна Иоанновна, отправляются в ссылку Анна Леопольдовна и младенец-император, на престол вступает Елизавета. Еще до своей официальной коронации она посылает за племянником, освобождая тем самым шведский трон для Адольфа Фридриха.

За юным Петром (ему 14 лет) приезжают два Корфа: барон Иоганн Альбрехт Корф, посланник из России в Дании, и его однофамилиц и коллега-дипломат, барон Николай Андреевич Корф, женатый на графине Екатерине Карловне Скавронской, дочери графа Карла Самуиловича Скавронского, родного брата императрицы Екатерины I. В день приезда в Петербург Корф получил от Елизаветы звание камергера, через два года отправлен в Раненбург — перевезти «Брауншвейгскую фамилию» на Белое море. А позже, на третий день по восшествии на престол, Петр пожалует Николая Андреевича полным генералом и вспомнит в указе от 28 декабря 1761 г., как тот, «препровождая Его Императорское Величество из Голштинии в Россию, отличные свои услуги персоне Его Императорского Величества оказывал».

Путешествие совершается в тайне. Петр едет под именем графа Дюкера. В пути не возникло никаких препятствий, и будущий Петр Федорович благополучно прибыл на свою новую родину. В Москве на коронационных торжествах Елизавета представляет его народу как своего наследника. На дворе зима 1742 г.

Якоб фон Штелин, один из последних «людей эпохи Возрождения», универсал, сам не получивший основательного образования, любитель наук, искусств, и ремесел, на 17 лет старше своего ученика. Он родился в Швабии, в городе Мемингене, в зажиточной бюргерской семье. Учился в местной гимназии, затем в Университете Лейпцига. Изучал мертвые языки (переводил с древнегреческого стихи Сафо) и другие гуманитарные дисциплины, играл на флейте, посещал музыкальный кружок, где близко сошелся с сыновьями Иоганна Себастьяна Баха, участвовал в концертах студенческого оркестра «Коллегиум музикум», которым дирижировал Бах-старший, а также с помощью некого итальянца овладел искусством запускать фейерверки и делать гравюры. Именно эти познания побудили Иоганна Альбрехта Корфа, в те годы возглавлявшего Академию наук, пригласить Штелина в Россию. В Петербурге он получил звание адъюнкта, затем профессора Академии, назначен наблюдать за академическими граверами. При восшествии на престол императрицы Елизаветы Петровны Штелин вместе с Двором поехал в Москву, где поставил оперу «Clemenza di Tito» с прологом своего сочинения «La Russia afflita e reconsolata» (касавшимся вступления на престол императрицы) и сочинил план главному фейерверку и разным иллюминациям, бывшим тогда в Москве.

Через два года после приезда Штелин назначается профессором риторики; в 1738 г. преподавал историю литературы, к этому добавились лекции по естественному и моральному праву. Вел официальную переписку Академии с Двором и Сенатом, когда они пребывали в Москве, обеспечил немецкое издание «Санкт-Петербургских ведомостей», после кончины Анны Иоанновны назначен организатором погребальных церемоний. Его жалованье достигало 680 рублей (не считая жилья, дров, свечей), кроме того, он получал отдельную плату за приватные лекции.

Я. Штелин

Перед приездом Карла Петера Ульриха в Россию Елизавета устроила своеобразный конкурс учебных планов для юного племянника-наследника, которого срочно нужно «русифицировать». В этом конкурсе победила программа Якова Штелина, а ее автор стал воспитателем Петра Федоровича.

Осиротевший мальчик, оказавшийся на чужбине, среди людей, говорящих на незнакомом языке, поневоле должен доверять наставнику-немцу, иначе он просто не выжил бы. И судя по его запискам — доверял, делился воспоминаниями, обращался с просьбами. Сам же Штелин отмечал, что его юный подопечный часто невнимателен и отличается нервозностью, барабанит пальцами по столу или притопывает. Ему трудно сосредоточиться: что угодно — муха, забытое кольцо для салфетки — могло отвлечь его от занятий.

Штелина нельзя назвать ни кабинетным ученым, всецело поглощенным своей наукой, ни бессребреником. Судя по всему — это человек хваткий, часто беспринципный и достаточно желчный. В своем дневнике он не стесняется в выражениях, когда речь идет о русских или французских коллегах. Русские, включая Ломоносова, по его мнению, пребывали в отсталости, не усвоили даже Коперника; французы отличались высокомерием, злобностью и суетностью разговоров. И те и другие трусливы, любят склоки, подхалимы. Разумеется, и следа этой желчи нет в его официальной переписке.

Надо отдать должное Штелину, сумевшему найти подход к непростому ученику. Он рассказывал великому князю короткие истории, сопровождаемые картинками, портретами действующих лиц, картами, монетами и медалями. Зачитывал выдержки из трактатов о международных отношениях, договорах, конвенциях и правилах субординации. Составил 40 синхронистических таблиц, в которых описывались события недавней европейской истории. Дополнял такое обучение географией, подкрепляя рассказами о путешествиях, топографическими трудами, геральдикой и генеалогией, использовал макеты крепостей и городов, оловянных солдатиков, невольно возвращая своему ученику слишком рано кончившееся детство.

Сам Штелин вспоминает: «Профессор заметил его склонности и вкус и по ним устроил свои первые занятия. Он прочитывал с ним книги с картинками, в особенности с изображением крепостей, осадных и инженерных орудий, делал разные математические модели в малом виде и на большом столе устраивал из них полные опыты. Приносил по временам старинные русские монеты и рассказывал при их объяснении древнюю русскую историю, а по медалям Петра I — новейшую историю государства. <…>

Когда принц не имел охоты сидеть, он ходил с ним по комнате взад и вперед и занимал его полезным разговором. Чрез это он приобрел любовь и доверенность принца, который охотнее выслушивал от него нравственные наставления, чем от обер-гофмаршала Брюммера и обер-камергера Берхгольца».

Характерно, что гуманитарные науки, специалистом в которых был Штелин, Петра не привлекали, он предпочитал математику и ее прикладное применение — артиллерию, фортификацию и т. д. Цифры, в отличие от людей, не лгут, их нельзя подкупить, их точность легко проверить.

Обучение великого князя продолжалось до дня его бракосочетания с Екатериной Алексеевной (25 августа 1745 г.). После этого Штелин, произведенный в чин надворного советника, назначается библиотекариусом при Дворе великого князя Петра Федоровича, оставаясь профессором при Академии наук.

Судьба обошлась с ним более благосклонно, чем с другими приближенными Петра.

Но можно ли назвать его настоящим другом? Или человеком, скорее считавшим, что близость к великому князю полезна для него, что она дает ему возможность участвовать в политической игре и выиграть преференции для себя?

То же можно сказать и обо всех людях, окружавших великого князя, а затем императора. Все они старались так или иначе повлиять на Петра Федоровича, в интересах, прежде всего, той политической партии, которую поддерживали. Например, Екатерина пишет: «Как принц Август (дядя Екатерины. — Е. П.), так и старые камердинеры, любимцы великого князя, боясь, вероятно, моего будущего влияния, часто говорили ему о том, как надо обходиться со своей женой; Румберг, старый шведский драгун, говорил ему, что его жена не смеет дыхнуть при нем, ни вмешиваться в его дела, и если она только захочет открыть рот, он приказывает ей замолчать, что он хозяин в доме и что стыдно мужу позволять жене руководить собою как дурачком». Слова, достойные старого солдата (Румберг в молодости служил драгуном под началом Карла XII), скорее всего, они пришлись бедному Петру Федоровичу по вкусу.

* * *

Густав Румберг, приехавший с Петром из Киля, служил командиром «комнатной гвардии» Петра Федоровича, наподобие «потешных полков», которую внук завел по примеру великого деда, о чьих подвигах ему так много рассказывали. Как и дед, внук хотел создать для себя иллюзорный мир, где бы все подчинялось правилам, хоть и суровым, но все же понятным и неколебимым. Иллюзорный мир, в котором он твердо знал бы, что от него требуется и на что он имеет право, за что его накажут, а за что наградят, а также кого он сам может наказывать или награждать. При этом он стремился держать свои забавы в тайне от грозной тетки.

Позже один из солдат «комнатной гвардии», привлеченный к следствию, рассказывал: «Во время экзерциции всегда Его Императорское Высочество изволил посылать из комнаты своей лакеев и истопников смотреть, чтобы Ее Императорское Величество не соизволила того застать, чего всегда смотрели; и как Ее Императорское Величество изволит к Его Императорскому Высочеству в комнату или куда-нибудь шествовать, тогда о том оные посланные лакеи и истопники Его Императорскому Высочеству доносили, и в то время как Его Высочество, так и все, которые были наряжены в супервесты, раздевались». Другой же передавал такие слова наследника: «Я приехал в Россию три года, а государыня меня не изволила уволить посмотреть здешних полков гвардию, також и Кадетский корпус, и знатно государыня на меня гневна, только надобно на-памятовать ей, как бывало государыня императрица Анна Иоанновна изволила на нее государыню гневаться, каково ей в то время было».

Разумеется, при Дворе сохранить тайну очень сложно, и когда Елизавета прослышала о забавах племенника, ее более всего насторожил и возмутил именно тайный характер этих забав и то, что в них участвовал швед, служивший наследнику.

Великий князь присвоил своему камердинеру чин майора, сам же звался капитаном. Густав учил свой «потешный полк», видимо, так же, как учили некогда его, щедро раздавая оплеухи и зуботычины. Впрочем, позже на допросе в Тайной канцелярии, куда Румберг попал в 1746 г. вместе с Чернышевым, он не сознался в том, что бил своего высокородного подчиненного, хотя в материалах допросов содержится вопрос, сформулированный так, как будто сам факт избиения уже остановили: «Как бил Его Императорское Величество?».

Густава арестовали 16 февраля 1762 г. «за некоторые его продерзости, о которых известно Ее Императорскому Величеству». При обыске у него нашли серебряный вызолоченный знак, а под рубашкою шелковый, украшенный золотом шарф. Когда офицеры потребовали эти вещи, арестованный сказал, что «оных знака и шарфа ему не отдаст, понеже то пожаловано ему, Румберху, от Его Императорскаго Высочества, — и прибавил: — Я в тех знаке и шарфе готов умереть». Но знак и шарф, разумеется, отобрали, зафиксировав его дерзкие ответы в протоколе.

Следователи, которыми руководил А.П. Шувалов, обвиняли Румберга в намерении возбудить у великого князя «совершенную ненависть к российской нации», и даже что «его во Швецию подзывал», при этом ссылаясь на показания самого Петра Федоровича, и хотели выяснить, кто его не это надоумил. Особенно императрицу встревожил такой эпизод: «… будучи во дворце, идучи мимо гофштапквартирмистра Маркова и некоторого иноземца», Румберг произнес: «Увидите де впредь, что мы лучше вас будем». Слова эти давали основание для подозрений, что Румберг имел в виду некую «перемену», т. е. переворот. Императрица желала знать, не говорил ли Румберг еще что-либо в том же духе, с кем и когда. Камердинеру угрожали пытками, и обещали в случае чистосердечного признания и клятвы хранить все в тайне, дать пенсию 350 рублей в год и отпустить в Швецию. При этом от него требовали подписать следующий документ: «Понеже я нижеподписавшийся не токмо моими в присутствии многих достоверных персон и знаемых свидетелей произведенными безрассудными и безбожными речами и бесстыдными рассуждениями как о всем Российской Империи дворе, генералитете и многих знатных персонах, так и о всей российской нации, но и моими ж Его Императорскому Высочеству великому князю против разных при Его Высочестве находящихся служителей злостными и подозрительными внушениями и произведенными интригами, дабы у Его Высочества совершенную ненависть к российской нации возбудить, сей мой арест сам на себя навлек и тягчайшего и жестокого наказания виновным и достойным себя учинил. Ея же Императорское Величество [императрица] всероссийская без определяемого о том предварительно справедливого исследования единственно только с природной всевысочайшей милости мне такие мои грубые и безответственные преступлении и поступки не токмо всемилостивейше простить, но и меня от всевысочайшего Ея Императорскаго Величества двора с ежегодною пенсиею, состоящею в 350 рублях, отдалить от Санкт-Петербурга в иное место, куда высочайше заблагорассудит сослать соизволила…». И поклясться на Евангелии, что впредь он никогда и ни с кем не будет обсуждать то, что произошло, и не будет пытаться встретиться с великим князем. Румберг категорически отрицал все обвинения, отказался подписывать то, что ему предложили. Делал ли он это ради защиты Петра Федоровича? Или, не доверяя щедрым обещаниям Елизаветы и Шувалова, хранил молчание? Так или иначе, но бывший Каролинг (так называли себя солдаты Карла XII) остался тверд, даже когда его подняли на дыбу.

Румберга отправили в Оренбург «под наикрепчайшим караулом», где содержали в строжайшей тайне, сменив ему имя. Теперь его звали Карлом Ивановичем Лаухом. Ему (как и Юлии Менгден) запрещалось иметь бумагу и перья, а его охранникам строжайше предписывалось следить, «дабы он из Оренбурга никуда утечи учиниться не мог». Свободу он получил только после восшествия на престол Петра III, а с нею — пожизненное содержание по 1000 рублей в год и чин полковника.

Екатерина упоминает об еще одном лакее Петра, ливонце Крамере, также, по всей видимости, пострадавшем от недовольства Елизаветы Петровны. Она пишет: «Более всего великий князь сожалел о главном своем камердинере Крамере; это был человек аккуратный, мягкий, привязанный к князю со дня его рождения, очень рассудительный и способный давать ему разумные советы. Это удаление вызвало у великого князя очень горькие слезы».

* * *

Кто еще оказывал влияние на юного великого князя?

Андрей Гаврилович Чернышев — его камер-лакей, сын лейб-кампанца (солдата особо привилегированной роты Преображенского полка), силами которых 25 ноября 1741 г. Елизавета Петровна взошла на трон. Современники называли Андрея самым близким к великому князю человеком, исполнявшим самые тайные его поручения. Он и два его двоюродных брата служили в так называемой комнатной гвардии Петра. После прибытия в Петербург Екатерины Чернышеву также быстро удалось завоевать ее доверие. Скоро он уже звал ее «матушкой», а она его «сынком».

Стремление сделаться необходимым для великого князя и княгини навлекло на Андрея беду. Его арестовали по приказанию Елизаветы Петровны и 26 февраля 1747 г. допросили, прежде всего, императрицу интересовали «разные внушения от некоторых людей» великому князю, разговоры, которые велись в его окружении, и вообще какие-либо «непорядки» при Малом дворе. Чернышева призывали не жалеть никого.

Екатерина пишет по этому поводу: «В начале августа императрица велела сказать великому князю и мне, что мы должны говеть; мы подчинились ее воле и тотчас же велели служить у себя утрени и всенощные и стали каждый день ходить к обедне. В пятницу, когда дело дошло до исповеди, выяснилась причина данного нам приказания говеть. Симеон Теодорский, епископ Псковский, очень много расспрашивал нас обоих, каждого порознь, относительно того, что произошло у нас с Чернышевыми; но так как совсем ничего не произошло, то ему стало немножко неловко, когда ему с невинным простодушием сказали, что даже не было и тени того, что осмелились предполагать. В беседе со мною у него вырвалось: “Так откуда же это происходит, что императрицу предостерегали в противном?” На это я ему сказала, что ничего не знаю. Полагаю, наш духовник сообщил нашу исповедь духовнику императрицы, а этот последний передал Ее Императорскому Величеству, в чем дело, что, конечно, не могло нам повредить».

Возможно, дело в той переписке, которую Екатерина вела с иностранными дипломатами, и у Чернышева хотели узнать подробности. Беспокоили императрицу и обещания Петра своей «комнатной гвардии»: «Когда я буду сам большой, тогда я вас не забуду». Видимо, она слишком хорошо помнила, как раздавала подобные обещания сама, но забыла, что привечала настоящих гвардейцев, тех самых, от близости с которыми теперь старательно ограждала племянника, а не переодетых в мундиры лакеев, пусть даже в прошлом они были военными. Правда, и Преображенский полк, некогда посадивший ее на трон, вырос из «потешных полков» Петра I. Такая подозрительность может показаться чрезмерной, но вот что пишет о характере императрицы один из сотрудников французского посольства: «Обстоятельства, столь сильно расстроившие здоровье императрицы Елизаветы Петровны, имели также большое влияние и на ее нрав. Сквозь всю ее доброту и гуманность, доведенную до крайности безрассудным обетом, в ней нередко просвечивают гордость, высокомерие, иногда даже жестокость, но более всего — подозрительность. В высшей степени ревнивая к своему величию и верховной власти, она легко пугается всего, что может ей угрожать уменьшением или разделом этой власти. Она не раз выказывала по этому случаю чрезмерную щекотливость… Она не терпит титула великий в приложении к придворным чинам и в особенности к званию великого канцлера, хотя обычаем принято так называть первого министра. Однажды Бестужев так называл себя в ее присутствии. “Знайте, — сказала она ему, — что в моей империи только и есть великого, что я, да великий князь, но и то величие последнего не более, как призрак”». И далее: «Никто никогда не страшился смерти, более чем она. Это слово никогда не произносится в ее присутствии. Ей невыносима самая мысль о смерти. От нее усердно удаляют все, что может служить напоминанием о конце. В случаях придворного траура она никуда не показывается, чтобы не надевать черного и не видеть его. В городе не бывает ни погребального звона, ни похоронных процессий. Слабость эта, простительная ее полу, не находит себе извинения в особе, облеченной ее саном, так как заставляет ее пренебрегать обязанностью, в силу которой ей надлежало бы заранее сделать необходимые распоряжения на случай своей смерти. Это может повести к последствиям, которых нельзя ни достаточно предвидеть, ни достаточно предупредить». Поэтому замечания Петра о том, как он облагодетельствует верных ему людьми, могли сильно напугать и разозлить императрицу.

В сохранившейся записке, поданной 6 марта 1747 г. графу Шувалову, Чернышев рассказывает лишь о невинных играх 16-летнего Петра «в солдатики», вероятно, отчасти вдохновленных уроками Штелина: «Во время же Его Императорского Высочества болезни изволил забавляться свинцовыми солдатами и маленькими пушками, у которых я, Вашего Императорского Величества всеподданнейший раб, и Левонтьев стояли с ружьями на чесах по переменам и названы были канонирами, что в пришествия Вашего Императорского Величества к Его Императорскому Высочеству изволили засвидетельствовать. По свободе Его Императорского Высочества [от] болезни [он] изволил забавляться всегда прежними забавами…».

Два года Чернышев содержался под стражей в Рыбачьей слободе, близ Санкт-Петербурга, и в 1748 г., по распоряжению Тайной канцелярии отправлен на службу в Оренбургский гарнизон. Екатерина рассказывает: «Мой камердинер Еврейнов, причесывая меня однажды утром, сказал мне, что по очень странной случайности он открыл, что Андрей Чернышев и его братья находятся в Рыбачьей слободе, под арестом на собственной даче императрицы, унаследованной ею от своей матери. Вот как это открылось. На масленой мой камердинер катался в санях с женою и свояченицей; свояки стояли на запятках. Муж свояченицы был канцеляристом петербургского магистрата; у этого человека была сестра, замужем за подканцеляристом Тайной канцелярии. Они отправились как-то кататься в Рыбачью слободу и вошли к управляющему этим имением императрицы; заспорили о празднике Пасхи, в какой день он приходится. Хозяин дома сказал им, что он сейчас решит спор, что стоит только послать к заключенным за святцами, в которых можно найти все праздники и календарь на несколько лет. Через несколько минут принесли книгу; свояк Евреинова схватил ее и первое, что он нашел, открыв ее, это имя Андрея Чернышева, написанное им самим вместе с числом того дня, в который великий князь подарил ему книгу; затем он стал искать праздник Пасхи. Спор кончился, книга была возвращена, и они вернулись в Петербург, где свояк Евреинова сообщил ему по секрету о своем открытии. Евреинов убедительно просил меня не говорить об этом великому князю, потому что вовсе нельзя было полагаться на его скромность. Я обещала и сдержала слово. Две или три недели спустя мы действительно поехали в Тихвин. Эта поездка продолжалась всего пять дней; мы проезжали по пути туда и обратно через Рыбачью слободу и мимо дома, где, как я знала, находились Чернышевы; я старалась увидеть их в окне, но ничего не видела».

В 1762 г. Петр III успел возвратить Чернышева в Петербург, произвел в генерал-адъютанты и назначил членом комиссии по расследованию жалоб. Во время государственного переворота 28 июня 1762 г. Андрей остался на стороне Петра III, но, несмотря на это, Екатерина, после воцарения, писала Олсуфьеву: «Поручаю тебе выбрать место или, одним словом сказать, хлеба дать А. Ч., генерал-адъютанту бывшего императора… вели сшить шубу… они (с Евреиновым) некогда за меня пострадали, а я оставляю их гранить мостовую, не зная, чтобы для них сделать». А.Г. Чернышев верно служил Екатерине II вплоть до отставки с 1797 г. О нем вспоминали как о «предобром» и весьма любезном человеке.

* * *

Необходимо упомянуть еще одного человека. Петр III просил у Екатерины оставить его при себе, отказываясь от трона, вместе с любовницей Елизаветой Воронцовой (родной сестрой Екатерины Воронцовой-Дашковой) и скрипкой.

Андрей Васильевич Гудович — генерал-аншеф, родом из Малороссии, получил образование в Кёнигсбергском и Лейпцигском университетах, назначен Елизаветой к великому князю Петру Федоровичу в звании камергера. По вступлении на престол Петр III назначил Гудовича генерал-адъютантом и пожаловал 15 тысяч крестьян. Андрей Петрович отправлен новым императором к принцу Ангальт-Цербстскому с извещением о восшествии на престол, везет грамоту императора к Фридриху II, сообщая тому о мире между Россией и Пруссией. Эта новость застала Фридриха в самом отчаянном положении, российские и австрийские войска теснили его армию, и получила при прусском дворе название «Чуда Бранденбургского дома». Сам же Фридрих тогда назвал Гудовича «голубицей, принесшей оливковую ветвь», — аллюзия на легенду о Потопе, в которой голубь с оливковой ветвью стал вестником того, что вода отступила и обитатели Ковчега спасены.

В России этот мир расценили, как предательство, ведь одновременно Россия лишилась всех трофеев, как уже завоеванных, так и обещанных ей Марией Терезией. Хотя на самом деле договор, «отдавая» Фридриху Кенингсберг, одновременно закреплял права России на датские проливы — приобретение потенциально очень выгодное, но оно могло сыграть лишь в случае победы над Данией, к войне с которой готовился Петр, теперь уже в союзе с Фридрихом, военную помощь которого обеспечивал тот же самый мирный договор. Неизвестно, как в итоге повернулась бы история — в новой войне Россию могли ждать блестящая победа и существенные приобретения, но могли и поражение и новый мирный договор, условия которого стали бы для страны гораздо более тяжелыми и унизительными, чем те, что подписали Россия и Пруссия весной 1762 г.

Тем не менее, взойдя на престол, Екатерина II не стала рвать этот договор, а старалась сохранить с Пруссией добрососедские отношения, как будто исполняя обещание, данное Фридриху вскоре после свадьбы. Тогда она писала прусскому королю: «Государь, я вполне чувствую участие Вашего Величества в новом положении, которое я только что заняла, чтобы забыть должное за то благодарение Вашему Величеству; примите же его здесь, государь, и будьте уверены, что я сочту его славным для себя только тогда, когда буду иметь случай убедить Вас в своей признательности и преданности».

Во время переворота 1762 г. Гудович находился при Петре III безотлучно, вместе с ним был в Петергофе, пытался добраться до Кронштадта, вместе с ним арестован. Екатерина II предложила Гудовичу остаться на службе, но он, выйдя в отставку, уехал за границу, а вернувшись, жил в своем украинском имении до смерти императрицы. При Павле I приезжал в столицу и пожалован орденом Св. Александра Невского, после чего вернулся на Украину. Умер в 1808 г. По крайней мере, он сохранял императору верность до конца, но была ли эта верность основана на личной симпатии или только на чувстве долга, неизвестно.

Некогда древнеримский оратор Цицерон в речи против коррумпированного губернатора Верреса сказал, что роскошные виллы Верреса «молча кричат» о преступлениях своего хозяина. Время почти не оставило следов пребывания Петра Федоровича в Петербурге, но его загородное имение Ораниенбаум сохранило немало свидетельств о личности владельца. И теперь Ораниенбаумские постройки времен Петра III «молча кричат» о том, что их хозяин не вечно пьяное чудовище и тупой солдафон.

Елизавета не просто подарила своему племяннику Ораниенбаум незадолго до свадьбы. Она еще и уступила ему на время своего любимого архитектора Бартоломео Франческо Растрелли, который вносит большие изменения в отделку внутренних помещений дворца, строившегося для А.Д. Меншикова. При новом владельце заново отделаны Большой зал, Столовая и Аудиенц-камера. Их «осовременили», добавили позолоты, зеркал, обновили наборный паркет. Дворец из места обитания вельможи, пусть даже сказочно богатого вельможи, превращается в настоящую великокняжескую (в будущем императорскую) резиденцию.

На другой половине, под покоями Петра Федоровича, оформляются апартаменты для Елизаветы Воронцовой — это опочивальня с потайной лестницей, кабинет с камином, так называемый Золотой кабинет (будуар) и кабинет Дианы, оформление которого посвящено древнеримской богине Луны, охоты и целомудрия, и одновременно здесь эмблема Дианы де Пуатье, знаменитой фаворитки Генриха II. На половине великой княгини Екатерины Алексеевны также существует потайная лестница, по которой удобно покидать дворец (например, уходя утром на охоту) или приглашать к себе «неофициальных» гостей. Однако Большой дворец — это официальная резиденция, и она «изъясняется» как настоящий придворный: с непроницаемым лицом «беседует» на нейтральные темы и лишь изредка как бы невзначай намекает, что ей есть что порассказать.

Гораздо «красноречивее» постройка, расположенная у западной ограды Нижнего сада, — Картинный дом. Это одноэтажное каменное здание состоит из двух половин, соединенных центральным залом. По правую сторону от него располагался так называемый Оперный дом, а по левую — картинная галерея, библиотека и Кунсткамера. И хозяин этого дома — «тупой солдафон и пьяница» Петр Федорович. Причем хозяин он весьма деятельный. Так, например, он лично руководил постановкой итальянских опер — и в Оперном доме, и в других многочисленных концертных залах Ораниенбаума.

«О чем вы говорите?! — воскликнет недоверчивый читатель. — Ведь всем известно, что Петр проводил целые дни, муштруя своих несчастных солдат!», но постройки Ораниенбаума «молча кричат», и их невозможно не услышать.

Предшественником Оперного дома стал деревянный оперный зал у дворцовой пристани на Морском канале. Зал торжественно открыли 25 июля 1750 г. и через несколько дней в № 62 «Санкт-Петербургских ведомостей» появился следующий «репортаж с места событий»: «Стол с изрядными кушаньями приготовлен был весьма добропорядочно, после чего представлен десерт, из изрядных и великолепных фигур состоящей. Во время стола играла итальянская вокальная и инструментальная камерная музыка, причем пели и нововыписанные итальянцы, а при питии за высокие здравия пушечная стрельба производилась. При наступлении ночи против залы на построенном над каналом тамошней приморской гавани великом театре представлена была следующая великолепная иллюминация: во входе в амфитеатр, которой к морю перспективным порядком простирался, стоял по одну сторону храм Благоговейной любви, а по другую — храм Благодарности. Между обоими храмами на общем их среднем месте в честь высоких свойств Ее Императорского Величества стоял Алтарь, на котором от Солнца, лучи свои ниспущающие возженныя, и от радости для вожделенного присутствия Ее Императорского Величества воспламенявшаяся их императорских высочеств сердца от благоговейной любви и благодарности в жертву приносились, с подписью: огнем твоим к тебе горим».

В 1751 г. в Верхнем парке построили каменный Концертный зал, в 1759 г. еще один деревянный, и наконец — Оперный театр в Картинном доме. Каков репертуар этих многочисленных оперных домов? В первую очередь — это итальянские оперы, написанные капельмейстером Ее Императорского Величества Франциском Арайя: «Александр Македонский», «Беллефонт», «Пленник любви», опера Винченцо Манфреди «Узнанная Семирамида» и т. д.

Но, может, заказчик этих опер вовсе не Петр, а Елизавета или Екатерина? Может, Петр присутствовал на этих представлениях лишь в силу необходимости и досадовал на то, что его оторвали от любимой муштры и шагистики? Нет, и об этом ясно свидетельствует письмо Петра III фавориту императрицы И.И. Шувалову: «Я был ужасно удивлен, что Ее Величество рассердилась за то, что я устроил маскарад и оперу, я тем более думал, что могу это сделать, что в Петербурге г. Локателли делал то же два раза в неделю, и еще я помню очень хорошо, что во время траура по моей бабушке мы давали бал у нас, и три дня после начала траура мы были в театре, и так я вас прошу, будьте так добры, попросите Ее Величество позволить мне забавляться, как я хочу, без всякого стеснения и помехи, вы знаете, как скучно зимой, вдобавок, так как я потратился на новую оперу, не думаю, чтоб Ее Величество захотела меня заставить сделать ненужные издержки.

Впрочем остаюсь преданный вам Петр».

Более того, по личному распоряжению Петра Федоровича в Ораниенбауме открыли театральную школу для «садовниковых и бобылских детей». Впоследствии из стен этой школы вышли многие известные русские танцовщики, музыканты, певцы, композиторы.

Не менее интересны и красноречивы остальные комнаты Картинного дома. В первой из них находилась коллекция живописи, в которую входили картины Тинторетто, Рембрандта, Ватто, Веронезе, Остаде. Во второй и третьей — обширная библиотека. В четвертой комнате находилась Кунсткамера, собрание редкостей, «уродов» и богатая коллекция предметов китайского искусства. А также солнечные часы, воздушный насос, земной и небесный глобусы, коллекции медалей и янтаря. Человек, тщательно собравший эти коллекции в своем поместье, возможно, не слишком образован и учен (как и Петр I, создавший первую Кунсткамеру), но, несомненно, он любознателен, его интересы простирались гораздо дальше пыльного военного плаца.

А как же голштинские полки и военные крепости? Может, их просто придумала мстительная Екатерина? Нет, конечно же нет. Петр Федорович действительно увлекался военным искусством и строил в Ораниенбауме «потешные крепости». Конечно, при таком отце, как Карл Фридрих, и таких воспитателях, как Брюммер и Густав Румберг, Петр мог чувствовать, что не доиграл в детстве и пытался компенсировать этот недостаток. В таких забавах люди XVIII в. и даже первой половины XIX в. ничего странного или ненормального не видели.

Во-первых, сад эпохи барокко обязательно включает в себя всевозможные затеи и забавы. На фоне петровских шутих и многочисленных шале и «каруселей» (так в XVIII и XIX вв. называли конные игры или состязания, имитирующие рыцарские турниры) и «понарошечная крепость» выглядит вполне достойно.

Во-вторых (и главное), обучение военному искусству, постройке и штурму различных укреплений входило в программу воспитания любого государя XVIII в., поскольку считалось, что государь в будущем станет верховным главнокомандующим своей страны.

В военной теории XVIII в. осаде и защите крепостей уделялось немало внимания. Вот небольшой отрывок из книги шведского историка Петера Энглунда, рассказывающий об этом искусстве: «Всякая осада, как таковая, была в высшей степени сложным предприятием, которое чаще всего разворачивалось по точно заданным правилам. Существовала определенная формула, которой надлежало следовать в таких ситуациях. Она называлась атакой Вобана, по имени французского маркиза, который разработал новые эффективные типы крепостей и… эффективные приемы, чтобы завоевать эти его создания. Прежде всего, надо было построить укрепленные линии вокруг против вала, чтобы защитить себя от вражеских отрядов извне крепости и вылазок из крепости. Для этого следовало ночью вы рыть на расстоянии 600 метров то, что на профессиональном языке называлось первой параллелью: она, среди прочего, должна была вмещать тяжелые артиллерийские батареи. Потом следовало продвигаться все ближе. На расстоянии примерно в 300 метров надо было затем выкопать вторую параллель, где также разместить пушки, и, наконец, третью параллель заложить почти самого крепостного вала. Между этими параллелями вырывались апроши — траншеи, которые шли зигзагообразно. Если крепость к тому времени еще не сдавалась, можно было выкопать сапы — подземные ходы, которые все вели к той точке у стены, где артиллерия осаждавших должна была пробить большую и аккуратную брешь».

В планах учебных занятий 1742/45 г. Петра Федоровича стоят «артиллерия, архитектура военная в особенности, гражданская, все с чертежами и моделями». Ученик и учитель немало времени уделяют изучению фортификации и рисованию «профилей и противоположных проспектов», и дневник их занятий пестрит отметками «Хорошо», «Очень хорошо», «Неутомимо», «Прекрасно». (Для сравнения: лекцию по Древней истории великий князь слушал «Беспокойно», а Историю Самозванцев «Совершенно легкомысленно»).

Существует знаменитый эпизод, описанный в записках Якова Штелина. И он ясно свидетельствует о том, что эти занятия вызывали горячее одобрение Елизаветы, и вовсе не казались ей пустым развлечением: «Однажды великий князь с плана крепости должен был мелом нарисовать ее на полу своей комнаты, обитом зеленым сукном, по данному масштабу, в гораздо большем размере, по 10 футов в диаметре. На это посвятили несколько вечеров. Когда крепость была почти готова, в комнату неожиданно вошла императрица и увидела великого князя с его наставником, с планом и циркулем в руках, распоряжающего двумя лакеями, которые по его указанию проводили по полу линии. Ея Величество простояла несколько времени за дверью комнаты и смотрела на это, не будучи замечена великим князем. Вдруг она вошла, поцеловала Его Высочество, похвалила его благородное занятие и сказала почти со слезами радости: “Не могу выразить словами, какое чувствую удовольствие, видя, что Ваше Высочество так хорошо употребляете свое время”, — и часто вспоминаю слова моего покойного родителя, который однажды сказал со вздохом вашей матери и мне, застав нас за ученьем: “Ах, если бы меня в юности учили так, как следует, я охотно отдал бы теперь палец с руки моей!”».

Под влиянием этих занятий и сам Яков Яковлевич увлекся фортификацией, до той поры его не привлекавшей, и в 1745 г. издал «Рапсодию собранных сведений об инженерах в России», которая представляет собой коллекцию сведений в форме анекдотов о специалистах, работавших до и во время правления Петра Великого в России, следом за этим он составил сборник «Подлинные анекдоты о Петре Великом».

Итак, появление «потешных крепостей» в Ораниенбауме вполне логично. Это и живые учебные пособия, и «барочные затеи». Никому в голову не приходило смеяться над «потешным флотом» царевича Петра I на Плещеевом озере, точно так же, останься Петр III императором, никому в голову не пришло смеяться над «потешными крепостями», которыми он развлекался в молодости.

Первую из этих крепостей «Екатеринбург» построили в 1746 г. на лугу, на южной стороне Большого дворца, у ворот Парадного двора (18-летний Петр Федорович назвал ее в честь юной жены). В 1756 г. на другом берегу Нижнего пруда в долине Фриденталь (нем. «Долина мира») появилась крепость «Святого Петра», и с тех пор «Екатеринбург» превратился в «условного противника», чьи укрепления — земляные валы, частокол и бастионы штурмовал гарнизон крепости «Святого Петра». В этом можно увидеть глубокий фрейдистский смысл, а можно просто иронию судьбы.

В Нижнем пруду, разделяющем обе крепости, располагались 12-пушечный корабль «Ораниенбаум», фрегат «Святой Андрей», галеры «Святая Екатерина» и «Елизавета».

В 1759 г. вокруг крепости «Святого Петра» строится новая крепость «Петерштадт» форме 12-конечной звезды, окруженная земляными валами, 4 бастионами и рвами, заполненными водой. Внутри крепости располагались дом коменданта, гауптвахта, дома для генералов и офицеров Голштейнского гарнизона, лютеранская церковь, казематы. За пределами крепостных стен стояли дом пастора, казармы для драгун и гусар.

Укрепления «Петерштадта» разобрали при императоре Павле I. Единственная постройка, которая сохранилась до наших дней — это Почетные ворота, которые вели некогда на крепостной плац. Автор путеводителя по Ораниенбауму отзывается о них так: «…изящные, удивительно пропорциональные, своеобразные по композиции Почетные ворота — уникальный памятник архитектуры малых форм, не имеющий себе подобных в пригородах Ленинграда». Ворота венчает флюгер с флажком, на котором выгравирована дата постройки: «1757 год». Какой именно архитектор автор проекта ворот, установить не удалось, «на подозрении» Бартоломео Растрелли и Антонио Ринальди.

В записках Екатерины II читаем: «В Ораниенбауме мы были свидетелями оригинального зрелища. Его Императорское Высочество, которому Голштинцы беспрерывно твердили о долгах и которому все советовали отправить домой этих бесполезных людей, тем более что он мог видать их лишь тайно и урывками, вдруг расхрабрился и вздумал выписать себе из Голштинии целый отряд. <…> Императрица терпеть не могла Голштинии и всего Голштинскаго… а потому сначала, кажется, ей ничего не говорили о выписке Голштинскаго отряда, либо представляли это такою ничтожною вещью, о которой не стоило говорить…

Отплыв из Киля, Голштинский отряд прибыл в Кронштадт, а затем в Ораниенбаум. <…> Признаюсь, когда я узнала о том, то не могла без ужаса представить себе, какое неблагоприятное для В. Князя впечатление должен был произвести этот поступок на Русскую публику и на самую Императрицу…

<…> Дворец в Ораниенбауме охранялся Ингерманландским полком, который чередовался с Астраханским. Я узнала, что солдаты, глядя на Голштинские войска, говорили: «Эти проклятые немцы все проданы Прусскому Королю; вот навезли в Россию изменников». Вообще все были озадачены появлением Голштинцев; самые преданные люди пожимали плечами, самые умеренные находили это странным; в сущности, оно было весьма неблагоразумное ребячество.

<…> Его Императорское Высочество был в восторге от своего войска, велел устроить для него лагерь, расположил его в нем, и предался беспрерывным упражнениям. Однако войско надо было кормить, а об этом вовсе не подумали. Начались споры с гофмаршалом, которого очень удивило новое требование. Наконец он уступил, и придворные лакеи с гвардейскими солдатами Ингерманландскаго полка должны были носить кушанья новоприбывшему войску из дворцовом кухни в лагерь… Солдаты Ингерманландскаго полка говорили: “Вот, мы стали лакеями этих проклятых немцев”. Придворная прислуга говорила: “Нас заставляют ухаживать за грубою сволочью”. Узнавши и увидавши все это, я твердо решилась держаться как можно дальше от этой вредной ребяческой игры».

Но было ли увлечение Петра III солдатской муштрой проявлением ограниченности его ума? Чтобы ответить на этот вопрос, достаточно привести пару цитат из весьма уважаемого труда Эрнеста и Тревора Дюпюи «Военно-историческая энциклопедия», и все встанет на свои места. Глава, посвященная войнам второй половины XVIII в., носит подзаголовок «Господство маневра на суше и на море».

О маневрах сухопутных войск сказано буквально следующее: «Темп огня кремневых мушкетов возрос настолько, что введенное Густавом II Адольфом построение в шеренгу по шесть преобразилось в шеренгу по четыре, затем по три, а, в конце концов, — в Британской армии — и по два. Таким образом, возникла совершенно новая проблема из области управления войсками. И без того железная дисциплина, практиковавшаяся в начале XVIII в., стала во всех европейских армиях еще более жестокой. Но Фридрих Великий пошел еще дальше. Посредством непрерывной муштры (включая строевой шаг) прусский солдат был буквально превращен в живой манекен. <…> Кроме того, к нововведениям следует отнести залповую стрельбу повзводно (раньше, как правило, практиковался залповый огонь существенно более крупных подразделений).

В итоге возникла чрезвычайно мобильная пехота, которой можно было как угодно манипулировать на поле боя, добиваясь максимальной огневой и ударной мощи на выбранном участке фронта. Именно благодаря этому стало возможным, например, такое тактическое нововведение, как «атака вкось», продемонстрированная Фридрихом II под Лейтеном…».

Автор отмечает, что, доведя постоянными упражнениями навык зарядки мушкетов до полного автоматизма, Фридрих смог почти вдвое увеличить темп огня своей пехоты, по сравнению с пехотой противника. Даже сугубо мирному человеку становится ясно, что муштра в армии XVIII в. не развлечение, не «ребяческая игра» и не способом почувствовать свою власть, а прямой путь к победе над врагом.

Фридрих Великий — кумир Петра Федоровича, да и во всей Европе этот монарх считался непревзойденным гением военного дела. Сотрудник французского посольства в России пишет: «Очевидно, он избрал прусского короля себе в образцы и герои, но в этом отношении с ним заодно все другие государи, разделяющие его вкусы, хотя бы даже они были в числе врагов этого короля».

Не удивительно, что прочие государи стремились брать его методы в буквальном смысле на вооружение. Будучи великим князем, Петр Федорович не мог управлять русскими войсками, поэтому тренировки с «потешной армией» представляются весьма разумным методом подготовки будущего военачальника.

Петр Федорович позаботился о голштинцах, построив в «Петерштадте» не только казармы для прибывших из Киля солдат, но и лютеранскую церковь, и дом пастора. Голштинские офицеры стали его друзьями, возможно, в их среде он чувствовал себя наиболее свободно. Яков Штелин рассказывает один неприглядный эпизод, когда он застал Петра в обществе голштинских офицеров сильно выпившим, окруженным пивными бутылками, да еще и курящим трубку. На упреки учителя Петр грубо отвечает: «Чему ты удивляешься, дурень? Неужели ты видел где честного, храброго офицера, который не курил бы трубки?». Ситуация действительно неприглядная, но предельно понятная любому мужчине, хоть раз в жизни побывавшему в походе или на военных сборах.

Впрочем сам Штелин признает: «Впоследствии упражнения с голштинскими солдатами укрепили его силы. Он постоянно пил вино с водою, но когда угощал своих генералов и офицеров, то хотел по-солдатски разделять с ними всё и пил иногда несколько бокалов вина без воды. Но это никогда не проходило ему даром, и на другой день он чувствовал себя дурно и оставался целый день в шлафорке».

Еще одна из построек петровского времени в Ораниенбауме — так называемое Каменное зало, построенное в 1749–1751 гг. в Верхнем парке. Авторство проекта приписывают Б. Растрелли или М. Земцову. Каменное зало современники называли также Новым дворцом, Маскарадным и Концертным залом. Это одна из «площадок», на которой при Петре Федоровиче проводились придворные праздники и оперные постановки.

Итак, перед нами резиденция европейского монарха, воина, мыслителя, любителя искусств, мецената. Именно таким хотел представляться своим подданным король-философ Фридрих Прусский. Именно таким хотела видеть своего преемника Елизавета Петровна. К сожалению, ни она, ни Яков Штелин не включили в учебную программу Петра Федоровича еще один очень важный курс — «Искусство править», или, правильнее называть его, «Инстинкт власти с подробным курсом придворных интриг», — знание, кому можно доверять, а кому нет, и до каких границ должно простираться это доверие. Понимание того, когда следует затаиться, а когда нужно действовать — дерзко, безотлагательно и бескомпромиссно, когда уместно демонстрировать свою лояльность и управляемость, а когда необходимо отбросить все моральные ограничения, как это сделала Елизавета в 1741 г. и сделает еще Екатерина в 1762-м. Впрочем, кто бы решился читать подобный курс? И можно ли научить такому?

Екатерина чувствовала себя в удушливой атмосфере Елизаветинского двора, наполненного подозрениями и доносами, как рыба в воде. Поначалу она совершала ошибки — молодость и неопытность служили для нее лучшей индульгенцией. Она легко находила при Дворе ходатаев, которые хлопотали и испрашивали прощения у гневливой императрицы. И сердилась на мужа, потому что он не мог служить таким ходатаем, его «кредит» был недостаточно высок.

А Петр никак не мог найти нужный тон, никак не мог разобраться, кому можно доверять, кому нет. Вернее, что никому доверять нельзя, хотя можно и нужно прикидываться, что определенные люди пользуются у тебя особым доверием.

Штелин, кажется, не без злорадства, описывает в мемуарах такой эпизод, происшедший с его учеником: «Его обергофмаршал Брюммер… по своей врожденной гордости, показывал гораздо более важности, чем сколько мог сносить это великий князь и могли терпеть знатнейшие русские вельможи. С великим князем обращался он большею частью презрительно и деспотически. От этого часто между ними происходили сильные стычки. Через это великий князь, защищая себя против его, иногда несправедливых и неприличных, выговоров, привык к искусству ловко возражать и к вспыльчивости, от которой совершенно похудел. И если иногда заходила речь о том, что Его Высочество не прибавляется в теле и в силах, то я, шутя, говорил, что он для худобы ссорится со своим обер-гофмаршалом. Однажды произошла у него такая ссора с этим надменным и иногда слишком унижающимся новым графом, в Петергофе, в комнате великого князя, в присутствии обер-камергера Берхгольца и профессора Штелина, и дошло до того, что Брюммер вскочил и сжал кулаки, бросился к великому князю, чтобы его ударить. Профессор Штелин бросился между ними с простертыми руками и отстранил удар, а великий князь упал на софу, но тотчас опять вскочил и побежал к окну, чтобы позвать на помощь гренадеров гвардии, стоящих на часах; от этого профессор удержал его и представил Его Высочеству все неприятности, которые могут от этого произойти. Но г. обер-гофмаршалу, который, в своем бешенстве, стоял, совершенно пораженный, он сказал: “Поздравляю Ваше Сиятельство, что вы не нанесли удара Его Высочеству и что крик его не раздался из окна. Я не желал бы быть свидетелем, как бьют великого князя, объявленного наследником российского престола”. Между тем Его Высочество убежал в свою спальню, возвратился оттуда со шпагою в руке и сказал обер-гофмаршалу: “Эта ваша выходка должна быть последнею: в первый раз, как только вы осмелитесь поднять на меня руку, я вас проколю насквозь вот этою шпагою. Заметьте это себе и скажите, если угодно, Ее Величеству, а не то — я сам скажу ей”. Ни граф Брюммер, ни обер-камергер Берхгольц не сказали ни слова. Профессор постарался успокоить Его Высочество и получил от него обещание забыть все это происшествие и никому об нем не говорить.

С этого времени великий князь ни с одним из этих обоих своих наблюдателей не говорил ласкового слова и обходился с ними с большою холодностью. Спустя несколько недель после этого их влияние на него совершенно прекратилось, потому что, к большой радости Его Высочества, прибыл в Петергоф императорский посланник барон Герсдорф с секретарем своим фон Пецольдом, и на особенной аудиенции у Ее Императорского Величества представили великому князю присланный от Его Величества, короля польского и курфюрста саксонского, как императорского римского викария, диплом, доставляющий великому князю, как герцогу Голштинскому, venia aetatis, или маиоратство. Великий князь, возвратясь с этим дипломом в свои покои, прочитал его весь громким голосом с своим наставником и, обратясь к своим обер-гофмейстерам, Брюммеру и Берхгольцу, которые еще пред тем его поздравили, сказал им: “Вот, видите ли, господа, наконец исполнилось то, чего я давно желал: я владетельный герцог, ваш государь; теперь моя очередь повелевать. Прощайте! Вы мне более не нужны, и я постараюсь возвратить вас в Голштинию!”».

Достойно внимания отношение к Брюммеру Екатерины. Ему симпатизировала мать великой княгини — Иоганна Елизавета. Кажется, дочь вполне доверяла другу матери. В первом варианте записок она пишет, что Брюммер «ободрял» и «нежно меня любил, и советы которого я любила». И далее рассказывает, что Петра Федоровича «убедили заставить меня отказаться от дружбы с графом Брюммером… я… твердо ему возразила, что никакие соображения в мире не могут меня заставить пренебрегать обязательствами, которые я имела по отношению к другу, которого уважала; что ни интриги, ни недовольство не заставят меня поступиться чувствами чести». А позже, когда Брюммера отослали от Двора, австрийский посол Бретлака доносил, что великая княгиня плакала, «не переставая, и дошла в своем огорчении так далеко, что третьего дня пришлось пустить ей кровь». Видимо, она действительно воспринимала Брюммера как союзника. Но позже в новой версии воспоминаний Екатерина уже излагает иной вариант: «Кредит Брюммера был тогда на исходе. Однажды он меня отвел в сторону и сказал, что непременно будет отставлен, если я не постараюсь поддержать его; я спросила, как посоветует он взяться за дело, чтоб иметь успех? Он сказал мне, что не видит другого способа, как быть менее застенчивой с императрицей, и для этого я должна была чаще ходить в ту комнату, доступ в которую я имела. Я ему сказала, что это ни к чему не послужит, так как императрица почти не входила туда, когда я там бывала… Он еще говорил со мною раза два или три в том же духе, но мне казалось его предложение вполне неосуществимым, и до сих пор я убеждена, что я раздражила бы против себя императрицу (к чему она была очень склонна) гораздо легче, чем успела бы восстановить упавшие акции Брюммера; кроме того, великий князь ненавидел его от всего сердца, и это было бы новой причиной холодности между нами двоими; он не любил даже, чтобы у меня были с ним слишком заметные разговоры». И наконец, в третьем варианте от верной дружбы не остается и следа: «Что касается графа Брюммера, то я о нем не очень-то жалела; он мне надоедал своими вечными разговорами о политике, которые отзывались интригой…». Недаром Пушкин звал императрицу «Тартюфом в юбке».

Голштиния — родина Петра Федоровича и единственное достояние, завещанное ему отцом, она еще и его убежище, дававшее ему некую власть, достаточно иллюзорную, но все же способную вселить в мальчика хоть немного уверенности. «Сей князь, — пишет Екатерина II, — питал необычайную страсть к этому клочку земли, где он родился. Он был вечно им занят; он покинул эту родную землю лет двенадцати-тринадцати; когда он говорил о ней, воображение разыгрывалось, и так как никто из окружавших, начиная с меня, не были в этой, по его словам, столь восхитительной стране, то он нам ежедневно рассказывал о ней небылицы, причем он желал, чтобы мы им верили; он сердился, если замечал недостаток веры».

Любовь к родине, насильно покинутой, вполне понятна. Но нужно добавить, что не только Петр Федорович, по отзывам своих биографов, «величайшей стране мира… предпочитал явно свою Голштинию», но и его великий дед, Петр I, в свое время счел эту страну настолько важной для России, что отдал за Голштинского герцога свою дочь. Почему?

Голштиния являлась мостом не только между Данией и Саксонией, но и между Северным и Балтийским морями, со множеством глубоких бухт и богатейших портов, среди которых не только Киль, но и Гамбург, и Любек — важнейшие города Гензейского союза. Еще в 1713 г. министр герцога Голштинского Гёрц предложил А.Д. Меншикову план прорытия канала через шлезвигские владения, который бы соединял Балтийское море с Северным и избавил русские корабли проходить через пролив Каттегат. Тогда проект не реализовали, но канал прорыли в XIX в., и он приносил немалый доход Германии.

Но не меньше огорчала Петра Федоровича потеря Курляндии, отошедшая в 1758 г. к Карлу Саксонскому, сыну Августа III. Анонимный французский дипломат при русском дворе пишет: «Как бы то ни было, однако существуют факты, доказывающие, что он (Петр Федорович. — Е. П.), по крайней мере, способен к упрямству. Так, например, он выказывает редкую стойкость в мнении, касательно вопроса о делах Курляндии и об обмене Шлезвига. Распоряжение императрицы на счет Курляндии, которую она как бы до известной степени принесла в дар саксонскому принцу Карлу, не перестает возбуждать в нем протест. Выражение своей ненависти к этому принцу великий князь довел до того, что даже намеревался вызвать его на дуэль. Кроме того, всей Европе известно, как он до сих пор постоянно отказывается от всякого соглашения относительно своих прав на Шлезвиг».

Елизавета не любила напоминаний о Голштинии — стране, где так рано и трагично умерла ее старшая сестра Анна. Граф К.В. Ф. фон Финкенштейн, прусский посланник в России, писал своему королю, что великий князь «беспрестанно поминает свое герцогство Голштинское, к коему явное питает предпочтение». И далее: «Жизнь, кою сия принцесса (Екатерина Алексеевна. — Е. П.) ведет поневоле бок о бок со своим супругом, и принуждения, коим оба обречены, есть самое настоящее рабство. Запертые при Малом своем дворе, окруженные самым презренным сбродом, не имеют они при себе никого, кто бы им помогал советом и в затруднительном положении, в коем они оказались, их направлял. Постоянно пребывают они под присмотром у своих надзирателей, и свободою ни минуты наслаждаться им не суждено. Камергер Чоглоков, коего единственные достоинства суть тщеславие и злость, и супруга его, теми же свойствами наделенная, да еще любовью к интригам и к самым хитрым проделкам, — вот две фурии, к великокняжеской чете приставленные, кои за ними следуют по пятам и радуются, существование им отравляя».

Что же до Курляндии, то известно, что Екатерина в итоге «отобрала» ее у Карла Саксонского и передала Бирону, затем — его сыну, а после третьего раздела Польши включила область в состав России, под именем Курляндской губернии.

Но пока до этого еще далеко, и Екатерина составляет другой документ — тайную инструкцию для супруга на случай смерти Елизаветы: «1) Представляется очень важным, чтобы вы знали, Ваше Высочество, по возможности точно состояние здоровья императрицы, не полагаясь на чьи-либо слова, но вслушиваясь и сопоставляя факты, и чтобы, если Господь Бог возьмет ее к себе, вы бы присутствовали при этом событии. Когда [событие] это будет признано совершившимся, вы (отправясь на место происшествия, как только получите это известие) покинете ее комнату, оставя в ней сановное лицо из русских и притом умелое, для того чтобы сделать требуемые обычаем в этом случае распоряжения. С хладнокровием полководца и без малейшего замешательства и тени смущения вы пошлете за Канцлером и другими членами конференции; между тем вы позовете капитана гвардии, которого заставите присягнуть на кресте и Евангелии в верности вам (если форма присяги не установлена) по форме, которая употребляется в Православной церкви. Вы ему прикажете (в случае, если генерал-адъютант не может явиться или если вы найдете удобным предлог оставить его у тела императрицы) пойти объявить дворцовой гвардии о смерти императрицы и о вашем восшествии на престол ваших предков по праву, которым вы владеете от Бога и по природе вашей, приказав им тут же идти в церковь принести присягу на верность, куда между тем вы прикажете позвать дежурного живущего при дворе священника, который вынесет крест и Евангелие, и, по мере того, как солдаты будут приносить вам присягу, вы им при выходе будете давать целовать руку и вышлете им несколько мешков с несколькими тысячами рублей. То же распоряжение, которое получит капитан, должно быть дано вами сержанту лейб-компании, и, кроме того, ему будет приказано прийти в покои со своими людьми без ружей; сержант не отойдет от вас во все время исполнения им своих обязанностей, что не будет излишней предосторожностью по отношению к вашей особе. Вы пошлете оповестить гвардейские полки, чтобы они собрались вокруг дворца; дивизионный генерал получит приказ собрать свои полки, артиллерию, лейб-компанию, и все, что есть войска, расположиться вокруг дворца. К этому времени соберется конференция; будет выработана форма объявления об этих событиях, причем вы тут воспользуетесь той, которую вынете из своего кармана и в которой очень убедительно изложены ваши права. Эти господа пойдут в церковь, первые принесут присягу и поцелуют вам руку в знак подданства. Затем вы поручите кому-нибудь, если возможно, самому уважаемому лицу, например фельдмаршалу Трубецкому, пойти возвестить войскам в установленной форме, которая должна быть краткой и сильной, о событии дня, после чего они все должны будут принести присягу в верности и вы обойдете, если желаете, ряды, для того чтобы показаться. Синод, Сенат и все высокопоставленные лица должны принести вам присягу и целовать руку в этот же день. После того будут посланы курьеры и надлежащие в подобном случае извещения, как внутри страны, так и за границу. Утверждение каждого в его должности послужило бы ко всеобщему успокоению в эту минуту и расположило бы каждого в вашу пользу. Форма церковных молитв должна быть такова: “О благочестивейшем самодержавнейшем великом где, внуке Петра первого, Императоре Петре Федоровиче, самодержеце всероссийском, и о супруге его, благоверной великой государыне И[мператрице] Екат. Алекс, и о благоверном государе цесаревиче Павле Петр.“».

И прикладывает к письму: «Проект указа», в котором сформулированы важнейшие приоритеты Петра Федоровича как наследника российского престола: «Божиею милостию мы, Петр III, Наследной Император и Самодержец всероссийской, объявляем сим всем нашим верным и любезным подданным. Понеже всемогущий Бог по неиспытанным ево судбам заблаговолил отзывать от сего света и переселить в вечное блаженство… числа сего… м. 17. жизнь благоверной благочестивейшей и самодержавнейшей великой Государини И[мператрицы], вселюбезнейшей Нашей Государини тетки, мы как единственной ее наследник и отрасль племени государя деда Нашего, Петра Великого, приняли Наш природной Престол, которого наследство нам в 1742 ноября 9 числа от Ее Велич. Блаж. памяти тетки Нашей по самодержавной ее власти, как сыну болшой Ее Велич. сестры, цесар. Анны Петр, еще особым указом и присягою подтверждено, и тако повелеваем всем нашим верным подданным яко самодержавному наследному Императору и Государю нам надлежащую присягу учинить». Позже она досконально исполнит эту инструкцию, но уже «в свою пользу».

Историк, опубликовавший этот документ[28], комментирует его так: «Единственное, о чем думаешь, перечитывая эти документы, — как был все-таки убог великий князь, которому подобные тексты должна была составлять жена!». Но мне более удивительным кажется другое: что человек давно и весьма внятно объявленный официальным наследником, в чьей законнорожденности и законности прав на престол не может быть никаких сомнений (в отличие от той же Елизаветы), должен сразу по смерти тетки поспешить и, по сути, захватить власть, не дав своим противникам (!) не единого шанса. Вероятно, Петр Федорович, не смог составить такой документ, прежде всего, потому, что необходимость бороться за престол просто не приходила ему в голову. Он воспринимал свое право на престол как нечто не особо желанное, в отличие от голштинского престола. Нечто, на что он вынужден был согласиться под давлением окружающих и от чего так легко отказался после переворота 1762 г. Он не понимал необходимости поддерживать хорошие отношения с гвардией, иногда поступаясь даже своей самодержавной волей, хотя близкие к нему люди, тот же Чернышев, считали нужным напомнить ему об этом. В ответах Чернышева на вопросы Тайной канцелярии содержится описание и такого эпизода: «Да во оном же 745-м году, а в котором месяце и числе, того он не упомнит, будучи в Новом Летнем дворце Его Императорское Высочество изволил в окошко увидеть часового солдата лейб-гвардии Преображенского полку, которой стоял у гардероба Его Высочества, что он, оставя ружье, отошел и изволил приказать чрез означенного ординарца Аигустова, чтоб капитан караульной за то велел бы солдата… отослать в полковую канцелярию под суд, которой и отослан был.

Петр III

И после того на другой день или на третий Его Высочество изволил увидеть на том же посте другого часового солдата того ж полку в том же случае, о котором также изволил чрез помянутого Аигустова приказать, чтоб, ево сменяя, отослать под суд и притом изволил разгневаться и говорить, что ежели б в таких продерзостях другова полку явились, то б я с ними так не сделал, а то моего полку, в котором я командир, так нельзя упустить, что в таком случае может мужик взять то ружье и солдата застрелить.

Причем он, Чернышев, Его Высочеству представлял, что Ваше Императорское Высочество изволите так много гневаться, что и первой часовой солдат отослан под суд, о котором Вашего Высочества гневе весь полк известен и в страсти, а теперь изволите и другого посылать в такое ж несчастие, которым гневом Ваше Высочество изволите оскорбить всех. И милостивая Государыня Императрица изволит стараться, чтоб подданные были усердны и любили б Ее Императорское Величество, а Вашему Императорскому Высочеству совершенно надобно того искать, чтоб все подданные Ваше Высочество любили. И потом Его Высочество изволил ходить и думать и притом изволил ему, Чернышеву, сказать, что ты сделал, что я не сердит, а что ты говоришь, это правда, и за то подарю я тебе табакерку золотую, которую на другой день и пожаловал». Но, видимо, Чернышеву все же не удалось убедить великого князя соблюдать лояльность по отношению к гвардейцам.

«С правления царевны Софьи никогда на Руси не жилось так легко, и ни одно царствование до 1762 г. не оставляло по себе такого приятного воспоминания», — констатировал В.О. Ключевский. Если кому-то при Елизавете и жилось легко, то только не ее Двору, и в первую очередь — не ее наследнику и его жене.

Как Петр, так и Екатерина — дети своих родителей (только она, в отличие от него, не была сиротой). И в большой степени они вели себя так, как того желали старшие члены их семей. Но если Петр усвоил с детства, что им довольны, когда он исполняет роль «бравого солдата», который особо не умничает и четко выполняет приказания, то Екатерина, отец которой вынужден пойти на службы Фридриху II, чтобы как-то сводить концы с концами, с детства знала, что ей ничего не принадлежит «по умолчанию» и она должна позаботиться о себе, причем используя по преимуществу не прямые просьбы, а манипуляции. В записках она не без гордости признается: «Наконец, 21 августа было назначено императрицей для этой церемонии (речь идет о венчании. — Е. П.). По мере того как этот день приближался, моя грусть становилась все более и более глубокой, сердце не предвещало мне большого счастья, одно честолюбие меня поддерживало; в глубине души у меня было что-то, что не позволяло мне сомневаться ни минуты в том, что рано или поздно мне самой по себе удастся стать самодержавной русской императрицей».

Возможно, это — позднейшее переосмысление, и юная невеста вовсе не лелеяла планы свергнуть своего будущего мужа и самой занять трон, но она, безусловно, была рада, что ее положение будет упрочено, что она приобретет то, на что никогда не могла рассчитывать. Место на российском престоле, в качестве супруги ли императора, самодержицы ли, для нее не обуза, как для ее мужа, а желанный приз. Но обстоятельства сложились так, что для того чтобы окончательно завладеть этим призом, ей пришлось убить мужа, а потом очернить его память. В те времена Екатерина еще не великий реформатор, чьи реформы оказались не менее кровавыми, чем реформы Петра I. Ни ее планы по изменению административной системы России, ни ее «греческий проект» помогли ей заслужить поддержку гвардии взойти на трон, а ее честолюбие, о котором так охотно она пишет сама, жажда власти, решительность и отсутствие моральной брезгливости. Те качества, которых так не доставало ее супругу. 25 декабря 1761 г. умирает Елизавета, и в тот же день царский манифест провозглашает восшествие на престол императора Петра III. Его правление продолжалось 186 дней и за это время он успел учредить Государственный Банк и отпустить ему в качестве базового капитала из собственных средств 5 млн рублей, отдать приказ о выпуске Монетным двором полновесных золотых и серебряных монет по новому образцу «ради умножения в государстве серебра», отпустить полмиллиона рублей на деятельность Адмиралтейства, повелев беспрепятственно снабжать его лесом и завербовать достаточное количество мастеровых для бесперебойной работы верфей. Запретил ввоз из-за границы сахара и сырья для ситцевых мануфактур, с тем чтобы стимулировать их производство внутри страны, составлял планы по экспортной торговле хлебом. Притом что Петр III оставался убежденным и последовательным сторонником крепостничества, он всячески ратовал за то, чтобы фабрики и заводы заполнялись в основном вольнонаемными людьми. Принял «Закон о вольности дворянства» и закрыл Тайную канцелярию.

12 июня 1762 г. Петр III приезжает в Ораниенбаум. Вот отрывки из записок Якова Штелина, описывающие последние дни жизни императора.

«Июнь

<…> 12. Поездка в Ораниенбаум; приезд в 4 часа. Осмотр крепости, где Его Импер. Велич. нашел залу отделанной заново для картин, чем остался очень доволен. Ужин в Японской зале…

13. Обед на два стола при дворе. После обеда Его Импер. Велич. пошел на плац смотреть полки… Ужин в Японской зале.

14. Большой стол во дворце. После обеда учение полка Форстера. Ужин в Эрмитаже. Обед за большим столом в картинной галерее. Вечером учение полка Цеймерна. Ужин обыкновенный в зале дворца. Один залп в честь хороших вестей из армии Прусскаго короля, который одержал победу над фельдмаршалом Дауном и взял 1500 австрийцев в плен… <…>

16. Его Величество и все генералы… исповедания в гарнизонной церкви. Обед в Японской зале. Потом Его Велич. отправился в Сан-Аннюи. Ужин в Японской зале.

17. Утром Его Велич. подписывал доклад Сената и Военной коллегии. За обедом Его Велич. не выходил. Вечером ученье кирасиров. <…>

19. Общий парад по случаю приезда императрицы. Вечером упомянутый пастораль. Торжественная музыка в большом театре с танцами г-жи Салтини, г-ж Макур, Торда и Фабианы. <…>

21. После обеда Его Велич. отъехал за несколько верст для учения новых драгун его полка.

22. Утром Его Велич. был со мной в новой гарнизонной церкви и приказал мне велеть поставить орган, чтобы в будущее воскресенье могли играть на нем при освящении упомянутой церкви. После обеда поехали дня на два в Сан-Аннюи с небольшим избранным обществом; герцог, фельдмаршал Миних и несколько других генералов с ними вместе отправились в Кронштадт, откуда возвратились вечером.

23. Освящение вышеупомянутой церкви. <…> Вечером был в театре, потом фейерверк, ужин и бал до 3 часов утра.

24. Малый стол у Его Импер. Величества на 16 особ в крепости… <…>

25. Около полудня отправились кушать в Гостилицы графа Алексея Григорьевича Разумовскаго. Оттуда возвратились в 10 часов вечера и ужинали в дворцовой зале.

26. Утром Его Импер. Велич. подписал много докладов и указов, а после обыкновеннаго парада вышел кушать в дворцовый зал. Вечером в большом театре шло во второй раз представление пасторали. Торжество музыки.

27. Обед в дворцовой зале. <…> Вечером Его Импер. Велич. провел корпус своего драгунскаго полка на плац и там делал ему смотр до 9 часов вечера».

28 июня Петр отправляется из Ораниенбаума в Петергоф, где обнаруживает побег Екатерины. Узнав о начавшемся бунте, он вызывает к себе голштинцев, затем по предложению бывшего в его свите фельдмаршала Миниха решает отплыть в Кронштадт, но гарнизон крепости уже перешел на сторону Екатерины. Петр и его приближенные возвращаются в Ораниенбаум. О дальнейших событиях повествует Штелин:

«3 часа. Государь подходит на галере к Ораниенбаумской гавани и, поднявшись в шлюпке вверх по каналу, идет в свой малый дворец внутри крепости, густо обставленной вокруг тамошними его войсками.

4 часа. По просьбе дам государь распускает гарнизон по квартирам и переходит в Японскую залу большого дворца. Тут ему несколько раз делается дурно, и он посылает за священником тамошней русской церкви. В Ораниенбауме с трудом достают немного белого хлеба и соли, потому что кухня и погреб остались на яхте…

…Тотчас по приезде Ее Величества г. Григорий Орлов и генерал-майор Измайлов были отправлены в Ораниенбаум за императором. В 1-м часу они привезли его в Петергоф в карете и высадили в правом дворцовом флигеле. Здесь он изъявил согласие на все, что от него потребовали. Под вечер его отправили в Ропшу…

4 часа пополудни. Приезд в Ораниенбаум генерал-лейтенанта Суворова и Адама Васильевича Олсуфьева с отрядом гусар и конной гвардии. Голштинский генералитет со всеми обер- и унтер-офицерами и прочими войсками отдают им свои шпаги и тесаки, после чего их объявляют пленными и заключают в крепости. Генерал-лейтенант Суворов приказывает составить опись всем находящимся во дворце денежным суммам и драгоценным вещам и отложить первые в сторону…

5-го (июля. — Е. П.) кончина императора Петра III».

Миних, возвращенный Петром из ссылки, стал его последним защитником, однако в этом нет его вины, юного императора нельзя было спасти. Но отчего он вел себя в критической ситуации так нерешительно? Сказались долгие годы, прожитые в страхе, привычка, что даже самым близким людям нельзя довериться? А может, он просто не хотел становиться тем, кем была Елизавета, кем стала Екатерина — правителем-узурпатором, поминутно опасающимся, что новый заговор сметет его с трона. Он решил не начинать новой гражданской войны, не приводить в страну иностранную армию, а вместо этого положиться на то, что Екатерина сдержит слово и даст ему уехать из страны. Хотя, по здравому рассуждению, такого не могло произойти. Он положился на чудо, подобное тому, какое сам недавно совершил для прусского короля и проиграл…

Темы «Екатерина II и ее друзья», «Екатерина II и дружба» поистине обширна и заслуживает отдельной книги. Императрица искала дружбы братьев Орловых, т. к. видела в них ступени к трону. Одним из самых близких и задушевных ее друзей — ее любовник Григорий Потемкин, с ним она разделяла не только честолюбивые мечты, но и общее ви́дение будущего России. Их роман закончился, и, по словам самой Екатерины II, они «спорили о власти, а не о любви», но дружба, потребность в обмене мыслями, в совместном строительстве Империи — осталась. Позже императрица мечтала стать другом и Ментором для своих молодых любовников, но те оказались никудышными Телемаками, что причиняло Екатерине немало горя. В этой главе мы ограничимся лишь теми друзьями, с которыми Екатерина не встречалась, или встречалась редко — ее друзьями по переписке.

В конце XVIII — начале XIX вв. весьма популярны не только открытые для всеобщего прочтения письма-статьи, письма-памфлеты, публицистика вроде осужденных на сожжение «Философских писем» того же Вольтера, но и «романы в письмах» находились на пике моды. Переписка с возлюбленным или с другом давала героям возможность раскрыть свою душу, поговорить о том, что тревожило, и не только о сердечных тайнах, но и о политических вопросах, о нравственности, о недостатках устройства современного общества и так далее. Наверное, самые известные романы в письмах этого времени, вызвавшие в буквальном смысле «культурные революции», это «Юлия, или Новая Элоиза» Жан Жака Руссо и «Страдания юного Вертера» Гёте. Но не менее известные и скандальные (хотя и очень по-разному) и «Персидские письма» Монтескьё, «Кларисса» и «Памелла» Сэмюеля Ричардсона, «Опасные связи» Шодерло де Лакло и проч.

Екатерина II

Екатерина не могла не думать, что ее адресаты не единственные читатели ее писем. И возможно, она — вольно или невольно — каждый раз писала своеобразные «романы в письмах» на радость грядущим читателям.

А как понимали в это время дружбу?

В первой половине XVIII в. «дружба» синоним «верности», причем верности в самом что ни на есть феодальном смысле. Феодал получает от короля земельное пожалование, обменивается с ним поцелуями в знак любви, приносит ему клятву верности — не выступать против владыки, а вместе с ним выступить против его врагов. И если он соблюдает эту клятву, то получает от своего сеньора новые ценные дары, ему доверяют все более значительные и более выгодные для его кармана посты. Поэтому Меншиков не краснел, когда брал взятки, а Долгоруких не смущали те преференции, которые они получали от Петра II. По отношению к своим венценосным друзьям они оставались честными, а главное — верными. Но в эпоху Просвещения к друзьям и к самой дружбе предъявлялись уже бо́льшие требования.

Один из философов, начертавших абрис новой эпохи (а философы в ту пору влияли на умы людей не менее, чем в Древней Греции) Иммануил Кант писал о своем времени так: «Просвещение — это выход человека из состояния несовершеннолетия, в котором он находится по собственной вине. Несовершеннолетие — это неспособность пользоваться своим рассудком без руководства со стороны кого-то другого. Несовершеннолетие по собственной вине имеет причиной не недостаток рассудка, а недостаток решимости и мужества пользоваться им без руководства со стороны кого-то другого. Sapere aude! — имей мужество пользоваться собственным умом! — таков, следовательно, девиз Просвещения».

Но рассудок принято воспринимать как нечто холодное и равнодушное. Человек же склонен любить и ненавидеть, его природу изменить трудно. Достаточно, чтобы он любил добродетель и ненавидел порок. И истинный друг так и поступает. Он любит добрые качества своего товарища, но ненавидит то, что вредит ему, т. е. его недостатки. Прекрасна дружба двух сверстников, подобных Кастору и Поллуксу. Но много прекраснее дружба старшего и младшего, учителя и ученика, воспитателя и воспитуемого: Ментора и Телемака, Сократа и Алкивиада, Аристотеля и Александра. Учитель не только делится с учеником своей мудростью, а преподносит ему величайший дар дружбы — с любовью и заботой помогает ученику познать не только мир вокруг, но и душу, внутренний, потаенный мир человека, очистить его от всего ложного, грязного и уродливого, вернуть к тому совершенству, с которым он был задуман высшими силами.

Знаменитая фраза «Скажи мне, кто твой друг, и я скажу, кто ты» также родилась в Древней Греции, ее приписывают драматургу Еврипиду, позже ее цитировал Мигель Сервантес. Один из известных просветителей Клод Адриан Гельвеций уточнял: «Скажи мне, с кем ты близок, я скажу, кто ты», а еще один из корифеев XVIII в. Иоганн Вольфганг фон Гёте говорил так: «Скажи мне, кто твой друг, и я тебе скажу, кто ты; скажи мне, чем занимаешься, и я скажу тебе, что из тебя может получиться». Екатерина II хорошо понимала, что в зависимости от того, кого она выберет в друзья — официальные и неофициальные, ее судьба может сложиться счастливо или несчастливо. Ее ближайшими помощниками стали братья Орловы, а в Менторы себе она выбрала самого Вольтера.

А что писал о дружбе Вольтер? «Все почести этого мира не стоят одного хорошего друга», а еще: «Дружба великого человека — благословенный дар богов», но его современник и соотечественник драматург Расин утверждал, что «нередко дар богов бывает божьей карой». О божьей каре в случае Екатерины, к счастью, речь не шла, но только ли радость от общения с умным собеседником принесла ей дружба с Вольтером?

Рассказывая о своей юности с нелюбимым и не любящим ее мужем, под строгим надзором Елизаветы, Екатерина замечает: «С тех пор как я была замужем, я только и делала, что читала; первая книга, которую я прочла после замужества, был роман под заглавием “Tiran le blanc”, и целый год я читала одни романы; но, когда они стали мне надоедать, я случайно напала на письма г-жи де Севинье: это чтение очень меня заинтересовало. Когда я их проглотила, мне попались под руку произведения Вольтера; после этого чтения я искала книг с бо́льшим разбором». Произошло это около 1746 г.

Что именно прочла Екатерина сначала из обширного литературного наследия Вольтера — об этом исследователи еще спорят. Одна из версий — что ей сразу же попался «Опыт о нравах и духе народов», в котором французский философ, в частности, утверждал, что история должна изучать не правителей и их войны, а законы, искусства, нравы и т. д. Но, может быть, это какая-то из его пьес, или роман, говоривший о том же, но в форме аллегории. Существует также версия, что сочинения Вольтера неслучайно «попались» Екатерине, их рекомендовала ей мать. Кстати, в том же 1746 г. Вольтер стал почетным членом Петербургской академии наук и даже получил полагающуюся почетным членам пенсию.

* * *

Вольтер (имя при рождении Франсуа-Мари Аруэ) — сын нотариуса. Старше Екатерины на 33 года. Своим происхождением из третьего сословия философ и «ниспровергатель основ», как ни странно, не гордился. Напротив, он считал, что родился от связи матери-дворянки с неким мушкетером благородного происхождения. Екатерина в деле «облагораживания» Вольтера пошла еще дальше, утверждая, что в душе дерзкий философ — монархист.

Вольтер учился у иезуитов в колледже Людовика Великого, штудировал мертвые языки, литературу, историю, право, философию, богословские труды, однако позже писал, что его не учили ничему такому, что заслуживало бы изучения. Вскоре опубликует свое первое, вполне «правоверное» произведение «Ода в честь святой Женевьевы». Закончив обучение, по настоянию отца, готовится к карьере адвоката, но сам для себя предназначил уже карьеру литератора. Заводит дружбу с богатыми аристократами-вольнодумцами, радует их своими дерзкими стихами и колкими остротами, пока отец не посылает его в Гаагу в свите одного из французских дипломатов.

Но служба быстро надоела Франсуа-Мари, он возвращается во Францию, где продолжает свою богемную жизнь, в результате чего по доносу доброхота оказывается заключенным в Бастилию, где проводит 11 месяцев и пишет первую пьесу «Эдип», публикуя ее под псевдонимом «Вольтер». Постановка наделала много шума и обеспечила автору славу. Но из-за конфликта с герцогом Роганом Вольтер вынужден покинуть Францию и уехать в Англию. Вернувшись в 1725 г. во Францию и опубликовав «Философские письма», которые разошлись огромным для тех времен тиражом — 20 000 экземпляров, Вольтер пишет новые пьесы, влюбляется в госпожу де Шетле и уезжает с ней в ее загородное поместье Сирей, где влюбленные проживут счастливо 16 лет. Именно там написаны «Орлеанская девственница», «Фанатизм, или Пророк Магомед», «Задиг, или Судьба», «Кандид, или Простодушный». Позже он поселяется в собственном замке Ферне на границе Франции и Швейцарии и работает над статьями для «Энциклопедии» Дани Дидро и Д’Аламбера.

Вольтер

Оставаясь частным лицом, по сути, без профессии и без собственного дома, Вольтер все больше становится знаковой политической фигурой. При Французском дворе ставят его пьесы, он получает должность придворного историографа. Его дружбы ищут датский король Кристиан VII, шведский король Густав III, австрийский император Иосиф II. Сам же Вольтер одно время видел идеал правителя во Фридрихе II — или, по крайней мере, очень хотел увидеть. Они переписывались, Фридрих (был горячим поклонником французской литературы, за что его высмеивала Екатерина в пьесе «Чесменский дворец») и не раз приглашал Вольтера приехать к нему в Потсдам. В 1750 г. Вольтер все же приехал в Пруссию, но оказалось, что двум самобытным и ершистым людям, к тому же с крайне высокой самооценкой, трудно ужиться вместе. И скоро снова дело дошло до публичного сжигания книг и спешного отъезда философа из Берлина. По дороге его догоняет курьер и силой отбирает письма и стихи Фридриха, чем едва не доводит Вольтера до нервного срыва. Быть может, именно помня о своем горьком опыте личного общения с коронованными поклонниками, он позже отклонил все приглашения Екатерины приехать в Россию.

Возможно, для Екатерины Вольтер — образец человека, «сделавшего самого себя», и в то же время она не могла не осознавать, что мужчине-философу свобода волеизъявлений, слов и поступков досталась несравненно легче, чем «философу в 16 лет» — как юная принцесса однажды назвала себя.

Одной из стержневых идей Вольтера стал образ «философа на троне» — не просто мудрого правителя, а правителя, изучившего современные общественные науки и создающего законы, опираясь на них. Конечно, Екатерине хотелось, чтобы Вольтер признал ее такой правительницей.

В родной Франции сочинения Вольтера были признаны вредными для нравственности, и автору снова пришлось бежать, на этот раз в Швейцарию, а книги «Орлеанскую девственницу», «Кандид», «Философский словарь» и другие «пощечины общественному вкусу» упрямого вольнодумца публично разорвали на части, их листы «искупали» в кипящей смоле и бросили в костер.

Переписка Екатерины с Вольтером длилась более: с 1763 по 1778 гг. В то же время в России массово издавались переводы сочинений философа, а оригиналы не менее массово вывозились из Франции. Уже после смерти Вольтера, 1 октября 1778 г., Екатерина писала барону Гримму: «Он мой учитель; ему или, вернее, его сочинениям я обязана образованием моего ума и головы. Я — его ученица». В Царском Селе на берегу большого пруда построили прекрасный павильон «Утренняя зала», в котором стояла большая мраморная статуя Вольтера. Вначале Екатерина даже хотела построить точную копию Фернейского замка и там поместить купленную ей библиотеку Вольтера. «Я непременно устрою Фернейский замок в Царскосельском парке. Мне надо знать также, какие комнаты выходят в замке на север, и какие на юг, восток и запад. Также важно знать, видно ли Женевское озеро из окон замка, и с какой стороны расположена гора Юра…», — писала императрица Гримму. Но позже отказалась от этого проекта, видимо, поняв, что в таком случае библиотека будет ей недоступна бо́льшую часть года.

Чему же мог научить Вольтер, и чему хотела учиться Екатерина?

В жизни Вольтера был один эпизод, сблизивший его с Екатериной самым неожиданным образом. В общей сложности почти 20 лет французский философ по заказу и в тесном сотрудничестве с Русским двором работал над биографией Петра I.

Вольтеру довелось лично увидеть своего будущего героя. В 1717 г. 23-летний юноша случайно встретил русского царя на парижской улице. «Когда я его видел сорок лет тому назад ходящим по парижским лавкам, ни он, ни я еще не подозревали, что я однажды сделаюсь его историком», — писал он.

Позже, работая над историей «заклятого брата»[29] Петра — Карла XII, он не мог не заинтересоваться личностью грозного противника и признал, что Петр — «гораздо более великий человек, чем Карл», т. к. он царь-законодатель и созидатель. В 1737 г. Вольтер сетовал: «У меня, в моем Сирейском уединении нет мемуаров о Московии». Он обращается к Фридриху II и просит того: «…соизвольте поручить одному из Ваших просвещенных слуг, находящихся в России, ответить на приложенные здесь вопросы». А именно: «1. В начале правления Петра I были ли московиты так грубы, как об этом говорят? 2. Какие важные и полезные перемены царь произвел в религии? 3. В управлении государством? 4. В военном искусстве? 5. В коммерции? 6. Какие общественные работы начаты, какие закончены, какие проектировались, как то: морские коммуникации, каналы, суда, здания, города и т. д.? 7. Какие проекты в науках, какие учреждения? Какие результаты получены? 8. Какие колонии вышли из России? И с каким успехом? 9. Как изменились одежда, нравы, обычаи? 10. Московия теперь более населена, чем прежде? 11. Каково примерно население, и сколько священников? 12. Сколько денег?».

Спустя 30 лет Екатерина, словно решив ответить на анкету Вольтера, но уже применительно к своей ситуации, будет писать в одной из редакций мемуаров: «В июле месяце 1762 года Россия только что вышла из обременительной войны. Мир ей не дал иного преимущества, кроме отдыха. Финансы были истощены до такой степени, что ежегодно был недочет в 7 000 000 рублей, не считая того, что государство должно было за поставки и прочее, что могло достигать 13 миллионов. Армии не было уплачено за 8 месяцев. Торговля была подавлена множеством монополий, разорительных для всех отраслей торговли, на которые они распространялись. Недоверие к казне было велико. Было до пяти различных стоимостей рубля и до четырех — серебряных и медных денег: прихоть устанавливала эту стоимость. Не было определенной системы; “роспись” не была точно определена. Военное ведомство было перегружено, морское еле поддерживалось и было в большом пренебрежении. У духовенства отняты были земли, без назначения ему содержания. Восстало около двухсот тысяч крестьян, частью работавших на заводах, частью из принадлежавших монастырям; эта зараза распространилась на помещичьих крестьян и во многих уездах они переставали подчиняться и платить повинности своим владельцам. Правосудие продавалось платившему дороже, и законами пользовались только там, где они были полезны сильнейшему. Все судебные учреждения государства вышли из своих границ; одни прекратили свою деятельность, другие были подавлены; были и такие, которые вовсе не были похожи на учреждения в их начальном виде. Частные лица, которые посредством займа или иным образом захватили деньги, рудники и казенные земли, считали несправедливым, когда требовали обратно то, что они все давно растратили. Это достигало приблизительно до четырех миллионов чистыми деньгами и более семи в недвижимости земельной и рудниках.

В 1765 году оказалось в остатке 5 500 000 рублей; долги царствования Петра I, императрицы Анны и три четверти долга за царствование императрицы Елизаветы — уплачены. Торговля оживляется; монополии уничтожены; доверие к казне дошло далее до того, что купцы доверяли свои деньги государственным конторам в одном месте империи, чтобы получить их в другом, в срок, ими указанный. Ценность серебряной и медной монеты установлена раз и навсегда. “Роспись” установлена; Военное ведомство также приведено в порядке; Морское ведомство поднято; духовенство получает свои оклады по назначению; бунтовщики усмирены, работают и платят; правосудие более не продается; законы уважаются и исполняются; все судебные места вернулись к своим обязанностям; частные лица платят следуемое, не разоряясь. Из новых учреждений существует Воспитательный дом; школа Академии художеств, присоединенная к этой Академии уже существовавшей; училище благородных девиц и другое для дочерей разночинцев; инвалидный дом и пенсии для всех тех, кто уже не в состоянии служить и кто не имеет средств к жизни; банк в Астрахани. Здесь учреждается вдовья касса и ломбард; и занимаются великим делом преобразования законов для всей империи, чтоб не хранить слишком много денег, много строят, что составит особую статью».

В другом отрывке она рассказывает, из-за чего казна пришла в такое негодное состояние: «В конце своей жизни императрица Елизавета скопила, сколько могла, и держала свои деньги при себе, не употребляя их ни на какие нужды империи; последняя нуждалась во всем; почти никому не платили. Петр III поступал приблизительно так же. Когда у них просили на нужды государства, они гневались, отвечая: “Найдите денег, где хотите; а отложенные — наши”. Он, как и его тетка, отделяли свой личный интерес от интереса империи. Екатерина, видя денежный затруднения, объявила в полном собрании Сената, что, принадлежа сама государству, она желает, чтоб принадлежащее ей и ему принадлежало и чтобы впредь не делали разницы между ее и его интересами. Это заявление вызвало слезы на глазах у всех присутствовавших, которые встали и единогласно выразили ей живейшую признательность за такие благоразумные чувства. И Екатерина доставила столько денег, сколько было нужно, и запретила вывозить хлеб, что в два месяца возвратило обилие и дешевизну всех предметов».

Новая императрица сознательно лепила образ идеальной правительницы века Просвещения — мудреца на троне.

Но вернемся к Вольтеру и Петру I.

«История Карла XII» вызвала недовольство образованных россиян. Ломоносов указывал в письме своему покровителю Шувалову на политическую неблагонадежность Вольтера, который «подал в рассуждении высоких особ худые примеры своего характера». Один из первых русских поэтов, дипломат Антиох Кантемир, проживший много лет в Париже, прочитав книгу, написал, что это «не история, а роман и что Вольтер ему кажется человеком, который пишет о том, чего не понимает», а позже было опубликовано анонимное «Опровержение», которое сурово осуждало труд французского просветителя: «Из всех иностранных авторов, которые говорили о Петре Великом, никто не создал более мрачного его портрета, чем Вольтер. Он не довольствуется тем, что повторяет в своей “Истории Карла XII” ложные и одиозные сообщения других, но и прикрывает их своим красноречием, он еще выпускает в правду злобные стрелы своего изобретения».

Вольтер в тот период по-настоящему заинтересовался российской историей. Он писал: «…Все народы пребывают в невежестве тысячи веков до тех пор, пока не приходят люди, подобные царю Петру, как раз в то время, когда необходимо, чтобы они пришли». Хорошо зная историю маленьких и великих европейских стран, их путь от варварства к просвещению, теперь он хотел изучить совсем иной опыт — страны неизмеримо большей, и более богатой, но в его глазах неизмеримо более дикой. Почему она тоже решила вступить на магистральный европейский путь и как далеко продвинулась по этому пути? — тема, которая также будет чрезвычайно занимать Екатерину.

А пока, в 1745 г., Вольтер послал русской императрице экземпляр «Генриады» — поэмы о Генрихе IV, с льстивым стихотворным посвящением «Семирамиде Севера», а также свою работу «О философии Ньютона» для Петербургской академии наук. Через французского посланника в России графа д’Альона философ стал хлопотать о том, чтобы русское правительство помогло ему ознакомиться с новыми источниками по истории петровского времени: «Если бы достойная дочь императора Петра, обладающая всеми добродетелями своего отца, а также своего пола, соблаговолила пойти навстречу моим намерениям и сообщила мне какие-либо интересные и славные обстоятельства жизни покойного императора, то она помогла бы мне воздвигнуть памятник во славу его на языке, на котором говорят почти при всех европейских дворах».

Российское правительство откликнулось не сразу и без особого энтузиазма. Лишь в начале 1757 г. И. Шувалов через дипломата Ф.П. Веселовского передает Вольтеру просьбу написать историю Петра Великого, потому что «едва ли можно сослужить более важную службу России, как привлечь Вас к написанию истории царствования этого великого монарха. Какой труд более достоин Вас и какое перо более достойно этого героя, чтобы передать его славу потомству?»

Вольтер отвечал с энтузиазмом: «Вы предлагаете мне то, к чему я стремился тридцать лет». И тут же изложил план работы, который составил давно, требуя представить ему различные материалы о России, мемуары о событиях, карты и, наконец, сведения обо всем, «что могло бы способствовать прославлению вашей страны». Шувалов обещал писателю всемерную помощь.

Однако довольно долго обещание оставалось только обещанием. Один из друзей Вольтера даже пошутил, что «самый беспокойный из французов знакомится с разгильдяйством русских». Лишь в июле 1758 г. из России пришли первые материалы. Их неполнота и тенденциозный подбор жестоко разочаровали писателя: «…Вы мне ужасно подрезаете крылья, лишая меня записок, которые Вы так любезно мне обещали о военных подвигах Петра, о его законодательной деятельности, частной и — что было бы особенно ценно — о его общественной жизни. Из данных, находящихся в моем распоряжении, можно составить лишь сухой перечень годов и фактов; но занимательной истории по ним не напишешь… Чувствительно тронут Вашим китайским чаем, но, уверяю Вас, сведения о царствовании Петра Великого были бы для меня несравненно ценнее. Я старею, и мне придется заказать надгробный памятник с надписью: “Здесь почиет тот, кто когда-то желал написать историю Петра Великого“», — писал Вольтер Шувалову 4 марта 1759 г. В мае 1759 г. он получает вторую посылку с «мемуарами», меха, чай, а также… новую порцию замечаний. В июне 1759 г. издатели Вольтера получают рукопись первого тома. В октябре напечатанная книга отправляется в Петербург, но исчезает во время пересылки. В апреле 1760 г. Вольтер посылает ее повторно.

Прочитав его, российские заказчики предложили автору выкупить это издание целиком, чтобы подготовить второе, исправленное. Тем не менее Вольтер работает над вторым томом, новые материалы продолжали приходить из России более или менее регулярно. В апреле 1763 г. выходит второй том «Истории Российской империи при Петре Великом». Позже Екатерина напишет Вольтеру: «Если бы при начатии Вами сего творения была я то, чем ныне есть, конечно, мною были бы Вам доставлены совсем другие записки». И далее: «Правда, что не можно довольно удивляться Гению сего Великого Человека. Я намерена напечатать собственные его письма, которые велела собрать изо всех мест. Он в них изображает себя очень живо. Всею милее в его характере было то, что, при всей его горячности, истина всегда одерживала несомнительной верх, и за это одно он, по моему мнению, уже достоин памятника».

Русские читатели находили в труде Вольтера много фактических ошибок (например, в описании географии страны), а еще их раздражала критика Вольтера, находившего, что Петр совершил немало ошибок, проводил реформы излишне жестко, в ущерб тем, ради кого они проводились.

Один маленький пример: Вольтер писал, что Петр заменил в обращении слово «холоп» на «раб». Русские критики «Истории» резонно замечали, что это слова одинаковые по смыслу, Вольтер отвечал: «Тем хуже для критика, если он не чувствует, насколько слово “раб” отличается от слова “подданный”».

Гораздо серьезнее критика Вольтера процесса над царевичем Алексеем. По этому поводу французский философ писал Шувалову: «Печальный конец царевича меня немного смущает; я не люблю говорить против моей совести. Смертный приговор мне всегда казался слишком суровым… Я не вижу в процессе никакого заговора… Я постараюсь выбраться из этого скользкого положения, показывая, что в сердце царя любовь к родине превалировала над чувствами отца». И все же он не смог покривить душой и честно написал о тех фактах, которые его особенно возмутили: царь обещал помиловать сына, но не сдержал своего слова; царевич, по сути дела, был осужден за несовершенное преступление, ибо заговор против Петра существовал лишь в его мыслях. И все же Вольтер пытается найти оправдание Петру: «Длительное, прямое и повторяющееся неповиновение среди нас считается лишь плохим поведением, которое следует покарать; но это было тяжелейшее преступление для наследника огромной империи, которую это непослушание должно было привести к гибели. Наконец, царевич был виновен в отношении всей нации, желая погрузить ее во мрак, из которого его отец ее вытащил». Но и такая попытка объяснить и, в конечном счете, оправдать решение Петра не спасла репутацию Вольтера.

Для Екатерины Петр — эталон, любимого народом России царя, она хотела, чтобы ее сравнивали с ним, и ясно выразила это желание в надписи на знаменитом памятнике на Сенатской площади: «Петру Первому — Екатерина Вторая».

Идеи Вольтера были глубоко усвоены Екатериной, но часто она придавала им своеобразное развитие. Не формулой ли Вольтера «Мудрец на троне — вот герой» вдохновлена следующая заметка Екатерины? «Не удивительно, что в России было среди государей много тиранов. Народ от природы беспокоен, неблагодарен и полон доносчиков и людей, которые, под предлогом усердия, ищут лишь, как бы обратить в свою пользу все для них подходящее; надо быть хорошо воспитану и очень просвещену, чтобы отличить истинное усердие от ложного, отличить намерения от слов и эти последние от дел.

Человек, не имеющий воспитания, в подобном случае будет или слабым, или тираном, по мере его ума; лишь воспитание и знание людей могут указать настоящую средину».

Опираясь на идеи Вольтера, она формулирует свои «Правила управления»:

«Нужно часто себя спрашивать: справедливо ли это начинание? Полезно ли? <…>

1. Нужно просвещать нацию, которой должен управлять.

2. Нужно ввести добрый порядок в государстве, поддерживать общество и заставить его соблюдать законы.

3. Нужно учредить в государстве хорошую и точную полицию.

4. Нужно способствовать расцвету государства и сделать его изобильным.

5. Нужно сделать государство грозным в самом себе и внушающим уважение соседям.

Каждый гражданин должен быть воспитан в сознании долга своего перед Высшим Существом, перед собой, перед обществом, и нужно ему преподать некоторые искусства, без которых он почти не может обойтись в повседневной жизни».

Французское издание «Истории Российской империи в царствование Петра Великого» Вольтера в России не запрещалось. Более того, «История» была названа в числе учебных пособий для студентов Московского университета (1764 г.), а в 1777 г. ее вручали отличившимся воспитанникам Кадетского корпуса, тем не менее русское издание исторического произведения Вольтера о Петре Великом появилось лишь в 1809 г., при внуке Екатерины, Александре. Воистину, императрица была «Тартюфом в юбке». Пушкин выразился даже более гневно. Он писал об «отвратительном фиглярстве в сношениях с философами ее столетия» и обещал, что когда-нибудь «голос обольщенного Вольтера не избавит ее славной памяти от проклятия России».

Екатерина признается Вольтеру (позже почти слово в слово повторив этот пассаж в «Записках»): «Но могу вас уверить, что с 1746 года, с того времени, как я располагаю своим временем, я чувствую Ваше великое одолжение. Прежде сей эпохи я не читала иных книг, кроме романов; но нечаянно попались мне в руки Ваши сочинения. С того времени они составляют мое всегдашнее чтение, и я не искала иных книг, как только таких, которые столь хорошо писаны и в которых столь же много полезного. Но где же их найдешь? А потому я опять возвратилась к сему первому: возбудителю моего вкуса и к виновнику моего любезнейшего увеселения… Теперь читаю я “Опыт всеобщей истории”[30]; я желала бы знать каждую страницу наизусть…».

Екатерина-императрица обращается к Вольтеру велеречиво, и в то же время слегка иронично. Но ирония, разумеется, адресована ей самой, а не Учителю. Видимо, она считала, что именно такая смесь надлежащего почтения и легкой шутливости более всего польстит мудрецу. Она шутит даже о войне с Турцией, победах русской армии, которыми так гордится: «Если Мустафу не посекут, то это, конечно, будет ни по вашей, ни по моей вине, ни даже моей армии: мои солдаты идут на варваров, как на свадьбу». Пожалуй, эта шутка была наименее всего приятна Вольтеру, который относился к любой войне как к величайшему абсурду и фиаско человеческого разума. Он писал: «Война превращает в диких зверей людей, рожденных, чтобы жить братьями». А впрочем, для войны с турками философ делал исключение, сообщая Екатерине: «Мадам, убивая турок, Ваше Императорское Величество продлевает мои дни». И развивал свою мысль таким образом: «Ваше Величество, если они пойдут на Вас войной, то результатом может стать то, чего некогда намеревался достичь Петр Великий, а именно сделать Константинополь столицей Российской империи. Эти варвары заслуживают, чтобы героиня наказала их за недостаток уважения, которое они до сих пор выказывали дамам. Совершенно очевидно, что люди, пренебрегающие изящными искусствами и запирающие женщин, заслуживают быть уничтоженными… Я прошу у Вашего Величества разрешения приехать и поместиться у Ваших ног и провести несколько дней при Вашем дворе, как только он будет перенесен в Константинополь; и я искренне считаю, что если турок будет когда-либо изгнан из Европы, то сделают это русские». Как видно, он готов поступиться даже своей ненавистью к религии и нелюбовью к путешествиям ради того, чтобы увидеть крест на Святой Софии.

Философ не скупится на пышные комплименты. Позже он стал позволять себе легкую шутливость, впрочем также исключительно в свой адрес и весьма почтительную к собеседнице. В одном из писем к нему Екатерина сравнивает себя с пчелой, усердно собирающей мед, подразумевая под медом мудрость философа, и приглашает его посетить Петербург. Вольтер же отвечает ей: «Я, Всемилостивейшая государыня, гораздо старше того города, где Вы изволите царствовать, и который Вы украшаете. Смею даже присовокупить, что я и старее Вашей Империи, счисляя новейшее основание ее от Преобразителя России, Петра Великого, коего творение Вы приводите в совершенство, и при всем том, кажется, осмелился бы отправиться, с изъявлением моего усердия, к сей же достопочтенной Пчеле, владычествующей над таким обширным ульем, если бы угнетающие меня болезни мне, бедному шмелю, позволили вылетать из моей норки».

Императрица льстит философу еще более тонко, рассказывая ему о законах, которые собирается принять, и спрашивая его совета.

А те вопросы, какие жизнь ставила перед императрицей, как на подбор, непростые. Вот лишь один пример. Указом 13 декабря 1742 г. Елизавета Петровна потребовала высылки всех евреев как из великорусских, так и из малороссийских земель. Отныне право оставаться в России имели лишь евреи, принявшие крещение, но им запретили выезд (чтобы предотвратить возвращение в иудаизм).

Как просвещенная государыня, Екатерина должна принять в своей стране закон о веротерпимости, суливший к тому же немалую выгоду. Но в момент вступления молодой императрицы на престол такой закон мог бы настроить народ против нее. Вот что рассказывает по этому поводу сама Екатерина: «Так как в Сенате все делается согласно журналу за исключением дел, не терпящих отлагательства, то случилось по несчастию, что в этом заседании первым на очереди, пока записывали, оказался проект дозволения евреям въезжать в Россию». Екатерина, по сложившимся обстоятельствам затруднялась дать свое согласие на это предложение, единогласно признанное всеми полезным, принять решение ей помог князь Одоевский, который встал и сказал: «Не пожелает ли Ваше Величество прежде, чем решиться, взглянуть на то, что императрица Елизавета собственноручно начертала на полях подобного же предложения». Екатерина велела принести реестры и нашла, что Елизавета по своему благочестию написала на полях: «Я не желаю выгоды от врагов Иисуса Христа».

Не прошло недели со времени восшествия Екатерины на престол (она была на него возведена для защиты православной веры). А ей приходилось иметь дело с народом набожным, с духовенством, которому еще не вернули его имения и у которого нет необходимых средств к жизни, вследствие этого плохо обдуманного распоряжения; умы, как всегда бывает после столь великого события, были в сильном волнении; начать такой мерой не было средством к успокоению умов, а признать ее вредной было невозможно. Екатерина просто обратилась к генерал-прокурору после того, как он собрал голоса и подошел к ней за ее решением, и сказала ему: «Я желаю, чтоб это дело было отложено до другого времени». И завершает эту историю такой сентенцией, может статься, отчасти обращенной к Вольтеру, прославлявшему «мудреца на троне»: «Так-то нередко не достаточно быть просвещенным, иметь наилучшие намерения и власть для исполнения их; тем не менее часто разумное поведение подвергается безрассудным толкам».

В 1766–1767 гг. Екатерина II предприняла попытку создать российский парламент, обнародовав Манифест об учреждении в Москве Комиссии выборных депутатов для сочинения проекта нового Уложения.

Работая над обращением к этой комиссии, Екатерина снова возвращается к вопросу о веротерпимости и пишет Вольтеру: «Вот, что между прочим я включила слово в слово в инструкцию для комиссии, которая будет переделывать наши законы: “В великом государстве, которого владычество распространяется на столько различных народов, насколько есть различных верований у людей, ошибкою, самою вредною для покоя и тишины его граждан, будет нетерпимость к их различным верам. Только мудрая терпимость, одинаково признаваемая православною верою и политикою, может привести этих заблудших овец к истинному верованию. Преследование раздражает умы, терпимость их смягчает и делает менее упорными, так как потушает распри, которые противны покою государства и союзу граждан”.

После того следует извлечение из книги Духа законов[31] о волшебстве[32], что было бы долго здесь сообщать, где говорится все, что можно сказать для предохранения, с одной стороны, граждан от зол, которые могут произвести подобные обвинения, не нарушая, однако, с другой стороны, спокойствия верований и не оскорбляя совести верующих. Я думала, что это единственный существенный путь ввести голос рассудка, когда дать ему в основание общественное спокойствие, в котором всякой отдельный член постоянно чувствует потребность и пользу».

И хвастается (иначе, пожалуй, не скажешь): «Я должна отдать справедливость народу: это превосходная почва, на которой быстро всходит хорошее зерно, но нам необходимы также аксиомы, бесспорно, признанные за истинные. Всякий другой найдет кому говорить, когда будет окончен французский перевод начал, долженствующих служить основанием наших новых законов. Я возьму смелость переслать его к Вам, и Вы увидите, что благодаря подобным аксиомам это сочинение заслужило одобрение тех, для кого оно было написано[33]. Я смею предсказывать успех этой важной работе, основываясь на горячем участии, которым каждый проникнут к ней. <…> Они так хорошо забыли обычай сжигать взаимно друг друга, что если бы нашелся какой-нибудь недогадливый и предложил депутату сжечь своего соседа в угоду высшему существу, то я ручаюсь, что не найдется ни одного, который бы не отвечал: он человек, как я, а на основании первого параграфа инструкции Ее Императорского Величества мы должны делать друг другу сколько возможно более добра и нисколько зла[34]. <…> На юге, может быть, скажут: какие времена, какие нравы! Но север сделает как луна, которая продолжает свой путь. Будьте уверены, государь мой, в уважении и особенном, неизменном почтении, с которыми я есмь к Вам, к Вашим сочинениям и к Вашим прекрасным деяниям».

Вольтер пишет Екатерине: «Между тем позвольте мне, Всемилостивейшая государыня! обнародовать все, что Вы ни изволили ко мне писать в рассуждении терпимости вер. Всякая черта Вашей руки есть памятник славы Вашей. Дидро, Д’Аламбер и я созидаем Вам алтари. Вы сделали меня язычником; мне в идолопоклонстве находиться у ног Вашего Величества лучше, нежели быть с глубочайшим почитанием Вашего храма жрецом». И многократно благодарит за денежную помощь, оказанную его друзьям: «Всемилостивейшая государыня! Вы поистине самая блистательная Северная звезда, и толико благотворной у нас еще никогда не бывало. Андромеда, Персей и Калиста перед Вами ничто. Все сии звезды оставили бы Дидро умирать с голоду. Он был гоним в своем отечестве, а Ваши благодеяния и там его сыскали. Вы щедротою превосходите Людовика XIV. Он награждал достоинства чужестранцев, но только тогда, когда ему их показывали; а Вы, всемилостивейшая государыня! ищите их и находите».

Веротерпимость и недопустимость преследования за веру — одна из злободневных тем, которую обсуждали Екатерина и Вольтер. «Милостивый государь, — пишет императрица в 1766 г. — Свет северной звезды есть не что иное, как северное сияние: ее благодеяния, рассыпанные на несколько сот лье, о которых Вам угодно упоминать, не принадлежат мне… Это ничего не стоит дать немного своему ближнему из того, что имеется в великом излишестве; но делается бессмертным, когда становишься адвокатом за человечество, защитником угнетенной невинности. Эти два дела привлекают к Вам уважение, которого заслуживают такие чудеса. Здесь Вы поражали соединенных врагов людей — суеверие, фанатизм, невежество, кляузы, худых судей и часть власти, находящейся в руках тех и других. Надобно много доблести и достоинств, чтобы побороть эти препятствия. Вы показали, что обладаете ими, — Вы победили». Екатерина имеет здесь в виду правозащитную деятельность Вольтера, пытавшегося облегчить участь протестантов, подвергавшихся гонениям во Франции.

Но «Уложенная комиссия» — парламент с совещательным голосом, были лишь «эфемеридой», просуществовавшей всего два года. С началом восстания Пугачева ее под благовидным предлогом закрыли. Что же до евреев, то характерно, что Екатерина не «посадила» их за тот воображаемый стол, за которым так мирно обсуждались проблемы веротерпимости. Именно в годы правления Екатерины установлена так называемая черта для постоянной оседлости. Послабления евреям дал только Александр I, а черта оседлости отменена указом Временного правительства лишь в апреле 1917 г.

За 15 лет Екатерина и Вольтер успели обменяться множеством писем и обсудить многие злободневные темы. Они обсуждали проекты законов и программы маскарадов, путешествия Екатерины по России, ее путевые заметки, которые она обещала прислать «фернейскому старому пустыннику», как звал себя Вольтер. 21 июня 1778 г. Екатерина пишет другому своему постоянному корреспонденту — Фридриху Мельхиору Гримму: «Увы! Доселе я питала надежду, что слухи о кончине Вольтера не верны, но Вы мне подтверждаете их. Получив Ваше письмо, я вдруг ощутила всемирную утрату и вместе с тем величайшее презрение ко всему на здешнем свете. Май месяц для меня роковой».

Отношения к Вольтеру в России также никогда не было однозначным. В первую очередь, из-за его ненависти к Церкви, которую многие «понаслышке» путали с атеизмом. Сохранился даже анекдот на эту тему начала XIX в., о том, как молодые люди взахлеб обсуждают новый роман Вальтер Скотта, а их старая бабушка графиня строго заявляет, что Вольтер, конечно, безнравственный человек и безбожник, но называть его «скотом» все же не пристало. Тем не менее история Вольтера в России не закончилась с веком Екатерины. Его запрещали, читали в зарубежных изданиях и в рукописных экземплярах в начале XIX в. Его поклонниками были Пушкин-дядя и Пушкин-племянник и многие их друзья. Вольтер стал для них символом свободы мысли и свободы слова. А его книги — как и для Екатерины — той меркой, по которой они измеряли свои заслуги перед человечеством.

Кто же такой профессор Гримм, с которым Екатерина, получив известие о смерти Вольтера, спешила поделиться своим горем?

Гримм родился в 1723 г. в Регенсбурге в семье пастора. Учился в местной гимназии, затем в Университете Лейпцига, увлекался литературой, написал трагедию, правда, по отзывам «крайне слабую», затем получил место секретаря саксонского посланника при германском сейме. В 1748 г. приехал в Париж, где подружился с Дидро и Руссо (впрочем, последний отзывался о нем не слишком лестно), сделал карьеру журналиста, причем журналиста не «бульварного», а привилегированного, для избранных. Он посылал репортажи герцогине Саксен-Готской, королю польскому Станиславу Августу, королю шведскому. Когда Гримму случалось отлучиться из Парижа по делам, его заменял Дидро. Пасторский сын из Германии быстро стал настоящим парижанином, заядлым театралом и любителем изящных искусств. Даже дрался на дуэли за честь госпожи д’Эпинэ, хозяйки известного литературного салона, которая вскоре подарила ему свою любовь и оставила в мемуарах его портрет: «Лицо его нравится соединением простодушия с тонкостью; у него интересная физиономия, в наружности его вообще сказывается небрежность; его жесты, осанка и походка выражают доброту, скромность и смущение… У него ум верный, проницательный и глубокий; он мыслит и выражается резко, но без строгой правильности».

Ф.М. Гримм

Гримм не оставлял и секретарскую работу. Одно время служил у герцога Орлеанского, а в 1759 г. назначен посланником города Франкфурта при Версальском дворе, затем выхлопотал себе место саксен-готского резидента в Париже. В Петербург приехал в 1773 г. в свите Каролины Генриетты Кристины Филиппины Луизы, ландграфини Гессен-Дармштадтской, отправлявшейся на бракосочетание своей дочери Августы-Вильгельмины-Луизы с Павлом Петровичем, там Гримм понравился Екатерине и получил приглашение остаться в России, от которого, однако, отказался, но с удовольствием стал корреспондентом императрицы. Их переписка, начатая в 1774 г., продолжалась до самой смерти Екатерины.

В предисловии издания писем Екатерины к Гримму академик Я.К. Грот пишет: «Мы знаем, как она (императрица. — Е. П.) ценила Дидро и Д’Аламбера, как оживленные были ее отношения с Вольтером, но ни с кем она не переписывалась так много и постоянно, как с Гриммом… Письма ее к Гримму похожи на дневник, в котором автор непринужденно отдает своему собеседнику отчет в переживаемых им событиях, впечатлениях и занятиях, высказывает свои взгляды на лица и дела, свои житейские и политические правила, свои намерения и надежды… к Гримму иное письмо ее тянулось недели, даже месяцы, или, лучше сказать, оно составлялось из целого ряда писем, пока наконец образовалась более или менее объемистая тетрадь».

В 1776 г. Гримм снова приезжает в Петербурге, где встречается с Екатериной. После смерти Вольтера по поручению русской императрицы вел переговоры о покупке его библиотеки и выполнил поручение. Госпожа Дени, племянница, последняя возлюбленная и наследница французского философа, получила 135 398 ливров 4 су и 6 денье (30 тыс. руб.), сверх того ларец с мехами и драгоценностями, портрет Екатерины II, украшенный бриллиантами, а библиотека Вольтера заняла свое место в Зимнем дворце, вблизи комнат императрицы. В 1792 г. назначен русским резидентом в Готу, а позже — в Гамбург, в конце жизни Гримм ослеп и умер в Готе в 1807 г.

С самого начала их переписки императрица взяла самый дружеский тон и старалась развлекать своего корреспондента домашними новостями, как старого приятеля. Например, такое: «Г-н Том (собачка) храпит сзади меня на одном из тех турецких диванов, о существовании которых вы, Французские доги, не имеете никакого понятия, а князь Потемкин ввел их здесь у нас, и на таком диване двенадцать человек с надорванными кишками[35] могут покойно поместиться при всяческих судорогах. Итак, если Вы останетесь в Париже, я советую Вам приобрести подобную мебель, а если Georg Dandin решится возвратиться сюда, я обещаю ему взять этот расход на себя. Итак, Том спит, а его дочка резвится в прихожей, я же пишу да пишу письмо, и если бы мы оба были умны, то сжигали бы свои письма, не отправляя их на почту, или правду я боюсь, чтоб их когда-нибудь не положили на хранение в архивы дома сумасшедших».

Заметим для себя, что это самое начало романа императрицы с Потемкиным, он, как истинный рыцарь, восхитил ее своими успехами на полях сражений и покорил своим красноречием. Потемкина Екатерина тоже вспоминает в письмах к Гримму: «Ах, что за славная голова у этого человека… Эта прекрасная голова забавна, как бес». Двумя десятилетиями позже, в октябре 1791 г., Екатерина будет писать тому же Гримму: «Снова страшный удар разразился над моей головой. После обеда, часов в шесть, курьер привез горестное известие, что мой выученик, мой друг, можно сказать, мой идол, князь Потемкин Таврический, умер в Молдавии, от болезни, продолжавшейся почти целый месяц».

Она, как истинная свекровь, жалуется Гримму на невестку — ту самую принцессу Гессен-Дармштадскую: «Как не быть болезненной, если у этой дамы везде крайности: если мы делаем прогулку пешком, — так в двадцать верст; если танцуем, — так двадцать контрдансов, столько же менуэтов, не считая аллемандов; дабы избегнуть тепла в комнатах, — мы их не отапливаем вовсе; если другие натирают себе лицо льдом, у нас все тело делается сразу лицом; одним словом, золотая середина далека от нас. Боясь злых, мы не доверяем никому на свете, не слушаем ни добрых, ни дурных советов; словом сказать, до сих пор нет у нас ни в чем ни приятности, ни осторожности, ни благоразумия, и Бог знает, чем все это кончится, потому что мы никого не слушаем и решаем все собственным умом. После более чем полутора года, мы не знаем ни слова по-русски, мы хотим, чтобы нас учили, но мы ни минуты в день старания не посвящаем этому делу; все у нас вертится кубарем; мы не можем переносить то того, то другого; мы в долгах в два раза противу того, что мы имеем, а мы имеем столько, сколько едва ли кто-нибудь имеет в Европе. Но ни слова более — в молодых людях никогда не следует отчаиваться».

Бедная принцесса вскоре умерла, рожая первенца, Екатерина женила Павла повторно на принцессе Вюртенбергской, и она уже с торжеством пишет: «Я бьюсь об заклад, что Вы вовсе не знаете того господина Александра, о котором я буду Вам говорить. Это вовсе не Александр Великий, а очень маленький Александр, который родился 12-го этого месяца в десять и три четверти часа утра. Все это, конечно, значит, что у великой княгини только что родился сын, который в честь святого Александра Невского получил торжественное имя Александра и которого я зову господином Александром… Но, Боже мой, что выйдет из этого мальчугана? Я утешаю себя тем, что имя оказывает влияние на того, кто его носит; а это имя знаменито. Его носили иногда матадоры… Жаль, что волшебницы вышли из моды; они одаряли ребенка, чем хотели; я бы поднесла им богатые подарки и шепнула бы им на ухо: сударыни, естественности, немножко естественности, а уж опытность доделает все остальное». Она подробно описывает, какой режим она предусмотрела для младенца, как его закаляют по ее распоряжениям, и мечтала: «Слушайте, не думайте воображать, что я хочу сделать из Александра разрубателя Гордиевых узлов. Ничего подобного… Александр будет превосходным человеком, а вовсе не завоевателем: ему нет надобности быть им».

Кроме успехов ее любимого внука, Екатерина любила еще хвастаться новыми украшениями Петербурга, Царского Села и других загородных резиденций.

Она писала, в частности: «Царскосельский сад, по словам англичан, разных путешественников изо всех стран и наших, побывавших в чужих краях, становится единственным в своем роде. Не говорю о комнатах; ибо Кваренги уверяет, что они столь же прекрасны, как и своеобразны, и что кто не видал их, тот не может составить себе о них понятия. Например, я пишу Вам в кабинете из массивного серебра, отчеканенного с узором из красных листьев; четыре колонны с тем же узором поддерживают зеркало, служащее балдахином дивану, обитому яркой зеленой материей с серебром московского изделия; стены состоят из зеркал, которым серебряные пилястры с красными же листьями служат рамами. Балкон выходит в сад; дверь образует два зеркала, так что она всегда кажется раскрытою, хотя бы была затворена. Этот кабинет очень роскошен, блестящ, весел, не обременен тяжелыми украшениями и очень приятен. У меня есть другой, на котором, как на табакерке, соединены белый и голубой цвет с бронзою; белое и голубое, а узор по ним из арабесок».

Она рассказывала о статуе Вольтера в Утренней зале, об Агатовых комнатах: «Чтобы подразнить Вас, я должна сказать, г-н кавалер, что Вы меня здесь нелегко найдете после обеда, потому что, кроме семи комнат, украшенных яшмою, агатом, настоящим и поддельным мрамором, кроме сада, прямо прилегающего к моим покоям, я обладаю громадной колоннадой, которая примыкает к тому же саду и оканчивается лестницей, ведущей прямо к озеру. И после того ищете меня, если хотите; если бы Вы когда-нибудь сюда приехали, то разве только лай Томасов укажет Вам путь, по которому я направляюсь, а иногда лепет пяти малюток (внучат), которые прилипают ко мне как репьи и надо мне стряхнуться, чтоб отогнать их, потому что они никогда бы со мной не расстались».

В конце жизни Екатерина словно подводит итог построенному ей в Царскосельском саду: «14 мая, в 7-мь часов утра, сидя на царскосельской колоннаде, откуда я вижу пред собой Пеллу[36], хоть отсюда до нее, по крайней мере, 35 верст, и кроме Пеллы мне видно около ста верст вокруг. <…> На моей колоннаде стоят бронзовые бюсты величайших людей древности, как то Гомера, Демосфена, Платона и проч. Есть несколько других статуй. Геркулес Фарнезский и Флора украшают лестницу колоннады, ведущую от террасы к озеру… Пишу Вам это перед стеклянной дверью, ведущей из моих комнат в цветочный сад сего 3-го июня после обеда; Вы должны еще знать, что трое из Томасов лежат вокруг меня на зеленом сафьянном диване, стоящем на воздухе, Св. Николай[37] Вам скажет, если Вы любопытны, что этот диван находится в полуоткрытых сенцах против сада и что я здесь, как Крымский хан в своем киоске, или попугай в своей клетке. Вы не имеете понятия, что такое Царское Село, когда стоит теперь ясная погода!»

Екатерина понимала смысл и значение дворцовых церемоний, но, видимо, порой они все же тяготили бывшую принцессу маленького и захолустного немецкого княжества, привыкшую к меньшей роскоши, но к большей свободе. Поэтому она при случае позволяла себе маленькие побеги от дворцовой рутины. «Я возвратилась в город (Москву. — Е. П.) вчера, — пишет она 20 августа 1785 г. из Петербурга, — так же, как и в прошлом году, неожиданно, я нахожу это прелестным: никто меня не провожает, никто не принимает, я проскальзываю как кот, так что никто и не заметит меня, а когда я уже приеду, то целые сутки все повторяют: она приехала неожиданно! — И вот пустые мечтатели и политиканы отыскивают на это причины, до того тонкие и скрытые, что их можно продеть сквозь игольное ушко. А Ваша покорная слуга покамест бегает по Эрмитажу, осматривает картины, играет со своей обезьяной, любуется на своих голубей, своих попугаев, своих американских пташек голубого, красного и желтого цвета и предоставляет всякому свободно толковать, подобно городу Москве».

А вот очерк ее повседневной жизни зимой в Петербурге: «Хотя я нынешним летом много странствовала по большим дорогам, но и осень эту я еще очень подвижна, потому что со дня возращения моего в город я ежедневно встаю утром в шесть часов, пью чашку кофе, а потом бегу в Эрмитаж и там от 6-ти до 9-ти верчу и переворачиваю винегрет, который называю извлечениями (видимо, Екатерина так описывает работу с документами. — Е. П.). Затем является Фактотум (Безбородко[38]) и все Фактотумы; в одиннадцать я возвращаюсь в свои комнаты одеваться и играть с толпою своих внучков и внучек; одевшись, иду обедать в Эрмитаж. После обеда я опять ухожу в свои покои, а оттуда опять в Эрмитаж, где прежде всего кормлю орехами беленькую векшу, которую сама приручила; потом играю несколько партий в бильярд. Затем я иду рассматривать свои резные камни или какие-нибудь эстампы, или брожу среди картин; после чаю делаю визит прелестной своей обезьянке, которую никогда не могу видеть без смеху, до того она забавна. В четыре я возвращаюсь в свои комнаты, до шести читаю я пишу, в шесть выхожу для приемов, с которыми теперь помирилась; в восемь я поднимаюсь на свои антресоли[39], куда собирается ко мне более избранное общество, в одиннадцать ложусь спать. Теперь Вы можете проследить за мною шаг за шагом всю зиму, если пожелаете».

Екатерина подробно рассказывала Гримму о своих путешествиях в Белоруссию и в Крым. А еще они обсуждали системы образования, существовавшие на тот момент в Европе, и ту, которую Екатерина будет создавать в России, труды просветителей, систему внутреннего управления, приближенных Екатерины, театральные постановки и, конечно, актуальные вопросы европейской политики, которые для обоих были бесконечно важны.

Уважение Гримма Екатерине не приходилось заслуживать так, как она заслуживала уважение Вольтера. Она признавалась: «Я не пишу Вам, а болтаю с Вами», и делает Гримму комплимент: «У Вас талант развития, вызывающий на свет то, что кроется в чужих головах, с которыми Вы имеете дело. Вы будете отрекаться, но это сущая правда», и далее: «Признаюсь, я чрезвычайно довольна видя, как Вы меня угадываете и умеете разъяснить мои чувства».

Сам же Гримм, вспоминая о своей корреспондентке, писал: «Надо было видеть в такие минуты эту необычайную голову, эту смесь гения с грацией, чтобы понять оживлявший ее огонь. Неожиданные мысли у нее вырывались, острые замечания, так сказать, теснились и сталкивались, срываясь одно за другим, как светлые струи безыскусного водопада. Зачем я не мог записать слово в слово этих бесед! Свет приобрел бы драгоценную, может быть, единственную страницу истории ума человеческого!»

Правда, и дружба с ним не могла добавить очков к репутации Екатерины среди иностранцев и европейски ориентированных русских, как это было с дружбой Вольтера. Возможно, она пользовалась этой перепиской, чтобы «обкатать» некоторые идеи. А, может быть, ей просто нравилось писать письма, день за днем рассказывая о своей жизни, а Гримм был благодарным читателем.

Теперь вы уже можете с уверенностью сказать, что Екатерина умела и любила писать письма. Это и официальные послания, и любовные записки, письма шутливые и серьезные, лукавые и гневные, посвященные самым разным темам. Она посылала в Сенат указ об учреждении особой комиссии для рассмотрения всех постановлений и размежевании земель: нужно было закончить начатый еще при Елизавете «переучет» всей земельной собственности России, а другим указом посылала И. Веймарна и А. Бибикова для осмотра русско-польских границ. Она писала записки Никите Ивановичу Панину, воспитателю великого князя Павла, осведомляясь о здоровье сына, давая распоряжения, бранила за то, что хотел взять великого князя на гуляние в Екатерингоф, и расхваливала ему красо́ты Ораниенбаума. Старой подруге своей матери, госпоже Бьельке, она писала, вспоминая свое детство, и советовалась в выборе наставницы для фрейлин: «Г-жа Шуленберг совсем иного характера: у ней непомерные требования, она имеет притязание стеснять меня и, может быть, управлять мною, а не моими фрейлинами; она устраивает на удачу свое звание, не зная лиц. Я вижу, что у ней слишком белы руки для того, чтобы быть полезною месту, на которое я ищу даму, и потом вместе с тем у ней есть оттенок сплетничанья. Я избавляю ее от труда такого дальнего переезда: говоря откровенно, я довольно видела таких, чтобы не иметь к ним влечения», и жаловалась, что отвоевать Константинополь так же невозможно, как «ухватить луну зубами».

Она написала пьесу о портретах в Чесменском дворце — своеобразное послание самой себе о том, как вели себя дурные и хорошие правители России, и о том, что хорошие не идеальны, но без их ошибок не было бы и их свершений.

Совершенно особое место среди ее посланий занимает «Сказка о царевиче Хлоре», написанная для любимого внука Александра. Сказка о том, как именно Рассудок — сын царицы Фелицы (счастливой) — поведет царевича Хлора (зеленого, юного) на поиски «Розы без Шипов, которая не колется», т. е. добродетели. В пути Хлор встречает то добродетельных земледельцев, то коварного Лентяг-Мурзу, то беспутных волынщиков, и из каждой встречи извлекает урок. В пути ему помогают не только Рассудок, но и Честность и Правда. Императрице не только написала эту сказку для домашнего чтения, она и издала ее маленьким тиражом — для придворных, и собиралась издать большим — для всеобщего просвещения юношества. Первое дорогое издание она собственноручно раздаривала избранным, выслушивая их комплименты. Она даже приказала создать в Павловске, как назвали бы это сейчас, «тематический парк», посвященный «Сказке», чтобы маленький Александр тоже мог совершить волшебное путешествие, пройти испытания и добыть Розу, которая не колется.

Она писала сатирические пьесы и издавала сатирический журнал «Всякая всячина», в которых неустанно высмеивала пороки своих подданных и наставляла их в добродетелях.

Но в том-то и парадокс — чем больше писала Екатерина, чем больше она подчинялась Рассудку, который приказывал ей использовать письма для того, чтобы изложить свою версию событий, причем как единственно возможную, тем меньше в ее письмах было Честности и Правды. Она не устояла перед соблазном превратить свои письма в оружие для завоевания людских сердец.

Приехав в Россию, она, если верить ее воспоминаниям, составила для себя план из трех пунктов:

1) нравиться мужу;

2) нравиться императрице;

3) нравиться народу.

С первыми двумя пунктами ничего не вышло. Что касается третьего, самого важного (а речь, безусловно, шла, в первую очередь, о знатных и образованных ее поданных), то, несколько лет спустя, она нашла лучший к этому путь — письменное слово, печатное слово. Но слова, написанные с какой-то целью, тем и опасны, что им трудно верить.

Мы уже видели, как «выкрутилась» (по-другому, пожалуй, не скажешь) Александра Ишимова — автор «Истории России в рассказах для детей», когда речь шла о безвременной кончине Петра III. Однако перед ней стояла еще одна сложная задача: рассказать детям об участи сына Петра III, императора Павла Петровича, убитого собственными гвардейцами.

На этот раз Александра Осиповна поступила просто. Она посвятила главу, в которой сообщала о смерти Павла, итальянскому походу Суворова, доблести суворовских солдат, полководческому гению их предводителя, и той славе, которую стяжали они в Европе. После она коротко рассказывает о приходе во Франции к власти Наполеона: «…могущество Французов быстро возросло с 1800 года, и их молодой герой, Наполеон Бонапарт, пользуясь властью, которой он обязан был своему гению и важным заслугам, оказанным Франции, начал наводить некоторый порядок во Французской республике».

Затем Ишимова переходит к политическому альянсу Франции и России. Она пишет: «Бонапарт видел, что император Павел был готов разделить его неудовольствие против Англичан. К ним присоединились Пруссия, Дания и Швеция. Англия, может быть, испытала бы важные изменения в своей судьбе, если бы Богу угодно было продлить жизнь императора. Но он скончался прежде, чем война с Англичанами началась, — 12 марта 1801 года».

О том, что Павел убит своими «янычарами», Ишимова умалчивает и переходит сразу к понятной для детей теме — рассказывает о горе вдовы, потерявшей любимого мужа: «Эта кончина внесла важные изменения в расклад политических сил в Европе. Трогательнее всего была печаль императрицы Марии Федоровны: вы знаете, милые читатели, что она обожала своего супруга. Какая картина могла быть умилительнее той, которую представляла собой эта венценосная вдова и мать, окруженная своим семейством! Здесь-то больше, чем где-нибудь, ее высокие качества проявились в полном блеске. Перенося с величайшей твердостью тоску о своей невозвратимой потере, она, в то же время, утешала сердца своих детей и была вознаграждена за свои страдания тем редким, можно сказать, даже беспримерным союзом детской и родственной любви, в котором ее августейшее семейство всегда представляло высокий образец».

Разумеется, она не пишет о подозрениях, что Мария Федоровна и Александр Павлович как минимум знали о заговоре, готовящемся против Павла. Вот как описывает те же события близкий друг Александра, с которым мы скоро познакомимся, — Адам Чарторыйский: «Императрица Мария, не владея собой от гнева и отчаяния, явилась перед заговорщиками. Ее крики разносились по всем коридорам, примыкавшим к ее комнатам. Заметив гренадер, она несколько раз повторяла им: “Итак, нет больше императора, он пал жертвой изменников. Теперь я — ваша императрица, я одна ваша законная государыня, защищайте меня, идите за мной!”. Генерал Беннигсен и граф Пален, приведшие во дворец отряд испытанных солдат, на которых они могли положиться в деле восстановления порядка, пробовали успокоить императрицу. С большим трудом им удалось насильно увести ее в ее комнаты. Едва войдя туда, она тотчас снова хотела вернуться, не обращая внимания на часовых, поставленных у дверей. Казалось, в те первые минуты она решилась на все, чтобы захватить в свои руки власть и отмстить за убийство мужа. Но императрица Мария ни наружностью, ни характером не была способна возбудить в окружающих энтузиазм или безотчетную преданность. Ее слова, ее многократные призывы не произвели на солдат никакого впечатления. Может быть, этому способствовал иностранный немецкий акцент, сохранившийся у нее в русской речи. Часовые скрестили оружие. Она отошла в отчаянии и досаде. К ее страданиям прибавилось горькое сознание того, что она совершенно безуспешно, без всякой пользы для себя, обнаружила свое честолюбие. Я никогда ничего не слышал о первом свидании матери и сына после совершенного преступления. Что говорили они друг другу? Какие могли они дать друг другу объяснения по поводу того, что произошло? Позже они поняли и оправдали друг друга, но в эти первые страшные минуты император Александр, уничтоженный угрызениями совести и отчаянием, казалось, был не в состоянии произнести ни одного слова или о чем бы то ни было думать. С другой стороны, императрица, его мать, была в состоянии исступления от горя и злобы, лишавших ее всякого чувства меры и способности рассуждать».

Конечно, Адам не присутствовал при убийстве Павла, но ведь и Александры Осиповны там не было! Просто каждый из них изложил ту версию, которая больше всего удовлетворяла его интересам. При этом Александра Осиповна счастливо избегает еще одной ловушки. Так как в начале этой главы она писала о преступлениях Французской революции: «Если бы вы могли представить себе, до чего дошли Французы с тех пор, как объявили себя республиканцами, то есть людьми, не признающими королевской власти! Бездумно покорившись республиканскому правлению, они сделали еще хуже: захотели ввести его и в других государствах. Неудивительно, что у них нашлись сторонники: ведь они проповедовали свободу и равенство. Где же нет таких людей, которые не хотели бы освободиться от власти, удерживающей их от пороков и страстей? Эти обольстительные слова, казалось, были выше самой свободы! Равенство означает то состояние общества, когда все его члены равны между собой, когда среди них нет ни знатных, ни богатых, все находятся в одном звании и пользуются равными правами гражданина. Так всегда бывает в республиках. Скажите, как же люди низших сословий, к которым всегда принадлежит бо́льшая часть возмутителей общего спокойствия, не могли пожелать таким легким путем сравняться с первыми людьми в своем Отечестве? Как им было не броситься с жадностью на такие нововведения, тем более что Французы, обманывая их, описывали выгоды и счастье, получаемые от этой свободы и этого равенства. Тех же, кто был не настолько легковерен, чтобы увлечься их описаниями, они принуждали силой повиноваться себе».

Казалось бы, нападение на российского императора его же подданных должно вызвать у автора еще большее возмущение. К тому же Ишимова неоднократно подчеркивает, что Павел хороший, мудрый император, и сделал своим подданным много добра. Тут логично спросить: оправдывается ли это убийство тем, что трон убитого отца занял сын? Но такие рассуждения завели бы далеко, и Александра Осиповна мудро их избегает. Зато она не забывает отметить, что, вступая на престол, Александр пообещал: «Мы будем царствовать по сердцу и законам нашей бабки Екатерины II».

Впрочем, никого, верно, не удивляет, что книга о российской истории, написанная для детей, кое о чем умалчивает и обходит острые углы. Но и взрослые мемуаристы находят мало теплых слов для Павла. К примеру, княгиня Дарья Ливен, с которой мы позже познакомимся ближе, пишет в мемуарах без обиняков: «Легли спать придавленными рабами, проснулись свободными и счастливыми. Все… жаждали счастья и предались ему, как бы веря в его бесконечность».

Юный Пушкин, написавший в 1817 г. знаменитую оду «Вольность», которая позже стала одной из причин его Южной ссылки, не знает таких сомнений. Для него Павел — тиран, а его убийцы — тираноборцы.

Павел Петрович — ребенок эпохи Просвещения, в самом что ни на есть прямом смысле этого слова. Родился в 1754 г. и с 1762 г. (с 7-летнего возраста) всецело находился под опекой своей просвещенной матери.

Еще Елизавета назначила его воспитателем церемониймейстера Высочайшего двора, надворного советника Федора Дмитриевича Бехтеева. Тот, понимая, что имеет дело с маленьким ребенком, придумывал для него, как сказали бы сейчас, «развивающие игры». Автор статьи о Бехтееве в «Русском биографическом словаре» рассказывает: «При занятиях Бехтеев стал применять особый метод, соединявший забаву с учением, и быстро научил великого князя чтению и счислению при помощи игрушечных солдатиков и складной крепости», но также и внес развитие у Павла невроза. В воспитательных целях он выпускает газету «Ведомости», в которой рассказывалось об успехах и неудачах его воспитанника. Многочисленные корреспонденты то упрекали Павла: «Правнук Петра Великого ведет себя не… Ах! Токмо язык мой не может выговорить, но и мыслить ужасаюсь», то радовались: «Конечно, мой друг, — пишет якобы отставной капитан приятелю, — опечалились вы прежним моим письмом о Государе Великом Князе Павле Петровиче. И подлинно, было чему печалиться, слыша, что правнук Петра Великого ведет себя не так, как ему подобает. Но теперь я вас, друга моего, обрадую: Его Высочество стал с некоторого времени отменять свой нрав: учиться хотя не долго, но охотно; не изволит отказывать, когда ему о том напоминают; когда же у него временем охоты нет учиться, то Его Высочество ныне очень учтиво изволит говорить такими словами: “Пожалуйста, погодите” или “пожалуйста, до завтра”, не так, как прежде бывало, вспыхнет и, головушкою закинув с досадою и с сердцем, отвечать изволит: “Вот уж нелегкая!”. Какие неприличные слова в устах Великого Князя Российского!»

Газета выходила в одном экземпляре, но воспитатель уверял своего воспитанника, что ее читают во всей России и даже при иностранных дворах. Так Павел с малых лет привыкал жить «напоказ», в убеждении, что любое его движение, любое неосторожное слово может стать причиной недоброжелательных суждений о нем.

Заметим про себя, что и «обучение в игре», и манипуляции психикой ребенка, создание для него неких надуманных ситуаций, которые он должен принимать за чистую монету, и в то же время получить жизненный урок, воспитателю рекомендовал не кто иной, как Жан Жак Руссо. Не знаю, читал ли Бехтеев «Эмиля» — самый известный трактат французского философа о воспитании, или он изобрел эти методы сам, но они не могли не повлиять на характер юного великого князя.

Позже учителем Павла стал Никита Иванович Панин. Екатерина не стала менять этот выбор — Панин — один из самых просвещенных людей своего времени, между ним и его воспитанником уже установились хорошие отношения, а самое главное — Панин был среди тех, кто активно поддерживал Екатерину, когда она заняла трон. Именно ему доверено очень щекотливое поручение — надзирать за содержанием Иоанна Антоновича в Шлиссельбургской крепости. Именно Панин отдал приказ охране умертвить заключенного при попытке его освобождения, который позже исполнили.

Николай Александрович Саблуков, генерал-майор русской императорской армии, вспоминал: «Не следует думать, что первоначальное воспитание великого князя Павла было небрежно; напротив того, Екатерина употребила все, что в человеческих силах, чтобы дать сыну воспитание, которое сделало бы его способным и достойным царствовать над обширною Российскою империею. Граф Н.И. Панин, один из знаменитейших государственных людей своего времени, пользовавшийся уважением как в России, так и за границей за свою честность, высокую нравственность, искреннее благочестие и отличное образование, был воспитателем Павла.

Н.И. Панин

Кроме того, великий князь имел лучших наставников того времени, в числе которых были и иностранцы, пользовавшиеся почетною известностью в ученом и литературном мире. Особенное внимание было обращено на религиозное воспитание великого князя, который до самой своей смерти отличался набожностью. Еще до настоящего времени показывают места, на которых Павел имел обыкновение стоять на коленях, погруженный в молитву и часто обливаясь слезами. Паркет положительно протерт в этих местах. Граф Панин состоял членом нескольких масонских лож, и великий князь был также введен в некоторые из них. Словом, было сделано все, что только возможно, для физического, нравственного и умственного развития великого князя. Павел Петрович был одним из лучших наездников своего времени и с раннего возраста отличался на каруселях (имитации рыцарских турниров. — Е. П.). Он знал в совершенстве языки: славянский, русский, французский и немецкий, имел некоторые сведения в латинском, был хорошо знаком с историей, географией и математикой, говорил и писал весьма свободно и правильно на упомянутых языках».

Никита Иванович, как образованный человек XVIII в., являлся сторонником некоторых ограничений самодержавной власти монарха. Еще в 1762 г., вначале правления Екатерины Великой, он выдвинул предложение о создании императорского совета, который, по его мнению, должен ограничить жесткими рамками власть государыни. И подготовил проект преобразования Сената, разделив его на департаменты. С этим императрица согласилась, а от императорского совета категорически отказалась, и это предложение много повредило «кредиту» Панина у Екатерины.

Но вот Павлу исполняется 17 лет, Екатерина находит ему невесту и отправляет Никиту Ивановича в почетную отставку. Тем не менее отставка — не опала, Екатерина находит для графа новый важный пост: с 1763 г. и практически два десятка лет он возглавлял Коллегию иностранных дел, продолжая при этом тесно общаться с Павлом Петровичем, который относился к нему с неизменным уважением.

Именно Панину принадлежала идея об упорядочивании престолонаследия в России, которую, кстати, Александра Ишимова считает одним из важнейших начинаний Павла. Она пишет: «Но главнейшим делом, совершенным императором Павлом в начале его царствования, было постановление об императорской фамилии. Акт об этом важном событии в законодательстве нашего Отечества был объявлен в торжественный день коронования государя — 5 апреля 1797 года — и тогда же положен для хранения на престоле Успенского собора. Этим драгоценным для нас актом новый император и его супруга, императрица Мария Федоровна, утвердили будущее спокойствие и счастье России, определив порядок наследования престола и вообще всего, что могло касаться устройства императорской фамилии на вечные времена».

Главнейшей статьей акта об учреждении императорской фамилии — право наследования престола старшим сыном императора до тех пор, пока будет существовать его мужское колено. С прекращением же его право наследования переходило ко второму сыну императора, и так далее — до последнего потомка его мужского колена, со смертью которого престол становился наследием женского колена последнего царствовавшего императора.

Другая важная статьей акта — назначение доходов на содержание императорской фамилии до позднейших ее потомков. Для получения этих доходов один раз и навсегда выделялись из государственных владений имения, известные прежде под названием дворцовых и названные с этого времени удельными. Управление удельными имениями было поручено особому присутственному месту, названному Департаментом уделов.

Существует также предположение, что Панин, симпатизировавший масонскому движению, дал своему секретарю Денису Ивановичу Фонвизину составить проект конституции, которую должен утвердить Павел I при восшествии на российский престол. Введением к ней принято считать «Рассуждение о непременных государственных законах» Фонвизина.

Никита Иванович окончательно отходит от государственных дел в 1780 г. Павел присутствовал при кончине 69-летнего Панина, и до последних его минут держал своего наставника за руку, а взойдя на престол, воздвиг в его честь памятник в одной из церквей города Павловска.

Учитель и ученик не могли не обсуждать короткую, но довольно значимую государственную деятельность отца Павла Петровича, в частности «Указ о вольности дворянства». Интересно, какие слова нашел Никита Иванович, рассказывая Павлу о судьбе Петра III?

Разумеется, забыть об убийстве Петра III, совершенном, если не по прямому приказанию, то при попустительстве Екатерины, не так-то просто. О Павле ходил такой анекдот: будто бы во время его путешествия по Европе вместе со второй женой (а рассказ о нем нам еще предстоит) в Австрии Павла пригласили посмотреть спектакль «Гамлет», но неожиданно исполнитель главной роли Брокман отказался играть. Свой отказ он объяснил тем, что «в театре будут два Гамлета — один на сцене, другой — в зале». Пришлось заменить спектакль нейтральной «Женитьбой Фигаро».

Но мы забежали немного вперед: до второго брака был еще первый. И он закончился трагедией. Когда пришло время выбирать невесту, то Екатерина «наметила» ему в жены Софию Доротею Вюртембергскую. «Мнение ее врача о ее здоровье крепости сложения влечет меня к ней», — писала императрица. Но София была еще слишком молода — ей было только 11 лет. Екатерина хотела привезти ее в Россию и воспитать при Дворе вместе с Павлом, как сделала это когда-то Анна Иоанновна с Антоном Ульрихом. Но, видимо, позже она решила, что время не терпит, и тогда прусский король Фридрих II, тот самый кумир Петра, а ныне верный союзник Екатерины, предложил России другую принцессу — Августу-Вильгельмину-Луизу Гессен-Дармштадтскую.

По этому поводу императрица писала Панину: «У ландграфини, слава Богу, есть еще три дочери на выданье; попросим ее приехать сюда с этим роем дочерей; мы будем очень несчастливы, если из трех не выберем ни одной, нам подходящей… Не особенно останавливаюсь я на похвалах, расточаемых старшей из принцесс Гессенских королем прусским, потому что я знаю и как он выбирает, и какие ему нужны, и та, которая ему нравится, едва ли могла бы понравиться нам. По его мнению — которые глупее, те и лучше: я видала и знавала выбранных им».

Павел I

Павел — благоразумный и послушный сын, выбрал Вильгельмину, «и всю ночь я ее видел во сне», — записал он в дневнике, а еще: «Все эти дни я живо беспокоился, хотя чувствовал и радость, но радость, смешанную с беспокойством и неловкостью, при мысли о том, чего мы ожидали. Во мне боролись постоянно, с одной стороны, нерешительность по поводу выбора вообще, и, с другой, — мысль о всём хорошем, что мне говорили про всех трех принцесс — в особенности про мою супругу, — и, наконец, волновала меня мысль о необходимости жениться из-за моего положения. У меня не было других мыслей ни днем, ни ночью, и всякая другая мысль мне казалась сухой и скучной. Как я вознагражден за свое беспокойство, гораздо больше, чем я заслужил, оттого, что я имею счастье знать эту божественную и обожаемую женщину, которая доставляет мне счастье и которая есть и будет всю жизнь моей подругой, источником блаженства в настоящем и будущем».

Наталья Алексеевна

По-видимому, он искренне и глубоко полюбил принцессу Гессен-Дармштадтскую, которая носила теперь имя Натальи Алексеевны. Возможно, ему нравилось, что его жена оказалась весьма строптивой и своенравной, что она осмеливалась возражать даже его матери. И когда Наталья умерла, не выдержав первых родов, он сильно горевал о ней. Екатерина торопится с новой женитьбой сына: София Доротея достигла брачного возраста, ее вот-вот могли выдать замуж за кого-нибудь другого. Но как же убедить Павла, что сейчас не время для траура?

И вот она уже пишет своему старому приятелю Гримму: «Увидев корабль опрокинутым на один бок, я, не теряя времени, перетянула его на другой и старалась ковать железо, пока горячо, чтоб вознаградить потерю, и этим мне удалось рассеять глубокую скорбь, которая угнетала нас».

Но как она этого добилась? Во-первых, показала безутешному юному вдовцу письма, из которых следовало, что жена изменяла ему с графом Разумовским. А во-вторых, нашла подходящий момент, чтобы продемонстрировать ему новую невесту в наилучшем свете.

* * *

Андрей Разумовский — третий сын генерал-фельдмаршала графа Кирилла Григорьевича Разумовского, гетмана Малороссии, младшего брата фаворита Елизаветы. Учился за границей, в Страсбурге, стал военным моряком, принял участие в Чесменском морском сражении (июнь 1770 г.), после чего командовал фрегатом «Екатерина». В 1773 г. Андрей начал службу при Дворе в чине камер-юнкера, через два года официально оставил службу на флоте. Павла знал с детских лет, оставался одним из тех немногих людей, кто смог пройти строгий отбор Елизаветы, Панина, а затем и Екатерины, и остаться среди его близких друзей. Бывший моряк красив и молод, всего на два года старше великого князя. Свободно говорил на французском, немецком, английском и итальянском языках, бывал в Европе, знал свет, пользовался успехом у женщин. Иметь такого в друзьях лестно для любого молодого человека.

А.К. Разумовский

Весной 1774 г. английский посланник Гуннинг доносил своему Двору: «Недавно императрица высказала, что обязана великий княгине за то, что ей возвращен ее сын, и что она поставит задачей своей жизни доказать свою признательность за такую услугу; действительно, она никогда не пропускает случая приласкать эту принцессу, которая, обладая даже меньшим умом, чем великий князь, несмотря на то приобрела над ним сильное влияние и, кажется, до сих пор весьма успешно приводит в исполнение наставления, несомненно, данные ей ее матерью, ландграфиней. Общество ее, по-видимому, составляет единственное отдохновение великого князя; он не видит никого, кроме молодого гр. Разумовского».

И вот теперь, в апреле 1776 г., почти сразу после смерти великой княгини, Екатерина предъявила своему сыну найденные ею в бумагах покойной неопровержимые доказательства, компрометировавшие поведение его супруги и Разумовского.

Один из приближенных Екатерины, А.М. Тургенев, рассказывает: «Открытие это произвело в великом князе то, что производит кризис в горячке. Он вспыхнул как порох — взрыв произвел на него благотворное действие, не причинив никому вреда…», но биографы Павла с этим не согласны, они считают, что вред все же был нанесен.

«Русский биографический словарь» отмечает: «Кончина великой княгини произвела сильную перемену в Павле Петровиче: из кроткого, веселого и словоохотливого он сделался сумрачным, природные недоверчивость и подозрительность, сгладившиеся одно время под влиянием дружбы к графу Разумовскому, не только вернулись, но дошли до крайности; мало-помалу цесаревич превратился в того причудливого человека, каким его знали впоследствии, при восшествии на престол Императрицы Екатерины».

Неудивительно, что Павел быстро разучился доверять людям. 26 апреля 1776 г. состоялось погребение Натальи Алексеевны в Александро-Невской лавре; Екатерина присутствовала на нем, а Павел Петрович остался в Царском Селе. На следующий день Екатерина через фельдмаршала князя Голицына объявила графу Разумовскому повеление ехать в Ревель. В июне того же года ему разрешили уехать к отцу в Батурин, а в январе 1777 г. он назначен чрезвычайным посланником и полномочным министром в Неаполь. Позже он сделал неплохую карьеру дипломата и… любовника высокопоставленных особ. Тем не менее именно благодаря ему русский флот получил стоянку в Сицилии, что связало Россию со Средиземным морем, а позже, живя в Вене, покровительствовал Гайдну, Моцарту и молодому Бетховену.

Жизнь его сложилась благополучно, а вот Павлу пришлось долго оправляться от этого двойного предательства. Теперь он мог не только называть себя «русским Гамлетом» (чего, разумеется, никогда не делал), но и повторить слова из 42 сонета Шекспира:

Не в том беда, что друг сошелся с милой,

А друга жаль, что был дороже всех.

Утрата друга жжет с особой силой,

Но я обоим вам прощаю грех.

«Я начала с того, — пишет императрица, — что предложила путешествия, перемену мест, а потом сказала: мертвых не воскресить, надо думать о живых. Разве оттого, что воображали себя счастливым, но потеряли эту уверенность, следует отчаиваться в возможности снова возвратить ее? И так, станем искать эту другую.

— Но кого?

— О, у меня есть в кармане!.. Да, да, и еще какая прелесть!

И вот любопытство сразу возбуждено.

— Кто она, какова она? брюнетка, блондинка, маленькая, большая?

— Кроткая, хорошенькая, прелестная, одним словом, сокровище, сокровище приносит с собою радость.

Это вызывает улыбку; слово за слово, призывается третье лицо, некий путешественник, столь проворный, что за ним никто не угоняется, прибывший недавно, как раз для того, чтобы утешать и развлекать; и вот он делается посредником, начинает переговоры; курьер послан, курьер возвращается, устраивается путешествие, приготовляется свидание, и все это совершается с неслыханною быстротою. И вот удрученные сердца успокаиваются; грусть еще не отходит, но неизбежно рассеивается приготовлениями к путешествию, которое необходимо для здоровья и для развлечения.

— Дайте нам пока портрет, в этом нет беды.

Портрет? Мало таких, которые нравятся, живопись не производит впечатления. — Первый курьер привозит портрет. На что он? Портрет может произвести неблагоприятное впечатление. Пусть он лучше остается в своем ящике.

И вот портрет целую неделю лежит завернутый там, где его положили, когда он был привезен, на моем столе, возле моей чернильницы.

— Что же, он красив?

— Смотря по вкусу; моему вкусу он вполне удовлетворяет.

Однако на него посмотрели, немедленно положили в карман и снова на него посмотрели. Наконец, он наполнял собою и ускорял приготовления к путешествию, и вот они в дороге… Я не знаю, но с 1767 года я всегда чувствовала преобладающее влечение к этой девице; рассудок, который, как вы знаете, часто вводит в заблуждение инстинкт, заставил меня предпочесть другую, потому что большая молодость не дозволяла устроить дело тотчас, и вот именно в то время, когда казалось, что я потеряла ее навсегда, самое несчастное событие возвращает меня к предмету моей страсти. Что же это такое? Вы станете рассуждать по-своему, вы будете приписывать это случаю; совсем нет: я энтузиастка и не довольствуюсь этим: мне необходимо нечто более необъятное».

Мария Федоровна

Итак, Екатерина сумела «поставить на своем». Павел отправился в Берлин и посватался к Софии Доротее, которая после принятия православия стала великой княгиней Марией Федоровной. Из Берлина он пишет матери: «Я нашел невесту свою такову, какову только желать мысленно себе мог: не дурна собою, велика, стройна, незастенчива, отвечает умно и расторопно, и уже известен я, что есть ли она сделала действо в сердце моем, то не без чувства и она с своей стороны осталась. Сколь счастлив я, всемилостивейшая государыня, есть ли, вами будучи руководим, заслужу выбором своим еще более милость вашу».

Но прежде чем заключили этот брак, Павел написал своей невесте длинное письмо, перечисляя те правила, которым она должна будет следовать при Русском дворе.

Инструкция включала в себя четырнадцать пунктов. Два последних Павел считал особенно важными, а именно: «Тринадцатый. Никогда не вмешиваться ни в какое дело, непосредственно ее не касающееся, тем более в какие-либо интриги или пересуды. Четырнадцатый. Не принимать ни от кого, кроме лиц специально для того приставленных, а тем более от прислуги, никаких, хотя бы самых пустяшных, советов или указаний, не сказав о том хоть чего-либо мне».

Возможно, появление этого пункта связано с тем, что в бумагах покойной великой княгини Натальи Алексеевны нашли политические проекты графа Андрея Кирилловича Разумовского. Также обнаружились сношения великой княгини с французским посольством и нашлись указания на заем денег для великой княгини (воспоминания о том, как она сама когда-то страдала от скупости Елизаветы, не помешали Екатерине держать невестку и сына в ежовых рукавицах). Екатерина могла выставить Вильгельмину не только изменницей, но и предательницей.

Теперь Павел опасался, что слишком самостоятельная жена может подвести его и навлечь на них гнев матери, и старался обезопасить себя от повторения этого.

В третьем пункте Павел касался собственных отношений с супругой. Он начинался такими грустными словами: «Я не буду говорить ни о любви, ни о привязанности, ибо это вполне зависит от счастливой случайности», а далее требовал, чтобы принцесса своим поведением заслужила его дружбу и доверие, и честно сознавался: «Ей придется, прежде всего, вооружиться терпением и кротостью, чтобы сносить мою горячность и изменчивое расположение духа, а равно мою нетерпеливость. Я желал бы, чтобы она принимала снисходительно все то, что я могу выразить иногда даже быть может довольно сухо, хотя и с добрым намерением, относительно образа жизни, уменья одеваться и т. п.», и предостерегал принцессу от того, чтобы она выбирала среди придворных посредников, «потому что это не отвечает тому расстоянию, которое должно существовать между особою ея сана и моего и подданным».

И снова он просит не заводить дружбы при Дворе, не принимать прошений и жалоб от народа, не вести не относящихся к делу разговоров с прислугой. Он словно пытается заключать великую княгиню в хрустальный футляр, чтобы ее ничто не могло коснуться и чтобы она сама неосторожным словом или даже жестом не могла навредить себе или ему.

В 1781–1782 гг. Павел Петрович и Мария Федоровна совершили большое неофициальное путешествие по Европе (1 год и 2 месяца) под именем графа и графини Северных. Посетили Италию, Францию, Австрию, Бельгию и Швейцарию. Не менее значим и список стран, которые они «пропустили», и возглавляла его Пруссия. И у Павла, и у Марии Федоровны были хорошие отношения с прусским императором, ведь именно он их в свое время «сосватал», но в отношениях между двумя странами снова наступило охлаждение, и Берлин был исключен из планов вояжеров.

Организацией поездки и «логистикой» занимался генерал-адъютант Павла, вице-адмирал Сергей Иванович Плещеев. «Графа и графиню» сопровождала небольшая свита, которую возглавляли генерал Николай Иванович Салтыков и его супруга Наталья Владимировна. Еще с ними ехали подполковник Христофор Иванович Бенкендорф, также с женой — Юлианой Бенкендорф — подругой детства Марии Федоровны, вместе с ней прибывшей в Россию. И два друга Павла Петровича, знавших его с детства: камергер Александр Борисович Куракин и камер-юнкер Федор Федорович Вадковский.

* * *

Александр Борисович Куракин — сын Бориса-Леонтия Александровича Куракина и правнук петровского Бориса Куракина. Как и все мужчины в этой семье, готовил себя к дипломатической карьере. Племянник Никиты Ивановича Панина учился вместе с великим князем, затем в Киле и в Лейдене. В Лейдене Куракин увлекся науками, даже писал дяде: «…до этого времени я жил лишь для себя, забывая цель моего Создателя, забывая цели доброго гражданина, наконец, даже обязанности признательного сына; теперь же он собирался стать “просвещенным гражданином, полезным для своего отечества”». Как и дядю, Куракина приняли в масонскую ложу, и позже, когда петербургские масоны пытались привлечь к участию в ордене и цесаревича, попытки эти делались через князя А.Б. Куракина.

А.Б. Куракин

Александр Борисович посетил Голландию, Англию, Париж, Лион и вернулся в Россию, где получил чин камер-юнкера. В Петербурге, князь снова сблизился с цесаревичем, входил в его кружок, участвовал в домашних спектаклях, поддерживал связь цесаревича с уволенным Паниным. Это он позже рассказал, как Павел, прогуливаясь вдоль Невы, увидел Петра I, тот сказал ему: «Павел! Бедный Павел! Я тот, кто принимает в тебе участие!», а потом, дойдя до Сенатской площади, прибавил, указывая на место будущего памятника: «Прощай, Павел, ты снова увидишь меня здесь». Эта история, переданная разными мемуаристами, быстро стала городской легендой, но, возможно, настоящий ее автор сам Павел, которого после смерти первой жены не оставляла меланхолия и мучили дурные предчувствия.

Вместе с Павлом Петровичем Куракин ездил в Берлин, для встречи Софии Доротеи Вюртембергской, будущей великой княгини Марии Федоровны. После свадьбы великого князя Александр Борисович повез известие об этом бракосочетании в Стокгольм, откуда присылал подробные письма дяде.

Куракин включен в состав свиты по особому, прямо высказанному цесаревичем желанию. Император Иосиф II пишет в одном из своих писем о князе: «Кн. Куракин, сопутствующий Их Высочествам по чувству личной преданности, состоит при них уже в течение многих лет. Будучи племянником графа Панина, он уже этим имеет право на признательность великого князя и пользуется доверием и отменным вниманием Их Высочеств. Это человек любезный и с обращением высшего общества».

Федор Федорович Вадковский — 25-летний сын подполковника Семеновского полка Федора Ивановича Вадковского, одного из тех, кто помог когда-то Екатерине занять престол. Вадковский-младший, также, как и его отец, служил в Семеновском полку, в 1778 г. пожалован в камер-юнкеры. Император Иосиф, видевший Вадковского во время путешествия, отозвался о нем так: «Симпатичный молодой человек». И он не одинок, многие, знавшие Вадковского, говорили прежде всего о том, что он приятен в общении, например, князь И.М. Долгоруков: «Я с ним был в приятельских отношениях, когда ездил ко Двору играть с ним на театре великого князя. Он меня любил, и я льнул к нему преимущественно пред всеми прочими шаркателями царских чертогов… Вадковский остался и потом хорошим моим приятелем; мы часто видались, и в сообщениях наших не было ни коварства, ни принуждения. Редкое преимущество в связи с придворным!». О Вадковском вспоминали как о человеке просвещенном и гуманном, притом сибарите, тяготившемся дворцовыми интригами и гвардейской службой.

В свите две фрейлины Марии Федоровны — Наталья Семеновна Борщова и Екатерина Ивановна Нелидова (позже, когда истощенной родами императрице врачи запретят беременеть, Екатерина Нелидова станет фавориткой Павла), а еще писатель Франц Герман Лафермьер, бывший учитель французского языка, а теперь библиотекарь Павла Петровича, активный член «театрального кружка» великого князя. Поэт Андрей Львович фон Николаи, некогда преподававший великому князю логику, а теперь ставший секретарем Марии Федоровны, еще один приближенный Марии Федоровны, ставший чтецом и библиотекарем Павла Петровича, — Федор Иванович фон Клингер, лейб-медик Карл Федорович Крузе, духовник великого князя и княгини — Андрей Афанасьевич Самборский.

Достопримечательности Европы путешественникам показывал князь Николай Борисович Юсупов, в молодости также ездивший в подобный гранд-тур и проживший за границей более десяти лет, помогая Екатерине II, а потом и Павлу покупать произведения искусства, модную мебель и безделушки, которыми те украшали свои дворцы.

Екатерина писала великому князю и его жене: «Что же касается до меня, то я слежу за Вами, шаг за шагом: маршрут на моем столе; каждый день я подчеркиваю ночлеги и обеды, и говорю: они здесь. Хотя в душе я и была бы рада, если бы Вы возвратились, но не могу, однако, не одобрить Вашей настойчивости продолжать путешествие, так как оно раз уже решено. Мои молитвы сопровождают Вас. Дай Бог, чтобы Вы перенесли усталость от дурных дорог и осень без ущерба здоровью».

Но намекала, что с нетерпением ждет их возвращения: «Но если сердце Ваше и мысли обращены в эту сторону, как Вы мне говорите, дражайший сын, и как я в этом не сомневаюсь, то нет разве возможности сократить это путешествие и возвратиться возможно скоро откуда, притом, Вам будет угодно. И какое Вы время года выбрали для путешествия (была ранняя осень. — Е. П.). Об этом я никогда не думаю без ужаса. Прощайте!»

В Италии с молодыми графом и графиней Северными (Павлу тогда 27 лет, его жене — 22) произошел забавный случай, который потом обсуждался во всех гостиных Европы. По легенде, отправляясь в Неаполь, они оказались в одной каюте с лордом Гамильтоном.

Небезызвестный блюститель нравственности и образец британской чопорности, который в свое время купил свою будущую вторую супругу девицу Эмму Лайнон у своего сына, а потом делил ее с лордом Нельсоном, заметив, что Павел держит за руку Марию Федоровну и целует ее в щечку, счел его поведение неприличным и сделал молодому человеку замечание. На что Павел без всякого смущения ответил, что если почтенный лорд считает, что любить свою жену — дурно, то тут они полностью расходятся во мнениях.

Замечание это, на самом деле, является ответом человека будущего XIX в. — человеку XVIII в., человека эпохи Романтизма — человеку эпохи Просвещения, когда приличным считалось быть сдержанным и скрывать свои чувства, даже такие естественные, как любовь к законной супруге. Независимо от того, несколько правдива эта история, Павел, несомненно, романтик и оставался им до последних своих дней.

Кроме всего прочего, это была действительно образовательная поездка, содержание которой не исчерпывалось дипломатическими приемами и праздниками. В Польше великий князь посетил соляные копи, позже Екатерина просила Марию Федоровну прислать ей из Вены план дворца и садов в Шенбрунне. Павел, первым делом прибыв в Триест, отправился на шлюпке осматривать тамошний порт, путешественники побывали на карнавале в Венеции (возможно, именно с этой целью отправились в путь осенью), удостоились аудиенции Папы в Ватикане, знакомились с ирригационными работами по осушению Понтийских болот в Лацио, близь Рима, а об их осмотре Неаполя и окрестностей Екатерина писала: «Мне кажется, что вижу, как Вы бегаете с утра до ночи и возвращается домой усталые и измученные, как говорят, без рук и без ног. Не думаю, чтоб при возвращении, мы нашли Вас пополневшими от утомляющего образа жизни, который Вы ведете».

А что граф и графиня Северные делали в Париже? Они останавливаются в русском посольстве и 22 мая 1782 г. отправляются в Версаль на королевский прием. После Версаля посещают Парламент и Академию, затем осматривают церкви и памятники Парижа, затем приходит черед больниц, тюрем и приютов для престарелых. Затем пригороды — Люксембург, Со, Марли, Багатель, Севр, где высокородные путешественники осматривают не только дворцы и достопримечательности, но и фабрики, заводы, мануфактуры. А еще во время путешествия Мария Федоровна повидала своих родных, а Павел совершил невероятно смелый и даже немного эксцентричный поступок — завел себе нового друга, которого для него не выбирала всемогущая и всевидящая мать.

10 июня 1782 г. Павла и Марию Федоровну принимает в своем имении Шантильи принц Конде. Позже Павел будет часто вспоминать и старинный замок, и обелиск Коннетабль, посвященный одному из славных предков принца, и изящный Павильон Венеры на острове Любви, украшенные вазами балюстрады над спокойными водами озера, зеленый лабиринт. Все эти украшения и затеи он не без успеха попробует воспроизвести в Гатчине. В 1785 г. принц Конде посылает в Гатчину картину своего придворного живописца Лепана «Охота в Шантильи», напоминающую Павлу о днях, когда тот гостил в резиденции принца. Павел отвечает искренним и любезным письмом:

«Monseieur,

Все, что идет от Вашего Высочества, имеет в моих глазах особую цену, что является естественным последствием чувств, которые я к вам питаю и которые вы мне внушили. Поэтому я с большим удовольствием и большой благодарностью получил письмо, которое князь Барятинский мне передал вместе с картиною Шантильи. Она живо возобновляет в моей памяти вашу приязнь и все удовольствие пребывания нашего у вас, воспоминание о котором никогда не сможет изгладиться в моем сердце. Вашему Высочеству угодно будет принять здесь вновь уверения в моих чувствах и в моей искренней привязанности к вам и поверить, что я навсегда, Monseieur, Вашего Высочества нижайший и покорнейший слуга

Павел».

* * *

Людовик-Жозеф де Бурбон, восьмой принц Конде, сын Людовика IV Анри де Бурбон-Конде и принцессы Каролины Гессен-Рейнфельс-Ротенбургской, на 18 лет старше Павла. Потомок «эталонного» французского воина эпохи Ренессанса, коннетабля[40] Анн де Монморанси. Он успел поучаствовать в Семилетней войне, в 26-летнем возрасте разбил при Фридберге наследного принца Карла-Вильгельма-Фердинанда Брауншвейгского. За несогласие с одобренной королем реформой парламента в 1771 г. Конде изгнан на короткое время, но позже прощен и возвратился ко Двору, часто принимал в Шантильи французских королей, а позже — великокняжескую чету из России.

Людовик-Жозеф де Бурбон

Это время непростое для высоких гостей: пока они познавали Европу и набирались впечатлений, которые позже отразятся в постройках Елагина дворца, Павловска и Гатчины. Один из лучших друзей снова подвел великого князя. Молодой флигель-адъютант Павел Бибиков, сын Александра Ильича Бибикова, писал из Петербурга к князю Александру Борисовичу и сетовал на скверное положение дел в России и на распущенность Двора. Но Бибиков еще и говорил о своей неизменной преданности цесаревичу, о готовности доказать эту преданность на деле. Отвечая ему, князь Куракин заметил, что образ мыслей Бибикова достоин сочувствия всех честных людей. Письма перлюстрировали (и будут перлюстрировать еще очень долго). История эта дошла до ушей Екатерины и сильно разгневала ее. 25 апреля 1782 г. Екатерина пишет великому князю и княгине, которые все еще находятся в Италии: «На сих днях приказала я арестовать флигель-адъютанта моего Павла Бибикова, по причине предерзостных его поступков, кои суть пример необузданности, развращающей все обязательства; из слога письма его, писанного к кн. Куракину, можете усмотреть сие пространно. Он сам уже признался вралем неблагодарным и совершенным невеждою военных регул и дисциплины, которая, однако, есть душа службы. Я уверена, что Вы, увидя вышереченное письмо, наполненное столь черными выражениями, будете иметь к таковой корреспонденции должное презрение». Характерно, что этот абзац написан по-русски, тогда как остальное письмо — по-французски. Возможно, императрица хотела, прежде всего, донести новость до Павла, который владел русским языком несравненно лучше, чем его супруга.

В начале июня приходит новое письмо от Екатерины, и в нем новое признание: «О деле Бибикова я должна сказать Вам, что этот человек, осыпанный мной благодеяниями, как и все его семейство, — человек неблагодарный, исполненный самой горькой едкости против Вашей матери. Этот разрушительный порок всех обществ не принадлежит к числу занятий, заслуживающих поощрения. Но что такой человек находит льстецов, это много доказывает. <…> Что касается Бибикова, то он, изобличенный в неблагодарности и лжи, решился на единственный оставшийся ему исход: он раскаялся, просил прощения и показал душу и разум дитяти, которое заслужило наказание розгами. Все это дело могло бы послужить уроком нравственности для молодежи. <…> Мои принципы за волосы вытащили этого молодого человека из пропасти, куда он было бросился, потому что тон мой менее трагичен, чем тон моих предшественников. Говорю Вам это, потому что моя нежность к Вам желает, чтобы Вы извлекли из этого пользу для настоящего и будущего. Что касается до длинного письма, написанного князем Куракиным, то я велю, если он того пожелает, положить оное в архив рядом с его ответом Бибикову, чтобы оно служило доказательством, как он отрекается от чувств неблагодарности своего корреспондента и опровергает то, что тот легкомысленно осмелился сказать в своем письме: что он с детства не имеет тайной мысли от него. Прощайте! обнимаю Вас обоих».

Можно представить, как напугали Павла Петровича и Марию Федоровну эти письма. Чтобы задобрить Екатерину, они даже написали ей, что заскучали в Париже и мечтают поскорее вернуться домой, о чем она много раз просила с самого начала их путешествия.

Императрице помнила, что вступая на престол, она всего лишь вдова Петра III и мать наследника, но она очень надеялась, что об этом все забыли, и в первую очередь — Павел. Наследник же, хоть и не всегда ладил с матерью, все же не был готов к открытому конфликту с ней.

Как раз в это время, в начале июня, великокняжеская чета и получила приглашение в Шантильи, где провела всего три дня. Но впечатления от приема, оказанного принцем Конде, глубоко запали в память Павла.

«Шантильи — это наикрасивейшее место в мире… чарующее и великолепное. Воды, леса восхитительны; наяды фонтанов, опирающиеся на свои урны, имеют внешность придворных дам, и песчаные аллеи леса в тысячу раз прелестнее аллей партера», — писала в мемуарах баронесса Оберкирх, подруга детства Марии Федоровны, которая сопровождала ее в путешествии по Франции.

О приеме, который принц Конде устроил для Павла и его жены, рассказывает сотрудник Гатчинского дворца-музея Валентина Владимировна Федорова: «Принц Конде и принцесса Монако встречали Павла Петровича и Марию Федоровну перед замком. Их провели через зеленые коридоры из стриженых кустарников, освещенные огнями и украшенные свежими цветами с эмблемами графа и графини Северных “в сетях любви”. После отдыха гости побывали в театре принца, где им были представлены фрагменты из оперы Глюка “Ифигения”, небольшие пьеса и комедия. Здание театра, расположенное в парке, было знаменито тем, что за его сценой открывался необычайно красивый парковый пейзаж с водопадом — “живой водой, которая спускалась вниз 8-ю ярусами с магическим эффектом”.

В этот день обед состоялся поздно — в Павильоне Венеры на острове Любви. Регулярный садик острова Любви был спланирован еще в XVII в. На нем были устроены зеленые залы-боскеты, украшенные мраморной скульптурой и фонтаном. На оконечности острова возвышался Храм Любви, построенный Луи-Жозефом Конде по проекту придворного скульптора Бабеля с каскадом перед ним. После роскошного обеда дамы и кавалеры перешли на расположенный рядом Остров игр. Это был своеобразный “Вокс-холл” под открытым небом — целый комплекс увеселительных сооружений, аттракционов, игр, популярных в то время. Анфилада боскетных залов обеспечивала возможность сменить танцы на веселые игры или охладиться в маленьких зеленых кабинетах.

Обед в очаровательном павильоне под звуки музыки, фонтанов, каскада, волшебные острова, красочно иллюминированные, надолго запомнились гостям из России. Не случайно через 10 лет у Павла Петровича в Гатчинском парке на Белом озере появился аналогичный остров Любви, как “воспоминание” о Шантильи. В первый день праздник продолжался до 3 часов утра. Поздно вечером состоялся грандиозный фейерверк.

На следующий день гостеприимный хозяин показывал свой замок: великолепные апартаменты, кабинеты истории и природы, уникальную библиотеку, предмет гордости — оружейную, зал для игр и др. После обеда «в интимной компании» вновь была организована прогулка по парку в каретах.

В Шантильи обязательным местом для развлечений был чудесный домик Сильвии на берегу тихого пруда. В этот раз в домике лесной нимфы графа и графиню Северных угощали холодными закусками и рассказами о романтических любовных историях парка Сильвии. Позже Павел Петрович и Мария Федоровна, устраивая свои резиденции, вспомнят “французскую” Сильвию: в Гатчине и Павловске появятся парки с таким же названием.

Следующая остановка была назначена в другом легендарном павильоне парка Шантильи — Молочне, где гостям подавали мороженое и свежие фрукты. Затем были осмотрены Зверинец принца Конде, который был “более многочислен, чем у короля и лучше содержался”, превосходные оранжереи и знаменитые каскады. Несомненно, что гатчинские хозяйственные комплексы Молочной фермы, Птичника, оранжерей, Зверинца были созданы Павлом Петровичем тоже под впечатлением французских образцов.

Второй день завершился ужином в Амо (Le Hameau) — “Деревушке под вязом” с маленькими “сельскими домиками”. Эта пасторальная деревушка в Шантильи появилась ранее знаменитой “Деревушки” Марии Антуанетты в Трианоне и стала для нее образцом. В одном из домиков Амо, который назывался Салоном, Павла Петровича с супругой угощали “крестьянской едой”, состоящей из 6 супов, 12 закусок, 12 сортов рыбы, 3 жарких, 6 птичьих блюд, антрекотов и столом, переполненным восточными деликатесами. Обед сопровождался пением и танцами “молодых пастушков и невинных пастушек”.

Вечером прогулка была продолжена на пирогах по Гранд-каналу при свете факелов. По замыслу Ленотра, душой парка Шантильи была вода, а главной водной артерией — Гранд-канал длиной 1,8 км. Он пересекает парк с востока на запад».

Как свидетельствуют планы Гатчины XVIII в., во времена Павла I на придворцовой территории парка планировалось построить такой же канал, но замысел не воплотили полностью. Существующий до сих пор канал, называемый Карпин пруд, является лишь частью задуманного Гранд-канала.

По воспоминаниям баронессы Оберкирх, после путешествия по Гранд-каналу «компания направилась в павильон, упрятанный в лесной чаще, и который не было видно», и там все без сил «упали на шелковые диваны под звуки серенад музыкантов Принца». Музыканты находились в тайной комнате под самым потолком. Однако, несмотря на усталость, многие участники праздника «в наступившую ночь совсем не спали», т. к. «охота, которая началась на закате, была продолжена на рассвете».

Охота на оленя стала кульминацией великолепного трехдневного приема: «Ритуал охоты, хореографически отработанный как балет, был разыгран в глубоком лесу Шантильи. Когда олень был наконец убит, Принц представил его 4 зуба графине Северной, которая позднее их вмонтировала в свое украшение, окруженное алмазами».

На память об «удовольствии от этой охоты» принц Конде сделал подарок и Павлу Петровичу. Он заказал художнику Лепану (1738–1785) запечатлеть на полотне заключительный эпизод охоты, «когда испуганный олень кидается в воду, собаки вплавь его преследуют, пикеты спешат за ним на лодках, а принцы, кавалеры, дамы, верхами или в каретах, и множество простонародья, покрывающего берега канала, любуются картиною». Через три года картина была закончена и доставлена Павлу Петровичу в Россию… Другой замечательный подарок принца Конде значительно повлиял на облик «павловской» Гатчины. Павел Петрович выразил желание иметь у себя в России чертежи всего, что он видел в Шантильи. Через два года принц Конде исполнил заказ высокого гостя и прислал ему «Сборник» с планами и чертежами по Шантильи, позже названный «Альбомом графа Северного».

О чем говорили Павел с принцем Конде доподлинно, разумеется, неизвестно. Но самые наблюдательные из присутствующих заметили, что гость и хозяин прониклись друг к другу симпатией. Баронесса Оберкирх писала, что принц Конде «возымел к князю истинную дружбу», т. к. «благородные характеры быстро понимают друг друга». «Мы будем очень удалены один от другого, — сказал на прощание Монсеньер принц Конде, — но если Ваше Императорское Высочество позволит и если король не воспротивится, то когда-нибудь я смог бы приехать и посетить Вас в Санкт-Петербурге, что мне очень хочется сделать».

А один из французских придворных в эти дни записал в дневнике: «Граф дю Нор, будучи в Шантильи, в восхищении от местности, говорил, что он охотно променял бы свои владения на это. “Вы слишком много потеряли бы от этого, — возразил принц, особенно же ваших подданных”. — “Напротив, я выиграл бы, я был бы Бурбоном, да еще лучше — Конде”».

Может быть, это только галантный анекдот, а может, Павел ненароком проговорился о том, как тяготит его положение, в котором он оказался, и как хотел бы он освободиться от него, пусть даже перестав быть самим собой. Павлу не привыкать к пышным торжествам, роскошь Французского двора, пожалуй, могла бы его удивить, но вряд ли она тронула его сердце. Видимо, дело в чем-то другом, принц Конде нашел нужный тон, нужные слова, и великой князь почувствовал, что может ему доверять.

На прощание внук Конде, герцог Энгиенский, «красивое десятилетнее дитя», преподнес Марии Федоровне огромный букет «наиредчайших и наироматнейших цветов», но эти три дня позади, а позже осталась и Франция.

Проехав по Рейну, побывав в Голландии и проведя некоторое время на знаменитом курорте, и еще несколько дней в имении родителей Марии Федоровны Этюпе, великий князь с женой и свитой направляются в Россию, заехав по пути в Швейцарию и Чехию.

Павла Петровича и Марию Федоровну ожидало невеселое возвращение. Бибикова сослали в Астрахань; Куракина удалили от Двора, он провел несколько лет, украшая свое имение, названное им Надеждино.

Взойдя на престол, Павел призвал его к себе и осыпал милостями. Куракин присутствовал на последнем ужине императора, и позже узнал, что тот завещал ему звезду ордена Черного Орла, которую носил прежде Фридрих II, сам передавший ее русскому цесаревичу, и шпагу, принадлежавшую графу Д’Артуа. Куракин входил в Государственный совет, исполнял дипломатические поручения, был вместе с Александром в Тильзите, и его подпись стоит под Тильзитским договором. Во время переговоров Наполеон и Талейран высказали желание, чтобы послом в Париж назначили князя Куракина, только в 1808 г. его отправили во Францию, свой пост он покинул после объявления войны. По возвращении в Петербург Александр Борисович уже тяжело болел, ушел в отставку, но сохранил дружеские отношения с Марией Федоровной. Умер Куракин в 1818 г. в Веймаре, где остановился ожидать вдовствующую императрицу, возвращаясь из заграничной поездки, которую он предпринял для лечения. После смерти Александра Борисовича Мария Федоровна поставила памятник на его могиле в церкви Павловска с надписью «Другу супруга моего».

Карьера Вадковского не делала таких резких зигзагов. Павел сделал его камергером и полковником. По воспоминаниям современников, Вадковский вступил в должность со словами: «Я должен был принять то, что мне предложили; я его (Павла. — Е. П.) давно знаю, он шутить не любит, хотя уже 20 лет, как я военную службу оставил». Служба его тяготила, здоровье расстроено, и в 1798 г. он вышел в отставку, а спустя восемь лет умер, но мы снова забежали вперед.

История эта окончательно испортила и без того непростые отношения между матерью и сыном. Отныне Павел и Мария Федоровна стали для Екатерины «месье и мадам Второй сорт».

Им было предписано удалиться в свои имения, оставив бабушке любимых внуков, и появляться при Дворе только по особым приглашениям. Марии Федоровне приходилось просить разрешения на свидание со своими детьми и ездить к ним из Гатчины в Петербург и обратно, а дорога занимала не меньше четырех часов: «В час я, вероятно, буду в карете и надеюсь попасть в Гатчину к пяти. Я велю подать мне в карету холодное мясо, чтобы не тратить времени на обед, признаюсь, я так устала к вечеру, что чуть было не уснула на балу. Знаете ли Вы, дорогой друг, что у меня с собой ничего нет? Александра уступила мне свою постель, генеральша — ночной чепец и где-то раздобыли кофту…», — писала Мария Федоровна.

Кажется, великий князь и княгиня искали утешения в отделке своей резиденции. И если Павловск напоминал Этюп, только воспроизведенный в больших масштабах, то Гатчине предстояло стать маленьким Шантильи.

Жена старшего сына Павла — Елизавета Алексеевна, в девичестве принцесса Баден-Баденская, в письмах к матери рассказывает свои впечатления о Гатчине: «Вы бывали здесь, дорогая матушка, но, полагаю, с тех пор, как эти места принадлежат Императору, вы их не узнаете, говорят, что здесь произошли огромные изменения, появились уголки, подражающие Шантильи, в том числе остров Любви — очень красивый; Сильвия, Коннетабль с чудным обелиском».

А барон Балтазар Кампенгаузен увидит в 1797 г. в Гатчинском дворце «несколько волшебных видов Шантильи, которые возобновляют в высоком владельце этих изображений воспоминание об испытанных там наслаждениях, — изображения празднеств, которые имели настолько же усладить его пребывание там, насколько его присутствие исполнило счастья обывателей Шантильи».

О настроении Павла и о его состоянии красноречиво свидетельствует письмо графа Ростопчина: «Великий князь-отец в этом году останется в Гатчине до Рождества и продлит свое пребывание в деревне на месяц. Он продолжает свои постоянные занятия и очень доволен, когда день подходит к концу, так как время гнетет его. Нужно признать, что положение его очень неприятно во всех отношениях. Надо бы иметь терпение, а вот этого-то ему и не хватает».

Письмо это замечательно тем, что написано 5 ноября 1796 г., а 6 ноября Екатерина умерла и Павел стал императором.

После того как в 1789 г. принц Конде, бывший Великим приором Мальтийского ордена, вынужден бежать из революционной Франции, он собрал и снарядил за свой счет отряд из эмигрантов, или «армию Конде», как ее стали называть, и сражался вместе с австрийскими войсками против армии Наполеона. В 1797 г. принц Конде с отрядом находился на Дунае, но после заключения мирного договора между Австрией и Францией «остался не удел», и тогда Павел решил пригласить принца и его мальтийских рыцарей в Россию.

Мальтийский рыцарский орден, называемый также орденом Иоаннитов, или Госпитальеров, основан в Средние века на Святой земле для лечения и защиты паломников, из Европы отправляющихся в Иерусалим. Рыцари этого ордена принимали активное участие в крестовых походах. Позднее их штаб-квартира располагалась на Кипре, затем на Родосе и, наконец, на Мальте. Рыцари владели военным флотом, огромными богатствами и были фактически самостоятельной державой. Их строгая монашеская дисциплина и верность христианским идеалам не могли не импонировать Павлу. Кроме того, возможно, он видел в Мальтийском ордене политическую силу, которой можно воспользоваться для «защиты алтарей и престолов», а именно такую задачу ставил себе Павел.

По приказу Павла I за отрядом Конде послали князя Горчакова, который привел его на Волынь. На Волыни, а также в Подолии был размещен семитысячный корпус, состоящий из пяти полков эмигрантов на русской службе, который и возглавил принц Конде. Вскоре принц отправился в российскую столицу. На границе его встречал граф Шувалов «с шубами и подарком от государя». В Петербурге Конде поселили в Таврическом дворце. Русский император также пожаловал принцу орден Св. Андрея Первозванного и Большой мальтийский крест.

В 1797 г. учреждено Великое приоратство Мальтийского ордена в России, и Павел стал его гроссмейстером. Для капитула ордена отвели Воронцовский дворец, рядом с которым возвели католическую капеллу. В этот же период началось строительство Приоратского дворца (арх. Н.А. Львов), который закончили и пожаловали ордену в 1799 г.

Легенда гласит, что генерал-прокурор П.Х. Обольянинов, руководивший постройкой, забраковал место, на котором Львов задумал строить дворец. «Тогда укажите сами», — сказал Львов, Обольянинов указал на болото возле Черного озера. «Хорошо, — невозмутимо ответил Львов, — я построю дворец и там, но это будет стоить государю намного дороже». Для того чтобы осушить болото, он прокопал рвы и поставил здание на искусственном холме, образовавшемся из вынутой земли.

Для приората Николай Александрович придумал «нечто особенное»: он воспользовался уникальной технологией le Pise (из умятой земли), или по-русски землебита. Плиний сообщает, что технологию землебита уже в древности использовали в Африке и Испании, позже — во Франции и Германии XVIII в. Сначала строится форма из кирпичей и досок, в форму засыпают землю и плотно утрамбовывают с помощью колотушек и специальных тисков, постепенно сдавливающих доски. Из полученных прочных земляных блоков и строится здание. Оно не боится пожаров и очень долговечно. Львову удалось подобрать состав земляной смеси из гравия, песка, пыли и глины, который по прочности был равен железобетону. Фундамент дворца сложен из известкового камня, слой глины, смешанной с соломой, защищает его от грунтовых вод.

Гатчинский Приорат построили за три летних месяца 1798 г. и стоит до сих пор. Он пережил бомбардировки Великой Отечественной войны и практически не пострадал. Для строительства Приората Львов создал специальное Училище землебитного строения. Он надеялся на широкое распространение этой строительной техники во всей России. Однако этого не случилось, да и принц Конде никогда не видел своей летней резиденции. Вскоре, как это ни грустно, двух друзей «развела» политика. Осенью 1800 г. произошел разрыв с Англией, которая захватила у французов Мальту и нарушила договоренность с Россией. Вследствие этого принц Конде посчитал необходимым обратиться к английскому правительству с просьбой принять его корпус. Тогда Павел начал думать о сближении с наполеоновский Францией и издал приказ о расформировании корпуса Конде. После чего принц вновь присоединился к австрийским войскам, но ненадолго. В феврале 1801 г. Австрия и Франция заключили Люневильский мир, который окончательно «принудил» Конде распустить свое войско. В этом же году принц с сыном отправились в Англию.

Их ждали новые тяжелые испытания: уже после смерти Павла, в 1804 г., Наполеон взял в плен и казнил внука Конде герцога Энгиенского — того самого, который поднес когда-то прекрасный букет цветов Марии Федоровне, при прощании в Шантильи, а затем вместе с отцом приезжал в Петербург. Только в 1814 г. Конде и его сын возвратились во Францию в свите короля Людовика XVIII. Их замок снесли до основания, павильоны в парке сгорели. Четыре года спустя, в 1818 г., Людовик-Жозеф де Бурбон, восьмой принц Конде, скончался.

Но дворец в Гатчине так и остался вечным памятником этой странной дружбы.

Еще одно стихотворение, на этот раз не Пушкина, а одного из друзей его бурной юности — Кондратия Федоровича Рылеева:

Давайте вернемся ненадолго в начало 1790-х гг., когда в Петербурге появилась невеста, а затем жена цесаревича Александра, получившая в России имя Елизаветы Алексеевны.

Екатерина задумала свадьбу своего любимого внука Александра, когда он был еще 16-летним подростком, невеста, как водится, еще моложе — оба прекрасны, и придворные находили большое сходство в их чертах.

Гавриил Романович Державин написал такую оду на встречу принцессы:

Уж в легких сизых облаках

Прекрасна дева с неба сходит:

Смеющийся в очах сапфир,

Стыдливые в ланитах розы,

Багряную в устах зарю,

В власах я злато зрю…

Кто сей, к которому идет

Толь весело любезна дева,

Как к брату своему сестра,

Как к жениху в чертог невеста?

Зрю сходство в их очах, чертах,

Как будто в близнецах.

Кто ты, божественна чета?

Как огнь, со пламенем сближаясь,

Един составить хочешь луч!

Не ты ли света бог прекрасный

Пришел с небес на землю вновь

Торжествовать любовь?

Увидев 14-летнюю принцессу Луизу Марию Августу Баденскую рядом со своим внуком, которого в семье назвали не иначе как «наш ангел», бабушка Екатерина воскликнула: «Да это же Амур женится на Психее»!

А Гавриил Романович Державин сразу же откликнулся на ее слова новым стихотворением:

Амуру вздумалось Психею,

Резвяся, поимать,

Опутаться цветами с нею

И узел завязать.

Прекрасна пленница краснеет

И рвется от него,

А он как будто бы робеет

От случая сего.

Она зовет своих подружек,

Чтоб узел развязать,

И он своих крылатых служек,

Чтоб помочь им подать.

Приятность, младость к ним стремятся,

И им служить хотят;

Но узники не суетятся, —

Как вкопаны стоят.

Ни крылышком Амур не тронет,

Ни луком, ни стрелой;

Психея не бежит, не стонет:

Свились, как лист с травой.

Так будь, чета, век нераздельна,

Согласием дыша:

Та цепь тверда, где сопряжена

С любовию душа.

У этих стихов такая предыстория. Обручение произошло в мае 1793 г. в Царском Селе. Бабушка-Екатерина придумала для молодежи множество развлечений, в том числе старинную русскую игру в «Плетень», когда юноши и девушки образуют цепь, держась за руки или за ленты, и запутывают друг друга под песню:

Заплетися плетень, заплетися, заплетися!

Завяжися узел, завяжися, завяжися!

Державин пишет в комментариях к стихотворению, что оно написано «на хоровод, называемый “Заплетися плетень”, когда жених и невеста запутались в нем так лентою, что должно было разрезывать оную».

При Дворе тогда господствовали самые поэтические и романтические настроения. Все были уверены, что пара прекрасно подходит друг к другу, — ведь ее выбирала сама Екатерина, что они не могут не полюбить друг друга — страстно и безоглядно. И дети послушно влюбились.

Варвара Головина, ставшая фрейлиной Елизаветы и подругой великокняжеской четы, рассказывает, как весело они жили в Царском Селе. Бабушка-Екатерина не заставляла детей участвовать во всех светских мероприятиях, предоставляла им свободу, и они резвились в свое удовольствие.

Головина вспоминает: «Утром мы всегда гуляли втроем: и муж, и жена одинаково желали меня видеть. Если супруги слегка ссорились между собой, — меня звали быть судьей. Помню, что после одной из их размолвок они приказали мне прийти на следующее утро в семь часов в нижний этаж дворца, в комнаты моего дяди, выходившие в парк. Я отправилась туда в назначенное время. Оба они вышли на террасу. Великий князь влез через окно, велел передать стул, вылез, заставил меня выскочить в окно, — словом, проделал все, чтобы придать обычному делу вид приключения. Они схватили меня за руку, отвели в бывший Эрмитаж[41] в глубину сада, там усадили на стол, и заседание было открыто. Оба говорили одновременно. Приговор состоялся в пользу великой княгини, которая была совершенно права. Великому князю надо было признаться в своей неправоте, что он и сделал. Покончив с серьезным делом, мы очень весело отправились гулять».

Великий князь Александр и Елизавета Алексеевна

К свадьбе Александра и Елизаветы в Царском Селе закончен Александровский дворец. Обрученные охотились на Дудергофских горах, собирали землянику, забирались на вершину Лысой горы, катались на крестьянской телеге, навещали финских колонистов, живших рядом с Царским Селом.

Наверное, Александру и Елизавете казалось, что такая веселая беззаботная жизнь продлится вечно. Если это так, то они забыли, что они живут при Дворе, полном «подводных течений и хищников», которые тем безжалостней, чем беспечней и наивней жертва. И Двор не замедлил напомнить им о себе.

Головина рассказывает: «Удовольствиям не было конца. Императрица старалась сделать Царское Село как можно более приятным. Придумали бегать взапуски на лугу перед дворцом. Составилось два лагеря: Александра и Константина, различавшиеся с помощью розового и голубого флагов с серебряными, вышитыми на них инициалами. Как и полагалось, я принадлежала к лагерю Александра. Императрица и лица, не игравшие, сидели на скамейке против аллеи, окаймлявшей луг. Прежде чем пуститься бежать, великая княгиня Елизавета вешала свою шляпу на флаг. Она едва касалась земли, до того была легка; воздух играл ее волосами. Она опережала всех дам. Ею любовались и не могли достаточно наглядеться на нее.

Эти игры нравились всем, и в них охотно принимали участие… Князь Платон Зубов принимал участие в играх. Грация и прелесть великой княгини Елизаветы производили на него сильное впечатление. Как-то вечером, во время игры, к нам подошел великий князь Александр, взял меня и великую княгиню за руки и сказал:

— Зубов влюблен в мою жену.

Эти слова, произнесенные в ее присутствии, очень огорчили меня. Я сказала, что для такой мысли не может быть никаких оснований, и прибавила, что, если Зубов способен на подобное сумасшествие, следовало бы его презирать и не обращать на то ни малейшего внимания. Но было слишком поздно: эти злосчастные слова уже задели сердце великой княгини. Она была сконфужена, а я чувствовала себя несчастной и пребывала в беспокойстве: ничто не может быть более бесполезно и опасно, чем дать заметить молодой женщине чувство, которое должно непременно ее оскорбить. Чистота и благородство души не позволят ей его заметить, но удивление сменится неловкостью, которую можно истолковать в неблагоприятном для нее смысле».

Об этом происшествии доложили Павлу. Он пришел в бешенство. Екатерина также узнала о «шалостях» своего фаворита и выставила его из Царского Села. Но на отношения Александра и Елизаветы легла тень. Александр, много лет находившийся «между двух огней», между Екатериной и Павлом, поневоле стал недоверчивым и всегда подозревал худшее. Лето их любви с Елизаветой кончилось. Наступила осень — преждевременная и с каждым днем все более холодная и ненастная.

А тем временем в ближнем окружении России начинается смута. В Польше еще сохраняются традиции средневекового парламента, само ее название Речь Посполитая означало в переводе на русский Польская республика, вся полнота власти принадлежала сейму, т. е. польской шляхте. Выборный король исполнял в основном административные функции, таков идеал. В реальности же в начале XVIII в. большинство сеймов заканчивались безрезультатно: любой закон должен приниматься единогласно, а шляхта никак не могла прийти к согласию. Право это назвалось правом Liberum veto — свободного запрета, и было введено для того, чтобы любой депутат сейма мог остановить попытки короля присвоить себе единоличную власть, для этого ему достаточно заявить на сейме «nie pozwalam» — «не разрешаю». Кроме того, шляхта имела полное право восставать на короля с оружием, оставаясь при этом в рамках закона. Понятно, что такие условия создавали большой простор для интриг и подкупа. Только ставленник (и один из первых любовников) Екатерины — Станислав Август Понятовский, последний король польский и великий князь литовский, смог добиться от шляхты принятия решений, причем таких, которые были бы выгодны ему. Понятовского поддерживала не только императрица, но и очень влиятельная семья Чарторыйских.

Проблема Речи Посполитой — это не только внутреннее неустройство и произвол шляхты и магнатов — она очень удобное яблоко раздора для великих держав XVIII в.: Франции, Англии, Австрии, Пруссии и Российской империи. Три из этих государств непосредственно граничили с Польшей, для остальных она периодически становилась «зоной интересов». В XVI в. будущий король Франции Генрих III из рода Валуа избран польским королем (1573–1574 гг.), позже польский король Станислав Лещинской стал тестем короля Франции Людовика XV.

В 1716 г., после Полтавской победы, Россия установила протекторат над Польшей, и отныне ни одно решение сейма не могло быть принято без ее одобрения. Разумеется, это не устраивало другие великие державы. Дипломатическим путем они добились своего участия в решении судьбы Польши.

В 1762 г., когда Екатерина заняла престол. Чарторыйские, поддерживавшие Станислава Августа, своего родственника, мечтали о реформах в Польше, в частности, отмене Liberum veto и о централизации власти, которая сделала государственные институты более дееспособными. В частности — переход от выборных королей к «нормальной» династии, не ради самого монарха, а для того чтобы избежать регулярных выборов и периодов безвластия («безкороления» — как называли это поляки), когда европейские государства начинали бороться за то, чтобы посадить на польский престол своего ставленника.

Кроме того, в католической Польше созревал религиозный конфликт — живущие на ее территории протестанты и православные искали помощи у России. Та навязала сейму уравнение инаковерующих в правах с католиками, что вызвало недовольство польской шляхты. Это недовольство активно поддержала Франция. В феврале 1768 г. в крепости Бар в Подолии заключен Союз шляхетских родов, ставивший своей целью внутреннюю и внешнюю самостоятельность Речи Посполитой и противостояние Станиславу Августу, названный Барской конфедерацией. Освобождения Польши от русских войск потребовала Турция, что привело к Русско-турецкой войне. Но тут Австрия, Англия и Франция потребовали у России вывести войска из бывших турецких владений в Молдавии и Валахии. Тогда Фридрих II предложил великим державам примириться, разделив Польшу. В таком случае Россия могла компенсировать потерю Молдавии и Валахии за счет польских земель. Договор заключили в Петербурге в 1771 г., с российской стороны его подписал Никита Иванович Панин. Этот раздел хоть и принес Польше территориальные потери (около 30 % земель и 35 % населения), но пока не грозил самому существованию ее государственности. В 1772 г. Барская конфедерация разгромлена русскими войсками под командованием Суворова в союзе с войсками Станислава Августа.

* * *

Адам Ежи Чарторыйский родился в 1770 г., который стал победоносным в войне России против турок, а Польша тогда переживала первый раздел. Первые воспоминания его детства связаны с имением Розанка на Буге, где его отец проводил летние учения гвардии Литовского полка. Мальчику запомнились палатки, разбитые на газоне двора, и офицеры гвардии, собиравшиеся в них к обеду, ряды солдат, одетых в одинаковую форму, пышные праздники в поместье деда, домашние спектакли, лани и олени в старом парке. Позже уроки верховой езды в имении Павонзки. «Когда я спрашиваю себя — какое время в моей жизни было самое счастливое, мне кажется, что это были минуты, проведенные мною в Повонзках. Это поместье представляло из себя нечто вроде оазиса, окруженного целым морем песков. Само же оно было все в зелени. Каждый из детей имел хижинку с садом, а посередине, на возвышении, над прудом, вода которого, стекая в маленькую речку, орошала все посадки, стоял дом матери, более обширный, окруженный лесом… Каждая из хижин повонзковской колонии имела свою особую эмблему. У сестры Марии эмблемой был зяблик с надписью: “веселость”. Мне дали ветку дуба с надписью: “твердость”. Над домом матери была изображена курица с цыплятами. Над хижиной сестры Терезы — корзина с белыми розами и надписью: “доброта”. У управляющего имением, г-на Войского, эмблемой был улей с пчелами и с надписью: “деятельность”. Все это было придумано и устроено моей матерью».

Мать же стала его первой учительницей. «Мать учила меня французскому языку, — вспоминает Адам. — Как-то раз задала она мне выучить наизусть прочитанный мною вместе с ней отрывок из Расина, в котором Митридат открывал своим детям свой замысел против римлян. О, эти стихи! Никогда я не мог забыть их!» Почему же? Потому что, если бы он не выучил урока, его бы лишили прогулки. Но в свободолюбивой Польше, такие стихи, разумеется, звучали по-особенному.

В 1788 г. 18-летний Адам принимает активное участие в предвыборной борьбе на выборах Великого сейма, и ему удалось провести в его члены четырех своих кандидатов из шести.

В 1789 г. вместе с матерью он отправляется в Англию, где пробудет несколько недель, изучая английскую конституцию. Затем он посетил Шотландию и промышленные города Англии. Целый год он провел вне родины. По возвращении в Польшу, в 1791 г., князь Адам вступил в военную службу. И в этот момент над Польшей вновь нависла угроза раздела.

А. Чарторыйский

11 мая 1792 г. Екатерина II ввела на территорию Беларуси и Украины 73-тысячное войско. 23 января 1793 г. Россия и Пруссия заключили в Петербурге тайную конвенцию о ликвидации конституции и о совместном подавлении вооруженного сопротивления со стороны Речи Посполитой, провозгласив акты о разделе. Пруссия получила часть Мазовии, Краковское воеводство, почти всю Великую Польшу, города Гданьск, Торунь, Россия — Правобережную Украину, части Полоцкого, Минского воеводств, Оршанского повета, часть Новогрудского, Брестского и Виленского воеводств с Борисовом, Минском, Слуцком, Несвижем, Туровом, Пинском.

Адам принял участие в кампании против России. Он сражался при Полонне и получил орден из рук короля.

Но уже на следующий год король польский и великий князь Великого Княжества Литовского Станислав Понятовский вынужден поддержать Генеральную конфедерацию и созвать Гродненский сейм 1793 г., который ратифицировал трактаты с Россией и Пруссией. Адам возвращается в Англию.

А еще через год в Польше вспыхнуло восстание Тадеуша Костюшко, до того участвовавшего в войне за независимость в Америке и бывшего адъютантом Вашингтона. 3 июня 1794 г. Пруссия оккупировала Краков с воеводством, 15–30 июня Австрия захватила Сандомирское воеводство и Хелмскую землю. Армии повстанцев и оккупантов соревновались друг с другом в жестокости. 4 октября Суворов штурмовал Варшаву и взял в плен Костюшко, что позволило России диктовать собственные условия раздела. Стороны пришли к компромиссу: Пруссия уступала Краков Австрии, Россия отдала Варшаву Пруссии.

Трехстороннюю конвенцию о разделе Речи Посполитой Россия, Пруссия и Австрия подписали 24 октября 1795 г. в Петербурге. 25 ноября 1795 г. король Польши и великий князь литовский отрекся от трона. В итоге Пруссия получила бо́льшую часть Мазовецкого воеводства с Варшавой, части Подляшского, Гродненского и Трокского воеводств и Жемайтии; Россия — Волынское, Новогрудское, Виленское, часть Жемайтии и Брестского, Гродненского, Трокского воеводств с городами Брест, Новогрудок, Гродно, Вильна, Ковно; Австрия — Краковское, Сандомирское, Люблинское, части Мазовецкого, Брестского и Подляшского воеводств.

Узнав о восстании Костюшко, Адам тотчас покинул Англию и поспешил на родину, чтобы принять участие в борьбе. На пути в Польшу, при проезде через Брюссель, его арестовали и задержали по распоряжению австрийского правительства. Между тем восстание было потоплено в крови, и последовал третий раздел Польши. Родители Адама бежали в Вену, на их польские имения наложили секвестр. Адам отправляется к ним и при посредстве императора Франца начались переговоры с императрицей Екатериной II об отмене конфискации имений Чарторыйских. Екатерина потребовала вступления на русскую службу молодых князей Чарторыйских Адама и Константина и их переселения в Петербург.

Адам вспоминает: «Любовь к отечеству, к его славе, к его учреждениям и вольностям была привита нам и учением, и всем тем, что мы видели и слышали вокруг себя. К этому же надо прибавить, что чувство это, впитанное всем нашим моральным существом, сопровождалось непреодолимым отвращением, ненавистью ко всем тем, кто способствовал гибели нашего возлюбленного отечества.

Я был до такой степени под властью этого двойного чувства любви и ненависти, что при каждой встрече с русским, в Польше или где-либо в другом месте, кровь бросалась мне в голову, я бледнел и краснел, так как каждый русский казался мне виновником несчастий моей родины. Дела моего отца, прежде всего требовали как можно более быстрого приведения их в порядок. Три четверти его состояния, заключавшегося в поместьях, расположенных в тех провинциях, которые были захвачены русскими, находились под секвестром. Земли эти были заложены; таким же образом пришло в расстройство состояние многих наших соотечественников. Ходатайства Австрийского двора за моего отца остались без результата. Екатерина не могла простить моим родителям их патриотизма и их причастности к восстанию Костюшко. “Пусть оба их сына, заявила она, явятся ко мне, и тогда мы посмотрим”. Она хотела держать нас в качестве заложников.

Итак, наш отъезд в Петербург являлся необходимостью. Отец, такой добрый, такой деликатный, не решался прямо требовать от нас этой жертвы, но именно эта неоценимая его доброта взяла верх над всеми нашими соображениями».

Варвара Головина рассказывает о знакомстве великого князя Александра с молодыми заложниками-поляками: «Я должна была раньше сказать о приезде двух братьев князей Чарторыйских. К несчастью, они играли слишком большую роль, чтобы не упомянуть о них в моих записках. Они часто бывали у нас. Старший был замкнут и молчалив, он выделялся своим серьезным лицом и выразительными глазами. Это был человек, способный возбудить страсть. Младший, живой, подвижный, напоминал француза. Великий князь Александр поначалу очень привязался к ним. Через несколько месяцев после приезда они были назначены камер-юнкерами. Императрица отличала их из-за их отца, заметного человека в его отечестве. Поляк до мозга костей, он не мог к нам хорошо относиться. Ее величество хотела покорить его, милостиво обходясь с его детьми… Александр все теснее сближался с князьями Чарторыйскими и с другом старшего из них, молодым графом Строгановым. Он не расставался с ними. Общество окружавших его молодых людей привело его к связям, достойным осуждения. Князь Адам Чарторыйский, особенно поощренный дружбой великого князя и приближенный к великой княгине Елизавете, не мог смотреть на нее, не испытывая чувства, которое начала нравственности, благодарность и уважение должны были бы погасить в самом зародыше».

При Дворе достаточно полунамека для того, чтобы роман, возможно, существовавший только в воображении, тут же стал темой обсуждения придворных сплетников и сплетниц. Подозрения в неверности — слишком действенное оружие, чтобы не воспользоваться им в своих целях. Особенно, если эти подозрения касаются молодых и пылких людей, еще не научившихся осторожности. Особенно, если речь идет о сближении наследника с представителями влиятельного польского рода.

«Чувства князя Адама занимали всех, а его брат Константин влюбился в великую княгиню Анну, которой он тоже нравился, — продолжает рассказ Варвара Головина. — Это смешение кокетства, романов и заблуждений поставило великую княгиню Елизавету в ужасное и затруднительное положение. Она замечала перемену в своем муже, и ей приходилось каждый вечер встречать в своем доме человека, явно влюбленного в нее, что великий князь, казалось, поощрял, доставляя ему возможность видеть свою жену».

Возможно, Александр играет в какую-то странную игру, прежде всего, со своей бабушкой. А может быть, то, что обсуждает он со своими «молодыми друзьями», кажется ему настолько важным, что он не хочет ни на что отвлекаться.

Чарторыйский описывает в мемуарах решающий разговор, который состоялся у него с Александром весной 1796 г.: «Он признался мне, что ненавидит деспотизм везде, в какой бы форме он ни проявлялся, что любит свободу, которая, по его мнению, равно должна принадлежать всем людям; что он чрезвычайно интересовался Французской революцией; что не одобряя этих ужасных заблуждений, он все же желает успеха республике и радуется ему».

Разумеется, откровенность цесаревича привела молодого польского патриота в восторг: «Встретить в такой среде князя, призванного управлять этим народом и пользоваться огромным влиянием в Европе, с такими решительными, смелыми мнениями, с такими противоположными существующему строю взглядами, — не было ли это великим и чрезвычайно знаменательным событием? Когда спустя сорок лет разбираешься в событиях, совершившихся со времени этого разговора, слишком хорошо видишь, как мало соответствовали они тому, что сулило нам наше воображение. Ведь сорок лет тому назад либеральные идеи были еще окружены для нас ореолом, который побледнел при последующих опытах их применения; и жизнь еще не доставила нам тогда тех жестоких разочарований, которые впоследствии повторялись слишком часто».

Но это дело будущего, а пока молодые люди наслаждаются тайной свободой: «Наши отношения с великим князем могли только привязывать нас друг к другу и возбуждать самый живой интерес: это было нечто вроде франкмасонского союза, которого не чуждалась и великая княгиня. Интимность наших отношений, столь для нас новая и дававшая повод к горячим обсуждениям, вызывала бесконечные разговоры, которые постоянно возобновлялись. Политические идеи и вопросы, которые показались бы теперь избитыми и привычными общими местами, — тогда имели для нас всю прелесть животрепещущей новизны, а необходимость хранить их в тайне и мысль о том, что все это происходит на глазах Двора, зараженного предубеждениями абсолютизма, под носом у всех этих министров, преисполненных сознанием своей непогрешимости, прибавляла еще больше интереса и пикантности этим сношениям, которые становились все более и более частыми и интимными».

Павла I ненавидели современники. Историк Карамзин, которого вряд ли можно заподозрить в непочтительности к монархии или излишней жесткости, писал императору Александру о его отце: «Павел восшел на престол в то благоприятное для самодержавия время, когда ужасы Французской революции излечили Европу от мечтаний гражданской вольности и равенства… Но что сделали якобинцы в отношении к республикам, то Павел сделал в отношении к самодержавию: заставил ненавидеть злоупотребления оного. По жалкому заблуждению ума и вследствие многих личных претерпленных им неудовольствий, он хотел быть Иоанном IV (Иван Грозный. — Е. П.); но россияне уже имели Екатерину II, знали, что государь не менее подданных должен исполнять свои святые обязанности, коих нарушение уничтожает древний завет власти с повиновением и низвергает народ со степени гражданственности в хаос частного естественного права. Сын Екатерины мог быть строгим и заслужить благодарность отечества; к неизъяснимому изумлению россиян, он начал господствовать всеобщим ужасом, не следуя никаким Уставам, кроме своей прихоти; считал нас не подданными, а рабами; казнил без вины, награждал без заслуг; отнял стыд у казни, у награды — прелесть; унизил чины и ленты расточительностью в оных; легкомысленно истреблял долговременные плоды государственной мудрости, ненавидя в них дело своей матери; умертвил в полках наших благородный дух воинский, воспитанный Екатериною, и заменил его духом капральства. Героев, приученных к победам, учил маршировать; отвратил дворян от воинской службы; презирая душу, уважал шляпы и воротники, имея, как человек, природную склонность к благотворению, питался желчию зла; ежедневно вымышлял способ устрашать людей — и сам всех более страшился; думал соорудить себе неприступный дворец — и соорудил гробницу!.. Заметим черту, любопытную для наблюдателя: в сие царствование ужаса, по мнению иноземцев, россияне боялись даже и мыслить — нет! говорили, и смело!.. Умолкали единственно от скуки частого повторения, верили друг другу — и не обманывались! Какой-то дух искреннего братства господствовал в столицах: общее бедствие сближало сердца, и великодушное остервенение против злоупотреблений власти заглушало голос личной осторожности. Вот действия Екатеринина человеколюбивого царствования: оно не могло быть истреблено в 4 года Павлова, и доказывало, что мы были достойны иметь правительство мудрое, законное, основанное на справедливости.

Россияне смотрели на сего монарха как на грозный метеор, считая минуты и с нетерпением ожидая последней… Она пришла, и весть о том в целом государстве была вестию искупления: в домах, на улицах люди плакали от радости, обнимая друг друга, как в день светлого Воскресения. Кто был несчастливее Павла?.. Слезы горести лились только в недрах его августейшего семейства; тужили еще некоторые, им облагодетельствованные, но какие люди!.. Их сожаление не менее всеобщей радости долженствовало оскорбить душу Павлову, если она, по разлучении с телом, озаренная, наконец, светом истины, могла воззреть на землю и на Россию!»

И далее очень важные слова для наследника Павла: «Не сомневаясь в добродетели Александра, судили единственно заговорщиков, подвигнутых местию и страхом личных опасностей; винили особенно тех, которые сами были орудием Павловых жестокостей и предметом его благодеяний. Сии люди уже, большею частью, скрылись от глаз наших в мраке могилы или неизвестности… Едва ли кто-нибудь из них имел утешение Брута или Кассия пред смертью или в уединении. Россияне одобрили юного монарха, который не хотел быть окружен ими и с величайшею надеждою устремили взор на внука Екатерины, давшего обет властвовать по ее сердцу!»

Строго говоря, если Александр что и позаимствовал у Екатерины, так это ее стиль «мягкого и постепенного» реформаторства. Если о Павле Казимир Валишевский высказался так: «Он считал все возможным, а именно все сделать сразу и все исправить, — силой того абсолютного идеала, который он носил в себе, противопоставляя его решительно всему существующему», то Александру, перед глазами у которого пример отца, стало абсолютно ясно, что «сила идеала» ведет не к реформам, а к кровопролитию.

Что он мог предложить вместо этого?

В 1792 г. Александру всего 15 лет, он познакомился с молодым чиновником В.П. Кочубеем, отправлявшимся послом в Стамбул. В переписке молодые люди обсуждали необходимость реформ в России.

* * *

Виктор Павлович Кочубей — сын Павла Васильевича Кочубея и правнук знаменитого Василия Леонтьевича Кочубея, генерального писаря и генерального судьи Войска Запорожского, который встал на сторону Петра I (донес царю о предательстве Мазепы и был казнен, а после стал героем поэмы Пушкина «Полтава»).

Отец Павел Васильевич занимал место головы в подкоморном полтавском суде, мать — Ульяна Андреевна, родная сестра Александра Андреевича Безбородко, главного директора почты Российской империи, фактически руководившего внешней политикой Российской империи после ухода в отставку в 1781 г. Никиты Ивановича Панина.

Безбородко забрал Виктора и его старшего брата Аполлона в Петербург, записал в гвардию и поместил племянников в пансион Де Вильнева, в те времена — одно из лучших учебных заведений в столице.

В 1784 г. Кочубей назначается адъютантом к князю Потемкину и причислен к российской миссии в Швеции, где слушал лекции в Упсальском университете. В частности, темой этих лекций — естественное право — неотъемлемые права, которые принадлежат ему исходя из самого факта его принадлежности к человеческому роду. В конспектах Виктора Павловича сохранились записи, касающиеся «прав народов». К этому нужно добавить, что Швеция в те времена стояла наряду с Англией, одним из образцов конституционной монархии, шведские законы и устройство государства в свое время произвели большое впечатление на Н.И. Панина.

Получив опыт дипломатической работы под началом своего дяди, в 1786 г. Кочубей вместе с братом произведен в камер-юнкеры, попал в свиту Екатерины, во время ее поездки в Крым.

В 1786 г. Кочубей тайно вступил в масонскую ложу Минервы, а весной 1788 г. причислен к лондонской миссии, с правом путешествовать по Европе для окончания образования. В Англии Кочубей познакомился с братьями Воронцовыми и произвел на них хорошее впечатление, что самым наилучшим образом сказалось на его дальнейшей карьере.

Учился в Париже, где прослушал курс истории литературы у Жана-Франсуа де Лагарпа, ярого республиканца и близкого друга Вольтера. Лагарп «спрятал» внутри своего курса рассказы о работах Вольтера и Монтескьё, о сравнении последним монархического и республиканского правления и, судя по конспектам Кочубея, они не прошли мимо его внимания.

В.П. Кочубей

Отлучившись на короткое время из Парижа, Кочубей побывал в Швейцарии — классической европейской республике, о которой Екатерина в свое время писала Павлу Петровичу и Марии Федоровне: «Я довольна, что вы видели этих республиканцев у них дома».

В 1792 г. его вызывают в Петербург и отправляют чрезвычайным посланником в Турцию. В российской столице Виктор Павлович произвел очень хорошее впечатление, как своими познаниями, так и парижским светским лоском. Он сумел понравиться всем — и молодому фавориту Екатерины II Платону Зубову, и ненавидевшему Зубова Павлу Петровичу (перед самым отъездом к месту нового служения Кочубей по приглашению наследника провел у него два дня в Гатчине) — и великому князю Александру. Тот писал ему в Константинополь очень дружеские и откровенные письма, настаивал, чтобы Кочубей в обращениях к нему как можно реже употреблял его титул, рассказывал о первой встрече с невестой, и главное — о том, как недоволен он всем происходящим при Дворе бабушки и готов отказаться от престола, как только он к нему перейдет. Тогда-то, видимо, Кочубей и подал ему мысль, что Александр должен не отрекаться от престола, а воспользоваться своим положением для того, чтобы реформировать Россию.

Между тем, в Петербурге трон занимает Павел. Кочубей обласкан, ему пожалован одновременно чин действительного тайного советника и орден Св. Александра Невского, но фавор у Павла редко долговечен. Императора разгневала записка Кочубея, в которой тот указывал на недостаток устройства южных окраин России; «огонь был большой», пишет Безбородко Кочубею после того, как по настоятельной просьбе последнего доложил государю его записку, но так же быстро Павел сменил гнев на милость — весной 1798 г. он согласился на назначение Кочубея в Коллегию иностранных дел.

Когда Виктор Павлович прибыл в Петербург, он получил приглашение в Павловск, где его ожидал Александр. Н. Чечулин, автор статьи о Кочубее в «Русском биографическом словаре», пишет: «Император дважды встретил его у великого князя и, казалось, был очень доволен их сближением; однажды он провел в беседе с ними около часа и, уходя, сказал Кочубею, что очень желал бы, чтобы он был при его сыне тем же, чем при нем самом Безбородко, так чтобы им составить une espèce de quatuor[42]. Конечно, беседы Кочубея с великим князем касались по преимуществу государственных дел; вероятно, в связи с ними находится “Записка об управлении государством”, несколько листов черновика которой, писанных рукой самого Безбородко, сохранились в бумагах Кочубея, — на них сделана им пометка, что записка эта составлена по просьбе великого князя в 1798 году».

Под «своеобразным квартетом» Павел, видимо, подразумевал себя, великого князя, Безбородко и Кочубея. Но наследник уже собирал свой «квартет» — «молодых друзей».

* * *

Кто еще входил в этот избранный круг?

Граф Павел Алексеевич Строганов. Родился 7 июня 1772 г. в Париже, его крестным отцом стал великий князь Павел, как раз посетивший столицу Франции. Отец Павла Алексеевича — граф Александр Сергеевич, впоследствии президент Академии художеств, мать — Екатерина Петровна, урожденная княжна Трубецкая, известная красавица.

В Париже Строгановы нашли воспитателя для ребенка, и им оказался Жильбер Ромм — в ту пору скромный частный учитель, а в будущем — один из идеологов и активных участников Французской революции.

П.А. Строганов

Но приехав в Петербург, родители расстались, и, чтобы скрыть скандал, глава семейства с сыном и его воспитателем отправились в путешествие по России. Они посетили Олонецкую губернию, Ладожский канал, Финляндию, Москву, Нижний Новгород, Казань, оттуда направились в Пермскую губернию, где у отца числилось до 23 тысяч крестьян, ездили дальше к Алтаю и Байкалу. В следующем году побывали в Валдае, Новгороде, Москве и Туле, в Малороссии, Новороссии и в Крыму. Позже Павел Алексеевич вместе с Роммом снова отправились за границу. Поселившись в Женеве, молодой Строганов изучает богословие и немецкий язык, но также химию, физику, ботанику и минералогию — что в Швейцарии особенно удобно, а на досуге занимается фехтованием и верховой ездой, совершает поездки в горы, осматривает заводы, фабрики, копи и другие промышленные предприятия.

В начале 1789 г. учитель и ученик переезжают в Париж, где получают нежданный практический курс политической борьбы — по всей Франции происходили выборы в Национальное собрание, а затем начинается революция. Ромм не спешит увезти своего воспитанника в безопасную гавань. «С некоторых пор мы не пропускаем ни одного заседания в Версали, — записывает воспитатель в дневнике. — Мне кажется, что для Очера[43] это превосходная школа публичного права. Он принимает живое участие в ходе прений. Мы беспрерывно беседуем о том. Великие предметы государственной жизни до того поглощают наше внимание и все наше время, что нам становится почти невозможным заниматься чем-либо другим».

Вскоре Ромм даже организует свой клуб Amis de la loi («Друзей закона»), где «гражданин Очер» становится библиотекарем. Здесь происходили предварительные дебаты по вопросам, которые стояли в порядке дня Национального собрания, главным образом по вопросу о свободе печати и декларации прав.

Понадобилось вмешательство самой Екатерины II, чтобы вытащить молодого Строганова из этой адской кухни. Узнав о приключениях Павла в Париже, она устроила нагоняй Строганову-отцу, и летом 1890 г. педагог и воспитанник уезжают из Парижа в Овернь, а вскоре Строганов получает повеление вернуться в Россию. Как раз вовремя. Он не увидел ни расстрела шествия якобинцев на Марсовом поле, ни штурма дворца Тюильри, ни казни короля и Марии Антуанетты, ни якобинского террора, ни смерти своего учителя. Ромм остался во Франции, выступал против робеспьеристов, вскоре его арестовали и приговорили к смертной казни. Он и его товарищи дали друг другу клятву не отдаваться живыми в руки палача. В тюрьме им удалось достать два кинжала, и они покончили с собой.

Строганова же Екатерина II отослала на жительство в подмосковное село Братцево, где он оставался до 1796 г., а позже получил разрешение приехать в Петербург. При Павле Строганов пожалован в действительные камергеры, и обратил на себя внимание наследника. Невероятные приключения, которые он пережил, его смелые взгляды не могли не увлечь Александра, и он принял его в состав своих «молодых друзей».

Николай Николаевич Новосильцев — незаконнорожденный сын баронессы Марии Сергеевны Строгановой, получил фамилию ее мужа — Николая Устиновича Новосильцева. Родился в 1761 г. и воспитывался в петербургском доме графа Строганова. Учился в Пажеском корпусе, служил в Волынском регулярном казачьем полку, позже причислен к Коллегии иностранных дел. Принимал участие в войне со Швецией 1788–1790 гг., за отличие в сражении при острове Мусала 13 августа 1789 г. произведен в полковники. Именно он привез Павла Строганова в Россию из революционной Франции и вместе с ним познакомился с Александром. Адам Чарторыйский вспоминал: «Услуга, которую оказал Новосильцев семье Строгановых, привезя в Россию молодого графа, еще больше укрепила чувства, которые питали к нему и раньше отец и сын. Он был советчиком, почти распорядителем в семье, при всяких обстоятельствах; он гордился тем, что имел независимый характер, поступал сообразно с раз уже принятыми взглядами, никогда им не изменял и не переносил никакого несправедливого принуждения… Новосильцев был умен, проницателен, обладал большой способностью к работе, парализовавшейся только чрезвычайной любовью к чувственным удовольствиям и наслаждениям, что не мешало ему много читать, успешно изучать состояние промышленности и приобрести основательные знания в области законоведения и политической экономии. Наряду с изучением этих наук, он предавался поверхностному философствованию о многих вещах, стремясь быть свободным от всяких предрассудков, что, однако, нисколько не вредило благородству его характера… Новосильцев был сведущ в юриспруденции и в политической экономии. Пребывание в Англии не прошло для него бесплодно, он там много читал по этим вопросам и приобрел известные познания. В России в то время никто не превосходил его познаниями по части государственного управления, какие только можно было почерпнуть из современной французской и английской литературы. Его практический ум не поддавался обольщениям пустых теорий и умел всегда останавливаться в границах возможного. Он обладал искусством и умением обходиться не только с отдельными личностями, но и со всем русским обществом, которое прекрасно изучил».

Н.Н. Новосильцев

М.А. Корф[44] пишет о «словообильном Новосильцеве» (именно так он его называет): «Николай Николаевич Новосильцов, племянник старого графа Александра Сергеевича Строгонова (президента Академии художеств), человек с светлым умом, образованный, даже в некоторой степени ученый, долго жил в Англии и изучил технику и механизм тамошнего управления, но совсем почти не знал России, никогда ничем не управлял и в характере своем имел много легкомысленной ветрености. Те, которые знавали Новосильцева в позднейшее время, с его монархическими идеями и убеждениями, очень ошибаются, думая, что он прежде, под влиянием своей англомании, был либералом в западном смысле, и уже только впоследствии, пройдя чрез школу опыта, переменил свой образ мыслей. Он, напротив, в понятиях своих о благе России, всегда был решительным абсолютистом, хотя и в лучшем, конечно, значении этого слова.

Стараясь отклонять молодого императора от Лагарповского ультралиберализма, Новосильцев стремился к тому, чтобы основать управление на общей централизации и все национальности России спаять в одну. Освобождение низшего класса от рабства также было совершенно чуждо его желаниям. Тем страннее и необъяснимее казалась тесная его дружба с Чарторыйским, которого понятия и взгляд на эти предметы были диаметрально противоположные».

Comité du salut public (Комитет общественной безопасности), или просто «неформальный комитет», так в шутку называл свой тайный комитет молодой император.

В 1796–1801 гг. их уже четверо — Виктор Павлович Кочубей, Павел Александрович Строганов, Адам Ежи Чарторыйский и Николай Николаевич Новосильцев. Александр называл их своими «молодыми друзьями», а сами себя они назвали «негласным комитетом». И они мечтали о Конституции, в то время как их жизни, включая жизнь самого Александра, находились в полной власти одного из самых подозрительных и деспотичных российских императоров.

Благоразумный Кочубей, вероятно, уставший уже от «приливов» и «отливов» монаршего гнева и приязни, в 1799 г., после смерти Безбородко и назначения на его место Панина, ушел в отставку и уехал в свое малороссийское имение — Диканьку. Александру же негде укрыться. За границу уехал и Новосильцев, в 1796 г. после того, как участвовал в подавлении восстания в Польше и Литве (1794 г.), он вышел в отставку и жил в Лондоне, где слушал лекции по физике, математике и медицине.

Чарторыйского Павел выслал за границу, в Италию, назначив его послом к королю Сардинии. Варвара Головина так описывает причины его удаления: «Князь Чарторыйский, оставаясь близким другом Александра Павловича, дал повод к клевете, при помощи которой старались испортить репутацию великой княгини Елизаветы». По ее словам, Мария Федоровна обвинила невестку в том, что отцом ее маленькой дочери является не Александр, а Чарторыйский. «Войдя в комнату, где обыкновенно дожидались его великие княгини, Павел, не говоря ни слова, схватил Елизавету за руку, повернул лицом к свету и уставился на нее самым оскорбительным образом. Начиная с этого дня он не разговаривал с ней в течение трех месяцев, — рассказывает Головина и поясняет. — Императрица обратила внимание императора на то странное обстоятельство, что великая княжна была темноволосой, в то время как и Александр, и Елизавета оба были блондинами».

Недоверие — «основной инстинкт» в правящих семьях. В свое время Павел подозревал, что его мать готовит новый переворот, собирается арестовать его и передать корону сразу своему любимому внуку. А сейчас этот внук подозревал, что отец хочет, не смотря на принятый им же закон о престолонаследии, отстранить Александра от власти и передать корону младшему брату Марии Федоровны, принцу Вюртембергскому, женив того на своей дочери. Возможно, это — одна из причин, по которым Александр, зная о созревающем заговоре против отца, ничего не предпринял.

Так или иначе, в 1801 г., когда власть перешла к Александру, «негласный комитет» полностью сформирован и готов вплотную заняться перестройкой государственного аппарата России.

Итак, юные либералы принимаются за дело.

Когда-то, еще в Царском Селе, Александр предполагал, что монархия в России должна стать выборной, как в Польше, и высказывал надежды, что ему будет позволено жить на лоне природы «простой, спокойной, уединенной жизнью на какой-нибудь ферме, в приятном далеком уголке» и кормить себя трудами рук своих.

Чарторыйский возражал ему, говоря, что если выборная монархия плохо «работала» в Польше, то в России она будет работать еще хуже. «Я добавлял, что, по крайней мере, на этот раз Россия ничего бы не выиграла, так как она могла бы потерять того, кто был наиболее достоин стать у власти, кто питал самые благодетельные, самые чистые намерения».

То же самое делали и другие «молодые друзья». И сообща убедили Александра не бросать кормила власти. Теперь же, по словам Адама Чарторыйского, молодого императора «захватила железная рука действительности: он отступал перед силою обстоятельств, не обнаруживал господства над ними, не отдавал еще себе отчета во всем объеме своей власти и не проявлял умения применять ее на деле».

Все началось с вечерних дружеских разговоров: «Мы пользовались в то время привилегией являться к столу императора без предварительного приглашения. Наши тайные собрания происходили два или три раза в неделю. После кофе и короткого общего разговора император удалялся, и в то время как остальные приглашенные разъезжались, четыре человека отправлялись через коридор в небольшую туалетную комнату, непосредственно сообщавшуюся с внутренними покоями Их Величеств, куда затем приходил и государь. Там обсуждались различные преобразовательные планы; не было вопроса, который бы не затрагивался в этих беседах. Каждый нес туда свои мысли, свои работы, свои сообщения о текущем ходе правительственных дел и о замеченных злоупотреблениях власти. Император вполне откровенно раскрывал перед нами свои мысли и свои истинные чувства. И хотя эти собрания долгое время представляли собой простое препровождение времени в беседах, не имевших практических результатов, все же, надо сказать правду, что не было ни одного внутреннего улучшения, ни одной полезной реформы, намеченной или проведенной в России в царствование Александра, которые не зародились бы на этих именно тайных совещаниях.

Тем временем настоящее правительство, — сенат и министры, — продолжали управлять и вести дела по-своему, потому что стоило лишь императору покинуть туалетную комнату, в которой происходили наши собрания, как он снова поддавался влиянию старых министров и не мог осуществить ни одного из тех решений, которые принимались нами в неофициальном комитете. Можно было подумать, что эта комната была масонской ложей, по выходе из которой люди возвращались к своей обычной мирской жизни».

Постепенно «молодые друзья» занимают места в правительстве: Строганов становится прокурором первого департамента Правительствующего сената, Новосильцев назначен секретарем императора. К «молодым друзьям» присоединяется еще один старый друг Александра, его бывший воспитатель, когда-то рекомендованный Екатерине Гриммом, Фредерик Сезар Лагарп. Он составляет для императора и «молодых друзей» докладные записки с подробным обзором всех отраслей администрации.

У «молодых друзей» появляются и сторонники в высшем свете, а также люди, обязанные им своим возвышением. Чарторыйский замечает: «Неофициальный комитет приобрел к этому времени большее значение благодаря участию трех его членов в государственных делах, главным образом Кочубея и Новосильцева. Приемная Новосильцева стала все более и более наполняться. Он предоставлял служебные места людям с новыми воззрениями. Множество дел проходило через его руки, и на способе их разрешения чувствовался отпечаток преобразовательных стремлений. Император нашел в его лице человека, с помощью которого он мог применять на деле к русской жизни свои западноевропейские взгляды. Между прочим, молодые преобразователи находили поддержку и среди старых, важных сановников империи».

Цель «молодых друзей», в первую очередь, — обновление государственного аппарата, создание эффективной административной системы. С помощью этого обновленного аппарата они надеялись осуществить расширение прав и свобод подданных империи, не повергая при этом страну в хаос и в конечном счете прийти к ограничению власти императора с помощью принятия Конституции.

Строганов разрабатывал план реформы Сената, а также написал проект Конституции России. Новосильцев писал проекты закона, ограничивающего крепостное право: запрещалась продажа крестьян без семьи, предлагалось исключать дворян из Дворянского собрания за неграмотность и негуманное отношение к крепостным. Кочубей совместно с Новосельцевым и Чарторыйским разработал проект создания министерств, которые должны заменить устаревшие, еще петровские коллегии. Министерства иностранных дел, военное, морское, внутренних дел, финансов, юстиции, народного просвещения и коммерции делились на департаменты; департаменты — на отделения, отделения — на столы. Соответственно, выстраивалась пирамида принятия решений: от столоначальника — до министра, который уже подчинялся и докладывал непосредственно императору. По словам Чарторыйского: «Реформа имела целью учредить, по примеру большей части европейских государств, отдельные министерства, точно определять область работы каждого из министров, сосредоточить в каждом министерстве все подлежащие ему дела, сконцентрировать, таким образом, их деятельность и этим увеличить ответственность главных государственных чиновников. Кроме того, помимо разных других последствий, которых ждали от этой реформы, надеялись, что она послужит также и действительным средством против злоупотреблений, взяточничества и бесчисленных хищений, составлявших страшную язву России, и против которых все принимавшиеся до сих пор меры были бессильны». 8 сентября 1802 г. Александр подписал манифест об учреждении министерств, и новые органы власти под руководством «молодых друзей» стали постепенно налаживать свою работу. Первый этап плана выполнили, а с оставшимися возникли трудности, они так и остались в проектах.

Разумеется, у новой системы нашлись как горячие сторонники, так и противники, Чарторыйский отмечает: «…большинство рассматривало эту реформу не с точки зрения ее действительных достоинств и пользы, которую она могла принести государству, а по тому, как она должна была отозваться на личной карьере каждого. Получившие места в новых учреждениях одобряли реформу; те же, которые остались за штатом, порицали ее как слепое увлечение молодости, направленное на изменение древних и уважаемых учреждений, под действием которых возвеличилась Россия».

Постепенно комитет перестал собираться у императора.

В 1803 г. состоялось лишь четыре заседания (а всего их было 40), а 9 декабря того же года он прекратил свое существование. Каждый из друзей пошел собственной дорогой.

Кочубей возглавил Министерство внутренних дел, Строганов получил должность его товарища. В 1812 г. Кочубей назначен председателем Департамента законов Государственного совета, где покровительствовал Сперанскому. Во время Отечественной войны и в Заграничном походе состоял при императоре. В 1819–1823 гг. первый председатель учрежденного Александром Сибирского комитета. При Николае I — председатель Секретного комитета, работал над проектом реорганизации органов власти. В 1827 г. назначен председателем Государственного совета и Комитета министров, в 1828 г. руководил Тайным комитетом по управлению внутренними делами империи. В 1834 г. — Государственный канцлер внутренних дел, ушел из жизни в том же году, провожаемый насмешливой (и несправедливой) эпитафией Пушкина:

А Александр нашел себе новых помощников.

Михаил Михайлович Сперанский, сын дьячка, начинал службу секретарем у князя Александра Борисовича Куракина, того самого друга детства великого князя Павла Петровича, что ездил с ним в заграничное турне. С 1797 г. Куракин занимал должность генерал-прокурора, представлявшего верховную судебную власть в России. Правда, Александр Борисович пробыл на этом посту недолго: за четыре года правления Павел успел сменить четырех генерал-прокуроров. Сперанский при всех них оставался на должности канцеляриста. Он прекрасно знал латынь и греческий, у него еще в семинарии выработался хороший слог, и вскоре он стал незаменим. Михаил Михайлович легко преодолел «стеклянный потолок», отделявший титулярных советников — чиновников IX ранга, не имевших права на потомственное дворянство, от всех «вышестоящих», и в 1801 г. — уже действительный статский советник (IV ранг).

Позже становится «секретарем секретаря» нового императора — статс-секретарем при Дмитрии Прокофьевиче Трощинском, который, в свою очередь, исполнял работу статс-секретаря при Александре I. Сперанский занимается редактированием царских манифестов и указов.

В 1803 г. он уже директор департамента в Министерстве внутренних дел. У него новый начальник — граф Виктор Павлович Кочубей. Они вместе создают для Александра проекты отмены крепостного права, создания парламента и Конституции, те, что никогда не были воплощены в жизнь.

М.М. Сперанский

Но таланты Сперанского оказались необходимы для другого — 21 июня 1807 г., когда Александр вынужден подписать мирный договор с Наполеоном в Тильзите, ему потребовались дипломаты и секретари, и одним из них стал Сперанский.

С 1807 г. Михаил Михайлович становится личным секретарем императора. Он познакомился с Наполеоном, и тот, восхитившись его владением слогом, в шутку предложил Александру обменять Сперанского «на какое-нибудь королевство».

Александр привлекает Сперанского к составлению не только внешнеполитических документов, но и указов, касающихся внутренней политики России. В декабре 1808 г. император поручает Сперанскому составить так называемое «Введение к уложению государственных законов».

Сперанский предлагает систему, которая кажется нам привычной и само собой разумеющейся: «Три силы движут и управляют государством: сила законодательная, исполнительная и судная. Начало и источник сих сил в народе: ибо они не что другое суть, как нравственные и физические силы людей в отношении их к общежитию».

Однако народ неоднороден. «Странно бы было допустить, — пишет Сперанский, — чтобы помещичий крестьянин, разбогатев по случаю, купил деревню, населенную другими подобными крестьянами, и управлял бы ею по закону, тогда как власть его, воспитанием не предуготовленная, ни познания закона, ни морального к себе уважения приобресть не может. Из сего следует, что собственность недвижимых имений населенных не может принадлежать всем без различия, и должен быть класс людей, коему бы право сие принадлежало исключительно». Таким образом, дворянство, кроме общих гражданских прав, получает еще особые права, которых не имеют другие сословия. Сперанский подчеркивает, что граница между сословиями преодолима: работник или слуга может, заработав деньги, приобрести недвижимость и перейти во второе сословие, мещанин может, получив образование и поступив на государственную службу, приобрести личное дворянство, а потом и потомственное, как это сделал сам Сперанский. «Те самые лица, кои по положению их не имеют прав политических, могут их желать и надеяться от труда и промышленности».

Сперанский вовсе не являлся апологетом всеобщего равенства. Он пишет: «Рабы однако же всегда и везде существовали. В самых республиках число их почти равнялось числу граждан, а участь их там была еще горше, нежели в монархиях».

Посредником между императором и тремя ветвями власти должен стать Государственный совет. «Быв окружена во всех своих важных деяниях Государственным советом, коего бытие установляется не произволом ее, но коренным государственным законом, нет сомнения, что власть державная всегда будет иметь более способов предлагать законы с зрелостию, нежели каждый член законодательного сословия».

Сперанский планировал, что в 1811 г. благодаря осуществлению его проекта «Россия воспримет новое бытие и совершенно преобразуется». Что в итоге вышло из этого внутренне противоречивого проекта, который тем не менее являлся существенных шагом по направлению к гражданскому обществу?

Из предложенных Сперанским реформ власти в реальности осуществлено только формирование Государственного совета. Он организован еще до записки Сперанского — в 1801 г., но его полномочия значительно сужены: ему предстояло стать «законосовещательным органом», дававшим рекомендации по поводу проектов законов. Совет должен помогать царю в оценке новых проектов, но его рекомендации самодержец мог не принимать во внимание. В таком виде и с такими полномочиями Государственный совет существовал до 1906 г.

Если человек поднимается из низов до самых вершин власти, у него обычно мало друзей. Те, с кем он знаком в юности, остались далеко внизу, а высший свет с недоверием и презрением смотрит на выскочку и парвеню. Так было и со Сперанским. Уже сам факт его возвышения принес ему немало недоброжелателей, и проводимые им реформы, даже не доведенные до конца, разозлили почти всех.

Особенно встревожили высший свет два закона, принятых Александром при Сперанском. К первому из них Михаил Михайлович не имел прямого отношения, но содержание его возмутительно само по себе. Он упразднял понятие о придворной службе как занятии, равном службе военной или штатской. Теперь дворяне, имеющие придворные звания, должны найти себе место в министерстве или в каком-либо полку, иначе они лишались положения в Табели о рангах и соответствующего оклада. Другой указ, действительно, создан по проекту Сперанского. Он предусматривал для чиновников, желающих подняться выше 9-го класса (титулярный советник), получить чин коллежского асессора и потомственное дворянство, необходимость предъявить университетский диплом или сдать экзамен экстерном. Программа включала основы всех наук, преподаваемых в высших учебных заведениях, кроме медицины, и выдача аттестатов возлагалась правительством на университеты.

Этим законом остались недовольны не только чиновники, но и часть интеллигенции, в большинстве своем дворянского происхождения. Николай Михайлович Карамзин жаловался: «Доселе в самых просвещенных государствах от чиновников требовались только необходимые для их службы знания: науки инженерной от инженера, законоведения от судьи и проч. У нас председатель Гражданской палаты обязан знать Гомера и Феокрита, секретарь сенатский — свойства оксигена и всех газов, вице-губернатор — пифагорову фигуру, надзиратель в доме сумасшедших — римское право, или умрут коллежскими и титулярными советниками. Ни сорокалетняя деятельность государственная, ни важные заслуги не освобождают от долга узнать вещи, совсем для нас чуждые и бесполезные».

Цель и целесообразность принятия подобного указа — очевидна. Управленец должен быть грамотным и образованным, иначе он не сможет достойно исполнять свои обязанности. Но складывалась довольно щекотливая ситуация: среди принимающих экзамен университетских профессоров мало дворян и много разночинцев. Теперь именно они должны определять, может ли дворянин подняться выше по служебной лестнице.

О Сперанском пустили не мало сплетен: его называли масоном, иллюминатом[46], говорили, что Наполеон обещал ему польскую корону за ослабление России (Сперанский сказал на это, «что за корону все же не так обидно продать отечество, как за деньги»). По поводу этих обвинений Сперанский писал Александру в феврале 1811 г., за год до своего падения: «В течение одного года я попеременно был мартинистом, поборником масонства, защитником вольности, гонителем рабства и сделался, наконец, записным иллюминатом. Толпа подьячих преследовала меня за указ 6 августа эпиграммами и карикатурами. Другая такая же толпа вельмож со всею их свитою, с женами и детьми, меня, заключенного в моем кабинете, одного, без всяких связей, меня ни по роду моему ни по имуществу не принадлежащего к их сословию, целыми родами преследует как опасного уновителя».

Эти нелепые светские сплетни не возымели бы никакого действия, если бы Александр был уверен во взятом им курсе. Но в ситуации близкой войны с Наполеоном (а никто не сомневался, что мирная передышка продлится не долго) глобальные реформы, даже «щадящие», которые предлагал Сперанский во «Введение к уложению государственных законов», все еще слишком опасны.

17 марта 1812 г. император вызывает Сперанского в Зимний дворец и объявляет ему об отстранении от должности, по-видимому, для Михаила Михайловиче это известие оказалось большой неожиданностью. Историк, специалист по эпохе Александра I Андрей Зорин пишет: «По сути дела, Александру пришлось сдать Сперанского. Он уволил его без объяснения, сказав лишь: “По известной тебе причине”. Опубликованы многословные письма Сперанского Александру, в которых он пытается понять, в чем же причина немилости государя, и заодно оправдаться… Про последний разговор Александра со Сперанским ходило много легенд. Якобы император сказал ему, что он должен удалить Сперанского, потому что иначе ему не дадут денег: что это могло значить в условиях абсолютной монархии — понять трудно. Говорили, что, объявив Сперанскому об отставке, Александр обнял его и заплакал: он вообще был легок на слезу. Одним он потом рассказывал, что у него отняли Сперанского и ему пришлось принести жертву. Другим — что разоблачил измену и даже намеревался расстрелять предателя. Третьим объяснял, что не верит доносам и, если бы его не вынуждал недостаток времени перед войной, он бы потратил год на подробное изучение обвинений. Скорее всего, Александр не подозревал Сперанского в предательстве, иначе он вряд ли бы затем вернул его к государственной службе и сделал бы пензенским губернатором и губернатором Сибири. Отставка Сперанского была политическим жестом, демонстративным принесением жертвы общественному мнению, и он сильно укрепил популярность Александра перед войной».

Михаил Михайлович официально обвинен в тайных сношениях с французским послом (Сперанский действительно переписывался с ним, но вполне легально по поручению Александра). Дома его уже ждал министр полиции Балашов с предписанием покинуть столицу. Свет ликовал. Варвара Ивановна Бакунина, жена Михаила Михайловича Бакунина, санкт-петербургского гражданского губернатора, в те дни записывает в дневнике: «Велик день для отечества и нас всех — 17-й день марта! Бог ознаменовал милость свою на нас, паки к нам обратился и враги наши пали. Открыто преступление в России необычайное: измена и предательство. Неизвестны еще всем ни как открылось злоумышление, ни какия точно были намерения и каким образом должны были приведены быть в действие. До́лжно просто полагать, что Сперанский намерен был предать отечество и Государя врагу нашему. Уверяют, что в то же время хотел возжечь бунт вдруг во всех пределах России и, дав вольность крестьянам, вручить им оружие на истребление дворян. Изверг, не по доблести возвышенный, хотел доверенность Государя обратить ему на погибель. Магницкий, наперсник его и сотрудник, в тот же день сослан… 17-го ввечеру Сперанский был призван к Государю, который, как уверяют, долго его увещевал, надеясь и ожидая признания, но тщетно: ожесточенный изменник твердо уверял о своей невинности, наконец, уличенный доказательствами, кои были в руках Государя, бросился к ногам его и рыдал горько, от страху ли то было или досады, что открылось, или от раскаяния — Богу одному известно. После сего разговора был он отправлен с полицейским чиновником, как говорят, в Нижний, Магницкий — в Вологду».

Тезка Сперанского Михаил Леонтьевич Магницкий, один из друзей, единомышленников и ближайших сподвижников Сперанского, работавший под его началом в «экспедиции государственного благоустройства», а затем Департамента законов, теперь разделил с ним опалу.

Александру тяжело далось это решение. Его близкий друг князь Александр Николаевич Голицын вспоминает, что застал императора очень мрачным и спросил, не болен ли он. Александр ответил: «Если бы у тебя отсекли руки, верно, кричал бы и жаловался, что тебе больно. У меня в прошлую ночь отняли Сперанского, а он был моей правой рукой».

Однако вскоре Александр обрел новую «правую руку», и этот человек не похож ни на его «молодых друзей», ни на Сперанского. Они были знакомы давно. Можно сказать, Александр получил этого друга по наследству от своего отца.

Однажды в Гатчине, где Павел, еще великий князь, находился в почетной ссылке, отлученный от Двора матери, опасался, что та передаст корону через его голову любимому внуку Александру, и срывал злобу, без устали гоняя по плацу перед дворцом солдат, произошел такой случай. По окончании смотра на дворцовой площади Павел Петрович удалился, забыв отдать команду разойтись. Батальоны постояли-постояли некоторое время, а потом офицеры отдали приказ возвращаться в казармы. Все, кроме одного. Артиллерийская батарея так и осталась на плацу со своим командиром ждать приказа главнокомандующего. Неизвестно, был ли это хмурый и промозглый осенний день, или, напротив, солдаты страдали от жары, или шел снег: пусть каждый вообразит себе картину по своему вкусу. Ясно было одно: стоять без отдыха, без еды и питья вовсе не весело, и непонятно, когда прекратится этот нежданный «дозор», но командир стоял навытяжку, стояли и солдаты.

Наконец Павел выглянул в окно и заметил одинокое подразделение, так и не покинувшее свой пост. Он спустился к ним, выслушал рапорт командира и дал приказ разойтись, а командир, как вы наверняка уже догадались, — Алексей Андреевич Аракчеев.

В 1796 г. Павел назначил его инспектором гатчинской пехоты, а затем и комендантом Гатчины. В подчинении Аракчеева оказались трехтысячное гатчинское войско и сам город.

Вполне возможно, что эта история — только легенда, но ведь о человеке можно судить и по тому, какие легенды о нем складывают, во всяком случае о его репутации, а репутация у Аракчееве в своем роде замечательная.

Николай Александрович Саблуков, один из доверенных офицеров Павла, оставил нам такой, далеко не лестный, портрет Аракчеева: «По наружности Аракчеев походил на большую обезьяну в мундире. Он был высокого роста, худощав и мускулист, с виду сутуловат, с длинной тонкой шеей, на которой можно было бы изучать анатомию жил и мускулов и тому подобное. В довершение того он как-то особенно смарщивал подбородок, двигая им как бы в судорогах. Уши у него были большие, мясистые; толстая безобразная голова, всегда несколько склоненная набок. Цвет лица был у него земляной, щеки впалые, нос широкий и угловатый, ноздри вздутые, большой рот и нависший лоб. Чтобы закончить его портрет, скажу, что глаза у него были впалые, серые и вся физиономия его представляла страшную смесь ума и злости… Характер его был настолько вспыльчив и деспотичен, что молодая особа, на которой он женился, находя невозможным жить с таким человеком, оставила его дом и вернулась к своей матери. Замечательно, что люди жестокие и мстительные обыкновенно трусы и боятся смерти. Аракчеев не был исключением из этого числа: он окружил себя стражею, редко спал две ночи кряду в одной и той же кровати, обед его готовился в особой кухне доверенною кухаркою (она же была его любовницею), и когда он обедал дома, его доктор должен был пробовать всякое кушанье, и то же делалось за завтраком и ужином».

Капитан драгунского полка Шарль Франсуа Филибер Массон, бывший учителем математики при великих князьях и написавший чрезвычайно интересны «Секретные записки о России во времена царствования Екатерины и Павла», вспоминает об Аракчееве так: «Множество прекрасных фейерверков, которые он устраивал с помощью своего бывшего учителя для праздников в Павловском, в особенности же снедавшая его страсть к учениям, которая заставляла его день и ночь издеваться над солдатами, снискали ему наконец расположение великого князя… Аракчеев… служил в кадетском корпусе, завоевал как унтер-офицер истинное уважение своими способностями, знаниями и усердием, которые он тогда проявлял, но уже в то время он отличался возмутительной грубостью по отношению к кадетам. Ни один лирический поэт не был столь бесконечно подвластен Аполлону, как был одержим демоном Марса этот человек. Его ярость и палочные удары, даже в присутствии Павла, стоили жизни многим несчастным солдатам. Этот палач вернул в русскую армию такое варварство, о котором здесь уже забыли: он оскорбляет и бьет офицеров во время учения».

Александр Семенович Шишков, адмирал и поэт, председатель «Беседы любителей русской словесности», сменивший Сперанского на посту государственного секретаря, с возмущением вспоминает: «Я сам при учениях видел, как граф Аракчеев в присутствии государя за малую ошибку, таковую, как ступил не в ногу, или тому подобную, замечал мелом на спине солдата, может быть, во многих сражениях проливавшего кровь свою за отечество, сколько дать ему палочных ударов».

При этом отмечали странную сентиментальность Аракчеева, которая казалась еще более бесчеловечной, чем самая грубая черствость и жестокость. Рассказывали, например, что он приказал высечь розгами за какую-то оплошность своего личного секретаря, человека пожилого, лет под пятьдесят, «статского генерала». При этом сам сидел рядом, обливаясь слезами, и приговаривал: «Голубчик, потрепи, так нужно, люблю я тебя, не могу, сейчас кончим, только потерпи».

Понятно, почему этот грубый, но прямодушный и преданный человек нравился Павлу. Но как он мог стать правой рукой просвещенного гуманиста Александра?

* * *

Алексей Андреевич Аракчеев — сын небогатого тверского помещика, владевшего всего лишь двадцатью душами крестьян, поступил в Артиллерийский кадетский корпус, отлично там учился, но постоянно нуждался в деньгах. Ему удалось устроиться давать уроки по артиллерии и фортификации сыновьям графа Николая Ивановича Салтыкова, того самого, в имении которого служил отец Сперанского. В то время Салтыков официальный воспитатель великих князей Александра и Константина Павловичей и неофициальный посредник в отношениях великого князя и его матери. Именно Салтыков порекомендовал Павлу Аракчеева как знающего и исполнительного артиллериста.

А.А. Аракчеев

После восшествия Павла на престол Аракчеев, уже полковник, стал петербургским комендантом. Однако ему случалось отправляться во временную отставку, и не один раз: в марте 1798 г., по слухам, из-за того что один из подчиненных ему полковников, не выдержав придирок и оскорблений, покончил с собой. Но после этого Павел вернул его на службу и пожаловал чин генерал-лейтенанта, в следующем году Алексей Андреевич получил из рук императора орден Св. Иоанна Иерусалимского, а еще через полгода — титул графа Российской империи. Девиз для его герба «Без лести предан» придумал сам Павел. Злые языки тут же переделали этот девиз так: «Бес. Лести предан». 1 октября 1799 г. он вновь отправлен в отставку из-за казнокрадства брата, которое Алексей Андреевич постарался прикрыть, и на этот раз Павел не успел изменить своего решения. Есть легенда о том, что Аракчеев, предчувствуя недоброе, выехал из своего имения и поехал в Петербург, но когда он добрался до столицы, все заставы уже закрыли и Алексей Андреевич не успел спасти своего государя. Позже в своем имении Грузино он поставит Павлу памятник, на котором напишет: «Сердце мое и дух моя чист перед тобой».

Чарторыйский писал: «Говорят, однако, что анонимные уведомления возбудили его (Павла. — Е. П.) подозрительность и что накануне смерти он послал за генералом Аракчеевым, чтобы назначить его на место петербургского генерал-губернатора, а Палена выслать. Если бы Аракчеев прибыл вовремя, Петербург сделался бы театром самых трагических сцен. Это был человек, одаренный чувством порядка, способностью руководить делами, разбираться во всем до мелочей с энергией, доходившей иногда до свирепости».

После смерти Павла Аракчеев по приказу Александра возглавил комиссию для преобразования артиллерии.

В январе 1808 г. Аракчеев — военный министр и генерал-инспектор всей пехоты и артиллерии. Ему случалось побывать на поле боя: он командовал пехотной дивизией в сражении под Аустерлицем, четырьмя годами позже принимал участие в войне со Швецией. 1 января 1810 г. Аракчеев оставил Военное министерство и назначается председателем Департамента военных дел во вновь учрежденном тогда Государственном совете, с правом присутствовать в Комитете министров и Сенате. В дневнике он записал: «Сегодня сдал пост военного министра. Честному человеку занимать высокие посты в государстве весьма затруднительно». На свое место он рекомендовал Барклая-де-Толли, с которым познакомился во время войны со Швецией (1808–1809 гг.).

Во время Отечественной войны 1812 г. Аракчеев назначен начальником Императорской канцелярии Александра I и ему поручена организация снабжения армии. Кроме того, именно он посоветовал Александру, возглавившему армию после отставки Барклая-де-Толли, передать свои полномочия Кутузову и вернуться в Санкт-Петербург. Совет этот связан с серьезным риском и требовал от Аракчеева немалого мужества — Александр не любил, когда пытались ограничить его амбиции, но, видимо, «кредит» Алексея Андреевича оказался настолько велик, что император послушался его.

Аракчеев находился в Заграничном походе вместе с русской армией, командовал артиллерией под Люценом и Бауценом, позже вместе с Александром побывал в Париже.

Но одновременно Аракчееву поручено и новое задание: еще, начиная с 1810 г., Александр обдумывал проект военных поселений, в которых солдаты жили бы на самообеспечении, возделывая землю и собирая урожай. Первое поселение организовали в Климовицком уезде Могилевской губернии. Здесь разместили Елецкий мушкетерский полк.

Аракчеев выступал против этой затеи, боялся, что она станет возвращением к стрелецкому войску с его своеволием, но ему поручили руководство строительством, и он строил дома для солдат и офицеров, церковь и гауптвахту, устраивал школы, больницы, сиротские приюты при поселениях. Как часто бывает при переходе от планов к конкретным действиям, вскрылось множество проблем, которые не смогли предусмотреть: солдаты за много лет отвыкли от крестьянского труда. Только все стало понемногу налаживаться, как началась война 1812 г. и эксперимент отложили.

Александр снова вернулся к нему в 1816 г. и вновь поручил организацию поселений Аракчееву. На этот раз эксперимент начали в Новгородской губернии, «под боком» Алексея Андреевича.

Население поселений составляли солдаты, их жены и дети, которые обучались в школах, с 12 лет начинали привлекаться к сельскохозяйственным работам, а с 18 до 45 лет должны были нести военную службу, совмещая ее с хозяйственными работами. Утром и вечером в поселениях проходили военные учения, днем солдаты работали в поле. В 45 лет они освобождались от строевой службы, но обязанности по хозяйству должны были выполнять до конца жизни.

По приказу Александра военные поселения могли располагаться только на государственных территориях, никак не задевая земли помещиков. Место для них нашлось не только в Новгородской, но и в Санкт-Петербургской, Витебской, Могилевской губерниях. Специализированные кавалерийские поселения размещались в Слободско-Украинской и Херсонской губерниях. К 1820 г. все военные поселения России состояли из 126 пехотных батальонов и 250 кавалерийских эскадронов.

В общем и целом эксперимент провалился. Поселениям так и не удалось выйти «на самоокупаемость», хотя, кроме попыток вернуть солдат на землю, перешли к попыткам превратить часть государственных крестьян в солдаты. Когда-то доля государственных крестьян считалась завидной, по сравнению с долей тех, что принадлежали дворянам, так как администрация не допускала в своих владениях такого самоуправства, как иные помещики. Теперь крестьянам, согнанным в поселения, не нравилось, что их заставляют брить бороды, носить мундиры, заниматься военными упражнениями и лишают даже той небольшой свободы выбора, которая прежде у них была. Чрезмерный контроль над повседневной деятельностью людей, жестокость начальства, приводили к бунтам. Восстания жестоко подавлялись, что не улучшило репутации Аракчеева. Но критики забывали о проекте Алексея Андреевича, который предусматривал сокращение воинской службы с 25 до 8 лет, и образовании военного резерва из отслуживших, но еще не старых солдат. А когда в 1818 г. Александр поручил ему составить, — ни много ни мало, проект освобождения крестьян, Алексей Андреевич выполнил и эту задачу, предложив постепенный выкуп помещичьих крестьян казной. Крестьяне должны освобождаться с небольшим земельным наделом и становиться арендаторами земли у помещика, который еще получал денежную компенсацию. Но, как известно, претворить этот план в жизнь Александр так и не решился, вероятно, к немалому облегчению его автора, который до конца своих дней остался категорическим противником самой идеи освобождения крестьян.

Михаила Михайловича Сперанского назначили пензенским гражданским губернатором, затем губернатором Сибири. В 1821 г. по приказу Александра он вернулся в Петербург и назначен управляющим Комиссией составления законов, членом Государственного совета по Департаменту законов.

Но работать под началом Александра, как в старые добрые времена, Сперанскому пришлось совсем недолго.

В тревожные дни декабря 1825 г., когда тело умершего императора везли из Таганрога, а в Петербурге не могли решить вопрос, кто же взойдет на трон, именно Сперанский вместе с Карамзиным подготовил для Государственного совета Манифест великого князя Николая Павловича о наследовании им короны после смерти Александра.

Декабристы рассчитывали на поддержку Сперанского, хотели видеть его в правительстве новой, республиканской России. Вместо этого он стал одним из их судей.

Но прежде Михаил Михайлович сам попал под подозрение, что вполне логично: многие из заговорщиков высказывали те же идеи, что и Сперанский в молодости. Правда, тогда эти идеи разделял и Александр. Теперь же Кондратий Федорович Рылеев заявил на допросе, что «Сперанский наш». Каховский, подтвердив, что пару раз уже слышал эти слова от Рылеева, добавил: «Рылеев очень часто себе противоречил, и потому я не дал много веры словам его». А сам Рылеев, давая письменные показания, вдруг признался: «О Сперанском я никогда ничего не говорил подобного, что показал Каховский, но признаюсь, я думал, что Сперанский не откажется занять место во Временном правительстве. Это я основывал на любви его к отечеству». То же утверждал Бестужев и некоторые другие декабристы: они хотели после победы пригласить Сперанского в правительство (что было бы, согласимся, весьма логично), но никаких переговоров с ним по этому поводу еще не вели. Допросили также слуг Сперанского, но так и не смогли установить, что он вступил в сговор с декабристами. В конце концов непричастность Сперанского к заговору признали официально.

1 июня 1826 г. Николай I подписал Манифест и указ Сената об учреждении Верховного уголовного суда и одобрил подготовленный Сперанским общий порядок («обряд») судопроизводства, подчеркивая необходимость соблюдения в суде «справедливости нелицеприятной, ничем не колеблемой, в законе и силе доказательств утвержденной».

В состав суда вошли 72 представителя высших военных и государственных чиновников. Председателем суда назначен председатель Государственного совета и Комитета министров князь Лопухин.

При принятии решения о наказании только Николая Семенович Мордвинов высказался против смертной казни. Остальные судьи, в том числе и Сперанский, приговорили к смерти не только 5 стоявших «вне разряда» декабристов, но и всех осужденных по первому разряду — 31 человек. От казни их спасло только помилование императора.

При Николае I Сперанский возглавил второе отделение Императорской канцелярии, которое занималось ревизией и согласованием законов Российской империи.

Под его руководством проведена огромная работа по розыску, сличению и упорядочению отдельных законодательных актов и правительственных распоряжений. Итогом этой работы стали два многотомных издания. В 1830 г. вышло 46-томное «Полное собрание законов Российской империи», вобравшее в себя свыше 80 тысяч актов, начиная с Соборного Уложения, которым открывался 1 том, и заканчивая законами 1825 г., помещенными в последнем томе. Законодательные акты располагались в нем в хронологическом порядке. Через три года выпущено собрание действующих законов империи. Под руководством Сперанского в 1834 г. создана Высшая школа правоведения для подготовки квалифицированных юристов. 2 апреля 1838 г. действительный тайный советник Сперанский назначен председателем Департамента законов Государственного совета.

Именным Высочайшим указом от 1 января 1839 г., в день своего 67-летия, Сперанский возведен в графское достоинство Российской империи. Михаил Михайлович умер от воспаления легких 11 (23) февраля 1839 г.

Со смертью Александра I закатилась и звезда Аракчеева. Николай отправил 56-летнего графа в отставку. У себя в Грузино, в имении, полученном в 1796 г. от Павла I, вместе с графским титулом, Аракчеев создал образцовое хозяйство, и даже более того «маленькую идеальную Россию». Посетив ее летом 1810 г., Александр писал Алексею Николаевичу: «Граф Алексей Андреевич! Устройство и порядок, который лично видел я в деревнях Ваших, при посещении Вас на возвратном пути моем из Твери, доставили мне истинное удовольствие. Доброе сельское хозяйство есть первое основание хозяйства государственного. Посему я всегда с особым вниманием взирал на все сведения, доходящие ко мне о благоустройстве частного сельского управления, и всегда желал, чтоб число добрых и попечительных помещиков в отечестве нашем умножалось. Надеяться до́лжно, что примеры их изгладят постепенно следы тех неустройств, которые, к сожалению всех людей благомыслящих, необдуманная роскошь или небрежение доселе в сей части оставляли. <…> Когда с деятельною государственною службою сопрягается пример частного доброго хозяйства, тогда и служба, и хозяйство получают новую оценку и уважение. Пребываю к Вам всегда благосклонным».

Действительно, в Грузино новый граф организовал образцовое хозяйство, выдавал каждому крестьянину по корове, составлял рескрипты о том, как матери должны кормить грудных детей, построил для детей школу, построил каменную церковь с высокой колокольней, поставил памятники Павлу I и офицерам Гренадерского имени Аракчеева полка, павшим в 1812–1814 гг., недалеко от церкви колоннаду со скульптурой И.П. Мартоса в центре, изображающей апостола Андрея Первозванного, две высоких башни на пристани.

Экономкой в имении стала Настасья Минкина, крепостная, гражданская жена Аракчеева и мать его единственного сына.

Настасья стала идеальной спутницей жизни Аракчеева, его Евой в Эдемском саду. Историк XIX в. Сергей Николаевич Шубинский пишет о ней: «Настасья была действительно отличная хозяйка. Она не давала никому отдыха, входила во все мелочи, сама ездила на работы, на сенокосы, наблюдала за проведением дорог, за копанием прудов и канав, по нескольку раз в день заглядывала на скотный и птичий дворы, даже графских музыкантов посылала чистить сад и убирать хворост. Она варила превосходное варенье, сушила зелень, отправляла в Петербург к столу Аракчеева разную провизию счетом, весом и мерою, чем приводила его в восхищение». При этом она отличалась властолюбием и патологической жестокостью и в конце концов ее убили крестьяне.

Горе Аракчеева было неподдельно. Бросив все свои дела, он примчался в Грузино, на похоронах бросался на гроб Настасьи, хотел, чтобы его похоронили вместе с ней, потом впал в мрачное уныние. Чтобы вывести Аракчеева из скорби, в которую он погрузился, император не только написал ему сочувственное письмо, но и прислал в его имение вернувшегося из ссылки Сперанского. Мы не знаем, какими словами утешал Алексея Андреевича Михаил Михайлович, но он не мог не увидеть в этом частном случае симптома общего неблагополучия в России. Для Аракчеева же кроме огромного личного горя убийство Минкиной, по-видимому, оказалось преступлением, осквернившим его Эдем, его идеальный мир.

Крестьян, участвовавших в убийстве Настасьи, судили и приговорили к наказанию кнутом и ссылке на каторгу. Двое умерли во время экзекуции, остальные осужденные смогли перенести порку и отправились в Сибирь, где позже с ними встречался декабрист Н.И. Лорер и отмечал в своих записках: «Эти люди рассказывали нам такие ужасы про своего прежнего господина, что сердце, бывало, содрогается».

После выхода в отставку Аракчеев прожил еще десятилетие и скончался 21 апреля 1834 г., «не спуская глаз с портрета Александра, в его комнате, на том самом диване, который служил кроватью Самодержцу Всероссийскому».

А сам Александр, по словам Пушкина:

Николай I один из самых «самодержавных» российских императоров. Россию воспринимал как огромное поместье и пытался управлять ею как рачительный землевладелец, входивший во все детали быта своих подчиненных и не допускавший рискованных экспериментов.

Его превосходный портрет дала в своих воспоминаниях Анна Тютчева: «Его внушительная и величественная красота, величавая осанка, строгая правильность олимпийского профиля, властный взгляд, все, кончая его улыбкой снисходящего Юпитера, — все дышало в нем земным божеством, всемогущим повелителем, все отражало его незыблемое убеждение в своем призвании. Его самодержавие милостию Божией было для него догматом и предметом поклонения, и он с глубоким убеждением и верой совмещал в своем лице роль кумира и великого жреца этой религии…

Как у всякого фанатика, умственный кругозор его был поразительно ограничен его нравственными убеждениями. Он не хотел и даже не мог допустить ничего, что стояло бы вне особого строя понятий, из которых он создал себе культ. Повсюду вокруг него в Европе под веянием новых идей зарождался новый мир, но этот мир индивидуальной свободы и свободного индивидуализма представлялся ему во всех своих проявлениях лишь преступной и чудовищной ересью, которую он был призван побороть, подавить, искоренить во что бы то ни стало, и он преследовал ее не только без угрызения совести, но со спокойным и пламенным сознанием исполнения долга. Глубоко искренний в своих убеждениях, часто героический и великий в своей преданности тому делу, в котором он видел миссию, возложенную на него провидением, можно сказать, что Николай I был Дон-Кихотом самодержавия, Дон-Кихотом страшным и зловредным… <…>

Он чистосердечно и искренно верил, что в состоянии все видеть своими глазами, все слышать своими ушами, все регламентировать по своему разумению, все преобразовать своею волею. В результате он лишь нагромоздил вокруг своей бесконтрольной власти груду колоссальных злоупотреблений, тем более пагубных, что извне они прикрывались официальной законностью и что ни общественное мнение, ни частная инициатива не имели права на них ни указывать, ни возможности с ними бороться…»

Николай I

Удивительно, но практически таким увидел Николая I Астольф де Кюстин — французский путешественник и писатель, побывавший в Петербурге в 1839 г.: «При первом взгляде на государя невольно бросается в глаза характерная особенность его лица — какая-то беспокойная суровость. Физиономисты не без основания утверждают, что ожесточение сердца вредит красоте лица. У императора Николая это малоблагожелательное выражение лица является скорее результатом тяжелого опыта, чем его человеческой природы. Какие долгие, жестокие страдания должен был испытать этот человек, чтобы лицо его внушало всем страх вместо того невольного расположения, которое обыкновенно вызывают благородные черты лица. Тот, кто всемогущ и властен творить что захочет, несет на себе и тяжесть содеянного. Подчиняя мир своей воле, он в каждой случайности видит тень восстания против своего всемогущества. Mуxa, которая не вовремя пролетит во дворце во время какого-либо официального приема, уже как будто унижает его. Независимость природы он считает дурным примером, каждое существо, которое не подчиняется его воле, является в его глазах солдатом, восставшим среди сражения против своего сержанта, позор падает на армию и на командующего. Верховным командующим является император России, и каждый день его — это день сражения.

Лишь изредка проблески доброты смягчают повелительный взгляд властелина, и тогда выражение приветливости выявляет вдруг природную красоту его античной головы. В сердце отца и супруга человечность торжествует моментами над политикой государя. Когда он сам отдыхает от ига, которое по его воле над всеми тяготеет, он кажется счастливым».

Екатерина много работала над «имиджем» старшего брата Александра, кроме того, у него самого, кажется, был дар с первого взгляда вызывать к себе симпатию, особенно в молодости, а позже юношеская свежесть сменилась харизмой «спасителя Европы», «защитника тронов и алтарей». Александр почти всю жизнь купался в волнах обожания, в значительной мере вполне искреннего и бескорыстного. У Николая не было ни первого, ни второго, ни третьего. Легенда, очень похожая на правду, гласит, что, садясь на коня и отправляясь к Сенатской площади, Николай сказал: «Или завтра я буду мертв, или буду царствовать», а Александру Христофоровичу Бенкендорфу: «Сегодня вечером, может быть, нас обоих не будет более на свете, но, по крайней мере, мы умрем, исполнив наш долг».

В зрелые годы Николай прославился как «жандарм Европы».

А вот как он провел последнее лето своей жизни (сохранились воспоминания фрейлины Марии Фредерикс): «Настал ужасный 1854 год. Была объявлена война Турции — временный закат величества и могущества России, а в особенности закат жизни нашего незабвенного императора Николая I. Кто мог ожидать в начале этой войны, каким тяжелым бременем она ляжет на родину и чего она будет стоить. Лето двор проводил, по обыкновению, в Петергофе, Но нравственное состояние было далеко не то, как всегда. Было уже нелегко на душе: государь был очень серьезен; английский флот стоял перед Кронштадтом. Ездили смотреть на него и в Ораниенбаум, и на Поклонную гору, за Ораниенбаум. Все ощущали какое-то гнетущее чувство. Но упование на Бога и царя было так велико, что и в голову не приходило, что Россия может потерпеть неудачу. В Александрии, на верхнем балконе, перед комнатами государя, стоял телескоп, направленный на Кронштадт. Часто, очень часто император подходил к нему, чтобы смотреть на враждебный флот. Что у нашего царя происходило в его великой, благородной душе — про то знает один Бог. Можно с уверенностью сказать, что мысль о том страшном обмане, который его окружал и который его сгубил, не приходила ему на ум — так верил он в окружающих его и судил всех по своему рыцарскому чувству и взгляду». Деспот, занявший трон не по праву, погубивший страну, которую должен был защищать. Тиран и в мировой политике, и в домашнем кругу. Могли ли быть друзья у такого человека?

«Мой отец был другом великого князя Павла, а моя мать близко связана еще с детства с великой княгиней Марией. Эта двойная связь не могла нравиться императрице Екатерине, стремившейся расстроить малейшие пристрастия своего сына. Она выразила настойчивое желание, чтобы мой отец отправился служить в Молдавскую армию, находившуюся под командованием князя Потемкина, а некоторое время спустя отстранила от двора мою мать, которая навлекла на себя немилость и великого князя, старавшись вернуть его к чувствам нежности к супруге, в то время как его сердце принадлежало мадмуазель Нелидовой — фрейлине маленького роста, довольно некрасивой, но обладавшей гибким и живым умом», — так начинает воспоминания Александр Христофорович Бенкендорф. Так, буквально с первого абзаца, понятия «дружба» и «верность» становятся лейтмотивами его истории.

* * *

Александр Христофорович Бенкендорф — старший сын Христофора Ивановича Бенкендорфа, родился в 1783 г., в 1798 г. произведен в прапорщики лейб-гвардии Семеновского полка с назначением флигель-адъютантом к императору Павлу I. В семье был еще один сын, Константин, и младшие дочери — Мария и Доротея. Его отец и мать уже упоминались на этих страницах, именно они сопровождали Павла Петровича и Марию Федоровну в их заграничном турне.

Отец Бенкендорфа из рода рыцарей Тевтонского ордена. Первый из российских Бенкендорфов — бургомистр Риги, позже Петр I назначил его управлять Лифляндией. Его сына взяли в камер-пажи при Екатерине I, затем он служил при императрице Елизавете, а Петр III успел назначить его шефом Курляндского пехотного полка, при Екатерине он стал комендантом Ревеля. После его смерти, вдову Софью Христофоровну Бенкендорф вызвали в столицу, где она стала воспитательницей маленького великого князя Александра. Софья Ивановна приходилась Александру Христофоровичу бабкой, и он получил имя в честь ее воспитанника.

Отец Александра Христофоровича храбро сражался на Дунае против турок. Мать — Анна Юлиана, урожденная баронесса Шиллинг фон Канштадт — подругой детства великой княгини Марии Федоровны, приехала вместе с ней из Вюртемберга, и ее выдали замуж за Бенкендорфа, чтобы она могла остаться в России. Этот брачный проект придумали ради Марии Федоровны, так как, согласно распоряжению Екатерины, великая княгиня не могла взять с собою ни одного человека из Германии от родительского двора.

Попав в опалу, семья снова уезжает за границу, в Германию, где сыновей отдают в пансион. «Я был очень невежественным для своих лет, — вспоминает Александр Христофорович. — Превосходство, которое маленькие немцы имели надо мной в учебе, нисколько не задевало мое самолюбие. Я полностью удовлетворял его тем, что силою и храбростью заставил уважать имя моей нации в наших “боях”, командуя одной из “армий”. Они организовывались по субботам, и та, которая попадала под мое начальство, обычно звалась “русской армией”: это было все, что мне было нужно для того, чтобы уберечь свою честь от того недостаточного прогресса, что я делал на занятиях с учителями. <…> Апогеем моей славы стала дуэль с одним студентом из Эрлангена, против которого я дрался на саблях, имея от роду лишь 13 лет. Все прусские офицеры гарнизона стали на мою сторону и много меня чествовали: на балу я получил щелчок и ответил пощечиной. В этих упражнениях, которые укрепили мое здоровье и сформировали мой характер, прошли три года».

Великого князя Николая Павловича тогда еще не было на свете. Он родится только в июне 1796 г. Став императором, Павел призвал к себе Христофора Бенкендорфа, произвел его в генерал-лейтенанты и назначил военным губернатором в Ригу. Рижане остались довольны новым губернатором — он быстро приобрел всеобщее уважение.

К несчастью в это время семья потеряла мать — Анна Юлиана простудилась на церемонии перезахоронения останков Петра III и скончалась. Мария Федоровна взяла на себя заботы о детях подруги и поместила их в столичный пансион аббата Николя на Фонтанке. Полный курс воспитания, рассчитанный на двенадцать лет, включал в себя изучение русского, греческого, французского, итальянского, английского и немецкого языков, физики и математики с основами фортификации и артиллерии, истории, географии, «наук нравственных и политических».

А.Х. Бенкендорф

Но и в пансионе Александр не проявил ни особенных способностей, ни усердия и вскоре выпущен младшим офицером в Семеновский полк. И тут смог отличиться — за искусно сделанный «план острова Мальта» он назначен адъютантом императора. «Окружение императора состояло из многих молодых людей, — вспоминает он. — То, что испугало бы человека более рассудительного возраста, лишь возбуждало нашу веселость. Постоянные изменения положения, внезапные падения и взлеты придворных, эта деятельность и вечная перемена мыслей, это проворство в наказании, эта воля, которой никто не осмеливался противоречить, делали из прихожей императора театр, столь же кипучий, сколь и забавный, такой же поучительный, как и устрашающий». Он не высказывает никаких сожалений по поводу смерти Павла: «…вспыхнул тот заговор, который нас избавил от Павла и дал нам Александра: и от террора мы перешли к счастью, свобода наследовала террору, удовольствие печалям. Началась новая жизнь, все поздравляли друг друга на улицах, вся Россия приветствовала своего нового императора со всей радостью и любовью, которую он вызывал». Николаю на тот момент пять лет и он радовался, найдя в Зимнем дворце деревянных лошадок, забытых при переезде в Михайловский замок. Вместе с новым императором Бенкендорф отправляется в путешествие по России, затем по Сибири, добрался до Иркутска, был на Дальнем Востоке, потом уехал на юг. Участвовал в войне на Кавказе, побывал в Крыму, в Истамбуле (который, как и все тогдашнее русскоязычное его население, упрямо называло Константинополем), путешествовал по Кикладским островам, побывал в Афинах, потом остался при русском корпусе на острове Корфу, затем отправился в Пруссию, где принял участие в войне с Наполеоном. Кстати, вот что он писал о Корфу, и заодно о «безумной» внешней политике покойного Павла: «Этой великолепной стоянкой Россия была обязана единственно энтузиазму, с которым Павел I принял титул Великого магистра Мальтийского ордена. Все его намерения и политические шаги обратились к обладанию скалой, которая стала престолом его нового сана…». Казалось бы, Павел вел себя как настоящий Дон Кихот, но не только безумный, а еще и злой, но Бенкендорф видит и другое: «Во время всей этой бури, которую Император Александр успокоил своим восшествием на трон, Корфу оставался занятым нашими войсками; это позиция величайшей важности; она дает России преобладание на Средиземном море, тем более заметное, что оно поддерживается желанием греков, которые снаряжают здесь весьма значительное количество торговых судов. Россия за счет этой позиции поддерживает свои прямые связи с греками на материке и на островах и питает надежду на их освобождение. Оттоманская Порта оказывается, так сказать, блокированной нашими силами и может лишь следовать нашей политике или, порвав с нами, спешить к своей гибели; наши войска с Корфу способны двинуться к Константинополю, в то время как наши армии, перейдя Дунай и преодолев Балканы, угрожали бы Адрианополю. Корфу к тому же стал целью для нашего флота; шведы на Балтике и турки на Черном море не могут более воевать против нашей державы, и наши военные моряки, запертые таким образом в двух озерах, где они не находят более противников для сражений, стали почти бесполезными, далекими от того, чтобы совершенствоваться, и подвергались риску позабыть свое занятие».

Остается добавить только, что русская колония и порт на Корфу существовали до 1807 г., когда по Тильзитскому договору император Александр I отдал все Ионические острова Наполеону.

В 1809 г. Бенкендорф воевал в Молдавии против турок. А в промежутке между войнами весело проводил время в Париже и в Петербурге с известной актрисой мадмуазель Жорж, с ее подругами и соперницами по сцене, за что поучал выволочки от Марии Федоровны, продолжавшей относиться к нему по-матерински (Александр Христофорович был завзятым волокитой, и пишет о своих амурных подвигах с нескрываемой гордостью). Разумеется, он участвовал и в войне 1812 г., начал совершать партизанские рейды еще раньше, чем Денис Давыдов. Позже назначается комендантом только что освобожденной Москвы. Один из офицеров, бывших в то время в городе, вспоминал, что Бенкендорф за одно утро успел: «…осмотреть весь квартал Воспитательного дома, привести в устройство госпиталь, найти пищу голодающим детям и не только нашим, но и неприятельским раненым, брошенным в беспорядке, без присмотра и помощи на произвол судьбы, заставить тотчас убрать тела их товарищей, валявшиеся по коридорам и лестницам, отрядить своих офицеров, с явившимися в мундирах московскими полицейскими, для осмотра и вспоможения в других больницах, для расставления часовых по домам, сохраненным стоявшими в них французскими чиновниками, и учреждения караулов на заставах из полков, расположенных по бывшим некогда городским валам».

Потом заграничный поход, и вот какие в выводы сделал для себя Бенкендорф: «Таким образом, новый этап борьбы происходил под покровительством наших знамен, руководимых талантом и могуществом императора Александра. Как всегда его политика отличалась умеренностью, он собрал армии Европы под командованием прусских и австрийских военачальников и шведского принца. Все мелкие честолюбия были удовлетворены. Мы же в деле восстановления европейской независимости положили на чашу весов только наше мужество и старание. Все то, что уничтожило самую громадную армию, которую объединенная Европа смогла предоставить Наполеону, все то, что возродило германскую честь и открыло дорогу к счастью, все то, что было сильным от ощущения своего могущества и великим от совершенных подвигов, все это щадило слабость и уважало несчастья порабощенных наций. Умеренность императора Александра принесла ему славу, она позволила ему объединить собранных под его командованием солдат Европы и сердца народов».

За участие в заграничном походе русской армии Бенкендорф получил от Александра орден Св. Владимира II степени, орден Большого Красного Орла — от короля Пруссии, орден Меча — от короля Швеции, саблю от принца-регента, шпагу от принца Оранского, короля Нидерландов.

Жена великого князя Николая Павловича, познакомившаяся с Бенкендорфом в 1819 г., так описывает его: «Я много слышала о нем во время войны еще в Берлине и Доберане; все превозносили его храбрость и сожалели о его безалаберной жизни, в то же время посмеивались над нею. Меня поразила его степенная наружность, вовсе не соответствовавшая установившейся за ним репутации повесы. Я могла беседовать с ним по-немецки, что для меня было вдвойне удобно».

После войны, во время службы на Украине, Александр Христофорович встретил свою будущую жену, Елизавету Андреевну Бибикову, и потом всю жизнь заботился о ее двух дочерях от первого брака наравне со своими детьми. Бенкендорф пишет: «Меня пленили мягкость и доброта ее разговора и еще до конца бала я совершенно влюбился. Вернувшись домой, я решил на ней жениться… Я считал эту любовь лучшим из того, что мне пришлось пережить до сих пор, основой чувства были уважение и восхищение, никаких дурных мыслей не было, все было чисто, как предмет вдохновения».

Александр I назначил Бенкендорфа начальником штаба Гвардейского корпуса. В 1824 г. Александр Христофорович помогал пострадавшим от наводнения петербуржцам и был одним из тех, о ком писал позже Пушкин:

Царь молвил — из конца в конец,

По ближним улицам и дальным

В опасный путь средь бурных вод

Его пустились генералы

Спасать и страхом обуялый

И дома тонущий народ.

Александр Сергеевич делает к этим строкам примечание: «Граф Милорадович и генерал-адъютант Бенкендорф». Действительно, Александр Христофорович весть день оказывал помощь людям, пострадавшим от стихии и награжден алмазной табакеркой с портретом, деньгами, назначен временным комендантом Васильевского острова — района, наиболее разрушенного наводнением. Вот как сам он описывает свое возвращение во дворец, после ночи, проведенной в борьбе со стихией: «Вернувшись во дворец, я застал все службы в готовности оказать мне всяческую помощь. Император приказал разбудить его, как только будут получены от меня известия, но так как он только что заснул, я попросил пока ничего не предпринимать. В шесть часов утра меня впустили в его кабинет.

— Я всегда Вас любил, — сказал он мне, — но теперь я люблю Вас от всего сердца».

По распоряжению Александра Христофоровича здание Биржи превращено в госпиталь для самых бедных, каждый домовладелец обязан взять к себе несколько человек и кормить их несколько дней; врачи должны бесплатно лечить больных своего квартала, а аптекари бесплатно отпускать все лекарства по рецептам любого врача, в трех местах острова накрыли столы более чем на 800 человек, во всех кварталах раздавали хлеб, теплые шубы, шапки и сапоги, белье, а армия занялась восстановлением и постройкой домов и мостов, заборов и крыш. «Немедленно закипела работа и, несмотря на холод и трудности найти нужное количество рабочих, я почувствовал удовлетворение, видя продвижение работ вперед на восточных улицах». Но бороться с политическими неурядицами было сложнее, чем с наводнением.

В 1820 г. Бенкендорф участвовал в подавлении бунта в Семеновском полку. Тогда по приказу Александра I мятежный полк полностью распустили, а новый полк сформировали из первых рот различных гвардейских дивизий. По мнению Бенкендорфа, «этот приказ стал доказательством нерушимости дисциплины и в то же время примером снисходительного отношения Императора. Он был как удар грома для наших противников и полным разочарованием для высшего общества. В то же время он вернул страх и уважение к высшей власти. Этот документ показал, что Императора нельзя поколебать в его принципах за счет чувства привязанности, что он поддерживает всем своим могуществом генерала Васильчикова, как человека, обличенного его высоким доверием».

Тем не менее Александр Христофорович понимал, что кризис александровской системы управления еще далеко не преодолен. Международная система Европейского концерта (согласия) — сложившаяся после Наполеоновских войн и закрепленная на Венском конгрессе в 1814–1815 гг., также трещала по швам. Для поддержания установления конгресса в том же 1815 г. создается Священный союз России, Пруссии и Австрии. Александр получил известие о бунте в Семеновском полку, как раз находясь на Втором конгрессе Священного союза в Троппау. Поводом для созыва этого конгресса послужили революционные события в Португалии и Неаполитанском королевстве, а его результатом стало разрешение Австрии применить военную силу против революционного Неаполя. Русская армия присоединилась к австрийской, естественно, многие опасались того, что Итальянская революция может перекинуться и на Россию. Бенкендорф писал: «Солдатские казармы и городские площади были наполнены шпионами, которым хорошо платили за плохие известия. Они задавали вопросы солдатам, вынуждали их говорить то, о чем те и не думали, и сочиняли самые опасные высказывания… Несколько плутов посчитали случай удобным для того, чтобы осуществить свои подлые замыслы. Они способствовали появлению мятежных листовок даже в казармах, солдаты были обеспокоены этими действиями и всегда сообщали о них своим командирам. Общество уже не удовлетворялось этими новостями, некое подобие брожения заполонило весь город и начало распространяться также в Москве и во внутренних губерниях».

Император Александр уже совсем не тот пылкий юноша, который желал всем добра и хотел удалиться от Двора и вести жизнь мирного селянина. И не тот реформатор, который надеялся вместе со Сперанским построить в России республику, опирающуюся на справедливость законов, но он все еще верит, что порядок в России и в Европе может установиться просто из любви к несравненным достоинствам русского императора, «нашего ангела», как назвали его в семье. Александр Христофорович ясно понимает, что любовь — непрочная основа для порядка, и верит, что такой основой могут быть «страх и уважение».

В 1821 г. Бенкендорф подает для представления Александру I подробную докладную записку, в которой изложены сведения о работе тайного Союза благоденствия и призывает императора скорее устранить заговор. Александр оставляет записку без внимания. Бенкендорф подает новый доклад «Записку о состоянии русского войска в 1825 году», Александр так и не прислушался к его советам.

При Николае все переменилось. Александр Христофорович пишет: «В приглушенных разговорах наследником престола называли великого князя Николая, но его не любили, так как он вечно был занят военными делами и демонстрировал суровость, которую считали свойством его души и которая в общественном мнении затмевала качества его разума», но при этом: «Все достойные люди, искренне преданные своей стране, все те, кто знал великого князя Константина, опасались его царствования и видели в нем только бедствия и преследования. Они пылко желали, чтобы, верный своему решению, он отказался от предложенного ему трона. Великий князь Николай внушал больше доверия, его лояльное и твердое поведение с каждым днем увеличивало ряды его сторонников. С другой стороны, партия императора росла за счет всех тех, кого уверенность в том, что он сохранит свой титул, заставила оробеть или замолчать, к ней присоединялись либеральные крикуны, которые предсказывали беспорядки во время его царствования и которые уже узнали твердость великого князя Николая».

В то же время, как это сразу поняла императрица-мать, Мария Федоровна, речь шла о принципе: является ли наследование непреложным, «предопределенным самим богом по старшинству рождения», или Россия возвращается во времена Петра, когда наследование зависело от произвола императора. И даже хуже: дворяне, пусть даже особо приближенные к престолу, «достойные люди, искренне преданные своей стране», получали право, пусть даже негласное, решать, кто из кандидатов является более достойным, что по факту превращало Россию в ненавистную ей Речь Посполитую, т. е. республику. И с этой точки зрения именно Александр и Николай (пусть невольно) выглядели «ниспровергателями основ», их решение было тем самым «посягательством на алтари и престолы», которые два этих императора клялись защищать.

Во время второй присяги — уже Николаю, а не Константину, Александр Христофорович пристально следил за своим полком, как следит дрессировщик за ручным хищником. «Полк в пешем строю находился в манеже, появился священник, и присяга была принята. Я тщательно следил за малейшими изменениями на лицах, солдаты были холодны, несколько молодых офицеров были невнимательны, и даже беззаботны, я был вынужден подать некоторым из них знак, чтобы они приняли подобающую ситуации и оружию позу». Он ясно понимал, что сейчас решается, станут ли эти штыки защитой нового императора или угрозой для него. И что далеко не все зависит от воли командующего и даже монарха.

И в то же время он может оценить, как действует новый император в этой сложной ситуации, когда на него устремлены сотни глаз и сотни умов решают, поддержать ли его или выступить против: «В этот момент императору сообщили, что его бывший полк — Измайловский — проявляет нерешительность, а его командиры не отвечают. Чтобы решить дело, император пришпорил лошадь и поскакал к своему полку, к которому подъехал со стороны Исаакиевской площади. Он отдал приказ построиться в колоны тем же тоном и с тем же спокойствием статуи, и вместо того, чтобы обратиться к офицерам и солдатам со словами возмущения, он приказал зарядить ружья и с суровым видом твердым голосом сказал: “Вы знаете, что ваш долг предписывает вам всем умереть за меня, идите вперед, я укажу ваше место”. Полк, словно под воздействием ужаса, двинулся вперед и остался в полном повиновении, несмотря на недобрую славу, которую заслужили многие его офицеры».

Возможно, именно в этот момент Александр Христофорович понял, что перед ним именно тот командир, тот полководец, тот лидер, за которым может пойти Россия.

И еще один эпизод запомнился Бенкендорфу: «Тем временем, день клонился к вечеру, а ночь, наступившая при неподавленном бунте, могла укрыть своей тенью и беспорядки, и измену, надо было принять решение и окончить это дело. Первый эскадрон конногвардейцев, который время от времени тревожили многочисленные ружейные выстрелы со стороны бунтовщиков, был выдвинут вперед. Тогда гренадеры, солдаты лейб-гвардии Московского полка и гвардейские моряки, выстроенные перед Сенатом, начали очень густой заградительный огонь, которым были опрокинуты многие кирасиры и их лошади. Пули свистели со всех сторон вокруг императора, даже его лошадь испугалась. Он пристально посмотрел на меня, услышав, как я ругаю пригнувших голову солдат, и спросил, что это такое. На мой ответ: “Это пули, сир”, он направил свою лошадь навстречу этим пулям. Испуганные люди, стремясь спастись, бросились прочь от этого несущего смерть места. Толпа людей в страхе направлялась навстречу движения императора, тогда он крикнул громовым голосом: “Шапки долой!” И вся эта толпа, которая забыла всякое уважение и еще не знала, кто является ее государем, признала его по хозяйскому голосу. Все люди обнажили головы, наиболее близко находившиеся стали целовать его ноги, и как по волшебству слепое повиновение пришло на смену шуму и беспорядку. Тогда император приказал толпе разойтись с тем, чтобы избежать опасности и поддержать порядок. Площадь опустела, и конные патрули взяли под охрану места, где улицы выходили на площадь».

Бенкендорф находился рядом с Николаем на Сенатской площади (Александр Христофорович называет заговорщиков не иначе, как «позорным обществом»), участвовал в допросах своих бывших друзей, и Николай не забыл его верности. Впоследствии Бенкендорф неоднократно передавал императору просьбы родных декабристов о смягчении участи ссыльных, улучшении условий их жизни. И император откликался на его ходатайства. В частности, один из боевых друзей Бенкендорфа, декабрист Сергей Волконский, писал, что именно Александру Христофоровичу он обязан сохранением своего имения.

Другим знаком доверия императора стало назначение Бенкендорфа главой III отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии. Под его руководством жандармы должны охранять безопасность государства от внутренних угроз: политического экстремизма и крестьянских выступлений, подобных пугачевскому бунту, а также заниматься выявлением фальшивомонетчиков, религиозных сект, расследованием деятельности иностранцев на территории России, контролем тюрем и наблюдением за ссыльными, собирать статистику о преступлениях и только после того — театральной и издательской цензурой.

В 1828 г. Бенкендорф сопровождает государя в турецком походе и принимает участие в нескольких сражениях. Александр Христофорович с Николаем во время его поездки в Варшаву в 1829 г., для коронации короля Польши. Польская коронация 1829 г. стала первой и последней для российских самодержцев. Уже совсем скоро, после Польского восстания 1831 г., Конституция Польши упраздняется, начинается насильственная русификация Царства Польского и превращение его в Привисленский край Российской империи. И Бенкендорф будет обвинять поляков в самом страшном вероломстве: «Народ, который сейчас с воодушевлением сбегался поглядеть на своего короля, а несколько месяцев спустя в приступе безумия ряд людей объявят его отрешенным от власти».

В 1830 г. Александр Христофорович назначается членом Государственного совета, а еще через два года Бенкендорф возведен в графское достоинство и пожалован орденом Св. Андрея Первозванного.

В 1831 г. Бенкендорф рядом с Николаем при подавлении холерных бунтов, а десятью годами позже он командирован в Лифляндию для усмирения происходивших крестьянских беспорядков.

Скончался граф осенью 1844 г., простудившись во время очередного путешествия. Легенда гласит, что император проводил Александра Христофоровича в последний путь такими словами: «В течение 11 лет он ни с кем меня не поссорил, а примирил со многими».

У Христофора Ивановича и Анны Юлианы Бенкендорф было четверо детей. Старший сын — Александр Христофорович, младший — Константин, генерал-адъютант русской Императорской армии, умерший в 1728 г., оставил сына и дочь, которые воспитывались в семье Бенкендорфа-старшего, еще две сестры Мария и Доротея (Дарья). После смерти матери по приказу Марии Федоровны девочки воспитывались в Институте благородных девиц.

Александр Христофорович вспоминает: «Для завершения моего образования все воскресенья нам (мой брат только что поступил в пансион) позволяли посещать наших сестер в пансионе Благородных девиц при Смольном монастыре, куда их определила императрица после потери нашей матери, о которой она никогда не перестала бережно хранить память. Мы являлись единственными молодыми людьми, имевшими свободный вход в монастырь, и за отсутствием лучшего, часть этих молодых девиц предпочла моего брата, другая отдала предпочтение мне. Мое сердце так разрывалось, что я стал кокетлив и очень доволен своей маленькой персоной».

Позже старшую сестру Марию выдали замуж за генерал-лейтенанта И.Е. Шевича. Доротее же Мария Федоровна сначала предназначала в мужья Алексея Андреевича Аракчеева, но, к счастью для своей воспитанницы, остановилась на 26-летнем генерал-лейтенанте, военном министре бароне Христофоре Андреевиче Ливене, и это во всех смыслах равный брак.

* * *

Дарья Христофоровна и Христофор Андреевич Ливены. Х.А. Ливен, как и его невеста, происходил из старинной остзейской семьи, а мать была воспитательницей дочерей Павла. К тому же Х.А. Ливен неглуп, молод, красив, обладал мягким характером, и поначалу Дарья Христофоровна была очень счастлива в браке, она сообщала брату: «Вы знаете моего мужа (с каким удовольствием я пишу это слово!), поэтому вы должны понимать, как я его люблю, как я счастлива». Из шести детей Ливенов лишь единственная дочь умерла во младенчестве, пятеро сыновей сделали карьеру, их судьбы сложились по-разному, любви в браке их родителей хватило ненадолго, но это — дело будущего.

А пока на трон восходит император Александр, молодая жена и мать отправляется вслед за мужем в Берлин, где Ливен ждет место чрезвычайного посланника и полномочного министра. Она много общается с посланниками других государств, слушает их разговоры, начинает чувствовать вкус к мировой политике, понимать, как происходит закулисная борьба за влияние на европейской политической арене, но очень скоро чувствует, что ей тесно в провинциальной, по сути дела, прусской столице. И судьба благоволит ей. Летом 1812 г. министр иностранных дел Пруссии сообщает Ливену, что император Наполеон не желает видеть русских посланников в Берлине. Чета Ливен покидает Берлин, проводит несколько месяцев в Петербурге, а потом отправляется в Лондон.

Англия показалась Дарье Христофоровне очень яркой и необычной страной, необычной, прежде всего, своей политической системой: взаимоотношения короля и парламента, простор для открытой политической борьбы, салоны — как еще одно средство политического влияния — все это очаровывало молодую жену русского посланника. И англичане тоже быстро оценили по достоинству живость, остроумие, очарование, но, прежде всего, — ее ум. Один из англичан, общавшийся с Дарьей Христофоровной в Лондоне, отпускает ее уму типично французский комплимент, он пишет: «…ее ум мужской, серьезный и логический, который так редко встречается у женщин, смягченным изяществом, грациозностью, и гибкостью, которая встречается только у женщин». В то же время знаменитый французский политик Талейран отмечает, что Дарья обладает «врожденным умом, но малообразованна, и что особенно замечательно, никогда ничего не читает». Талейран немного погрешил против истины, Дарья Христофоровна действительно редко читала книги, но в Англии она пристрастилась к чтению газет, этому испытанному оружию на политических дуэлях. Но ее настоящая страсть — общение с выдающимися людьми, по преимуществу политиками, и обсуждение политических новостей. Известный английский политик Чарлз Гревилл писал: «Ничто ни сравнится с изяществом и легкостью ее разговора, усыпанного блестками самого тонкого остроумия, а ее письма — это шедевры». И здесь можно добавить, что начиная с 1813 г. Дарья Христофоровна редактировала донесения мужа, и вскоре статс-секретарь граф Нессельроде отметил, что реляции графа Ливена, прежде крайне сухие, стали живыми и увлекательными и обогатились важными подробностями, деталями, касающимися противостояний и альянсов в лондонских кругах.

Д.Х. Ливен

Уже вскоре Дарья Христофоровна начинает собирать в своем доме видных дипломатов и политиков, как иностранных, так и английских, ее салон становится влиятельной политической силой. Здесь могут общаться министры и лидеры оппозиции, тори и виги, светские денди и принцы крови. Дарья Христофоровна и сама посещает лондонские салоны, становится патронессой весьма уважаемого лондонского клуба «Олмакс».

Но восстановление прерванных по Тильзитскому договору дипломатических и торговых отношения между Англией и Россией, нарушение последней континентальной блокады, побудили Наполеона начать кампанию по освобождению Польши, которая быстро переросла в полномасштабную Отечественную войну 1812 г.

Пока Христофор Андреевич сражается в пределах России, Дарья Христофоровна «держит оборону», поддерживая дипломатические отношения между Россией и Англией. Создание 6-й антифранцузской коалиции, привлечение британских субсидий, которые давались очень неохотно, а после победы в войне — создание любимого детища Александра — единой европейской системы договоров, которая сделала бы дальнейшие войны в Европе невозможными. Вероятно, именно поэтому еще до войны он послал в Лондон не Строганова, не Кочубея, не Новосильцева и не Сперанского, чьи кандидатуры тоже обсуждались. Но все четверо либералы и поэтому — англоманы, Александру же необходим человек, который будет защищать в Лондоне именно его идеи и интересы России.

Х.А. Ливен

Летом 1814 г. они принимают в Лондоне императора Александра, улаживают трения, возникшие между любимой сестрой императора Екатериной, сопровождавшей его в поездке, и принцем-регентом. Английский народ с восторгом встречал русского императора, каждое его появление на публике сопровождалось громкими аплодисментами, зеваки толпились перед отелем, где он остановился, вызывали его на балкон. Мэр Лондона назвал его «всемогущим дарителем Победы» и «величественным, прославленным и великодушным союзником нашего почитаемого и милостивого государя». Люди на улицах кричали «Осанна Иегове, Британии и Александру!». Дамы останавливали его карету и клали банкноты в руку императора, «чтобы освятить их его прикосновением». Между тем «на высшем уровне» нарастала неприязнь, по сути, беспричинная. Когда принц-регент явился к Екатерине Павловне с визитом, та оказалась еще не готова принять его и заставила прождать полчаса, пока заканчивала свой туалет. Соответственно, свидание получилось коротким и сухим. Принц заметил графине Ливен: «Ваша великая княгиня некрасива», Екатерина призналась графине: «У вашего принца дурные манеры».

Вечером, на следующий день после приезда Александра в Лондон, он и Екатерина Павловна посетили резиденцию принца-регента Карлтон Хаус. По словам графини Ливен, атмосфера этого ужина была более чем холодной. Особенно сдержан был император с фавориткой принца маркизой Хертфорд, когда ее представили ему, он поклонился, но не сказал ей ни слова. Дарья Христофоровна поймала обиженный взгляд маркизы и позже писала: «Судьба всего визита была, как мне показалось, написана в этом взгляде». Зато император, проигнорировав предупреждение Ливена, демонстративно раскланялся в театре с принцессой Уэльской — женой регента, с которой тот находился в фактическом разводе, и более того, объявил, что любое общение с ней будет расценено как персональное оскорбление.

В свите императора приехал и Александр Христофорович Бенкендорф и, надо думать, что встреча с братом хотя бы немного скрасила Дарье Христофоровне эти неожиданно трудные дни.

До открытого разрыва между Россией и Англией все же не дошло. Александр посетил Собор святого Павла, Вестминстерское аббатство и Британский музей, прогулялся в Кенсингтонском саду, присутствовал на смотре войск в Гайд-парке, побывал на скачках в Аскоте, осмотрел банки, больницы, военные учреждения, посетил заседание Парламента, получил почетную докторскую степень в Оксфорде и повеселился на многочисленных балах и раутах, где укрепил свою репутацию прекрасного танцора и галантного кавалера. Были заключены финансовые и торговые соглашения между Россией и Великобританией. 27 июня 1814 г. Александр I покинул Англию, сев на корабль в Дувре, и рано утром прибыл в порт Кале.

Однако британское высшее общество осталось недовольным русским государем. После отъезда Александра дипломат Томас Криви назвал российского монарха «проклятым дураком». Один из лидеров оппозиции, преданный поклонник Дарьи Христофоровны лорд Грей, писал о «пошлых манерах» императора и дурном влиянии его сестры. Сердились и другие британские министры. Эта неприязнь еще «аукнется» Александру на Венском конгрессе в 1815 г., когда Великобритания, Австрия и Франция приняли ряд решений, направленных против политических амбиций Пруссии и России.

Зимой 1816 г. в Лондон приезжает великий князь Николай Павлович, путешествующий по Европе. Разумеется, Ливены стараются сделать этот визит как можно более приятным. «Он всем нравится, — спешит сообщить княгиня Ливен брату, — и поистине очарователен; единственный его недостаток — это пристрастие к мундирам, но я упоминаю об этом только для того, чтобы показать, что в людях не может быть совершенства. Он находится в наилучших отношениях с принцем-регентом, и это надобно приписать всецело великому князю, ибо он очаровывает своим обхождением. Он имеет дар держать себя так, что все чувствуют себя с ним без стеснения, а это необходимо, для того чтобы сделать более развязными натянутых англичан. С женщинами он робок; но он одарен вкусом и ухаживает за ними с оттенком почтительности. Вообще, великий князь имеет успех в обществе, и я этим горжусь; в настоящее время он уехал в Шотландию и вернется в Лондон через месяц».

В 1818 г. Ливены по личному приглашению Александра I приехали на конгресс в Аахен. Здесь Дарья Христофоровна встречается с братом Константином, знакомится с австрийским канцлером Клеменсом фон Меттернихом, фактическим главой австрийского правительства с 1809 г., прозванным «Кучером Европы». Отношения ее с мужем в то время переживали кризис, и между ней и австрийским дипломатом начался страстный роман. Первая встреча случилась в салоне Марии Нессельроде, и супруга статс-секретаря внимательно следила за развитием этих отношений.

Расставшись, Дарья Христофоровна и Меттерних обменивались страстными письмами, он пытался организовать перевод Ливена в Вену. Но этого не происходит, а влюбленные встречаются в 1822 г. на новом конгрессе в Вероне. Оттуда Дарья Христофоровна пишет брату: «Конгресс собирается каждый вечер у меня. Граф Нессельроде и князь Меттерних просили меня о том, как об удобстве для них; я нахожу это весьма приятным, ибо я сталкиваюсь таким образом со всеми людьми выдающимися либо по роли, которую они играют в Европе, либо по их личным качествам».

Часть ее писем Александру Христофоровичу делана симпатическими чернилами, появляющимися при нагревании, часть зашифрована. Кроме писем брату, она пишет еще вдовствующей императрице Марии Федоровне, еще один путь, по которому информация может прийти к императору. А после Ахена ее постоянным корреспондентом становится и граф Нессельроде.

Летом 1825 г. император специально вызвал Дарью Христофоровну в Петербург — он задумал переориентировать Россию на союз с Британией, оставив прежнего союзника — Австрию, и ему нужен человек, который хорошо разбирается в политике обеих стран и имеет влияние на их правительства.

Христофор Андреевич вспоминает: «Летом возобновились поездки и пребывание в Лифляндии, куда моя жена с нашими детьми уехали провести теплое время года в небольшом имении Зильтер. Я отправился к ним после окончания сборов в Красносельском военном лагере и привез к ним свою сестру графиню Ливен. Она на несколько месяцев покинула своего мужа и Великобританию с тем, чтобы напомнить о себе императорской семье и повидать родных, с которыми она не встречалась целый год».

Александр и графиня Ливен встречались в Царском Селе. То, что поведала императору графиня, окончательно склонило императора на сторону Англии, и он поручил графине вести в Лондоне подготовительную работу, необходимую для такого сближения. После этой беседы Александр говорит Бенкендорфу: «Ваша сестра уехала из Петербурга молодой женщиной, а сейчас я застал ее государственным деятелем». Дарья Христофоровна возвращается в Лондон с запиской от Нессельроде, которая гласила: «Верить во всем подателю сего».

В конце лета 1825 г. император повез больную жену в Таганрог, больше ни брат, ни сестра не видели его и Елизавету Алексеевну живыми.

Решив первоочередные задачи, связанные с подавлением бунта на Сенатской площади, новый император практически сразу же утвердил Ливена на посту официального представителя Российской империи в Лондоне, пожаловал ему княжеский титул и пригласил в Петербург. Дарья Христофоровна на этот раз осталась в Лондоне и писала оттуда брату: «Я в восторге от всего того, что ты мне пишешь об императоре, он уже пользуется за границей выдающейся славой. Принимая во внимание, как трудно упрочивается слава вообще, можно подумать, что он царствует уже лет двадцать, такое составилось о нем громкое мнение. Европа признала за ним ум, твердость характера и справедливость, это сделало его credo (заслуживающим доверия. — Е. П.)».

Более того, в это время новый император оказался любимцем Афины — богини справедливой войны, и Ники — богини победы. 20 октября 1827 г. флот России, Англии и Франции уничтожил эскадру, снаряженную Турцией и Египтом. Дарья Христофоровна пишет брату по этому поводу: «Да здравствует Наварино! Мы в восторге, английское правительство несколько напугано, а французское недовольно. Что касается Австрии, то, само собою разумеется, она взбешена и взволнована. Английская публика кичится этим делом; потопление и сожжение судов и убийства — во вкусе англичан. Народ не задумывается о причинах этого события. Оппозиция выражает неудовольствие и спрашивает: по какому праву это сделано. “Мы играем в руку России, которая одна извлечет из этого выгоду, — говорит она, — наши министры неспособны, мы думаем, что Россия проведет их”. Другие говорят: “Мы хотели бы знать, по крайней мере, что достанется на нашу долю. Для Англии безумие сражаться из-за чувств; что нам греки? Турки всегда были нашими верными союзниками”».

Лидеру оппозиции, критиковавшему Россию, княгиня заявила (хотя, надо думать, в более вежливых словах, чем те, которые она приводит в письме брату): «…вы не можете помешать нашему могуществу; примкните же к нам, выказав полное доверие к прямоте императора; это — струна, на которой вы всегда можете играть с успехом; поэтому нет повода к боязни».

В самом деле, выступая против Турции как явного и очевидного врага, Россия существенно усиливала свое влияние на Балканах, а значит, речь шла о «выигрыше темпа» в скрытом конфликте с Англией в «восточном вопросе», конкретно — в вопросе о независимости Греции.

После Наваринского сражения Турция, в нарушение обязательств по Аккерманской конвенции, закрыла Босфор и стала задерживать русские суда. В ответ Россия приказала своим войскам 14 (26) апреля 1828 г. выдвигаться из Бессарабии в пределы Порты, объявив ей войну.

Военные действия шли в Закавказье и на Балканах, русская армия планировала наступать через Дунай на Адрианополь и Константинополь. В течение 1828 г. русские войска вошли в Молдавию и Валахию, овладели нижним течением Дуная, крепостью Варна, в следующем году — заняли Адрианополь. На Кавказе русские войскам отразили наступления турок на Карс и Баязет, овладели Эрзерумом и начали наступление на Трапезунд, правда, заплатив за этот успех 15 000 жизней. Османская империя потерпела поражение, и скоро Россия уже могла диктовать условия мирного договора с позиций силы, проявляя при этом милосердие победителя.

В 1829 г. А.Х. Бенкендорф вместе с Николаем и Александрой Федоровной посетил Пруссию. После отъезда императора по его приказу он проводит переговоры с прусским правительством: «Император мог остаться только на шесть дней, но хотел успеть провести переговоры с прусским правительством по поводу турецких дел, которые исключительно и столь живо волновали всю европейскую дипломатию. Он поручил мне обсудить их с графом Бернсторфом, которого мучительная болезнь, к несчастью, удерживала дома. Я нашел его крайне пораженным завоевательными планами, приписываемыми политике императора, в которых его, как и другие европейские правительства, пытались убедить. Его пугало возможное вскоре падение оттоманского правительства, и он увидел в моем решительном отрицании только постороннее влияние, утвердившее его опасения. После того как я напомнил ему уже известные причины, в соответствии с которыми Порта сама вынудила императора начать эту войну, которая признавалась неизбежной даже императором Александром, столь умеренным и столь приверженным к сохранению мира, я перечислил ему все те трудности, с которыми встретились наши представители на Аккерманском конгрессе. Они стремились отсрочить разрыв, которого император опасался как в связи с продолжавшейся войной с Персией, так и с нуждами нового царствования, первый день которого был ознаменован бунтом и неисчислимыми трудностями.

Я ему заявил, что именно европейские правительства и он сам является одним из первых, кто вынуждает императора применить более значительные силы тем, что пытаются помешать ему и внушить Порте надежды на свое посредничество. Такое поведение вынуждает императора вести войну с большим ожесточением. Если военная кампания этого года не приведет к полному успеху, то в следующем году император лично будет руководить войсками, а за ним, если потребуется, пойдет вся Россия. Империя сгорает от нетерпения показать Европе, что она не боится угроз и что она готова все принести в жертву ради славы своего оружия и своего молодого государя.

Наконец, я заявил о том, что Европа своими интригами лишь приблизит наши армии к Константинополю и спровоцирует падение Турции, в сохранении которой заинтересована и Европа, и мы сами. <…>

Я добавил, что наш приезд сюда предоставляет Пруссии возможность сыграть роль миротворца. В качестве доброй услуги тестя своему зятю, в чьей умеренности и справедливости он уверен, король может сообщить в Константинополь о наших мирных намерениях. Также это будет доказательством заботы короля. О своем друге султане. Такой шаг, не будучи актом посредничества, соответствовал бы интересам Турции, России и всей Европы, которая хочет мира, в то же время был бы очень выгоден Пруссии.

Эта мысль понравилась министру, он сказал мне, что безотлагательно сообщит о ней королю и что теперь он верит в искренность моих слов и в желание императора на умеренных условиях закончить эту войну, которая столь сильно поколебала политическое равновесие в Европе. Император и король были довольны этим разговором. Последний приказал прусскому генералу Мюффлингу немедленно отправиться для передачи султану миролюбивых советов, основанных на мудрых и умеренных убеждениях императора».

Победа подняла престиж молодого императора. Дарья Христофоровна в письме брату передает такое высказывание Талейрана: «Император Александр хотел проявить свою власть — это не всегда удобно. Император Николай показывает кулак — это гораздо действительнее».

А через год всю Европу потрясла Июльская революция во Франции, когда вновь посаженные Александром I на трон Бурбоны снова свергнуты и престол занял представитель боковой ветви, но все же потомок французских королей Луи-Филипп Орлеанский. В это время Нессельроде уезжает на лечение в Карловы Вары, а Ливены едут в Варшаву, где они должны встретиться с Николаем I. Их ждет весьма теплый прием: «Невозможно представить, чтобы монарх разговаривал со своими подданными с такой доброжелательностью! Император был добр ко мне, и мое удовольствие видеть его было так велико, что я даже забыла о знаках почтения, которые должна ему оказывать», — рассказывает Дарья Христофоровна.

Александр Христофорович Бенкендорф тоже оставит воспоминания об этих днях: «В Варшаве я нашел мою сестру Ливен со своим мужем, которые ненадолго покинули свое посольство в Лондоне с тем, чтобы выразить императору свою преданность. Мы были счастливы вновь увидеться, и моя сестра, благодаря своему уму и своей приветливости, вновь завоевала при Дворе и во мнении всех свою репутацию, которой она была обязана этим двум качествам, столь полезным для жены посла и столь ценимым в обществе.

Я был немало удивлен, встретив в передних комнатах поверенного в делах Карла X господина Бургоэна, который взволнованный и весь в слезах выходил из кабинета императора. Он только успел сказать мне, что в Париже разразилась революция, когда меня позвали войти. Император только что получил подробности о знаменитых Июльских днях, о слабости короля и его сына, о прекрасном поведении королевской гвардии, которая под командованием маршала Мармона в конце концов пала только под численным натиском осаждавших и в особенности из-за непростительных ошибок в действиях правительства, поражение которого эта горстка преданных людей смогла лишь немного отсрочить. В третий раз Бурбоны были свергнуты с престола, не сделав ни малейшей попытки защититься, для чего требовалось хоть немного личного мужества. Использовав их трусость, Луи-Филипп взошел на трон, падению которого столь сильно способствовал его отец, поставив в истории бесчестие своего имени рядом с окровавленной головой Людовика XVI. Император был возмущен подобной слабостью и неловкостью законного принца и таким вероломством со стороны Луи-Филиппа.

На короткое время муж моей сестры князь Ливен оказался во главе Министерства иностранных дел, граф Нессельроде, который из Варшавы должен был ехать на воды Карлсбада, воспользовался присутствием князя Ливена, приехавшего из Лондона для того, чтобы снять с себя ответственность. Тем более, что он считал, что в Европе положение дел столь спокойное, что оно позволяло ему заняться собственным здоровьем.

В первый раз император был вынужден действовать вопреки своим убеждениям, но с огорчением и досадой, он признал Луи-Филиппа королем Франции. Это решение дорого ему стоило, долгое время он превозмогал свои убеждения и ломал свои принципы».

В самом деле Николаю не хотелось принимать Луи-Филипа в «европейский клуб» монархов, тот мало того, что имел очень сомнительные права на престол, так еще и носил прозвище «король-буржуа» и пытался поладить с третьим сословием, что Николай воспринимал как недостойное короля великой державы заигрывание. Российский император признал «короля буржуа», сделал это, подчиняясь давлению обстоятельств, но, кажется, внутренне с этим так и не согласился.

Княгиню Ливен такой поворот событий тоже явно тревожил. Она писала брату в августе 1830 г.: «Спокойна ли теперь Франция? спокойны ли ее соседи? Новый король очень слаб и уступчив, его национальная гвардия сильно проникнута республиканским духом. Испания имеет очень дурное правительство, Италия угнетена, и пример Франции тем более опасен, что эта революция была ведена, надобно сознаться, с большою умеренностью и была вызвана всецело недобросовестностью правительства. Если, с одной стороны, это предостережение полезно для королей, то оно может быть дурным примером для народов. Во всяком случае, это вещь неприятная, которую переделать нельзя; необходимо только сделать все возможное, чтобы она была как можно менее опасной. Я полагаю, что самым благоразумным было бы поддержать это правительство.

Здесь (т. е. еще в Англии. — Е. П.) немного поморщились в первый момент, но пришлось помириться с неизбежностью. Герцог Веллингтон, который бывает очень тактичен, когда дело идет о его собственной безопасности, понял очень скоро, что надобно было признать новое французское правительство или оставить свой пост, и решил, в удобный момент сделать первое. Он дает одной рукой приют династии, покончившей свое существование, а другой — признает новую династию. В Англии все одобряют его, за исключением, быть может, некоторых крайних ториев, с герцогом Камберлендским во главе, которому хотелось бы, чтобы Франции была объявлена война для поддержания прав герцога Бордоского. Это романтизм и рыцарство, вполне уместные в устах Шатобриана, но которые не могут быть применимы к нынешнему состоянию Европы. Мир сделался слишком практичен, чтобы можно было действовать в этом духе».

Но каждый, кто видел картину Ж.П.М. Жазе «Царскосельская карусель. Групповой портрет семьи императора Николая I во время костюмированного празднества в Царском Селе 23 мая 1842 года», где Николай и его семья, одетые в средневековые костюмы и рыцарские латы, гарцуют на конях, не может не признать, что Николай был романтиком в душе, почти таким же, как его отец. Легенда гласит, что позже, в 1838 г., узнав о свержении Луи-Филиппа и провозглашении в Париже республики, Николай остановил бал и обратился к своим офицерам: «Господа, седлайте коней, во Франции революция!». Как ни презирал Николай Луи-Филиппа, республики и Конституцию он презирал и ненавидел гораздо сильнее, но это — дело будущего, хотя и не такого уж далекого.

А пока Дарья Христофоровна оказалась права — Июльская революция лишь первая ласточка. Одно за другим волнения вспыхивали в княжествах Германского союза, в ноябре 1830 г. восстание в Польше, затем в Парме, Модене и папской области Романии, в конце лета — в Бельгии. А если Николай I что и унаследовал от своей бабки Екатерины, так это ненависть к республиканскому правлению.

Летом 1834 г. семейство Ливенов возвращается в Петербург. Их место в Лондоне займет иностранный дипломат на русской службе Поццо ди Борго. Князя Ливена назначили на почетную должность попечителя при 16-летнем цесаревиче. Дарье Христофоровне поручена «светская шлифовка» манер цесаревича, его «информационная поддержка» при вхождении в высшее общество как взрослого человека и будущего императора. Ливенам отвели помещение в Царскосельском дворце, и теперь они близки к императорской семье, как никогда. Переписка княгини с императрицей Александрой Федоровной, женой Николая I, началась еще в 1832 г. и будет продолжаться до 1836 г., а затем прервется, т. к. княгиня окажется в немилости у императора.

Но пока в отношениях супругов Ливен и императорской четы царит согласие. Одна беда — Царское Село, да еще вне летнего сезона быстро стало навевать на Дарью Христофоровну скуку. Ее стихия бурная политическая жизнь, лучше всего — в столице одного из ведущих европейских государств. Но стронуться с места ее заставила не скука, а горе. Внезапно ей приходит известие из Дерпта о том, что два ее младших сына 15-летний Георгий, получивший свое имя в честь короля Георга, и 10-летний Артур, названный в честь Артура Веллингтона, умерли от скарлатины. Теперь она буквально бежит из России, с которой связаны ужасные воспоминания, позже она не захочет возвращаться даже в ответ на прямое приглашение, а затем приказ императора, даже рискуя заслужить его гнев.

Париж стал для нее спасением — его бурная политическая жизнь одна могла отвлечь княгиню от мрачных мыслей и болезненных воспоминаний. Уже в Париже княгиню настигнет еще одна горькая весть — в 1838 г. умрет ее третий сын Константин, уехавший в Америку. И эту смерть она может пережить благодаря кипучей политической атмосфере французской столицы.

Дарья Христофоровна начинает принимать у себя сначала небольшое избранное общество. Одному из английских друзей, министру иностранных дел лорду Абердину, она пишет: «Я живу в маленьком интимном кругу, который собирается у меня по вечерам».

И перечисляет имена этих друзей: герцог Брольи, Талейран, герцог де Ноай, Гизо, Тьер, Берье.

Сам выбор гостей говорит о многом.

Луи де Брольи — 3-й герцог де Брольи, сын казненного во время революции принца де Брольи и внук 2-го герцога де Брольи. Во время Империи Брольи состоял при посольствах в Варшаве и Вене; в 1813 г. он в качестве советника посольства в Праге. После первой Реставрации при посредстве Талейрана 4 июня 1814 г. он получил место в палате пэров, где вскоре заявил себя сторонником либерализма. Будучи другом и единомышленником Гизо, 30 июля 1830 г. получил назначение министра внутренних дел, а чуть позже — министра духовных дел и народного просвещения и президента Государственного совета. Однако его пребывание на этих постах продолжалось недолго, в ноябре того же года из-за несогласия с курсом министерства он вышел в отставку. С 1832 до 1836 гг. он министр иностранных дел, а с марта 1835 г. до своего выхода из кабинета занимал еще должность президента Совета министров.

Шарль Морис де Талейран-Перигор — лицо французской политики и дипломатии, министр иностранных дел Франции при трех режимах, начиная с Директории и заканчивая правительством Луи-Филиппа. Познакомился с Дарьей Христофоровной в 1830 г. в Лондоне и оставил такой ее портрет: «У нее много врожденного ума, но она мало образована, впрочем она пишет восхитительно, характер у нее повелительный, она некрасива, но держится с большим достоинством. Удивительно, что при живом, пытливом уме и богатых способностях, Ливен не имела ни малейшего влечения к чтению, не любила отвлеченных споров и бесед о литературе, зато чрезвычайно интересовалась всеми вопросами политики, всеми злобами дня. Обладая ненасытимою жаждою новостей, она весьма естественно не любила уединения, постоянно искала общества — она принимала у себя каждый вечер. Личные качества и светское воспитание помогли ей быстро завоевать симпатии высшего английского общества и освоиться с ним».

Поль де Ноай унаследовал герцогский титул и в 1827 г. вошел в состав палаты пэров по праву наследования, на место двоюродного деда. Быстро приобрел известность как оратор и историк. Отстаивал права старой аристократии и являлся сторонником союза с Россией. В 1871 г. 69-летний герцог будет назначен послом в Россию, но вскоре откажется от должности по состоянию здоровья и из-за преклонного возраста.

Остальные друзья княгини принадлежали к совсем иному общественному классу и воплощали собой новую силу во французской политике, которая все громче заявляла о себе.

Франсуа Пьер Гизо, сын адвоката, казненного в 1794 г., юность провел в Женеве, а вернувшись во Францию в 1830 г., избран в парламент, где стал одним из лидеров умеренной либеральной оппозиции. Он сыграл важную роль в Июльской революции 1830 г. и приведении к власти Луи-Филиппа. В период Июльской монархии Гизо неоднократно занимал министерские посты: министр внутренних дел с августа по ноябрь 1830 г.; министр народного просвещения в 1832–1837 гг., министр иностранных дел с 1840–1848 гг. и, наконец, премьер-министр в 1847–1848 гг. Ко времени знакомства с Дарьей Христофоровной он автор авторитетного «Нового словаря французских синонимов» (1812), а также трактатов «О заговорах и политическом правосудии» (1821), «Способы управления и оппозиции при современном состоянии Франции» (1821), «История представительного правления» (1821–1822); «О смертной казни в политических делах» (1822) и 6-томного «Курса новой истории». Позже им написаны «История цивилизации в Европе» и «История цивилизации во Франции».

Адольф Тьер — начинал свою карьеру как адвокат, журналист и историк, в 1830 г. вместе с Ф. Минье и А. Каррелем основал оппозиционную газету Le National. Принимал активное участие в Июльской революции 1830 г., отстаивал необходимость введения конституционной монархии, содействовал вступлению на престол Луи-Филиппа. С 1830 г. — член Государственного совета, во время Июльской монархии занимал различные министерские посты. В 1836 и 1840 гг. возглавлял правительство.

Пьер-Антуан Берьё — сын адвоката, сделал карьеру юриста, затем политика. Как юрист защищал газеты и свободу слова, генералов Канюэля и Доннадьё, обвиненных в чрезмерном насилии во время подавления восстаний в Лионе.

И наконец, Луи-Матьё де Моле — судебный чиновник. Во время революции жил в Швейцарии и в Англии. Сторонник Наполеона и его режима, написал «Эссе о морали и политике» в защиту его правления, доказывавшее политическую необходимость наполеоновского режима. Вскоре он назначен префектом, генеральным директором путей сообщения, возведен в достоинство графа Империи и в 1813 г. получил пост министра юстиции. Посла отречения Наполеона Моле сложил с себя свои должности, но впоследствии примкнул к конституционным роялистам. Его карьера складывалась по-прежнему удачно. В 1815 г. возведен в пэры Франции, в 1815–1818 гг. — морской министр в Кабинете Ришелье. После Июльской революции Моле получил в первом министерстве Луи-Филиппа портфель министра иностранных дел и добился признания Июльской монархии со стороны иностранных правительств, придерживаясь политики невмешательства. Позже, по выходе в отставку первого министерства Тьера в октябре 1836 г., Моле будет поручено образование нового, консервативного кабинета, в котором он займет пост министра-президента и министра иностранных дел. Сначала одним из его товарищей был Гизо, но в 1837 г. последний вместе со своими друзьями вышел из кабинета и некоторое время спустя примкнул к большой коалиции, образовавшейся против Моле. В марте 1839 г. министерство Моле падет под ударами коалиции. В феврале 1848 г. король вынужден будет решиться на увольнение Гизо, он захочет призвать Моле, но быстрый ход событий заставит его обратиться к Тьеру и Одилону Барро. Во время Второй республики Моле будет одним из вождей консервативной партии, после переворота 2 декабря 1851 г. он откажется от государственной деятельности.

Таким образом, княгиня, только приехав в Париж и еще не создав свой салон (это она обязательно сделает, только немного позже), уже собрала у себя в «маленьком интимном кругу» ключевые фигуры французской политики.

Вот что она сама писала о своих друзьях: «Я уважаю г. Гизо потому, что он этого заслуживает. Я сопричислила бы его к средневековым героям, если бы Средние века были просвещены. Он отличается редкою в наше время прямотою, честностью и твердостью духа, которые вполне подходят к этой эпохе. Это человек возвышенного ума и правил, что так редко в наше время. Г. Моле обладает тонким умом и самыми изысканными манерами и обхождением. Он уступчив, кроток, любезен, но обидчив и завидует всякой выдающейся личности. Г. Тьер — неистощимый фейерверк; у него самый богатый ум, какой я знаю. Огромная впечатлительность и изменчивость принципов составляют отличительную черту его характера. В глубине души это революционер, но который, в случае надобности, может принять любую окраску: у него сатанинская гордость как он сам говорит. Он говорит, что даже Карлу X пришлось бы посчитаться с ним; я думаю, что Карл Х приказал бы повесить его. Он способен сделать всевозможное зло, а, в сущности, он то, что называют tres bon enfant (очень добрый малый). Не злопамятен, не завистлив.

Г. Беррьё великолепнейший оратор, человек в высшей степени любезный, прекрасное дитя и самый легкомысленный из французов.

Я передаю впечатление, которое производит на меня каждый из них; я вижу их только у себя. Первые два, в особенности первый, г. Гизо, бывает у меня ежедневно. Я выслушиваю с интересом мнения, высказываемые каждым из них. Это напоминает мне мою прошлую жизнь, хотя теперь я не могу извлечь из этого никакой пользы, ибо все это только доставляет мне развлечение, но я не могу себе представить более интересного и более уморительного развлечения».

Но Николаю такой круг общения особы, приближенной к его семье, не очень по душе. Он ненавидел Талейрана, к прочим французским политикам относился с подозрением, особенно к детям лавочников и адвокатов, претендовавшим на управление страной. Он даже писал княгине, что она может жить где угодно, только не в Париже. А вот княгиня решила, что именно Париж подходит ей лучше всего, даже лучше Лондона и со всем уважением отказалась выполнить приказ монарха. Возможно потому, что между ней и Гизо завязался роман. Но император, не желавший входить в сердечные дела княгини, обиделся и разгневался, расценив ее отказ как предательство интересов России. Ему понадобилось некоторое время, чтобы понять, что Дарья Христофоровна как раз и намеревается защищать интересы своей родины в самом сердце ненадежной и непредсказуемой Франции.

Сама Дарья Христофоровна писала Гизо: «В моей стране, сударь, я очень знатная дама; я стою выше других по своему положению при дворе, и главное, я — единственная дама во всей империи, по-настоящему близкая к императору. Я принадлежу к императорской семье. Таково мое общественное положение в Петербурге. Вот почему так силен гнев императора; он не может допустить, чтобы родина революции оказала мне честь и приняла меня».

Даже используя свое влияние на князя Ливена, император не смог ни выманить, ни «выкурить» непокорную княгиню из Парижа. Она была тверда — врачи единогласно считают, что только парижский воздух способен продлить ей жизнь, в любом другом климате — более холодном или более теплом, она сразу же начнет чахнуть и вскоре умрет. Муж уже давно для нее не авторитет, к тому же Николай категорически запретил ему пересекать границы Франции, а увещевания в письмах не действовали. Единственное, что мог сделать князь, — это лишить непокорную жену содержания, что, разумеется, вызвало поток упреков от княгини, но не сдвинуло ее с места.

Впрочем, связь с Гизо пришлась не по душе не только российскому императору. Тьера, также имевшего виды на княгиню, раздосадовал ее выбор, и отныне он называл Дарью Христофоровну «лгуньей, болтуньей и дурой», такое мнение о ней премьер-министра не облегчало княгине жизнь в парижском обществе, но она оставалась тверда вопреки всему.

И все же Тьер не мог не отдать должного княгине и назвал ее салон в доме на улице Сен-Флорантен, прежде принадлежавшем Талейрану, а теперь — Ротшильдам, у которых Дарья Ливен снимала часть этажа, где она в течение 20 лет принимала французских политиков, «обсерваторией для наблюдения за Европой».

В 1839 г. умирает Христофор Ливен, Николай Павлович обещал позаботиться о его детях, но ни слова не сказал о вдове. Княгиня давно не виделась с двумя оставшимися в живых сыновьями, отношения между ними были натянутыми, а теперь еще речь шла о дележе наследства, часть которого к тому же «арестована» в России. Дарье Христофоровне пришлось идти с Николаем на мировую.

Это необходимо, т. к. дипломатические отношения между Россией и Францией оставались неровными. 15 июля 1840 г. представители Англии, России, Австрии и Пруссии подписывают конвенцию, в которой обязуются не посягать на целостность Османской империи. Россия получила гарантию запрета прохода военных судов через Босфор и Дарданеллы. Легко заметить, какая из стран исключалась из этого соглашения — Франция, правительство которой недавно возглавил Тьер. Дарья Христофоровна стремилась быть в центре событий и захотела отправиться из Парижа в Лондон, хотя русский посол в Англии в письме просил этого не делать, потому что княгиня может выступить в лондонском обществе в защиту интересов Франции.

Возможно, он также опасался, что княгиня по старой памяти попытается руководить посольством. Разумеется, этот поступок возмутил княгиню, она писала брату: «И это министр императора, в иностранной стране, где меня уважают и любят, обвиняет меня подданную императора, в измене долгу и делает из меня эмиссара Франции». Пренебрегая запретом посла, она отправляется в Лондон, где как раз был Гизо в качестве французского посланника, впрочем на ход переговоров она действительно не оказала влияния, по крайней мере, видимого.

Но отношения между Россией и Францией продолжали ухудшаться. Осенью 1841 г. исполняющий обязанности российского посла в Париже граф П.П. Пален срочно уезжает в Россию, лишь бы не являться с поздравлениями Луи-Филиппу 1 января. Княгиня Ливен с тревогой пишет Абердину: «Мой посол только что уехал в Петербург, приглашенный или отстраненный императором. Это меня очень сильно опечалило. Этим очень оскорблены здесь, и этого не скрывают. Будучи верноподданной, я должна одобрить все действия моего правительства, но в этом случае я весьма искренне сожалею о принятом решении».

На оскорбление нужно отвечать, и Гизо предлагает поверенному в делах Франции в Российской империи Казимиру Перье не являться в Зимний дворец 18 декабря в день тезоименитства императора. Император в ответ заявляет, что Пален вернется в Петербург, не раньше, чем Перье сменит посол барон де Барант[47]. В течение 1842 г. обмен послами так и не состоялся — оба остались при своих Дворах, а их обязанности выполняли заместители.

И тут как раз приходит время возвращения императорской милости княгине Ливен. Переписка между Дарьей Христофоровной и Александрой Федоровной возобновится в 1843 г. и на этот раз будет продолжаться до 1856 г. От императора княгиня наконец получает разрешение проживать в Париже и права на наследство покойного супруга.

Очень скоро княгиню начинают называть «неофициальным послом в юбке российского императора в Париже». Она продолжает переписываться с братом и с племянником Константином Константиновичем. Часть этих писем зашифрована. Благодаря им граф Нессельроде и император держат руку на пульсе французской политики.

Однако ни княгиня, ни ее брат, ни Нессельроде, ни сам Николай I не могут помешать начавшемуся сближению Франции с Англией. Сомнительная легитимность Луи-Филиппа и его «заигрывание» с французской буржуазией, отвратившие от Июльской монархии Николая I, ни в коей мере не являлись препятствием для англичан, а возможность «вбить клин» между Францией и Россией только подстегивала их. Лишь старая неприязнь, тянущаяся еще со времен Столетней войны и только усилившаяся в период Наполеоновских войн, препятствовала этому союзу.

В 1843 г. королева Виктория высказала желание посетить Францию и встретиться с Луи-Филиппом. В конце августа она прибыла в нормандскую резиденцию короля, замок д’О, и провела там неделю и осталась довольна приемом, который оказал ей французский король. На июль следующего года назначен ответный визит, но его отложили из-за конфликта между двумя странами, возникшего по поводу Таити. В примирении двух держав активно участвовала княгиня Ливен. А тем временем в Англию отправился Николай I, княгиня занималась «информационной поддержкой» этого визита, передавая императрице отзывы своих английских друзей. Одновременно она делилась ими и с Гизо. В октябре 1844 г. Луи-Филипп все же отправился в Англию и был чрезвычайно доволен приемом, оказанным ему.

Эти попытки Франции и России привлечь Великобританию на свою сторону могли бы продолжаться еще долго, если бы им не помешала революция в Париже.

В 1845 и 1848 гг. Франция страдала от неурожаев. Росло и политическое недовольство. Луи-Филипп все-таки оказался недостаточно «буржуа» и не приобрел поддержки ни у старой аристократии, ни у буржуазии. Недовольство Луи-Филлипом и недовольство его премьер-министром (с 1847 г.) Франсуа Гизо подпитывали друг друга. Гизо проводил консервативную экономическую и общественную политику, что в период кризиса раздражало все сильнее. Выступления начались 22 февраля, сначала восставшие требовали отставки правительства. Войска открыли огонь по толпе. Тогда толпа вооружилась, ворвалась в парламент и потребовала отречения монарха и провозглашения новой республики, всеобщего избирательного права и демократических свобод. В декабре 1848 г. во Франции прошли президентские выборы, на которых победил Шарль Луи Наполеон. В 1852 г. он будет провозглашен императором Наполеоном III, но Николай I откажется называть нового императора, как прежде отказался называть Луи-Филиппа «государь, брат мой».

Луи-Филипп и многочисленная королевская семья, Гизо и княгиня Ливен уехали в Англию. Гизо и княгиня возвращаются в Париж в октябре 1849 г. Вскоре вновь открылись двери ее салона, где вновь стали встречаться политики с самыми разными взглядами, и им есть что обсуждать.

После февральской революции во Франции по Европе прокатилась новая волна восстаний, названная «весной народов». Бунтовала Германия, в Берлине восставшие принудили короля пойти на переговоры, германские княжества хотели объединиться как конституционная монархия, но их выступления были подавлены прусской армией. Разделенные итальянские княжества провозглашали себя республиками и создавали конституции, восстания одно за другим подавляли объединенные силы Австрии, Франции, Испании, Неаполитанского королевства. Республики пали, но сохранилась мечта о свободе и воссоздании единого государства. В марте 1848 г. вспыхнуло восстание в Вене, которое привело к отставке Меттерниха, затем в Праге, в Венгрии. На помощь австрийскому императору пришла Россия, и сообща двум империям удалось подавить восстание, но Австрия вынуждена была пойти на серьезные уступки и превратилась в конституционную монархию.

А на политическом горизонте уже полыхали зарницы новой войны, которую назовут Крымской. Некоторые из современников считали эту войну делом рук Дарьи Христофоровны. Якобы это ее донесения о настроениях, царящих в высшем французском свете, убедили Николая I в том, что нужно действовать жестко и напористо. Николай усвоил это тактику еще на Сенатской площади, позже закрепил в первой своей войне с Турцией, из которой вышел победителем.

Ни для кого не стало секретом, что королева Виктория трогательно заботилась о семействе изгнанного Луи-Филиппа, ее связывала личная симпатия, воспоминания о любезном приеме в замке д’O, и у Николая были все основания предположить, что два государства, Англия и Франция, еще долго не смогут «дружить против» России. А еще он был так напорист потому, что «весна народов» всерьез напугала его, ему нужны новые победы, чтобы «обновить» представления о могуществе России, как в умах европейцев, так и в умах собственных подданных. Что же до княгини Ливен, то Россия, Англия и Франция в одинаковой мере (хотя и по-разному) любимы и дороги ей, и трещина между ними, несомненно, прошла и через ее сердце.

Как это не парадоксально, поводом к Крымской войне послужили ключи от церкви в Вифлееме, связанные с одним из самых светлых христианских праздников — Рождеством, символом умиротворения, когда в церквях поют «Слава в вышних Богу и на земли мир, в человецех благоволение». Конечно, церковь в Вифлееме являлась одной из величайших христианских святынь. Но… кто будет владеть ключами от нее: католики или православные?

Султан решил этот вопрос в пользу католиков, Николай I воспринял это как оскорбление, но, разумеется, причины лежали глубже. Турция хотела вернуть Крым, Англия, Франция и Австрия боялись усиления России в Европе, а главное — на Балканах. Лично Наполеону III необходима «маленькая победоносная война» для поддержания своего «кредита» у французов. Для России жизненно важен контроль над проливами Босфором и Дарданеллами. Кроме того, Николай I не мог отказаться от мечты своей бабушки Екатерины — вернуть Константинополь в лоно христианства и снова водрузить крест на Святой Софии.

В это время Гизо писал: «Мы приближаемся к развязке. Император Николай ошибся. Он считал, что Европа находится в затруднительном состоянии, что она разобщена и позволит ей укрепиться на Востоке и закроет на это глаза. Ему особенно не нравится то, что его не оставляют наедине с Турцией, он хотел бы исчерпать этот вопрос без посредников. Может быть, создается видимость этого, но действительность будет против него. Это серьезный удар по его влиянию в Турции и по его престижу».

Война началась с блестящей победы российского флота, под командованием адмирала Нахимова над турецким флотом при Синопе, что еще больше укрепило уверенность Николая в правильности выбранного курса.

Но французская и английская пресса называли победу при Синопе не иначе, как «резней», а Франция и Англия предоставили Турции заем в 2 миллиона фунтов стерлингов золотом. Ночью с 3 на 4 января 1854 г. английский и французский флот вошли в Черное море для защиты османских территорий.

5 (21) февраля император официально разорвал дипломатические отношения с Англией и Францией. Княгиня Ливен уезжает в Брюссель. В Париж она вернется 1 января 1855 г. и там узнает о смерти императора Николая I, а 25 февраля 1857 г. в столице Франции начнется мирный конгресс, который подведет итоги Крымской войны и определит, какую цену должна будет заплатить за нее Россия. Сама Дарья Христофоровна умрет от воспаления легких 27 января 1857 г., до последней минуты рядом с нею будут Гизо и сын Павел.

12 сентября 1834 г. Дарья Христофоровна Ливен писала брату: «В начале я почти так же оробела, как и он. Вам это покажется смешно; но это правда; его шестнадцать лет также смущали меня, как его могли смутить мои пятьдесят лет. Это будет взаимное обучение. Но затем дело пошло на лад. Он поистине прелестен, в высшей степени тактичен, изыскан и старается быть приятен. Выскажу вам откровенно сделанное мною наблюдение: он выражается с трудом, в особенности затрудняется рассказать что-либо, вследствие чего я старалась доставить ему случай говорить. Я очень желаю, чтобы он чаще бывал у меня; я вполне уверена, что с каждым посещением он приобретет более уверенности в себе, станет смелее и привыкнет вести беседу, а я уже позабочусь о том, чтобы она не казалась ему скучною».

«Он», кто так занимает ее мысли — это великий князь Александр Николаевич, наследник престола, чьей светской шлифовкой предстоит заняться Д.Х. Ливен.

«После последнего моего письма, великий князь был у меня дважды, — пишет Дарья Христофоровна в следующем послании брату. — С каждым его посещением нам становится легче, и мне очень приятно засвидетельствовать, безо всякой лести, что я никогда не встречала более прелестного молодого человека. Представьте себе: провести в шестнадцать лет два с половиною часа со старухой и серьезными людьми, говорить с ними или слушать их с интересом, не зевая, ни разу не сказать ничего неуместного, все время быть внимательным, не рассеянным, — уверяю вас, это удивительно. Вчера у нас был случайно Михаил Воронцов. Мы пользуемся случаем залучить к себе кого-нибудь новенького, если встретится подходящий человек. Но чаще всего приходится довольствоваться своим обществом; впрочем, мы не унываем».

И еще наблюдения: «Наш великий князь очарователен; ему недостает только того, что не свойственно его летам и что редко встречается в его положении. Ему надобно узнать людей: этим все сказано. Он приобретет это знание постепенно».

«Мои отношения к великому князю становятся с каждым днем все лучше и лучше. Уверяю вас, он, кажется, уже привык ко мне, вовсе не скучает в моем обществе, иной раз даже как будто находит в нем удовольствие. Что в нем особенно хорошо, это положительное и твердое желание поступать, как следует, выслушивать, запоминать и воспользоваться слышанным. Я бываю очень довольна, когда мне удается зацепить собеседника, ибо как найти интересный предмет для разговора, если никто не поддерживает его! Мне необходимо, чтобы присутствовал кто-нибудь, имеющий понятие о Европе или интересующийся ею, — кто бы то ни было, безразлично. Я рассказываю кое-что из событий моей молодости, какие-нибудь анекдоты, пересыпаю серьезный разговор шутками и, уверяю вас, что великий князь слушает все это с самым любезным вниманием. Я держусь своей системы и заставляю его рассказывать; его молодая жизнь, как она ни коротка, дает нам новые темы для разговора; в нем много чувства. Он очень хорошо умеет передать свои впечатления, и выражение его очаровательного лица дополняет иной раз то, что он не может выразить словами. По моему мнению, необходимо развить в нем умение говорить. Император обладает им в высшей степени, он выражает всегда свою мысль ясно, метко, и в то же время в изящной форме. Я хотела бы, чтобы великий князь мог подражать ему. Но это придет».

«Я устроила вчера для великих князей и великих княжон вечеринку, которая доставила им большое удовольствие. Я велела начать танцы ровно в семь часов, так, чтобы все могли принять участие в вечере; уверяю вас, что маленькие великие князья Николай и Михаил с таким же удовольствием смотрели на танцы, с каким остальные танцевали. Ольга Николаевна держит себя прелестно; она со всеми ласкова и предупредительна; она веселится как дитя и как царская дочь. Они все очаровательны; трогательно видеть, как они любят своих родителей; как они радуются и в каком бывают восторге, когда от них получается письмо или хотя бы только известие. Наследник совсем привык ко мне; он терпит мое общество, как будто оно доставляет ему удовольствие. Третьего дня граф Нессельроде провел у меня весь вечер; это был для меня настоящий праздник и счастливый случай для великого князя. Мы заставили Нессельроде рассказывать историю 1813 и 1814 гг. в лицах. Нельзя лучше изучить историю, как слушая рассказы ее деятелей. Великий князь слушал его с величайшим вниманием и интересом. Подобная беседа лучше всяких уроков».

Последующие письма к брату (4–10 октября 1834 г.) написаны в таком же веселом, радостном тоне. Княгиня отмечает с удовольствием, что: «…все идет на лад и даже с каждым днем лучше и лучше, ибо все то, что входит в привычку, становится легче. Великий князь выказывает поистине трогательное желание поступать во всем как следует. Я никогда не встречала юношу, одаренного такими прекрасными душевными качествами; это основа для всего остального. Все царские дети любезны и очаровательны со мною, и я провожу время в их обществе поистине самым приятным образом».

К сожалению этому, такому интересному и приятному для обоих, дружескому общению не суждено продолжиться, во-первых, его прервало известие о смерти двух младших детей Дарьи Христофоровны, во-вторых, ей очень интересно следить за взрослением великого князя глазами наблюдательной и умной женщины. Но Дарья Христофоровна уехала в Париж, а Александр продолжил свое образование. А когда и как оно началось? Как получился тот прелестный и «в высшей степени тактичный» юноша, который стеснялся говорить и особенно высказывать свое мнение, но старался поступить «во всем, как следует»? И как потом из него получился молодой император, который не побоялся спорить со всей своей страной, доказывая, что то, что она считает само собой разумеющимся на самом деле безнравственно?

Мы уже знаем, что только железная воля матери, а потом собственная воля помогла Петру I пробиться к трону. Его внук — Петр II с рождения назначен править, но ничего не успел сделать. То же можно сказать и о Петре III, Елизавете, Анне Иоанновне, позже Екатерине II пришлось сражаться за трон. Павлу — долго и мучительно ждать, опасаясь, что мать отдаст корону через голову сына сразу внуку. Александра I с рождения рассматривали как будущего императора, а он в юности мечтал оставить трон. Николаю корона «выпала в лотерею», но ему пришлось защищать свое право ее носить. В тот день, когда Николай стал императором, его 7-летний сын стал наследником. Для семьи нового императора это не день триумфа, а день, когда они не знали, увидят ли следующее утро.

Николай до конца не был уверен ни в ком из своих офицеров, поэтому все время находился с войсками. Александра Федоровна остается в Зимнем дворце с детьми и свекровью, она вспоминает: «Вдруг отворилась дверь, и в кабинет вошла императрица-мать с крайне расстроенным лицом; она сказала:

— Дорогая, все идет не так, как должно бы идти; дело плохо, беспорядки, бунт!

Я, не произнеся ни слова, мертвенно бледная, окаменелая, набросила платье и с императрицей-матерью — к ней. Мы прошли мимо караула, который в доказательство своей верности крикнул: “Здорово желаем!” Из маленького кабинета императрицы мы увидели, что вся площадь до самого Сената заполнена людьми. Государь был во главе Преображенского полка, вскоре к нему приблизилась Конная гвардия; все же нам ничего не было известно, — говорили только, что Московский полк возмутился».

Весь день они с тревогой и надеждой ожидали новостей с Сенатской площади. Из Аничкова дворца на извозчике, чтобы не привлекать лишнего внимания, привезли маленького Сашу, который Манифестом от 12 декабря 1825 г. провозглашен наследником Всероссийского престола.

Наконец до Зимнего дворца долетают залпы пушек, из окон они видят вспышки пламени. К дворцу приближаются несколько офицеров, Александре Федоровне кажется, что она узнает среди них Николая, наконец он здесь, и она узнает, что восстание подавлено: «О, Господи, когда я услышала, как он внизу отдавал распоряжения, при звуке его голоса сердце мое забилось! — записывает она. — Почувствовав себя в его объятиях, я заплакала, впервые за этот день… Боже, что за день! Каким памятным останется он на всю жизнь!»

Вернувшийся Николай решил вывести наследника к построенному на дворе гвардейскому Саперному батальону. Камердинер вдовствующей императрицы, Гримм, снес мальчика на руках по внутренней лестнице, а император, обращаясь к саперам, просил их полюбить сына, как сам он любит их; потом передал его на руки находившимся в строю георгиевским кавалерам, приказав первому человеку от каждой роты подойти его поцеловать. Саперы с кликами радости и восторга прильнули к рукам и ногам наследника.

Александра Федоровна пишет: «Я была совсем без сил, не могла есть, не могла спать; лишь совсем поздно, после того, как Николай успокоил меня, сказав, что все тихо, я легла и спала, окруженная детьми, которые тоже провели эту ночь как бы на бивуаках. Три раза в течение ночи Николай приходил ко мне сообщить, что приводят одного арестованного за другим и что теперь открывается, что все это — тот самый заговор, о котором нам писал Дибич… Совсем с новым чувством проснулась я на другое утро, с новым чувством смотрела я на моего Николая, как он проходил по рядам солдат и благодарил их за верную службу; затем он покинул Дворцовую площадь, и все вернулись к своему обычному спокойному состоянию; внутренне же ужас этого дня еще долгое время не будет изжит».

Что пережил в этот день маленький Саша, мы можем только вообразить, но с этого момента его стали осознанно готовить к «профессии» самодержца. К счастью, муза Клио отпустила наставникам Александра достаточно времени.

Сестра Александра Ольга Николаевна вспоминает: «В июле 1824 года воспитателем Саши был назначен Карл Карлович Мердер. Он был прирожденный педагог, тактичный и внимательный. Правилом его работы было развить хорошие черты ребенка и сделать из него честного человека. И этому правилу он оставался верен совершенно независимо от того, был ли его воспитанник простым смертным или Великим князем. Таким образом, он завоевал любовь и доверие ребенка. Он не признавал никакой дрессировки, не подлаживался под отца, не докучал матери, он просто принадлежал Семье: действительно драгоценный человек! Никто из тех, кто окружал нас, не мог с ним сравниться. Судьбе было угодно, чтобы он не дожил до совершеннолетия Саши. Он умер в Риме в 1834 году.

Карл Карлович очень любил меня, маленькую и застенчивую. Он точно оценил искренность моих побуждений и взглядов: “Что она говорит, то она и делает: человек слова”. Это определение принесло мне счастье.

Что же касается Жуковского (крупнейшего русского поэта), Сашиного второго воспитателя, этот был совершенно иным: прекрасные намерения, планы, цели, системы, много слов и абстрактные объяснения. Он был поэт, увлеченный своими идеалами. На его долю выпала незаслуженная слава составления плана воспитания Наследника престола. Я боялась его, когда он входил во время урока и задавал мне один из своих вопросов, как, например, во время урока Закона Божия: “Что такое символ?”. Я молчу. “Знаете ли Вы слово «символ»?”— “Да”. — “Хорошо, говорите!” — “Я знаю символ Веры, Верую”. — “Хорошо, значит, что обозначает символ Веры?”. Мне сейчас 59 лет, но этот вопрос привел бы меня и сегодня в смущение. Что могла ответить на это девочка! Жуковский читал выдержки из того, что он написал о воспитании, нашей Мама, которая после таких длинных чтений спрашивала его просто: “Что вы, собственно, хотите?”. Теперь был его черед молчать. Я склонна признать за ним красоту чистой души, воображение поэта, человеколюбивые чувства и трогательную веру. Но в детях он ничего не понимал.

При выборе учителей считались с советами пастора Муральта, возглавлявшего лучшее частное учебное заведение Петербурга. Благодаря прекрасным преподавателям и Мердеру с его практическим умом влияние Жуковского не принесло нам вреда. Потом, после того как он женился на Елизавете Рейтерн, я полюбила его».

Остается лишь добавить, что о педагогических способностях Жуковского невысокого мнения и Александра Федоровна. Когда-то, когда она только приехала в Россию, он учил ее русскому языку, но не преуспел: «…в учителя мне был дан Василий Андреевич Жуковский, в то время уже известный поэт, слишком поэтичный, чтобы быть хорошим учителем. Вместо того, чтобы корпеть над изучением грамматики, какое-нибудь отдельное слово рождало идею, идея заставляла искать поэму, а поэма служила предметом для беседы; таким образом проходили уроки. Поэтому русский язык я постигала плохо, и, несмотря на мое страстное желание изучить его, он оказывался настолько трудным, что я в продолжение многих лет не имела духу произносить на нем цельных фраз».

Зато Жуковский, как до него Державин, регулярно писал стихи «на случай», создал поэтическое описание Павловского парка (ода «Славянка») и заступался за Пушкина перед Николаем. А значит, его пребывание при царском дворе не такое уж бесполезное, хотя порой и тягостное для поэта.

У детей Николая было счастливое детство: не только уроки, но и игры и беззаботные дни. По приказу Николая I в Царском Селе создается детский райский остров, а в Петергофе — парк Александрия с дворцом Коттеджем и Царицын остров для императрицы. Рядом насыпан второй остров для Ольгина павильона. Острова с прудом созданы на месте бывшего болота. В парке было легко преобразовывать реальность, создавая идеальные ландшафты, где возможно идеальная жизнь. Кстати, в детстве у семьи Александры Федоровны тоже был свой идеальный остров, называвшийся Павлиньим, — в парке дворца Потсдам близ Берлина.

Острова воспринимались как утопическое царство природы, очищающее душу человека. Именно так писал о них в 1831 г. Жуковский в стихотворении о подаренном наследнику престола Александру Николаевичу острове в Царском Селе:

Там гении крылаты

Играют при луне,

Пьют листьев ароматы

И плещутся в волне.

Там нас встречает радость,

Там все забава нам:

Подруга наша младость

Играет с нами там.

В мемуарах с характерным названием «Сон юности» Ольга Николаевна, ставшая королевой Вюртенбергской, вспоминает: «В то лето, когда у нас появился Мердер, Папа подарил нам остров около Петергофа (кажется, Ольга Николаевна перепутала Петергоф и Царское Село. — Е. П.). Саша и товарищи его соорудили там дом из четырех комнат с салоном, мы таскали кирпичи и делали дорожки через кустарники, где до тех пор жили только одни кролики. Нам подарили лодки для того, чтобы мы научились грести. Матрос следил за нашей маленькой гаванью и учил нас морским обычаям. В кухне мы готовили настоящие обеды — я сама умела только тереть корицу для молочной каши. Небольшое возвышение было названо “Мысом Доброго Саши”, в этом видели счастливое предзнаменование».

* * *

Учился Александр не один, а с двумя товарищами — Александром Паткулем и Иосифом Виельгорским.

Александр Паткуль — сын генерала от инфантерии Владимира Григорьевича Паткуля и внук генерал-майора Рейнгольда Людвига Паткуля. Основными достоинствами мальчика его учителя считали его доброе сердце и хорошую память, а недостатком — легкомыслие.

Иосиф Виельгорский — сын чиновника Коллегии иностранных дел, позже Министерства народного просвещения и Министерства внутренних дел, композитора-дилетанта Михаила Виельгорского и Луизы Карловны Бирон. Дом Виельгорских на Михайловской улице был известен своими концертами и музыкальными вечерами. По преданию, именно его описал Лермонтов в незаконченной повести «Штосс»: «У графа В… был музыкальный вечер. Первые артисты столицы платили своим искусством за честь аристократического приема; в числе гостей мелькало несколько литераторов и ученых; две или три модные красавицы; несколько барышень и старушек и один гвардейский офицер». Позже в этом доме будет бывать и Гоголь. Он подружится с Иосифом, а его младшую сестру Анну полюбит, но сделать ей предложение так и не решится.

А пока педагоги считали, что молодой Виельгорский особенно хорошо влияет на Александра, показывая ему пример прилежания и «благородным поведением, всегдашней бодростью и необыкновенной точностью в исполнении долга соединяя милую детскую веселость и искреннюю дружескую привязанность к царственному сотоварищу», как отмечено в «Русском биографическом словаре».

Фрейлина, приятельница Пушкина Александра Осиповна Смирнова-Россет писала: «Это товарищество было нужно, как шпоры для ленивой лошади. Вечером первый к императору Николаю I-му подходил тот, у кого были лучшие баллы, обыкновенно бедный Иосиф, который краснел и бледнел… Наследник не любил Виельгорского, хотя не чувствовал никакой зависти: его прекрасная душа и нежное сердце были далеки от недостойных чувств. Просто между ними не было симпатии. Виельгорский был слишком серьёзен, вечно рылся в книгах, жаждал науки, как будто спеша жить, готовил запас навеки».

Военное образование Иосиф получил в Пажеском корпусе. С 1833 г. назначен камер-пажом, позже зачислен в лейб-гвардии Павловский полк и назначен состоять при цесаревиче. В 1835 г. туда же был зачислен и Паткуль.

В.А. Жуковский и К.К. Мердер полагали, что их образовательный план работал успешно. Главный недостаток наследника, по их мнению, заключался в следующем: «Великий князь, от природы готовый на всё хорошее, одаренный щедрой рукой природы всеми способностями необыкновенно здравого ума, борется теперь со склонностью, до сих пор его одолевавшей, которая, при встрече малейшей трудности, малейшего препятствия, приводила его в некоторый род усыпления и бездействия».

Будь их ученик простым смертным, педагоги наверняка сказали бы, что он просто ленив. На самом деле «лень» такого рода может выдавать глубокую неуверенность в себе, а еще чаще в том, что будешь соответствовать высоким стандартам взрослых. Ученик избегает трудностей потому, что боится не справиться с ними или потому что его неудача больно ранит родителей или наставников. Вероятнее всего, это и случилось с Александром, которого все описывали как мальчика очень любящего и деликатного. Пожалуй, он один из первых Романовых, получивших в детстве достаточно любви, и искренне хотел вернуть данное ему сторицей, но это не всегда получалось.

В обучение подростков рано стала входить строевая служба. Ею занимались летом. Николай Павлович писал К.К. Мердеру: «Я хочу, чтобы все трое несли в это время службу наравне с кадетами, обедая особо, но, впрочем, соблюдая всё, что с других требоваться будет…»

В 1831 г. наследник получил титул цесаревича. Отец уже вовлекал его в государственные дела. Александр участвовал в заседаниях Сената и Синода, а также Государственного совета.

В 1834 г. начались уроки у Дарьи Христофоровны Ливен.

В 1837 г. наследник Александр Николаевич отправился в ознакомительное путешествие по России, в ходе которого он посетил 29 губерний Европейской части, Закавказья и Западной Сибири.

Весной 1838 г. состоялась заграничная поездка, куда вместе с наследником отправились и два его друга. Но в Берлине у Виельгорского открылось кровохарканье, и по совету лейб-медика он отправился на лечение на курорты Германии, а потом — в Италию, где он вновь увиделся с путешественниками на озере Комо.

Цесаревич Александр

Он так и не вернулся в Россию и умер 2 июня 1839 г. в Риме на вилле княгини Зинаиды Волконской (до самого конца рядом с ним был Гоголь и позже начал работать над повестью «Ночь на вилле», в которой отразились его впечатления об этих грустных и тяжелых днях). Тело Иосифа привезли в Петербург, и похоронили на Лазаревском кладбище Александро-Невской лавры.

С 1840 г. А. Паткуль воевал на Кавказе, в 1848 г. произведен в полковники. Позже, уже при императоре Александре II, стал свитским генералом и назначен командовать лейб-гвардии Павловским полком. Показал себя командиром, который заботился не только о «форме и фронте», но и о жизни своих солдат и офицеров. В 1859 г. он представил императору проект положения об офицерском заемном капитале, Александр утвердил проект и пожаловал от себя 3000 рублей серебром в основание капитала. Позже Паткуль назначен петербургским обер-полицмейстером, затем генерал-адъютантом. Скончался 17 августа 1877 г. в Царском Селе; похоронен на кладбище села Большого Кузьмина близ Царского Села. Одна из его дочерей — Мария Александровна фон Паткуль — фрейлина императрицы Марии Александровны, жены Александра II, оставила очень интересные воспоминания.

Но самый близкий друг Александра в годы его молодости — это отец. В письмах он порой называет сына домашним прозвищем «милый Мурфыч» и подписывается «Твой старый друг папа Н.».

Одно из писем посвящено довольно щекотливому вопросу — влюбленности Александра в некую фрейлину. Эта история постоянно повторялась в царской семье и всегда заканчивалась печально, если не трагически. Великие князья, а особенно наследники престола, по традиции, начавшейся еще со времен сына Петра I царевича Алексея, женились на немецких принцессах, а фрейлины ни в коем случае не могли стать их женами. В письме Николай вспоминает об одном таком романе — его младшего брата Михаила и выговаривает сыну: «Вспомни, что в наших разговорах я давал тебе не раз чувствовать, что я не находил ничего странного, ни еще менее неприличного в твоей склонности к Осиповне. Вспомни, что даже я хвалил твой вкус и выбор и, вполне одобряя его, говорил, что мне приятно видеть, что избрал в невинном предпочтении особу, совершенно заслуживающую сего; говоря о том позднее с тобой, предостерег тебя, чтоб ты был осторожнее в обхождении с нею, не для тебя, ибо, зная твою благородную душу, я ничего не опасался, ни тогда, ни даже теперь, но для нее, ибо, именно любя ее, честь ее должна была быть для тебя всего дороже; и потому все это могло вредить ей, истекая от тебя или по твоей причине было б грешно и не благородно, Я помню, что ты меня когда-то послушал и остерегся, так что я за это тебя похвалил!

Легко б мне было взять другие меры; отнять способы тебе часто с ней видеться, даже удалить ее; но подобные способы для меня чужды, тем более что я полагался на другой, гораздо мне более по сердцу и основанный, да, на уважении, на доверенности к милому сыну, которого начинал считать себе другом. Посмотрим теперь, хорошо ли я сделал и ожидание мое оправдалось ли? <…>

Обратимся теперь к другому предмету. Вспомни, было ли от нас какое-либо настояние насчет твоей женитьбы? Вспомни, напротив, что я не раз тебе говорил, что и теперь подтверждаю, что никогда никого из вас не буду принуждать сочетаться с лицом, вам не нравящимся. Но ты должен тоже помнить, что тебя Бог поставил так высоко, что ты не себе принадлежишь, а своей родине, она от тебя ждет достойного выбора; мы никого тебе не назначали, вспомни, что было в Берлине, и никого не назначаем. Сам ищи, буде сподобит тебя Бог найти, но смотри беспристрастно и без твердого преднамерения отвергать все, дабы продолжать предаваться одному брожению мыслей и воображения. У кого твердая воля, подкрепленная теплой верой, тот себя победить должен, помни это. Ты говоришь, что у тебя от твоего положения развилась наклонность к религиозным высоким чувствам; докажи это на деле, будь христианином, победи свою страсть другою благороднейшею страстью быть во всем слугою своей милой родины, с чистою на все душою. <…>

Осиповну я любил и люблю как милую девушку, которую я никак не виню, что в тебе возбудила невольное чувство, с этой стороны будь спокоен. Но я вправе от тебя, для ее чести и спокойствия, требовать решительно, чтоб ты прекратил с нею впредь всю лишнюю фамильярность и не искал бы с нею никаких коротких сношений. Я требую непременно твое честное слово, что ты мое требование свято исполнишь, и не хочу других залогов исполнения сего, кроме твоего честного слова. Ты видишь из сего, что, хотя была б мне причина глубоко быть огорченным, мое доверие к тебе осталось прежним.

За тобой в долгу та же доверенность к родителям. Надеюсь на милость Божию, что время и отсутствие помогут много твоему исцелению, и с этой стороны не жалею об необходимости оставаться тебе за границей до июля 1839-го».

В то же время Александра Федоровна также отправляет сыну письмо полное тревоги и упреков: «…ты оставался нем перед своей Мама, твоим отцом — ты считал их слишком счастливыми, чтобы понять тебя — ты бросился к дяде, который привлекал тебя своим сочувствием неудачника… Если бы ты знал, если бы ты видел обстоятельства, которые сопровождали это так называемое несчастье дяди с приездом его нареченной, ты изменил бы насчет его свои взгляды… он избрал великую княгиню до того, как у него появились чувства к Хилковой… В Гатчине он сиживал у своей шестнадцатилетней нареченной, с сигарой во рту, говоря ей о счастье быть гарнизонным офицером, жить для своей службы, своих собак, своей трубки, подальше от света, без жены, которая мешает ему служить… если же жениться, то, как его брат Константин, на простой девушке, у которой не было бы претензий, как у принцессы… О! ты никогда не будешь таким? Но никто не заставит тебя жениться. Пока в глубине твоего сердца будет это чувство».

Речь в письме идет об одной из фрейлин красавице-полячке Ольге Калиновской. В письме из Эмса от 13 (25) августа 1838 г. сын доверительно пишет отцу: «Ты, вероятно, заметил мое отношение к Ольге Калиновской. Мы даже имели с Тобою нынешнею зиму несколько разговоров о сем. Должен признаться тебе, милый Папа, что чувство, которое к ней питаю, есть чувство чистой и истинной любви, привязанности и уважения, которое всякий день возрастало и теперь еще продолжается, но притом мысль, что это ни к чему не ведет, меня не покидала, а напротив того, более и более мучило, и потому я невольно делался скучным, и даже посреди общества я уже не находил веселости, слезы невольно накатывались на глаза, и все себя спрашивал: “К чему это поведет?”».

Александр оказался почтительным и разумным сыном. 13 (25) марта Александр пишет отцу из Дармштадта: «Здесь, в Дармштадте, я видел и познакомился с дочерью гроссгерцога принцессою Мариею, она мне чрезвычайно понравилась с первого взгляда, ей будет 27 июля/8 августа нынешнего лета (т. е. в самый день рождения нашего Низи) 15 лет, и она еще не конфирмована; для своих лет она велика ростом, лицо весьма приятное, даже очень хороша, она стройна, ловка и мила, словом сказать, из всех молодых принцесс я лучшей не видел. Притом говорят, она доброго характера, умна и хорошо воспитана, что и заметно в разговоре с нею. Она еще молода, но если ты, милый бесценный Папа, согласишься на мои искренние желания, то два года можно еще подождать, а там с благословением Всевышнего, совершить бракосочетание».

Отец в ответ писал ему: «Мария, Господь с тобою! Вот мой ответ!» И заверял, что он и Александра Федоровна «готовы положиться на твой выбор, и ежели по зрелом обсуждении вы друг друга полюбите, так что не останется вам сомнения на решительный шаг на всю жизнь, тогда наша благодатная надежда обратится в истинное блаженство!.. Но когда Бог, вопреки всех, вероятий навел тебя на ее! То буде воля Его! и повторяю опять, ежели вы сойдетесь, когда ближе друг друга узнаете, то и делу конец. Сегодни замечательный день!»

Но и с этим браком все оказалось не так просто.

В Германии цесаревича с почетом принимали при многочисленных дворах немецких князей, он изрядно утомился и спешил в Голландию, а затем в Англию. Тем не менее его уговорили заехать в Дармштадт: чтобы не обидеть герцога Дармштадтского, находившегося с ним в родстве.

«Его Высочество изволил приехать в Дармштадт в 6 часов вечера, — вспоминал дипломат Иван Иванович Маркелов. — Великий герцог Гессенский, наследный принц и принцы Карл и Эмиль тотчас же приехали приветствовать Его Высочество и пригласить его на оперный спектакль. На сцене шла “Весталка”. Здесь-то в зале, предшествующей большой ложе, Его Высочество был встречен всей велико-герцогской семьей. Здесь же впервые ему пришлось увидеть принцессу Марию Гессенскую, которой не было в то время еще и 15 лет.

По окончании оперного представления в замке был сервирован роскошный ужин с музыкой. Великий Князь, видимо, был всем доволен. Много разговаривали, много смеялись, и после ужина все отправились осматривать некоторые внутренние апартаменты замка, в которых, как говорили, появлялось порой привидение в образе белой дамы. Все разъехались очень поздно, и Великий Князь вместо отъезда ранним утром, согласно своему первоначальному намерению, принял решение присутствовать на параде и на завтраке у наследного принца». В тот же день Маркелову вручено письмо великого князя и велено как можно скорее отвезти его в Санкт-Петербург.

«Но, несмотря на все это, — пишет Маркелов, — я имел счастье приехать в субботу 25 марта в 7 часов утра в Аничковский дворец и быть принятым Государем.

— Вы мне приносите добрую весть, — сказал мне Император Николай, — а так как сегодня Благовещенье, то я вижу в этом хорошее предзнаменование.

Далее Государь удостоил меня нескольких вопросов касательно принцессы Марии. Он спросил, который ей год? Каков ее возраст, ее сложение? Кто имел наблюдение за ее воспитанием после кончины августейшей матери? Каковы вообще ее нравственные достоинства?..

Милостиво отпуская меня, Государь удостоил сказать, что он напишет Великому Князю, что не имеет ничего возразить против того, чтобы Его Высочество, по возвращении из Англии, снова проехал в Дармштадт и пробыл бы там более продолжительное время».

А пока Маркелов разъезжает по размокшим дорогам России и Европы, великий князь продолжает свое путешествие.

В Британии Александр произвел большое впечатление на юную королеву Викторию, она записала в своем дневнике, что хотела бы, чтобы он поцеловал ее совсем не по-родственному, но сердце Александра уже занято: он ждал ответа из Петербурга и разрешения его родителей на брак с Марией. Все обстояло далеко не так безоблачно, как пишет в своих воспоминаниях Маркелов. Император совсем не случайно расспрашивал о воспитании и «нравственных достоинствах» Марии. Дело в том, что мать принцессы Вильгельмина, великая герцогиня Дармштадтская и сестра Елизаветы Алексеевны, много лет назад разъехалась со своим мужем, приобрела замок Хайлигенберг, где поселилась со своим камергером красавцем бароном Августом фон Сенарклен де Гранси, от которого родила четырех детей, в числе которых и юная Мария. Двое детей умерли во младенчестве, а Марию и ее брата Александра великий герцог, хоть и очень неохотно, признал своими детьми. И все же незаконнорожденность принцессы ни для кого в Европе не была секретом, и Николаю и Александре Федоровне вовсе не хотелось видеть ее на российском престоле рядом со своим сыном. Александру пришлось написать матери: «Милая Мама, что мне до тайн принцессы Марии! Я люблю ее, и я скорее откажусь от трона, чем от нее. Я женюсь только на ней, вот мое решение!»

Этот ультиматум подействовал. Александра Федоровна сама отправилась в Дармштадт, чтобы познакомиться с Марией, и после поездки дала свое согласие на брак.

Но когда Александр вернулся в Россию, он снова попал под обаяние своей прежней любви. Ольга Николаевна вспоминает: «Не успел он вернуться из своего путешествия, которое принесло ему столько развлечений и удовольствия, как его любовь к Ольге Калиновской снова разгорелась жарким пламенем. (Он уезжал с очень тяжелым сердцем из боязни, что ее выдадут без него замуж.) Несколько раз заявлял он о том, что из-за нее согласен отказаться от всего. Он доверился дяде Михаилу, и тот, вместо того чтобы призвать его к благоразумию, указал ему на свой собственный брак, жертвой которого он был, женившись не по любви. Папа был очень недоволен слабостью Саши. Еще в марте он говорил о том, что согласен жениться на принцессе Дармштадтской, а теперь после четырех месяцев уже хотел порвать с нею. Это были тяжелые дни. Решили, что Ольга должна покинуть Двор. Польские родственники приняли ее, и мы увидели ее только позднее, уже замужем за графом Огинским. Была ли она достойна такой большой любви? Мне трудно ответить на это. В нашем кругу молодежи она никогда не играла роли и ничем не выделялась. У нее были большие темные глаза, но без особого выражения; в ней была несомненная прелесть, но кошачьего характера, свойственная полькам, которая особенно действует на мужчин. В общем, она не была ни умна, ни сентиментальна, ни остроумна и не имела никаких интересов. Поведение ее было безукоризненно и ее отношения со всеми прекрасны, но дружна она не была ни с кем. Впрочем, как сирота, без семейных советов оставленная жить в обществе, считавшемся поверхностным и фривольным, она должна была встречать сочувствие. И Папа, относившийся по-отечески тепло к молодым людям, жалел ее от всей души. Но, однако, он и минуты не колебался поступить так, как считал правильным. Он поговорил с нею и сказал ей в простых словах, что не только два сердца, но будущность целого государства поставлена на карту. Чтобы укрепить ее решение и подбодрить ее, он говорил о достоинстве отказа и жертвенности, и слова его должны были так подействовать на нее, что она поняла и благодарила его в слезах».

Далее Ольга Николаевна вспоминает, как осенью 1840 г. Мария приехала в Россию: «3 сентября под проливным дождем прибыли с Мари в Царское Село (в народном толковании это значит: богатая жизнь); 8 сентября был въезд в Петербург в сияющий солнечный день. Мама, Мари, Адини (великая княжна Александра Николаевна, дочь Николая. — Е. П.) и я ехали в золотой карете с восемью зеркальными стеклами, все в русских платьях, мы, сестры, в розовом с серебром. От Чесменской богадельни до Зимнего дворца стояли войска, начиная с инвалидов и кончая кадетами у Александровской колонны. На ступеньках лестницы, ведущей из Большого двора во дворец, стояли по обеим сторонам дворцовые гренадеры. Мы вышли на балкон, чтобы народ мог видеть невесту, затем были церковные службы в храме, молебен и, наконец, большой прием при Дворе. Все городские дамы и их мужья, как и купцы с женами, имели право быть представленными невесте. Все залы были поэтому переполнены».

Она рассказывает далее, что принцессу поселили в Зимнем дворце рядом с дочерьми Николая, отделав для нее покои «красивые и уютные». Для летнего проживания великого князя и его будущей жены в Петергофе рядом с Александрией архитектор А.И. Штакеншнейдер строит Фермерский дворец, вокруг него разбивают прекрасный сад.

Русскому языку и закону Божьему Марию обучала гувернантка Ольги Анна Алексеевна Окулова, «которая сумела не только передать своей ученице прекрасное произношение, но вместе с любовью к языку внушить ей и любовь к народу, которому она теперь принадлежала. Потом говорили, что после императрицы Елизаветы Алексеевны ни одна немецкая принцесса не владела так хорошо нашим языком и не знала так нашу литературу, как знала Мари», — «хвастается» Ольга Николаевна.

О чем же думала и что же чувствовала сама принцесса? Анна Тютчева, ставшая позже ее фрейлиной, передает ее рассказ: «Она мне рассказывала, что скромная и в высшей степени сдержанная, она вначале испытывала только ужас перед той блестящей судьбой, которая столь неожиданно открывалась перед ней. Выросшая в уединении и даже в некотором небрежении в маленьком замке Югендгейм, где ей даже редко приходилось видеть отца, она была более испугана, чем ослеплена, когда внезапно была перенесена ко Двору, самому пышному, самому блестящему и самому светскому из всех европейских дворов, и в семью, все члены которой старались наперерыв друг перед другом оказать самый горячий прием молодой иностранке, предназначенной занять среди них такое высокое положение. Она мне говорила, что много раз после долгих усилий преодолеть застенчивость и смущение она ночью в уединении своей спальни предавалась слезам и долго сдерживаемым рыданиям. Затем, чтобы устранить следы своих слез, она открывала форточку и выставляла свои покрасневшие глаза на холодный воздух зимней ночи. Вследствие такой неосторожности у нее на лице появилась сыпь, от которой чуть не навсегда пострадала изумительная белизна ее цвета лица. Эта болезнь, затянувшаяся довольно долго, заставила ее безвыходно просидеть в своей комнате в течение нескольких недель и дала ей возможность постепенно освоиться с членами своей новой семьи и особенно привязаться к своему царственному жениху, который не только не отдалился от молодой невесты вследствие болезни, одно время угрожавшей ей потерей красоты, но, наоборот, удвоил свои заботы и проявления нежной внимательности и этим привязал к себе ее сердце, еще слишком юное, чтобы испытывать более страстные чувства».

Мария Александровна

5 декабря в церкви Зимнего дворца состоялся торжественный обряд перехода принцессы в православие. «С необычайной серьезностью, как все, что она делала, она готовилась к этому дню, — рассказывает Ольга. — Она не только приняла внешнюю форму веры, но старалась вникнуть в правоту этой веры и постигнуть смысл слов, которые она читала всенародно перед дверьми церкви, в лоно которой должна была вступить. Первые слова “Верую” она произнесла робко и тихо, но по мере того как она дальше произносила слова молитвы, ее голос креп и звучал увереннее. Во время Таинства подле нее стояла ее восприемница мать Мария, игуменья Бородинской обители, высокая, аскетичная, вся в черном, подле нее особенно трогательной казалась Мари, в белом одеянии, в локонах вокруг головы, украшенная только крестильным крестом на розовой ленте, который надел на нее Митрополит после того, как лоб девушки был помазан миром. После Причастия лицо Марии светилось радостью. Во время молебна ее имя было впервые помянуто как имя православной».

На следующей день, 6 декабря, состоялось обручение цесаревича с великой княжной Марией Александровной, венчание Марии и Александра — 16 (28) апреля 1841 г. в Соборной церкви Зимнего дворца.

Великая княжна Ольга Николаевна отмечает, что все при Дворе скоро полюбили молодую великую княгиню. «Ум, спокойная уверенность и скромность в том высоком положении, которое выпало на ее долю, вызвали всеобщее поклонение, — пишет она. — Папа с радостью следил за проявлением силы этого молодого характера и восхищался способностью Мари владеть собой. Это, по его мнению, уравновешивало недостаток энергии в Саше, что его постоянно заботило. В самом деле, Мари оправдала все надежды, которые возлагал на нее Папа, главным образом потому, что никогда не уклонялась ни от каких трудностей и свои личные интересы ставила после интересов страны».

А страна подошла к очередному кризису.

Еще в 1852 г. православная Россия вступила с католической Францией в спор за право покровительства Святым местам в Палестине. Два императора, Николай и Наполеон III, боролись за мировой престиж. Турция склонялась к тому, чтобы поддержать Францию в этом споре, что совершенно естественно — Франция не мечтала о возвращении православного креста на Святую Софию, Константинополь, в отличие от Иерусалима, не был для нее сакральным местом. Не случайно в 1204 г. крестоносцы, среди которых было множество французских рыцарей, отправляясь в Иерусалим, устроили резню и разграбление в тогда еще христианском Константинополе, чтобы расплатиться за галеры с Венецианской республикой.

Какое-то время казалось, что этот спор так и останется на уровне дипломатии. Именно к этому стремился граф Нессельроде. На рубеже 1852 и 1853 гг. он предложил отправить в Истамбул к турецкому султану миссию, цель которой «объяснить султану, на какой опасный путь толкают его некоторые из его министров», а также что российские поданные султана будут находиться под прямым покровительством русского императора. Задачу этой миссии Нессельроде сформулировал так: «Цель, которую надо фиксировать, заключается в мирном разрешении нынешнего кризиса». Сама по себе Франция едва ли вступила бы в войну даже в союзе с Турцией и Австрией — еще одной католической европейской державой, заинтересованной в доминировании на Востоке. Даже их объединенные силы едва ли смогли бы противостоять российской армии. Все зависело от того, на чью сторону встанет Англия. Нессельроде не питал по этому поводу иллюзий: «Мало надежд, что в случае войны мы найдем союзника в Англии, она нам поможет сохранить мир, но в тот момент, когда она заметит, что наши претензии зашли слишком далеко, она повернется против нас, или, по крайней мере, займет позицию вооруженного нейтралитета».

А через год одна молодая девушка, близкая ко Двору, напишет в дневнике: «Судя по последним известиям из Константинополя, война неминуемо должна разразиться. 14(26) сентября (день Воздвижения креста, празднуемый нашей церковью) состоялось заседание Дивана, по настоянию которого султан обязался отклонить Венскую ноту и объявить, что если княжества не будут очищены русскими войсками в течение семи дней, то будет объявлена война. Знамя Магомета было водружено в мечети, что сразу разожгло фанатизм всего магометанского населения. Итак, предстоит война, несмотря на все человеческие усилия предотвратить ее, несмотря на официозное вмешательство западных держав в наши дела, несмотря, наконец, на умеренность имп. Николая, — война в осуществление того предсказания, которое предвещает на 54 год освобождение Константинополя и восстановление храма Св. Софии. Возгорится страшная борьба, гигантские и противоречивые силы вступят между собой в столкновение: Восток и Запад, мир Славянский и мир Латинский, православная церковь в борьбе не только с Исламом, но и с прочими христианскими исповеданиями, которые, становясь на сторону религии Магомета, тем самым изменяют собственному жизненному принципу. Ум, пораженный ужасом, с тоской спрашивает себя, каков будет исход этой борьбы между двумя мирами. Сомнения нет, мы, Россия, на стороне правды и идеала: Россия сражается не за материальные выгоды и человеческие интересы, а за вечные идеи. Потому невозможно, чтобы она была побеждена, она должна в конце концов восторжествовать. Как справится она тогда с тем великим наследием, которое ей выпадет на долю, окажется ли она на высоте своей великой исторической судьбы или отступит перед разрешением задачи, равной которой еще не было в истории? При одной мысли об этом кружится голова. Неужели, как постоянно и в прозе, и в стихах повторяет мой отец, неужели правда, что Россия призвана воплотить великую идею всемирной христианской монархии, о которой мечтали Карл Великий, Карл Пятый, Наполеон, но которая всегда рассеивалась как дым перед волей отдельных личностей? Неужели России, такой могущественной в своем христианском смирении, суждено осуществить эту великую задачу?»

И много лет спустя сделает к этой записи такую приписку: «N.B. Мне было 24 года, когда я писала эти строки, и я была дочерью поэта, вдохновленного историческими судьбами России».

Сбылся самый тяжелый для России сценарий — Англия вступила в войну. Более того, ее войска оказались основной движущей силой этой войны. Английское командование допустило несколько серьезных просчетов, но благодаря технологической мощи (в частности, благодаря железной дороге, построенной между базой в Балаклаве и английскими укреплениями на высотах над Севастополем, дороге, по которой на конной, а потом и на паровой тяге англичанам подвозили орудия и снаряды и увозили с передовой раненых, англичанам удалось принудить Севастополь к сдаче.

13 августа 1855 г. фрейлина императрицы Марии Александровны Анна Тютчева, та самая девушка, которая писала когда-то о том, что Россия победит, потому что «сражается не за материальные выгоды и человеческие интересы, а за вечные идеи», записывает в дневнике: «Сегодня вечером я была одна с императрицей. Она говорила об интимных вещах, как вдруг воскликнула: “Ах, мой несчастный Севастополь!” Это был крик страдания, вырвавшийся из глубины ее души. Бомбардировка продолжается с удвоенной силой, и число жертв доходит до 1000 человек в день».

Сама Анна всецело разделяет скорбь императрицы. Еще раньше 24 сентября 1853 г. она писала: «Моя душа полна отчаяния. Севастополь захвачен врасплох! Севастополь в опасности! Укрепления совершенно негодны, наши солдаты не имеют ни вооружения, ни боевых припасов; продовольствия не хватает. Какие бы чудеса храбрости ни оказывали наши несчастные войска, они будут раздавлены простым превосходством материальных средств наших врагов. Вот 30 лет, как Россия играет в солдатики, проводит время в военных упражнениях и в парадах, забавляется смотрами, восхищается маневрами. А в минуту опасности она оказывается захваченной врасплох и беззащитной. В головах этих генералов, столь элегантных на парадах, не оказалось ни военных познаний, ни способности к соображению. Солдаты, несмотря на свою храбрость и самоотверженность, не могут защищаться за неимением оружия и часто за неимением пищи.

В публике один общий крик негодования против правительства, ибо никто не ожидал того, что случилось. Все так привыкли беспрекословно верить в могущество, в силу, в непобедимость России. Говорили себе, что, если существующий строй несколько тягостен и удушлив дома, он, по крайней мере, обеспечивает за нами во внешних отношениях и по отношению к Европе престиж могущества и бесспорного политического и военного превосходства. Достаточно было дуновения событий, чтобы рушилась вся эта иллюзорная постройка. В политике наша дипломатия проявила лишь беспечность, слабость, нерешительность и неспособность и показала, что ею утрачена нить всех исторических традиций России; вместо того, чтобы быть представительницей и защитницей собственной страны, она малодушно пошла на буксире мнимых интересов Европы. Но дело оказалось еще хуже, когда наступил момент испытания нашей военной мощи. Увидели тогда, что вахт-парады не создают солдат и что мелочи, на которые мы потеряли тридцать лет, привели только к тому, что умы оказались неспособными к разрешению серьезных стратегических вопросов…»

Но кто была Анна Тютчева и как она попала в свиту вначале великой княгини, а затем — императрицы?

* * *

Анна Федоровна Тютчева, старшая дочь Федора Тютчева, русского дипломата и поэта, и его первой жены Элеоноры Петерсон, родилась 21 апреля 1829 г. в Мюнхене, где ее отец служил при русской миссии. Роман Федора Ивановича и Элеоноры был стремительным, брак — тайным. Супруги скрывали свои отношения два года. Потом Тютчев возил жену в Россию, представлял своим родителям. У них родились еще две дочери. Но семейная жизнь Тютчевых вовсе не идиллия поэта и музы, а постоянная борьба за средства существования во все увеличивающейся семье. Борьба, которую по большей части вела Элеонора.

В 1833 г. произошло еще одно событие: Тютчев познакомился с баронессой Эрнестиной Дернберг, урожденной фон Пфеффель. Она царственно красива. И они полюбили друг друга. Узнав правду об измене мужа, Элеонора пыталась покончить с собой, несколько раз ножом ударила себя в живот, но ранения оказались нетяжелыми, и тогда она выжила.

В 1837 г. семья уезжает в Россию. Здесь Тютчев вскоре получил новое назначение и отправился в Турин. Элеонора с детьми последовала за ним. Она должна была добраться на пароходе до Любека, а оттуда на экипаже до Турина. Но внезапно на корабле начался пожар. Элеоноре удалось спастись и спасти детей, но пережитые испуг и нервное напряжение окончательно подорвали ее силы. Еще из Мюнхена, в апреле 1837 г., Тютчев писал родителям: «Эта слабая женщина обладает силой духа, соизмеримой разве только с нежностью, заключенной в ее сердце. У меня есть свои причины так говорить. Один Бог, создавший ее, ведает, сколько мужества скрыто в этой душе. Но я хочу, чтобы вы, любящие меня, знали, что никогда ни один человек не любил другого так, как она меня. Я могу сказать, уверившись в этом на опыте, что за одиннадцать лет не было ни одного дня в ее жизни, когда ради моего благополучия она не согласилась бы, не колеблясь ни мгновенья, умереть за меня. Это способность очень редкая и очень возвышенная, когда это не фраза».

Теперь же Элеонора буквально сгорела от чахотки и умерла в 28 августа 1838 г. За ночь, проведенную с умирающей, Тютчев поседел.

Разумеется, последние пять лет были очень тяжелыми как для нее, так и для ее мужа. Тютчев не охладел к жене, продолжал ее любить, переживал ту боль, которую причинил ей, но порвать с Эрнестиной не мог. Они обвенчались меньше чем через год после смерти Элеоноры 7 июля 1839 г. в Берне и не расставались до самой смерти Тютчева. Но еще долго он писал стихи мертвой Элеоноре.

В Германии прошли детство и юность дочерей Тютчева, здесь же они получили образование в Мюнхенском королевском институте. В Россию Анна приехала, лишь когда ей исполнилось 18 лет.

Тютчеву так и не удалось сделать серьезной карьеры, в политике он прославился в основном своими остротами, сатирами и панегириками по поводу тех или иных событий. А свою гениальную лирическую поэзию он никогда не рассматривал как возможный источник дохода. Он был небогат и многодетен, женат во второй раз, имел уже несколько внебрачных детей, и поэтому воспользовался своими связями, чтобы устроить фрейлинами во дворец трех дочерей от первого брака — Анну, Дарью и Екатерину. Эта должность не только давала им пропитание и крышу над головой, но и возможность жить в столице, а не в захолустном Овструге, в Орловской губернии, быть в высшем свете, пользоваться покровительством императорской семьи и в конце концов — удачно выти замуж. Сначала в Зимний дворец отправилась только Анна, Дарья и Екатерина еще слишком молоды. Они несколько лет провели в Смольном институте, и лишь потом присоединились к сестре.

Анна же поселилась в так называемом фрейлинском коридоре, только что заново отделанном после пожара в Зимнем дворце. В одном из писем сыну, написанном в 1838 г., Николай рассказывает, как осматривал дворец после пожара и, в частности, «фрейлинский коридор, который обратился в прекраснейшую светлую широкую галерею». А сама Тютчева записывает в дневнике 13 января 1853 г.: «С утра я переехала в Зимний дворец и могу сказать, как в песенке:

Je loge, au quatrieme ectage,

C’est la que fi nit l’escalier[48].

Впрочем, я разделяю эту участь со всеми обитательницами фрейлинского коридора. Утро я провела за устройством своего хозяйства. Добрейшая Лиза Карамзина привезла мне красивый чайный сервиз и самовар, который будет товарищем моих одиноких чаепитий. Не могу скрыть, что в первый раз, когда я пила чай в своем новом помещении, мне стало так грустно и так одиноко, что я горько заплакала. Вечером я в первый раз была призвана к исполнению своих обязанностей при цесаревне и должна была сопровождать ее в театр. Это происходило совершенно иначе, чем я себе представляла. Я думала, что царская семья всегда торжественно восседает в большой императорской ложе, и была очень удивлена, когда меня ввели в маленькую литерную ложу у самой сцены, в одном ряду с ложами бенуара… Цесаревна выказывала мне необычайную доброту, преисполнившую мое сердце благодарностью. Она выразила желание, чтобы я не ездила в свет, иначе как сопровождая ее, в остальное же время держалась бы только своих близких знакомых».

А позже в мемуарах расскажет: «Цесаревна приказала мне переселиться во дворец во вторник 13 января, чтобы мне не пришлось приступить к своим обязанностям в понедельник, который считается тяжелым днем. В то время фрейлинский коридор был очень населен. При императрице Александре Федоровне состояло двенадцать фрейлин, что значительно превышало штатное число их. Некоторых из них выбрала сама императрица, других по своей доброте она позволила навязать себе, так что фрейлинский коридор походил на благотворительное учреждение для нуждающихся бедных и благородных девиц, родители которых переложили свое попечение о дочерях на Императорский двор».

Что же она видит со своего четвертого этажа?

В Смольном институте принято «обожать» учителей-мужчин, хорошеньких классных дам, учениц старших классов, пепеньерок и… портреты императора или великих князей, висящие в актовом зале. Став фрейлинами, вчерашние институтки начинали обожать своих патронесс и членов царской семьи. Анна Тютчева выросла за границей и была свободна от этой традиции, тем не менее она быстро попала под обаяние Марии Александровны. 21 января она пишет: «Вот уже 10 дней, как я состою при Дворе и нахожусь при исполнении своих новых обязанностей. Когда прошел первый момент возбуждения, я почувствовала себя очень грустной и одинокой. Я живу как во сне, среди нового для меня мира и незнакомых мне людей, живу только внешней и поверхностной стороной своего существа, и где мое настоящее “я” — я не знаю. Цесаревна мне очень нравится, она держит себя с большим достоинством, очень замкнута, очень величественна; проникнута сознанием своего положения и в то же время очень добра и приветлива; минутами у нее бывают такие интонации и она говорит такие вещи, которые сразу вам проникают в сердце. Она совершенно на своем месте, что очень редко встречается на этом свете. Она умеет внушить уважение не в ущерб привязанности и привязанность не в ущерб уважению».

А 14 февраля: «Меня интересует, во что выльются мои отношения к цесаревне. По-моему, у нее очень много обаяния; во всем ее существе есть то высшее изящество, которое гораздо лучше красоты. Но в ней есть то, что еще глубже проникает мне в сердце, это ее голос, ее манера говорить. Когда я ее не вижу или когда я убеждаю себя, что это цесаревна, — она мне чужда, далека и я робею перед ней. Но когда я ее вижу, слышу, как она говорит, — я чувствую к ней непреодолимое влечение; я испытываю такое чувство, как будто я ее знала раньше, и она вызывает во мне какие-то далекие воспоминания детства. Я думаю, что ее голос и ее немецкий акцент похожи на голос и акцент моей матери. Все это очень смутно, тем не менее производит на меня сильное впечатление. Но, в сущности, совершенно неуместно испытывать непреодолимое влечение к одной из великих княгинь, которых принято любить по расчету и по соображениям рассудка. Поэтому я всячески буду сдерживаться, чтобы любить ее только ровно столько, сколько подобает. Но все-таки она очень мила».

Полугодом позже: «Я так люблю видеть ее. Правда, не будь она великой княгиней, я бы любила ее по-настоящему, теперь же я стараюсь поддерживать в себе почтительное безразличие. Вот в чем фальшь нашего положения. Мы живем в неестественной близости с лицами, стоящими неизмеримо выше нас, мы их видим постоянно, видим исключительно их и совершенно невольно отождествляем себя с ними, тогда как они могут интересоваться нами только, поскольку мы соприкасаемся с ними, и остаются и должны оставаться по отношению к нам равнодушными и более или менее чуждыми. Это и делает придворную жизнь такой пустой для тех, кто не погружен исключительно в суетность; ищешь интереса сердечного или умственного и не находишь ничего, что бы удовлетворяло». И даже: «Как странно мы все устроены! Великая княгиня — женщина очаровательная, добрая, симпатичная, простая, рассудительная, полная ума и здравого смысла, я люблю ее от всей души, и, если бы мне пришлось с ней встретиться на равной ноге, я бы разговаривала с ней совершенно естественно и просто и, вероятно, понравилась бы ей. А теперь совсем не то: мне всегда приходится делать усилие, чтобы говорить при ней, и в том, что я говорю, нет никакой непосредственности. Я совершенно не могу раскрыться ей. От этого у меня такое чувство, что ей со мной смертельно скучно, и от этого я еще больше падаю духом».

В конце концов Анна находит для себя точку опоры: это религия, которая одинаково важна и для нее, и для Марии Александровны: «…какое успокоение нахожу при соприкосновении с этой душой, чистой и прямой, с этим умом, рассудительным и трезвым! Для нее религия не есть игра воображения, это сосредоточенная и серьезная работа всего ее внутреннего существа».

Но дружеское расположение Марии Александровны для нее все равно остается важным, уже в 1855 г., в один из «плохих дней», она запишет: «Я возвратилась от императрицы очень опечаленною. Она изменилась. Прежде она любила меня. Бывали минуты, когда она серьезно говорила со мной, я чувствовала, что между нами есть близость, есть связь обоюдного расположения. Теперь уже не то: когда я вижу ее одну, она говорит, что занята или устала, и отпускает меня. На вечерах беседы состоят из отдельных отрывистых фраз, коротких анекдотов, мелких колкостей. Ни одного сердечного слова…».

А.Ф. Тютчева

Что же до цесаревича Александра, то вот каким видит его молодая Тютчева: «Цесаревичу в то время было 35 лет. Он был красивый мужчина, но страдал некоторой полнотой, которую впоследствии потерял. Черты лица его были правильны, но вялы и недостаточно четки; глаза большие голубые, но взгляд мало одухотворенный — словом, его лицо было выразительно и в нем было даже что-то неприятное в тех случаях, когда он при публике считал себя обязанным принимать торжественный и величественный вид. Это выражение он перенял от отца, у которого оно было природное, но на его лице оно производило впечатление неудачной маски. Наоборот, когда великий князь находился в семье или в кругу близких лиц и когда он позволял себе быть самим собой, все лицо его освещалось добротой, приветливой и нежной улыбкой, которая делала его на самом деле симпатичным. В ту пору, когда он был еще наследником, это последнее выражение было у него преобладающим; позднее, как император, он считал себя обязанным почти всегда принимать суровый и внушительный вид, который в нем был только плохой копией. Это не давало ему того обаяния, каким в свое время обладал император Николай, и лишало его того, которое было ему дано природой и которым он так легко мог бы привлекать к себе сердца.

Это двоякое выражение его лица отражало до известной степени двойственность его натуры и его судьбы. Чужие качества, которые он старался себе присвоить, парализовали в нем его подлинные качества, полученные им от природы. Его основной дар — было сердце, доброе, горячее, человеколюбивое сердце, которое, естественно, влекло его ко всему щедрому и великодушному и одно побуждало его ко всему, что его царствование создало великого. Умом, который страдал недостатком широты и кругозора и к тому же был мало просвещен, он не был способен охватить ценность и важность последовательно проведенных им реформ, которые сделают его царствование одним из наиболее славных и прекрасных эпизодов в истории нашей страны. Его сердце обладало инстинктом прогресса, которого его мысль боялась. Его сердце страдало за крепостных, и он даровал свободу 18 миллионам людей, предоставив им участки земли, которые должны были навеки обеспечить их от пролетаризации. Его сердце возмущалось неправосудием и взяточничеством, и он даровал России новые судебные учреждения. Потом, когда этот поток новой жизни прорвался сквозь разрушенную им самим плотину, поднимая при первом разливе немного пены и тины и увлекая в своем течении остатки исчезнувшего прошлого, тогда смелый реформатор, недоумевающий и огорченный, испугавшись собственного великого дела, стал отказываться от него и пытался встать на защиту порядка, основы которого он сам подорвал. В результате этого странного противоречия между велениями сердца и данными ума этот государь, более чем какой-либо другой широко и глубоко демократичный, наивно и совершенно искренно претендовал на имя первого дворянина своей Империи и на роль представителя аристократического принципа. Он был тем, чем не хотел быть, и хотел быть тем, чем не был, но во всяком случае в его душе было что-то такое, что сделало его для России избранным орудием божьего благословения, а имя его не только навеки прославленным, но и возлюбленным даже теми, кто видел вблизи его слабости и недостатки».

Внимание Анны привлекает не только внешность цесаревича и цесаревны. Дочь своего отца, Тютчева приучена интересоваться политикой, но рассматривает ее, прежде всего, с точки зрения религии. Для нее война России с Турцией — это война Христа с Магометом.

«Большой парад гвардии в Петербурге. Войскам будет прочитан манифест по поводу объявления войны. Итак, война, несмотря на все усилия предотвратить ее! Император Николай имеет вид очень озабоченный, а наследник чрезвычайно грустен. По-видимому, мы не уверены в себе, опасаемся неудач, не чувствуем себя достаточно подготовленными. Но неудачи пробудят национальный энтузиазм, который еще дремлет, а когда вся Россия поднимется, она в конце концов восторжествует, как всегда. Молодежь с восторгом идет на бой».

Но это еще и война России за свое будущее, и зачастую — с собственными чиновниками, с эгоизмом аристократии, в том числе облаченной в военные мундиры. Той же осенью Анна пишет: «В дворцовой церкви служили молебен по случаю начала войны. При выходе из церкви государь обратился с речью к офицерам, присутствовавшим на церковной службе. Он сказал им, что гвардия пока не вступит в дело, но что, если обстоятельства этого потребуют, он сам поведет ее и уверен, что она покажет себя достойной этой чести. Наследник подошел к государю и произнес сакраментальное: “Рады стараться”, которое офицеры повторили хором. Государь обнял его. В этой маленькой сцене не чувствовалось ни малейшего одушевления или увлечения. Восточный вопрос — вопрос совершенно отвлеченный для ума петербургского, и особенно для ума гвардейского. Этот бедный ум, крылья которого постоянно обрезались, перед ним никогда не открывалось других горизонтов, кроме Марсова поля и Красносельского лагеря, не вырисовывалось других идеалов, кроме парадов и фойе оперы или французского театра. Как может ум, воспитанный на такой тощей пище, возвыситься до понимания крупных социальных и политических замыслов или воодушевиться идеей освобождения славянских народов и торжества православия? Нужно основательно растрясти наше общество, перевернуть его вверх дном, прежде чем идеи такого порядка смогут проникнуть в тупые мозги петербургских гвардейцев».

В октябре 1853 г. англо-французская эскадра входит в Проливы, но русская эскадра под командованием вице-адмирала П.С. Нахимова в ноябре разгромила турецкий флот при Синопе. Нам уже известно, как отреагировала Европа на эту победу русского флота.

В начале нового 1854 г. в столицу приходит известие о том, что в ночь с 3 на 4 января английские и французские флоты вошли в Черное море. Анна обсуждает это с цесаревичем: «Я спросила великого князя, почему мы не обращаемся с призывом к христианскому населению, находящемуся под игом магометан и ожидающему только одного слова России, чтобы восстать против своих угнетателей. Он мне ответил, что этого еще нельзя сделать, что до тех пор, пока наши войска не перешли через Дунай, невозможно организовать движение и что оно ни к чему не приведет. Этот ответ успокоителен, так как в публике существует уверенность, что император Николай не хочет пользоваться помощью христианского населения Турции против султана, чтобы не поколебать принципа подчинения законной власти, которого он сам является первым защитником…».

В то же время она замечает, что «Великий князь слишком привык к сдержанности, чтобы позволить себе высказать подобное мнение, если бы его не разделял государь».

Что же думает о Константинополе Николай I? Анна пишет о его втором сыне Константине, племяннике и тезке Константина Павловича: «Он мог бы, может быть, осуществить в своем лице мечты Екатерины II относительно его дяди, но в наше время взгляды на внешнюю политику в высших сферах очень изменились, и сам государь говорит, что по отношению к Константинополю он подобен тому господину, который, примеряя слишком узкие панталоны, сказал: “Если я и влезу в них, то в них не останусь”».

В конце марта русские войска переходят Дунай. Но летом войскам приходится отступить к Пруту.

Анну (как, вероятно, и императора) все больше тревожит, что Россия в этой войне осталась без союзников. Запись от 1 марта 1854 года: «У императрицы читается курс русской истории неким профессором Арсеньевым… По окончании императрица удалилась на 1/4 часа в свой кабинет, и, когда она вышла оттуда, я слышала, как она сказала цесаревне, что хорошие известия из Пруссии подтверждаются и что Пруссия сохранит нейтралитет. Так мы еще должны быть благодарны за то, что эта Пруссия, которая обязана России самым своим существованием, не пользуется положением, в котором мы находимся, затравленные Европой, как медведь в берлоге, и не нападает нам в спину! Мы должны быть благодарны, что наши так называемые друзья не проявляют по отношению к нам величайшего предательства! Австрия прислала через Мейендорфа новый проект соглашения с Турцией все в том же духе и такой же неприемлемый. А затем они нам скажут: “Мы сделали все, что от нас зависело, чтобы устроить ваши дела. Вы не захотели”. И нападут на нас».

Анну глубоко ранит позиция других европейских держав, которую она расценивает как предательство: «Ходит слух, что 9 апреля нового стиля Австрия и Пруссия подписали протокол, в котором они гарантируют неприкосновенность Турецкой империи и проектируют союз четырех западных держав с целью заставить Россию вывести войска из княжеств. Австрия понемногу раскрывает свою двойную игру мнимого приятеля, но что другое можно было от нее ожидать? Вадим Блудов приехал из Вены. Он говорит, что там свирепствует антирусское озлобление. Эрцгерцогиня София без всякого стеснения провозглашает в императорских салонах во всеуслышание, что Россия ослаблена, что она напугана, что стоит только немного надавить и она пойдет на все уступки. Вот какова эта Австрия, ради спасения которой император Николай несколько лет тому назад бросился в непопулярную войну и которая при первом внутреннем осложнении может быть опять спасена только вмешательством России! Тем не менее слепая и роковая злоба, которую она к нам питает, сильнее в ней чувства самосохранения».

Приходят известия о том, что английская эскадра обстреляла Одессу, приходят известия о гибели светских знакомых и друзей. Летом англичане, французы и турки высаживаются в Крыму. Начинается осада Севастополя. Теперь уже и Анна, хотя и с тяжелым сердцем, но осуждает Николая I, находя, впрочем, смягчающие обстоятельства: «Император во многом виноват, он заблуждался, увлеченный гордым сознанием того огромного престижа, который внушал. Но в самых его ошибках были честные побуждения, были порывы благородные и великодушные, которых нельзя не признавать и которые оправдают его в глазах истории». И видя, как он сам казнит себя за ошибки, не может не сочувствовать ему: «Но больше всего сжимается сердце, глядя на государя. Когда он проходит через Арсенал, в его поступи, прежде такой твердой, эластичной, чувствуется подавленность. Его высокая фигура начинает сгибаться. У него какой-то безжизненный взгляд, свинцовый цвет лица, чело, еще недавно надменное, каждый день покрывается новыми морщинами, свидетельствующими об убийственных заботах, тяготеющих над этой гордой головой, ни перед чем доселе не склонявшейся… Говорили, что еще сегодня утром он плакал, узнав про измену Ганновера, обратившегося против нас. Вообще его нервы в самом плачевном состоянии. Видя, как жестоко он наказан, нельзя не жалеть его, а между тем приходится признать, что он пожинает то, что посеял. В течение стольких лет своего царствования он направлял всю внешнюю политику не столько в интересах своей родины, сколько в интересах якобы Европы, считая себя призванным защищать принцип порядка. Народы ненавидят его как представителя деспотизма, а государи, которых он защищал, заставляют его теперь дорого расплачиваться за самолюбие, уязвленное сознанием его превосходства».

И все ее надежды сосредотачиваются на наследнике: «Сегодня вечером великий князь прочел нам конфиденциальную корреспонденцию из Вены (вероятно, от Горчакова), представляющую очень умный обзор политического положения России в настоящее время и оканчивающуюся словами: “Нельзя понять современный кризис, если не отдавать себе отчета в том, что из него неизбежно должен вырасти новый мир“. — “Это именно то, что я думаю, — добавил великий князь, — и что говорил с самого начала войны”. Великий князь и великая княгиня продолжали разговор на ту же тему, выражая по всем вопросам дня такие мысли, каких бы сами они не допустили или во всяком случае не высказали полгода тому назад. Они говорили, что Россия никогда не будет у себя хозяйкой, пока не получит Дарданелл, что естественными союзниками России являются славянские народы, которые во что бы то ни стало нужно вырвать из-под ига Турции и образовать из них самостоятельные государства. Великая княгиня выразила сожаление, что в прошлом году, из опасения не иметь достаточно сил для их поддержки, был упущен самый благоприятный момент их вооружить, тогда как теперь, когда Россия имеет против себя всю Европу, этот благоприятный случай упущен и т. д. Оба с большой горечью высказывались по поводу политической системы, введенной Александром I на основах Священного союза, системы глубоко антинациональной, как показали последствия. Цесаревна прибавила, что ввиду невозможности для России чем-либо помочь славянам в настоящую минуту слишком поздно просить у них помощи, так как всякое восстание с их стороны будет немедленно подавлено Австрией, еще более страшной для этих народов, чем Турция. Великий князь добавил: “Мы не проявили достаточного национального эгоизма, но обстоятельства толкнули нас на правильный путь и доказали, до какой степени ложна и опасна была наша политическая программа”. Я была очень удивлена, услышав, что великий князь высказывается так определенно и откровенно в том смысле, в каком мыслят все просвещенные люди в стране, между тем, как такого рода убеждения были очень чужды правительственным сферам еще год тому назад. Когда разговор касается политики во время наших вечерних собраний, я никогда не упускаю случая довести до сведения великого князя и великой княгини мнения, которые мне приходится слышать в обществе и которые не всегда доходят до них, так как те, кто их окружает, или не разделяют этих мнений, или же боятся надоесть или раздражить, передавая то, что похоже на критику или на упрек. У меня этого страха нет, так как я уверена, что великий князь и великая княгиня знают, до какой степени я к ним привязана и что я решаюсь передавать им даже то, что им тяжело слышать, из желания им блага и славы».

Двор и, в первую очередь, Николай I, готовы наказать Австрию за такое предательство. Император писал князю Горчакову в августе 1854 г.: «Ничего доброго не ожидаю от Австрии, тем более что скоро наступит время, где нам необходимо будет требовать ответа от них за их коварство. Потому те должны быть так готовы, чтобы требуемый отчет в их мерзостях упирался бы на грозную армию, готовую их наказать».

Лишь ценой неимоверных усилий Нессельроде удалось уговорить монарха не вступить в войну еще и с Австрией. 7 сентября 1854 г. он представил Николаю доклад, в котором смело заявлял: «Государь, среди моих обязанностей есть одна, которую мне тяжелее всего исполнить: это представлять вниманию Вашего Величества мнения, которые могут не совпадать с Вашими идеями и взглядами. Я считаю, тем не менее, что я бы пренебрег всем, чем Вам обязан, совершил бы преступление пред Богом и своей собственной совестью, если бы в один из важнейших моментов Вашего царствования я бы не представил Вам абсолютно чистосердечно и без всяких недоговоренностей свои размышления…». И он напоминает, что Австрия состоит в соглашении с Пруссией, а та — с Данией и Швецией. Если Россия вступит с Австрией в войну, этим странам трудно будет сохранять нейтралитет, при всех симпатиях и родственных связях их монархов с Россией.

Однако он не смог спасти Россию от краха, и это тут же поставили ему в вину. 8 сентября 1854 г. русская армия потерпела поражение в битве на крымской реке Алме. Будущий свекор Анны Тютчевой Сергей Аксаков тогда писал: «Меня сокрушают наши дипломатические действия. Вся Россия признает Нессельроде заклятым своим врагом, и весьма многие называют его изменником. Я не разделяю последнего мнения, но скажу, что его дипломатические ноты до такой степени опозорили, осрамили нашу народную честь, что надобно много времени и много славных дел, чтобы восстановить ее». Анна, безусловно, разделяла это мнение. Возможно, отчасти разделял его и наследник.

Еще один из славянофилов, будущий председатель Славянского комитета, М.И. Погодин, будет писать, что политика Александра и Николая, которая принесла им право на «историческое титло европейского благодетеля», была в корне не верна, так как при этом возбудила против России «слепую ненависть народов и доставила ей черную неблагодарность государей». Он упрекает российское правительство в том, что оно молча сносит нападки в зарубежной прессе: «Наше молчание глубокое, могильное, утверждает их в нелепых мнениях. Они не могут понять, что можно было такие капитальные обвинения оставить без возражений, и поэтому считают их положительными и истинными… мы имели бы многих на своей стороне, если бы старались не только быть, но и казаться».

Почти те же мысли высказывает и Анна, прочитав какой-то французский пасквиль, она восклицает: «Вот к чему ведет свобода печати в странах, стоящих во главе европейской цивилизации! Что касается нас, мы задыхаемся от противоположного зла, мы немы, мы молчим и безнаказанно позволяем себя оскорблять даже в том случае, когда на нашей стороне правда и здравый смысл…».

В начале ноября 1854 г. Турция высказывает готовность пойти на переговоры, но выдвигает условия, которые Анне (и не ей одной) кажутся унизительными: 1) пересмотр трактата 1841 г. о Проливах; 2) замена русского протектората над Придунайскими княжествами (Молдавией и Валахией) общеевропейской «гарантией»; 3) свобода плавания всех судов по Дунаю; 4) уничтожение права покровительства отдельных держав своим единоверцам и замена его коллективной гарантией прав всех христианских вероисповеданий в Турции со стороны великих держав.

Эти условия сформулированы Австрией еще летом. Тогда Анна записала в дневнике такой диалог между великой княгиней Марией Александровной и Алексеем Федоровичем Орловым[49]. Они читали историю Александра I, и великую княгиню возмутило поведение французского посла в России Коленкура, не высказавшего должного уважения императору: «— Но скажите, ради бога, — воскликнула цесаревна, — как можно было терпеть такое унижение? — Э, Ваше Высочество, — отвечал Орлов, — разве четыре пункта меньшее унижение для нас?» 2 декабря 1854 г. Австрия подписывает договор с Англией — теперь у России нет выхода, ей придется пойти на это унижение.

В феврале 1855 г. простудившись на смотре, тяжело заболевает и умирает император Николай. Агония длится несколько часов. Свидетели его кончины по-разному описывают последние слова умирающего, но вот что запомнилось Анне Федоровне: «Незадолго перед концом императору вернулась речь, которая, казалось, совершенно покинула его, и одна из его последних фраз, обращенных к наследнику, была: “Держи все — держи все”. Эти слова сопровождались энергичным жестом руки, обозначавшим, что держать нужно крепко».

Он не узнал, что в конце лета русские войска будут вынуждены оставить Севастополь.

И теперь Александру предстоит заключать трудный мир, который поможет ему удержать Россию и вывести ее на верный путь.

По злой иронии судьбы именно графу Орлову суждено в феврале 1856 г. подписать в Париже от лица императора тот договор, условия которого он раньше называл «позорными». Даже княжеский титул, пожалованный ему новым императором, едва ли его утешил. К четырем пунктам добавился еще пятый, самый болезненный, запрещение России держать военный флот на Черном море. Крым удалось сохранить, обменяв его на занятое русскими войсками Закавказье.

Как Анна встретила известия о заключении мира? «Я совсем несчастна сегодня, — пишет она. — Уже вчера в городе разнесся слух, что мы соглашаемся на мир на унизительных основах австрийских предложений: свобода плавания по Черному морю, уступка части Бессарабии и крепости Измаил, отказ от покровительства восточным христианам. Я все еще не верила, хотя все об этом говорили на концерте у императрицы. Но сегодня утром появилась официальная статья в Journal de St. Petersbourg, подтверждающая наш позор. Я не могу повторить всего, что я слышала в течение дня. Мужчины плакали от стыда, а я, которая так верила в императрицу! Я не выдержала и пошла к ней сегодня вечером. Если все ее обманывают, один человек, по крайней мере, скажет ей правду, один принесет ей отголосок общественного мнения. Она мне сказала, что им тоже это очень много стоило, но что Россия в настоящее время не в состоянии продолжать войну. Я ей возразила то, что повторяют все, что министр финансов и военный министр — невежды, что нужно попробовать других людей, прежде чем отчаяться в чести России. Она мне ответила, что я сужу слишком страстно и что об этих вещах нужно судить спокойно. Я отношусь страстно, это верно, как и вся Россия относится страстно к своей чести, Я была до такой степени вне себя, что мне ничего не стоило повторить императрице все самые суровые суждения, которым их подвергают. Она выслушала меня терпеливо и кротко, без раздражения и волнения. Эта женщина или святая, или деревяшка! Я предпочитаю думать, что она святая. Если бы я не любила ее так сильно, я бы не страдала так. Они не понимают того, что делают, и того, как они подрывают основы собственной власти, когда подвергают честь России четвертованию. У меня душа разрывается. Я так их люблю и в то же время так негодую на них. Но я, по крайней мере, рада, что была правдива по отношению к императрице. Это единственное, чем я могу доказать ей свою преданность, и я буду продолжать это делать до тех пор, пока она меня от себя не прогонит».

Но примириться с разочарованием не так просто, и на следующий день она снова возвращается к этой теме: «Редко в жизни я была так огорчена, как теперь. Самые тяжелые минуты жизни — это те, когда сознаешь, что ошибся в своих привязанностях и своих верованиях; когда приходится признаться в том, что те чувства, на которых зиждилось наше счастье, были основаны на иллюзии. У меня уже были такие минуты в жизни. Всякое человеческое существо исполнено лжи и слабости; ни на одном из них ничего строить нельзя. Не Россию я оплакиваю. Я знаю, что Россия выйдет победительницей и из этого испытания, она не может быть унижена. Я оплакиваю императора и императрицу: они испытания не выдержали, они ослабели в своей вере…».

Теперь, когда мир заключен, состоялась и коронация Александра 26 августа (7 сентября) 1856 г. Россия вышла из Крымской войны не только с позорным договором, не только скорбя о погибших, но и с огромными финансовыми потерями. Ее экономике нужно мощное вливание. Наступала эпоха Великих реформ, самая насущная и самая болезненная из них — отмена крепостного права, что вынудило помещиков отказаться от старых, нерациональных способов ведения домашнего хозяйства, а также выгнало тысячи оставшихся без земли крестьян в город, на заводы и фабрики.

Путь был долгим и трудным даже для самодержца. «К сожалению, бо́льшая часть дворянства высказывает свое сопротивление, не понимая всей важности результатов этого, и кричит в пользу несправедливости, — жаловался Александр в частном. — Все это, однако, не заставит меня сменить путь, который я наметил, и я надеюсь, что с Божьей помощью мало-помалу мы придем к желаемому результату, и что это будет, если не для настоящего, то, по крайней мере, для будущего блага нашей дорогой России».

Анна Тютчева рассказывает об одном малозначительном, но в тоже время очень показательном происшествии. Когда император со своей семьей и Двором путешествовали по Волге, то остановились в Нижнем Новгороде, и там Александр произнес страстную речь о необходимости освобождения крестьян от крепостной зависимости. «Говорят, что государь произнес по этому поводу очень строгую речь, — записывает Тютчева, — в которой весьма определенно им высказал свою твердую волю, чтобы меры к эмансипации были приняты в течение самого короткого срока, так что на другой день на балу дворянства Стремоухов сказал одному из своих друзей: “Ах, мой друг, никакой больше надежды. Государь — красный!”»

Понадобилось более пяти лет работы, которая порой напоминала еще одну войну, полную отступлений, военных хитростей и решительных атак. И вот 5 марта 1861 г. во всех церквях России зачитан манифест императора об отмене крепостного права.

Об этом запись в дневнике Тютчевой в день публикации Манифеста: «В два часа пришел государь взять малышку (великую княжну Марию Александровну. — Е. П.) на прогулку… Государь так и сиял, он сказал мне: “Не правда ли, такое чувство, будто сегодня Пасхальное воскресенье”. Меня поразило, что радость государя от свершившегося была чистой и, смею сказать, искреннею, без всякой примеси личного чувства, без гордыни и самодовольства. Государь сказал мне: “Запишите всё, что сегодня произошло, чтобы, когда Мари вырастет, она знала, как прошёл самый счастливый день в моей жизни”».

Анна видит, что даже маленькие дети императора понимают, какую большую работу он делает, как она сложна. Она описывает, например, такой эпизод, относящийся еще к 1855 г.: «Маленькие великие князья, Николай и Александр меня очень позабавили. Маленький великий князь Николай говорил с важным видом: “Папа теперь так занят, что он совершенно болен от усталости. Когда дедушка был жив, папа ему помогал, а папе помогать некому: дядя Константин слишком занят в своем департаменте, а дяди Нике и Миша слишком молоды, а я слишком еще мал, чтобы помогать ему”. На что его брат Александр с живостью ответил: “Дело совсем не в том, что ты слишком мал, ты просто слишком глуп”. — “Это неправда, что я глуп, — возразил наследник с сердцем, — я только слишком мал”. — “Нет, нет, ты просто слишком глуп”. Наследник престола, выведенный из терпения этим непочтительным утверждением, схватил подушку и бросил ее в спину своего брата. Великий князь Алексей счел уместным принять сторону оппозиции и в свою очередь стал кричать во все горло: “Ты глуп и просто глуп”. Возникла драка, и няням пришлось вмешаться, чтобы восстановить мир, и наследник удалился, сильно обиженный недостатком доверия со стороны братьев к его способностям к управлению…».

Реформы Александра продолжались. Учреждена система земств, ставшая опорой общественного самоуправления. Земство оказывало большую помощь крестьянам. Кроме того, земские учреждения, в частности, давали выход энергии части революционно настроенной молодежи, желавшей «идти в народ». Нанимая вчерашних студентов врачами, учителями, ветеринарами, инженерами, земство давало им возможность заниматься мирной, повседневной и, несомненно, полезной деятельностью. Среди других важных реформ Александра II — реформа гимназий, сделавшая их доступными для всех сословий, а также создание сети военных и юнкерских училищ, куда принимались теперь не только детей дворян; реформа армии и значительное сокращение срока военной службы.

Но Анна мечтает о большем, о том, что император и его дети освободятся от той финансовой и политической зависимости, которую наложила на них Европа и готова видеть знаки этого даже в мелочах. «Императрица, между прочим, передала мне один разговор, который у нее был с наследником. Императрица требует, чтобы во время прогулки наследник говорил для практики по-французски. Он это большей частью исполняет очень неохотно. Императрица сказала ему: “Но подумай только, когда ты вырастешь, как тебе будет стыдно, если ты не будешь в состоянии разговаривать с иностранным послом”. —“Эх, — ответил ребенок, — у меня будет переводчик”. — “Но вся Европа будет над тобой смеяться”. — “Ну что ж, я буду с ней воевать”. Тут императрица прочла ему отменную проповедь на тему о том, что император не имеет права воевать из-за личных обид. Но эта черта и тысяча других дают повод надеяться, что время исключительного влияния Запада миновало безвозвратно. Россия направляется к другим судьбам, она постепенно вернется к своей национальной жизни и исторической миссии…».

В 1858 г. Анна становится воспитательницей маленькой дочери императора Марии, а позже и его младших сыновей — Сергея и Павла.

Однажды Анна Федоровна вступает в шутливый разговор с главой русского внешнеполитического ведомства Александром Михайловичем Горчаковым и благодарит его за то, что он уже начал заботиться о замужестве ее маленькой воспитанницы — великой княжны Марии. «Я ему говорила, — пишет она, — что буду ждать, какой выбор он предложит великой княжне, когда ей минет 16 лет: короля греческого, короля венгерского, принца сербского, черногорского, румынского, или чешского?» Пока это только шутки, ведь девочке еще всего шесть лет. Но годы проходят так быстро — не успеешь оглянуться, и этот вопрос станет не шуточным!

Анна мечтала о федерации славянских народов, поэтому и предлагала Горчакову кандидатуры государей славянских стран. Но когда дело дошло до реального сватовства направление внешней политики успело уже не раз поменяться и Мария Александровну выдали за второго сына весьма многодетной королевы Виктории — принца Альфреда герцога Эдинбургского.

Но это — дело будущего, а пока в феврале 1858 г. Анна записывает в дневнике: «Вчера у меня был Иван Сергеевич Аксаков; это один из наших так называемых московских славянофилов. Я до сих пор никогда не могла уяснить себе значение, которое придают слову “славянофилы”— его применяют к людям самых разнообразных мнений и направлений. Достаточно того, чтобы человек имел сколько-нибудь определенную индивидуальность, сколько-нибудь оригинальную мысль, чтобы он имел смелость быть самим собой, а не бледным сколком с иностранного образца, и он будет причислен к славянофилам. У нас есть двоякого рода культурные люди: те, которые читают иностранные газеты и французские романы или совсем ничего не читают; которые каждый вечер ездят на бал или на раут, добросовестнейшим образом каждую зиму увлекаются примадонной или тенором итальянской оперы, с первым же пароходом уезжают в Германию на воды, и наконец, обретают центр равновесия в Париже. Другого рода люди — это те, которые ездят на бал или на раут только при крайней необходимости, читают русские журналы и пишут по-русски заметки, которые никогда не будут напечатаны, судят вкривь и вкось об освобождении крестьян и о свободе печати, от времени до времени ездят в свои поместья и презирают общество женщин. <…>

После этого общего вступления я обращаюсь к Аксакову. Мы много беседовали, во-первых, о новом сочинении его отца “Воспоминания внука Багрова”; с точки зрения психологической, это настоящий шедевр. Поэтические, но смутные впечатления раннего детства схвачены и переданы с невероятной тонкостью и мастерством анализа; он сумел с неподражаемым искусством передать сказочное обаяние внешнего мира, особенно природы, для восприимчивой души ребенка; сумел объяснить радости и горести раннего детства, которые испытали все мы, но которые никто из нас не может снова уловить. На каждой строчке восклицаешь: “Это так, это именно так!” Все его рассказы касаются самых обыкновенных событий будничной жизни, но как умеет он запечатлеть в них идеал! Действующие лица у него живут; когда вы прочли его книгу, вы пожили с ними, вы уже прониклись к ним симпатией или антипатией, вы никогда их не забудете. Это обаяние правды, не является ли оно в литературе, как и в живописи, признаком истинного таланта?

Мы беседовали далее о многих крупных событиях, заполнивших последние три года, о лицах, игравших в них роль, сами того не желая, иногда и не подозревая, из чего Аксаков вывел заключение, “что премудрость божия в глупости совершается”. Он спросил меня, записываю ли я свои воспоминания, имея возможность видеть так много разнообразных людей и вещей. Я ответила ему, что не делаю этого потому, что, поддаваясь слишком сильно впечатлению данной минуты, вообще слишком страстная, я, перечитывая написанное через две недели, сама себе кажусь смешной. Он советовал мне преодолеть это чувство, потому что через двадцать лет эта эпоха, все значение которой мы в настоящее время не можем оценить, будет представлять огромный интерес и все воспоминания, относящиеся к ней, будут драгоценны. Я обещала ему исполнить это, но не знаю, насколько сдержу свое слово».

В апреле 1865 г. в Ницце от туберкулеза умер старший сын Александра II Николай Александрович. Ему исполнилось только двадцать один год, разумеется, это большое горе для семьи. Но невзгоды на этом не кончились. На Александра объявили охоту террористы-радикалы, недовольные тем, что реформы идут слишком медленно и остаются половинчатыми. В частности, их возмутило то, что крестьян отпускали без земельных наделов, достаточных для того, чтобы прокормить семью, и им приходилось либо выкупать недостающую землю у помещиков, либо отрабатывать ее в качестве временнообязанных.

На императора было совершено два покушения. 4 апреля 1866 г. на прогулке в Летнем саду в него стрелял Дмитрий Каракозов. Рассказывали, что император, оставшийся невредимым, сразу же захотел увидеть нападавшего и, когда Каракозова подвели к нему, тот сказал, объясняя свой поступок: «Ваше Величество, вы обидели крестьян». На следствии оказалось, что покушавшийся член террористической организации, придумавшей себе весьма мелодраматическое название «Ад» (возможно, это была аббревиатура, означавшая «активные действия»). Во второй раз в императора стреляли 25 мая 1867 г., когда он прогуливался в Булонском лесу с императором Наполеоном III. По легенде, после покушения Наполеон сказал Александру: «Если это был итальянец — значит, покушались на меня, если поляк — на вас». Стрелок оказался поляком — Антоном Березовским, который заявил на следствии: «Я сознаюсь, что выстрелил сегодня в императора во время его возвращения со смотра, две недели тому назад у меня родилась мысль цареубийства, впрочем, вернее, я питал эту мысль с тех пор, как начал себя сознавать, имея в виду освобождение родины».

Александр не изменил своей привычке гулять в Летнем саду, куда по-прежнему свободно допускалась публика, и запретил своим охранникам подходить к себе ближе 100 метров. Все находили, что он поступает очень мужественно. Но вскоре по Петербургу поползли слухи, будто эта храбрость связана с тем, что император тайно встречается с графиней Екатериной Долгорукой. После смерти Марии Александровны в 1880 г., не дожидаясь истечения годичного траура, Александр II заключил морганатический брак с княжной Долгоруковой, получившей титул светлейшей княгини Юрьевской, признал рожденных ею до брака детей: сыновей Григория и Бориса, двух дочерей Ольгу и Екатерину.

Позже великая княжна Мария Александровна признавалась своей бывшей воспитательнице Анне Тютчевой: «Вы понимаете, что Россия для меня была закрыта навсегда. Впрочем я просила своего мужа и всех близких мне людей никогда не касаться со мной этого вопроса, так что до кончины государя я никогда не имела никаких подробностей, относительно его новых семейных обстоятельств».

Финал этой истории знают все — Александра II убили народовольцы на набережной Екатерининского канала 1 [13] марта 1881 г., но Анна Тютчева покинула дворец еще раньше.

Оглядываясь на дни, проведенные при Дворе императора и императрицы, которых Анна Тютчева глубоко уважала и искренне любила, тем не менее ставит придворной жизни неутешительный диагноз: «А зло происходит от того, что при Дворе не соблюдается больше этикета, ослабела нравственная сдержка как у господ, так и у слуг. Не признается ни право, ни закон, все зависит от милости. Прежде фрейлины существовали ради представительства, они должны были участвовать в прогулках, присутствовать на приемах и обедах. Теперь монархи хотят быть свободны, гуляют одни, видят кого хотят приватно, играют в частных лиц, приглашают частным образом фрейлину, если она умеет забавлять, в противном случае ее отстраняют и предоставляют ей умирать со скуки в своей комнате или же развлекаться по-своему.

Другой вариант — это когда из фрейлины делают свою приемную дочь, становятся ее воплощенным провидением, врачом и духовником. Для этого нужно, чтобы фрейлина страдала хронической болезнью (лучше всего звучит эпилепсия), наклонностью к сумасшествию или чем-нибудь подобным. Тогда становятся ангелом-хранителем этой больной души, спасают ее от гибели до тех пор, пока это забавляет; потом, когда это надоедает, ее кидают. Но за это время молодая девушка успела сделаться хитрой, коварной, лживой. Она научилась постоянно играть какую-нибудь роль, обманывать себя и других. Цель только одна — монаршая милость, и ради этой цели все приносится в жертву… Я рисую картину в резких тонах. Индивидуальные особенности видоизменяют эти отношения, более или менее облагораживая их или делая их еще более низменными, но суть в целом остается той же, с тех пор как значение придворных состоит уже не в том, чтобы способствовать декоруму и блеску императорского звания, а лишь в том, чтобы развлекать владыку».

В 1866 г. она стала женой Ивана Сергеевича Аксакова, известного публициста-славянофила, сына писателя Сергея Тимофеевича Аксакова. Еще в 1858 г. Иван Сергеевич создал Славянский комитет, позже возглавлял Московское славянское благотворительное общество и непосредственно участвовал в оказании помощи Сербии и Черногории, отстаивавших свою свободу и независимость в войне с Турцией.

Это четвертый дом в жизни Анны — первый остался в Германии, где она воспитывалась у тетки и в пансионе, второй совсем на него не похожий — в Оструге, где она научилась любить Россию, третий — во фрейлинском коридоре Зимнего дворца. И вот теперь она вступала в новый мир, хотя отчасти ей уже знакомый. Мир политических споров и мечтаний о величии России в семье славянских народов. И главным человеком в этом мире, как и в предыдущем — император Александр II, ведь именно от него зависело, осуществятся ли мечты мужа Тютчевой и ее друзей.

Еще в Германии Анна познакомилась с идеями славянофилов благодаря книге Александра Степановича Хомякова. «Ко времени моего приезда в Россию благодаря полученному мною воспитанию и природным склонностям религиозный интерес был во мне преобладающим, — пишет Анна. — В Мюнхенском институте католические патеры, само собою разумеется, пустили в ход все возможные средства, чтобы привлечь меня к католицизму. Но та несколько искусственная экзальтация, которую они сумели мне внушить, не имела характера глубокого и сознательного убеждения и не могла не рассеяться под влиянием умственного развития. Вначале, не понимая по-русски, я не могла следить за нашей службой, которая мне казалась длинной и утомительной. Но потребность в молитве постоянно приводила меня в церковь, и я постепенно стала понимать наши молитвы и проникаться красотой православных обрядов. Два или три года спустя одна брошюра в несколько страниц — небольшой религиозный полемический трактат о нашей церкви, очень краткий, но яркий и вдохновенный, — произвела целый переворот в моем нравственном сознании. Это краткое изложение догматов нашей церкви принадлежало перу москвича Ал. С. Хомякова.

И.С. Аксаков

За первой брошюрой последовали еще две, также религиозно-полемического характера, дополнявшие первую. Эти брошюры, запрещенные в России и напечатанные за границей, первое издание которых было немедленно уничтожено иезуитами, были написаны на французском языке, затем переведены на английский и немецкий и, наконец, уже на русский. Этим немногим вдохновенным страницам, еще теперь слишком малоизвестным, предстоит огромное будущее; они явятся тем невидимым звеном, благодаря которому западная религиозная мысль, измученная отрицанием и сомнением, сольется с великой идеей церкви — церкви истинной православной, церкви идеальной, основанной Христом, а не церкви, понимаемой, как организация государственная или общественная. Я никогда не забуду, какой лучезарной радостью исполнилось мое сердце при чтении этих страниц, которые с тех пор я так часто перечитывала и которые всегда производили на меня то же впечатление глубокой содержательности.

Хомяков, однако, не был богословом по специальности; это был просто человек умный, писатель, поэт, ученый и, прежде всего, душа, глубоко проникнутая богосознанием. Он жил в Москве и стоял во главе той небольшой группы умных людей, которых наше глупое общество иронически прозвало славянофилами, ввиду их националистических тенденций, но которые по существу были первыми мыслящими людьми, дерзнувшими поднять свой протестующий голос во имя самобытности России, и первые поняли, что Россия не есть лишь бесформенная и инертная масса, пригодная исключительно к тому, чтобы быть вылитой в любую форму европейской цивилизации и покрытой, по желанию, лоском английским, немецким или французским; они верили и они доказали, что Россия есть живой организм, что она таит в глубине своего существа свой собственный нравственный закон, свой собственный умственный и духовный уклад, и что основная задача русского духа состоит в том, чтобы выявить эту идею, этот идеал русской жизни, придавленный и не понятый всеми нашими реформаторами и реорганизаторами на западный образец. <…> Таким образом, моя душа и мое сердце сроднились с Россией благодаря брошюрам Хомякова».

Иван Аксаков и его старший брат Константин пошли дальше Хомякова. Они заговорили о Земском соборе, но рассматривали его не как орган политической власти, а лишь как совещательный голос — способ донести до государя мнение земства. Однако тут же вставал вопрос: а может ли государь не согласиться с мнением Земского собора?

На это славянофилы отвечали, что не может, но не потому, что не имеет права, а потому что русский государь мыслит так же, как и русский народ, и в конечном счете все они мыслят как Христос. Главную проблему своего времени славянофилы видели в том, что государственный аппарат, необходимый для руководства народа, пока он еще был несознательным, теперь неимоверно разросся и забрал себе слишком много власти. Иван Аксаков сравнивал государство с древесной корой: она необходима дереву для защиты, но может болезненно разрастаться и начинает душить дерево. Мысль весьма радикальная, несмотря на ее правоверную оболочку. А в ситуации, когда радикалы непрерывно покушались на жизнь царя, начиная с 1866 г. высказывать радикальные мысли становилось опасно.

1849 г. Аксакова арестовали за неосторожное высказывание в частном письме, еще более неосторожно доверенном государственной почте. В заключении он тогда провел всего несколько дней, но ему пришлось отвечать на вопросы, задаваемые следователем III отделения. Император Николай прочел эти ответы и даже сделал на листах пометки. Например, в показаниях Аксакова есть такие слова: «По моему мнению, старый порядок вещей в Европе так же ложен, как и новый. Он уже ложен потому, что привел к новому, как логическому, непременному своему последствию. Ложные начала исторической жизни Запада должны были неминуемо увенчаться безверием, анархией, пролетариатством, эгоистическим устремлением всех помыслов на одни материальные блага и гордым, безумным упованием на одни человеческие силы, на возможность заменить человеческими учреждениями Божие постановления». Государь написал «Совершенно справедливо», а чуть ниже — «Святая истина».

Еще ему понравилось такое высказывание подследственного: «Не такова Русь. Православие спасло ее и внесло в ее жизнь совершенно другие начала, свято хранимые народом. Народ смотрит на царя как на самодержавного главу всей пространной русской православной общины, который несет за него все бремя забот и попечений о его благосостоянии; народ вполне верит ему и знает, что всякая гарантия только нарушила бы искренность отношений и только связала бы без пользы руки действующим, наконец, что только то ограничение истинно, которое налагается на каждого христианина в отношении к его ближним духом Христова учения». Напротив Николай напишет: «Слава Богу» и «Все это справедливо».

Но кое-что императору не понравилось. Аксаков уже тогда говорил о сочувствии к западным славянам, о славянском братстве. Император в комментариях отчитал его: «Под видом участия к мнимому угнетению славянских племен таится преступная мысль о восстании против законной власти соседних и отчасти союзных государств и об общем соединении, которого ожидают не от Божьего произволения, а от возмущения, гибельного для России!.. И мне жаль, потому что это значит смешивать преступное со святым».

В конце Николай I, обращаясь к начальнику III отделения, графу Орлову, приказал в своем коронном телеграфном стиле: «Призови, прочти (замечания императора. — Е. П.), вразуми и отпусти», что и было сделано 22 марта 1849 г.

Теперь же, в 1876 г., Аксаковы с тревогой наблюдают за войной России и Турции, и затем насколько вовлекаются в нее славянские княжества. Анна Федоровна помнит, что идея славянского братства была дорога и ее недавно умершему отцу. Она пишет: «Мы с мужем весь вечер читали и разбирали груду писем и телеграмм, получаемых каждый вечер из города. Среди прочих попалось письмо министра иностранных дел Сербии г-на Ристича, в коем он в многоречивых, пространных французских выражениях приносил моему мужу благодарность и признательность от имени Сербии за его деятельное участие в организации помощи со стороны России славянским странам в нынешнем кризисе, и особенно за услуги, оказанные Протичу. Протич приезжал в Москву в июне с секретной миссией от сербского правительства, имеющей целью добиться от России получения государственного займа для Сербии, в котором ей отказали другие европейские правительства. Муж дал Протичу рекомендательные письма к разным влиятельным особам в Петербурге. Я, со своей стороны, послала через сестру настоятельную просьбу к Государыне и другую — к великому князю Наследнику (будущему Александру III. — Е. П.), в них я изложила желание Протича, чтобы Общество вспомоществования раненым, председательницей коего является Государыня, организовало посылку санитарного отряда в Сербию, и другое его пожелание относительно государственного займа. Вскоре я узнала от сестры, что первая его просьба, состоявшая в организации санитарного отряда, уже на пути к исполнению, Государыня тотчас же вызвала в Петербург княгиню Шаховскую и поставила ее во главе санитарного отряда, отправляемого в Сербию. Вскоре мы получили весьма грустное письмо от Протича. Он сообщал, что его пригласили к министру иностранных дел и князь Горчаков принял его как нельзя худо, заявив ему: “Сударь, вы приехали сюда, чтобы заключить соглашение о государственном займе. Я буду счастлив, ежели вы найдете в русском обществе людей, которые изъявят готовность предоставить вам этот заем, желаю вам всяческих успехов, но знайте, что русское правительство не даст вам ни копейки. Вы начинали войну в Сербии без нашего ведома, теперь выпутывайтесь как можете!” Протич вышел от министра сильно сконфуженный. Тем не менее не прошло и недели, как мой муж и несколько других директоров частных банков Москвы были вызваны телеграммами в Москву на тайное совещание, где всем им было приказано открыто оплатить государственный заем Сербии, но на самом деле он тайно будет обеспечен государственным банком, который тайно перечислит средства частным банкам, тем остается только публично осуществить предоставление займа.

С самого начала восточного кризиса наше правительство неизменно следовало двойственной линии поведения, публично выказывая перед лицом Европы, враждебной к благоприятному для славян решению вопроса, полное безразличие, почти враждебность по отношению к славянским народам, поднявшимся против бесчеловечного турецкого ига, но вместе с тем всеми мыслимыми тайными способами проводя традиционную историческую политику России на Востоке. На мой взгляд, такая политика, в коей отсутствуют достоинство и величие, не может привести к желанной цели. Нельзя обмануть Европу и обрести в ней верных друзей и союзников среди правительств, которым слишком хорошо известно, что Россия не может выступить против славянских интересов или даже просто остаться нейтральной, не отрекшись от себя самой, и которые не могут поверить в искренность наших отношений с Австрией и Англией, готовыми ради своих корыстных интересов задушить любые действия, направленные на обретение славянами свободы и независимости. С другой стороны, наше правительство, явно попустительствующее Европе, вызывает сильное недовольство в народе, и это недовольство и презрение могут создать для него в будущем большие трудности, не говоря уже о том, что оно лишает себя симпатий славянского мира, который никогда не простит России ее нынешней двусмысленной роли. Воображать, будто ловкость заключается в хитрости, лукавстве и лжи и будто, обманывая людей, можно управлять ими и владеть ситуацией, — это, без всякого сомнения, самая ложная и более того — отжившая идея. Это принцип недалеких умов и пошлых нравов. Умы и нравы, возвышенные всегда инстинктивно чувствуют, что подлинная сила в истине и прямоте, потому что только достоинство управляет всем, что есть благородного и вечного в человеческой природе. Все ухищрения и расчеты, основанные на чисто человеческих соображениях выгоды, всегда слишком кратковременны и скоро доказывают свою полную несостоятельность, тогда как всякое действие, основанное на вечных принципах истины, неизменно обретает в самом себе и свое оправдание, и свое торжество. Поэтому я очень боюсь, что недалек тот час, когда Государь и князь Горчаков поймут, что, несмотря или, скорее, вследствие их двойственной политики, они оказались увлеченными на совершенно ложный путь и нарушили честь России, не выиграв ничего положительного для нее. <…>

Я горжусь тем, что мой муж стоит во главе этого прекрасного движения и дал ему толчок своими замечательными посланиями. Я горжусь тем безграничным доверием, с каким вся Россия шлет в его руки помощь, предназначенную для славянского дела. Я горжусь проявлениями уважения, присылаемыми со всех концов России, и что особенно трогательно, среди них народные голоса, иногда наивные и даже немного смешные, но такое почитание в легендарном русском духе имеет вкус почвы, что придает ему совершенно особую цену».

Тогда было новое противостояние между Россией и Турцией, русские войска дошли до предместий Истамбула. Главнокомандующий, великий князь Николай Николаевич, писал брату, высказывая «свое крайнее убеждение, что при настоящих обстоятельствах невозможно уже теперь остановиться и, ввиду отказа турками условий мира, необходимо идти до центра, т. е. до Царьграда, и там покончить предпринятое Государем святое дело». Через несколько дней он отправляет еще одно письмо: «Если не получу Твоего приказания остановиться, благословением Божиим, может быть, буду скоро в виду Царьграда!.. все в воле Божией». Военный министр Д.А. Милютин записывает в эти дни в дневнике: «Подозреваю, что великий князь Николай Николаевич нарочно тянет переговоры, с той целью, чтобы продолжать продвигаться все вперед и иметь наслаждение вступить в Константинополь. Вчера я высказал эту мысль государю и по его приказанию отправил вчера же вечером телеграмму к великому князю с повелением ускорить заключение перемирия, коль скоро Порта действительно примет заявленные нами основания мира. Еще сегодня утром государь был очень озабочен тем, что замедление в переговорах подает новый повод к враждебным против нас толкованиям и недоверию. В Вене и Лондоне эксплуатируют это неловкое положение».

Александр так и не решился штурмовать Истамбул, опасаясь вновь, как уже было под Севастополем, столкнуться с оппозицией большей части Европы. Он получает известие о том, что Англия уже ввела свой флот в Мраморное море и идет на подписание мирного договора. Великий князь и император обменялись телеграммами, в которых поздравляли друг друга с заключением мира. Николай не забывает напомнить брату: «Господь сподобил Вас окончить предпринятое Вами великое святое дело: в день освобождения крестьян Вы освободили христиан из-под ига мусульманского». Александр отвечает: «Лишь бы европейская конференция не испортила то, чего мы достигли нашей кровью». Он имеет в виду Берлинский конгресс года, во время которого сбылись его худшие опасения: России пришлось примириться с потерей независимости Болгарии, в Боснию введены австрийские войска, а Англия захватила Кипр. Но сохранили свою независимость, хотя и утратили часть территорий, Сербия, Черногория и Румыния, а Россия получила часть территории Кавказа. В очередной раз равновесие между европейскими державами восстановлено, и в очередной раз — ненадолго.

Новости из императорской семьи, письма от любимой когда-то императрицы теперь вызывают у Анны Федоровны тревогу и досаду: «Вечером я получила письмо от Государыни в ответ на целую серию моих писем, написанных в последнее время под впечатлением того, что происходит в Москве вокруг меня. Непробиваемая стена, коей себя окружают царственные особы в тишине и уединении Ливадии, чрезвычайно раздражает, и совершенно справедливо общественное мнение. Все умы в России напряжены и взволнованы, все взгляды обращены к правительственным сферам, каждый себя спрашивает: “Что говорит Государь? Что предпринимает Государь?”

Ходят тревожные слухи о его здоровье, потому что только предположение, что он болен, может объяснить и оправдать в глазах народа его уход в тень, воздержание от принятия решений в такие минуты, когда на карту поставлена судьба России, ее самые главные жизненные интересы. Беспокойство общества подтверждает и неуклюжая телеграмма “Правительственного вестника”, извещающая, что в Ливадии стоит великолепная погода и здоровье Государя превосходно. А это неправда, Государыня пишет мне, что Боткин[50] настаивает на продлении пребывания в Ливадии, как раз потому, что этого требует здоровье Государя. Она подпускает шпильки по поводу восторженного отношения в России к Черняеву[51] и к добровольцам, отправляемым Славянским комитетом. Все это печально, потому что доказывает, как мало она и ее окружение понимают серьезность положения, размах народного движения в России и удивительный единый порыв к общей цели. Каждая строчка ее письма убеждает меня в том, как велико непонимание, разделяющее власть и народ».

В итоге Аксаков получил письмо от министра внутренних дел, в котором содержалось предупреждение, что отныне Славянским комитетам запрещается посылать денежную помощь в славянские страны иначе, как через посредничество русских консулов, аккредитованных в этих странах. Был созван Совет комитета и принято освобождение И.С. Аксакова от полномочий председателя. Далее его высылают из столицы, и он едет в Варварино (усадьба во Владимирской губернии), принадлежавшую Екатерине Тютчевой.

Анна Федоровна пишет: «Этот акт насилия и произвола был осуществлен самым незаконным образом, возможным только в нашем славном отечестве. Поначалу такой произвол ничем не объясняли, ведь нельзя же было делать благотворительное общество ответственным за речь, произнесенную его председателем, тем более, что председатель уже был отстранен от своих обязанностей за эту самую речь. Неуместные выражения благодарности моему мужу также не могли быть вменены в вину всему обществу; в любом случае правительство не имело никакого права изымать частные средства благотворительного общества и распоряжаться ими без ведома его членов. Впрочем, никто не возразил. Попов исполнил то, чего от него ждали, с усердием лакея, а русское общество и в этом случае, как и во многих других, доказало, что оно довольно существующим режимом и вполне его заслуживает».

Так ей довелось близко познакомиться и с великими либеральными реформами начала царствования Александра и с тем полицейским государством, которое он построил в итоге.

Впрочем, ссылка Аксакова не ссылка декабристов. Уже в декабре 1878 г. он вернулся в Москву, а в конце 1880 г. получил разрешение на издание еженедельной газеты «Русь». Он умер 27 января (8 февраля) 1886 г. в Москве. Похоронен в Сергиевом Посаде, на территории Свято-Троицкой Сергиевой лавры, близ Успенского собора. Анна Федоровна скончалась 11 (23) августа 1889 г.

Парадокс заключался в том, что Александр II, освободивший крестьян от крепостной зависимости, ненавидим радикалами, но и консервативные славянофилы относились к нему с недоверием. Не ощущая поддержки со стороны общества, а после и семьи (возмущенной его вторым браком), он пытается, как и его отец, найти опору в полиции — в полиции политической, что не улучшило отношения к нему интеллигенции, а интеллигенция во второй половине XIX в. уже серьезно влияет на настроения в обществе. В конце концов Александр умер, как и его дед — Павел — в результате покушения. Что, в свою очередь, обещало его сыну трудное начало царствования.

В 1889 г. сотрудница «Отечественных записок», Мария Константиновна Цебрикова, племянница декабриста Николая Цебрикова, напечатала в Лондоне брошюру под названием «Письмо императору Александру III». Она начиналась такими словами: «Законы моего отечества карают за свободное слово. Все, что есть честного в России, обречено видеть торжествующий произвол чиновничества, гонение на мысль, нравственное и физическое избиение молодых поколений, бесправие обираемого и засекаемого народа — и молчать. Свобода — существенная потребность общества, и рано ли, поздно ли, но неизбежно придет час, когда мера терпения переполнится и переросшие опеку граждане заговорят громким и смелым словом совершеннолетия — и власти придется уступить. В жизни единичной личности тоже наступает минута, когда мучительный стыд быть, вынужденным молчанием своим, невольной участницей царящих неправды и зла заставляет ее рискнуть всем, что дорого ей, ради того, чтобы сказать тому, в чьих руках сила и власть, чье слово может уничтожить так много зла и позора родной страны: смотри, что ты допускаешь, что ты творишь, и ведая и не ведая.

Русские императоры обречены видеть и слышать лишь то, что видеть и слышать их допустит чиновничество, стоящее стеной между ними и русским земством, то есть миллионами, не числящимися на государственной службе. Страшная смерть Александра II бросила зловещую тень на Ваше вступление на престол. Вас уверили, что смерть эта была следствием идей свободы, разрастись которым дали реформы лучшей поры прошлого царствования, и Вам внушили меры, которыми думают отодвинуть Россию к мрачной поре Николая I. Вас пугают призраком революции. Да, революция, уничтожающая монархию, есть призрак в настоящем. После катастрофы 1 марта у самих цареубийц не было ни малейшей надежды на созыв своего Учредительного собрания. Враги царские казнены, все подчиняется безмолвно монаршей власти. В силу какого же рокового недоразумения правительство вместо того, чтобы идти по пути реформ, намеченному в лучшую пору правления Александра II, уничтожает реформы эти? В одних только законах, расширяющих права граждан, уничтожающих сословные перегородки, открывающих народу широкий путь к образованию и улучшению быта его, и заключается ручательство в здоровом росте России».

Коллега Цебриковой, Семен Афанасьевич Венгеров, вновь опубликовавший ее письмо в России в 1906 г., удивлялся: «В наши дни даже партия правового порядка выставляет более радикальные требования, чем сотрудница радикальных “Отечественных записок”, в наши дни даже военно-полевому министерству Столыпину не пришло бы на ум возбудить преследование против автора “Письма”».

В самом деле, Цебрикова отправилась не на каторгу, а «всего лишь» в ссылку на три года в города северо-востока Вологодской губернии (Яренск, затем Сольвычегодск), а затем почти 25 лет прожила в Смоленской губернии под надзором полиции без права въезда в столицы Российской империи.

Но надо сказать, что письмо Цебриковой долго еще не давало покоя русским монархистам. Вот какую «версию» этой истории излагает Илья Дмитриевич Сургучев, писатель и драматург, некогда публиковавшийся по протекции Горького, а после уехавший в эмиграцию: «Император Александр Третий был очень остроумный человек… Арестовали по какому-то политическому делу писательницу Цебрикову и сообщили об этом Государю. И Государь на бумаге изволил начертать следующую резолюцию:

— Отпустите старую дуру!

Весь Петербург, включая сюда и ультрареволюционный, хохотал до слез. Карьера г-жи Цебриковой была в корень уничтожена, с горя Цебрикова уехала в Ставрополь-Кавказский и года два не могла прийти в себя от “оскорбления”, вызывая улыбки у всех, кто знал эту историю. Это был на редкость веселый и простой человек».

Каким же человеком был император, так «остроумно» и «милосердно» поступивший с писательницей и журналисткой, пытавшейся донести до него «свою» правду?

До 1865 г. все складывалось как нельзя лучше. Наследник — старший сын императора Александра II, красивый, умный, образованный великий князь Николай, а тучному и медлительному, добродушному увальню Александру, которого в семье называли «Бульдожкой», выпадала военная служба, а с ней он уж как-нибудь да справился, от него не требовали ничего, что выше его сил, и детство его было самое счастливое.

И главные в этом, разумеется, отец и мать. Позже Александр Александрович писал: «Если есть что доброе, хорошее и честное во мне, то этим я обязан единственно нашей дорогой милой Мамб. Никто из гувернеров не имел на меня никакого влияния, никого из них я не любил (кроме Б.А. Перовского, да и то позже); ничего они не могли передать мне, я их не слушал и на них не обращал решительно никакого внимания, они для меня были просто пешками. Мамб постоянно нами занималась, приготовляла к исповеди и говению; своим примером и глубоко христианской верою приучила нас любить и понимать христианскую веру, как она сама понимала. Благодаря Мамб мы, все братья и Мари, сделались и остались истинными христианами и полюбили и веру, и Церковь. Сколько бывало разговоров самых разнообразных, задушевных; всегда Мамб выслушивала спокойно, давала время все высказать и всегда находила, что ответить, успокоить, побранить, одобрить и всегда с возвышенной христианской точки зрения… Папа́ мы очень любили и уважали, но он по роду своих занятий и заваленный работой не мог нами столько заниматься, как милая, дорогая Мамб. Еще раз повторяю: всем, всем я обязан Мамб: и моим характером, и тем, что есть!».

Александр не слишком любил учиться, зато любил читать. К примеру, ему нравились исторические романы Лажечникова и Загоскина. По случаю 50-летнего юбилея литературной деятельности Лажечникова 4 мая 1869 г., когда император Александр II пожаловал писателю бриллиантовый перстень «во внимание к почетной известности в литературе», Александр Александрович напишет: «Иван Иванович! Узнав о совершившемся пятидесятилетии Вашей литературной деятельности, вменяю себе в удовольствие приветствовать Вас в день, предназначенный к празднованию этого события. Мне приятно заявить Вам при этом случае, что “Последний Новик”, “Ледяной дом” и “Басурман”, вместе с романами покойного Загоскина, были, в первые годы молодости, любимым моим чтением и возбуждали во мне ощущения, о которых и теперь с удовольствием вспоминаю. Я всегда был того мнения, что писатель, оживляющий историю своего народа поэтическим представлением ее событий и деятелей, в духе любви к родному краю, способствует к оживлению народного самосознания и оказывает немаловажную услугу не только литературе, но и целому обществу. Не сомневаюсь, что и Ваши произведения, по духу, которым они проникнуты, всегда согласовались со свойственными каждому русскому человеку чувствами преданности Государю и Отечеству и ревности о благе, о правде и чести народной. Препровождаемый при сем портрет мой да послужит Вам во свидетельство моего уважения к заслугам многолетней Вашей деятельности».

Но больше всего, разумеется, мальчик любил играть. Вспоминает А.П. Бологовская, знакомая с императорской семьей с 1850-х гг. и жившая вместе с отцом в Царском Селе: «Чтобы играть с наследником Николаем Александровичем и великим князем Александром Александровичем, меня с моим братом Николаем каждое воскресенье привозили во дворец, а также Никса и Володю Адлербергов (сыновья министра Императорского двора графа А.В. Адлерберга. — Е. П.), Сашу Паткуля (сын А.В. Паткуля. — Е. П.) и Гогеля (сын воспитателя детей Александра II Г.Ф. Гогеля. — Е. П.).

Те часы, которые мы проводили во дворце, были для нас прямо чем-то сказочным. В длинной галерее Большого царскосельского дворца были собраны всевозможные игрушки, начиная с простых и кончая самыми затейливыми, и нашему детскому воображению представлялся тут полный простор. Помню, как сейчас, длинную вереницу всяких экипажей, приводивших нас в неописуемый восторг.

Однако, несмотря на обилие, разнообразие и роскошь игрушек, одной из любимейших наших забав была игра в лошадки, а так как у меня, как я уже говорила, были длинные локоны, то я всегда изображала пристяжную. Великий князь Александр Александрович вплетал в мои локоны разноцветные ленточки, садился на козлы, и мы с гиком летели вдоль всей галереи, причем в пылу игры великий князь нещадно хлестал “лошадей” по ногам; доставалось, конечно, и платью, к великому негодованию моей чопорной англичанки, которой оставалось, однако, только кисло улыбаться.

Великие князья были очень ласковые и добрые дети, и если замечали, что сделали больно или же чем-либо обидели своих сверстников, то сейчас же старались загладить свою вину и утешить. Часто наследник Александр Николаевич и цесаревна приходили смотреть на наши игры; помню, как однажды, в присутствии наследника, великий князь Александр больно ударил меня хлыстом, я рассердилась и без всякой церемонии ответила ему толчком в спину, а цесаревич заметил сыну: “И поделом тебе, Саша, не дерись”.

В Царском Селе около сетки была устроена по всем правилам искусства маленькая крепость для игр и военных упражнений наследника цесаревича Николая и великого князя Александра: были воздвигнуты бастионы, выкопаны рвы, стояли пушки, и мы, дети, постоянно играли в войну, причем мне всегда приходилось изображать маркитантку. Помню, как одна из наших игр в войну не окончилась трагически только благодаря своевременному вмешательству воспитателя великих князей генерала Н.В. Зиновьева (генерал-адъютант, в 1844–1849 гг. — директор Пажеского корпуса, воспитатель сыновей Александра II. — Е. П.).

Дело было летом, играли мы в поход, и я, конечно, изображала маркитантку, но в чем-то провинилась, и меня решили судить военным судом. Было устроено торжественное заседание, на которое меня привели со связанными руками и прочли мне целый ряд обвинений, после чего я была единогласно приговорена к смертной казни через расстреляние.

Мне завязали глаза, поставили к стенке и стали палить в меня из деревянных пистолетов. При первом залпе мне было приказано упасть, что я и выполнила, конечно, в точности, затем великие князья решили, что надо меня похоронить; недолго думая, схватили они меня за руки и за ноги и потащили к копне сена, где принялись устраивать мне могилу, причем я, только что расстрелянная, также принимала в этой работе самое деятельное участие; когда же все было готово, меня столкнули в яму и начали забрасывать сеном, а для того, чтобы лучше утрамбовать, вся компания уселась наверху. Вначале мне было весело и смешно, но вскоре я начала задыхаться, так как на мне сидели два великих князя, мой брат, Паткуль и два Адлерберга; двигаться я также не могла, так как была совсем придавлена тяжестью сидевших наверху. Не знаю, чем бы окончилась наша затея, если бы не подоспел генерал Зиновьев, который вытащил меня оттуда полумертвой и, о Боже, в каком виде. Нас всех за это выбранили и тотчас же увели по домам, но надо было видеть, как на другой день великие князья ласкали меня и радовались; они меня очень любили, потому что я была ужасный сорванец и никогда ни перед чем не останавливалась.

С тех пор во время наших игр всегда присутствовал где-нибудь поблизости один из воспитателей великих князей, и это было весьма кстати, так как прошло всего несколько дней после моих злосчастных похорон, как генералу Гогелю пришлось снова наложить свое вето на затею нашу.

Играли мы как-то в парке в лошадки, я и брат изображали лошадей, наследник цесаревич Николай Александрович и великий князь Александр Александрович — кучеров, и вот нас повели поить к фонтану “La cruche cassee”[52], но тут кто-то из великих князей заявил, что надо всегда купать лошадей для того, чтобы они были здоровы, а поэтому решено было выкупать меня всю, с ног до головы. Моя несчастная англичанка пришла в полное отчаяние от такой затеи и, забыв все свое почтение, решилась остановить нас, но великие князья ее не слушали, я же пришла в такой дикий восторг от предстоящего купанья, что со мной уже больше не было никакого сладу. Мисс Жаксон, видя, что ее увещания ни к какому результату не приводят, решила побежать к дежурному воспитателю великих князей генералу Гогелю, и они вдвоем, к ужасному нашему огорчению, успели помешать импровизированному купанью, которое сулило быть таким веселым».

Как же сложилась судьба детей, игравших с великими князьями в Царскосельском парке?

Маленькая озорница выросла, вышла замуж за тверского помещика Дмитрия Яковлевича Бологовского, и уехала из Царского Села в имение мужа. Она еще раз увиделась с Александром Александровичем, когда тот, путешествуя по Волге, останавливался в Твери. На торжественной встрече цесаревича в Тверском дворянском собрании друзья детства снова встретились. Бологовская рассказывает: «Я ехала на этот бал с замиранием сердца, так было радостно увидеть наследника цесаревича, с которым было связано столько приятных воспоминаний и которого я помнила еще маленьким мальчиком. Мне было страшно при одной мысли, что Его Высочество не узнает в замужней женщине веселую товарку своих детских шалостей.

О, счастье!.. Встретясь со мной в зале, он прямо подошел ко мне и, протянув руку, сказал:

— А помните, как мы с вами шалили и как нас постоянно бранили. Помните наши игры в Царском и как доставалось вашим локонам?

Я так была счастлива лаской наследника, его памятью о прежних детских беззаботных днях, что чуть не расплакалась от волнения. Да и теперь, уже дряхлой старухой, решившись наконец предать гласности эти дорогие для меня воспоминания, я не могу писать их хладнокровно. Моя душа полна такой безграничной благодарности к императору Александру II и его наследнику императору Александру III за их бесконечную ко мне доброту».

Сыновья генерала от инфантерии графа А.В. Адлерберга, министра Императорского двора и уделов, также сделали карьеру — Николай стал директором Департамента общих дел Министерства государственного имущества, Владимир — генерал-адъютантом и министром Императорского двора; Александр Паткуль дослужился до полковника кавалерии; Григорий Гогель по окончании Императорского училища правоведения служил по ведомству Министерства юстиции и в чине действительного статского советника занимал пост председателя Кашинского окружного суда.

Но, возможно, самый близкий друг Александра в ту пору — его старший брат Николай. Против него он, случалось, бунтовал (как это описывает Анна Тютчева), но на самом деле восхищался им, а подрастая, научился почитать его как будущего государя.

Когда Александр стал постарше, у него появились новые увлечения. И одним из них оказалась… классическая музыка. Возможно, тот факт, что Александр был страстным меломаном, покажется по меньшей мере странным, но вот что вспоминает Александр Александрович Берс, двоюродный брат жены Льва Толстого Софьи Андреевны Берс — офицер лейб-гвардии Преображенского полка: «Наш скромный медный септет[53], собиравшийся в самом начале (1869 г.) в числе девяти человек у наследника цесаревича, конечно, не мог передать того, чего желал Его Высочество: исполнение серьезных, грандиозных пьес было нам не под силу, для того требовался больший состав оркестра. В 1869 г. вместе со мною в Преображенском полку служили трое принцев Ольденбургских: Александр, Георгий и Константин Петровичи. Первый и третий играли на медных инструментах, а второй — на виолончели. Узнав, что я играю на скрипке, принц Георгий Петрович не раз высказывал мне свое желание поиграть струнные квартеты. Как-то раз мы с ним решили об этом более уже не говорить, а прямо приняться за дело. В назначенные дни мы все собирались у Его Высочества во дворце и по целым вечерам с увлечением музицировали в большой белой зале. Пьесы аранжировались для такого оригинального оркестра по специальному заказу, так что их выбор был всегда очень хороший. Эти веселые музыкальные собрания были единственными в своем роде; мы все были тогда еще молоды, беззаботны; здесь сходилась музыкальная молодежь из лучшего общества; здесь знакомились, сближались между собой. Весть о наших симпатичных собраниях дошла до наследника цесаревича; Его Высочество выразил желание послушать нашу игру, и в один из назначенных вечеров прибыл во дворец принца, захватив с собой на всякий случай корнет. Видя, что кроме участвующих никого более в зале не было, великий князь подсел к медным инструментам, вынул из ящика корнет и промузицировал вместе с нами весь вечер. Его Высочество явился на этот вечер не новичком в деле совместной игры; еще до того времени цесаревич игрывал квартеты с покойным наследником цесаревичем Николаем Александровичем, генералом Половцовым, Вурмом и Тюрнером. Игра в большом оркестре понравилась цесаревичу. В один из последующих вечеров Его Высочество сыграл на корнете с аккомпанементом оркестра маленькую арию из оперы “Фауст” Гуно; а после ужина, когда мы, по обыкновению не вставая из-за стола, пели по нотам известные квартеты из Liedertafel[54], великий князь, сидя рядом с бароном Владимиром Александровичем Фредериксом, очень твердым певцом, пел вместе с ним партию 2-го тенора. Известный квартет Härtel’a[55] “Ich grüsse dich”[56], вещица полная вдохновения, осталась на всю жизнь любимым квартетом великого князя. Этот квартет был аранжирован, по его желанию, на все лады: и для септета, и для большого медного оркестра; каждый раз, вспоминая о нем, цесаревич начинал слегка его напевать, а на его лице можно было прочесть воспоминание чего-то хорошего, мягкого, выливавшегося прямо из глубины души… Наследник цесаревич не мог оставаться долго без музыки, к которой все более и более привязывался».

Позже Александр организовал еще и септет из медных духовых инструментов. Берс вспоминает: «Проводя раннюю весну в Царском Селе, Его Высочеству, как я упомянул выше, вдруг приходило желание поиграть на чистом весеннем воздухе; нам рассылались телеграммы, и мы все являлись в Царское Село. Для игры мы устраивались обыкновенно в саду, где-нибудь в тени. Медные инструменты звучали на воздухе мягко; прохожие и проезжие останавливались и прислушивались к звукам. Это тешило великого князя, а нас заставляло лучше играть. Но иногда во время игры появлялись вовсе не желанные слушатели: нас сильно заедали комары. Живо припоминаю один очень жаркий день, когда нам пришлось от них плохо; нам было жутко и в то же время смешно, когда во время исполнения какого-то adagio не переставали раздаваться удары, один другого звучней, то по лбу, то по затылку, которыми мы убивали несносных музыкантов, освобождая для того каждый раз, не более как на одно мгновение, левую руку».

Летом 1872 г. уже организован большой оркестр медных инструментов, исполнявший произведения Баха, Бетховена, Глинки, Шумана, Вагнера, Мейербера и др. Музыканты выступали на вечерах перед царской семьей. Заканчивает свои воспоминания А.А. Берс такими словами: «Учреждение придворного оркестра, единственного в своем роде во всей Европе, состоялось тотчас же по воцарении государя, по его личной инициативе. Это была его любимая затея, которая со времени его воцарения заменила ему наш кружок».

Князь Владимир Мещерский старше Александра Александровича на 6 лет. Отец — подполковник в отставке князь Петр Иванович Мещерский, мать — Екатерина Николаевна, урожденная Карамзина, дочь историка. Она знала императорскую семью с детства — в 1816 г. по приглашению еще Александра I семья Карамзиных поселилась в Царском Селе в одном из так называемых «кавалерских домов», построенных в XVIII в. для приезжающих сюда «кавалеров» — так именовали тогда придворных. Частым гостем в «кавалерском доме» был император Александр.

Александра Осиповна Смирнова-Россет писала, что императору «уютно было у Карамзиных; все дети его окружали и пили с ним чай». Она же рассказывает, насколько простые нравы царили в доме великого историка: «Жуковский мне рассказывал, что покойный государь часто приходил пить чай к Карамзиным, у них есть старый слуга, еще крепостной первой жены Карамзина, Протасовой. Лука в передней сидел на столе, нимало не смущаясь приходом царя, и мелом кроил панталоны, мелком обозначая. Он говорил: “Карамзин, видишь что-то длинное и думаешь, что это летописи на столбцах”. С тех пор у нас принято вместо панталоны говорить летописи».

С юным Пушкиным, на чье поэтическое дарование уже обращали внимание, Николай Михайлович познакомился в Лицее 25 марта 1816 г. Карамзин пришел в Лицей вместе с Жуковским, Вяземским, Тургеневым и отцом и дядей поэта.

Лицеисты также вскоре стали частыми гостями у Карамзиных. Петр Андреевич Вяземский, брат Екатерины Андреевны, жены Карамзина, писал своей жене о юном Пушкине, что тот похож на «порох и ветер», а Карамзин рассказывал в письмах, что его посещают «поэт Пушкин, историк Ломоносов», которые его «смешат добрым своим простодушием». Пушкина влекла в этот дом как сама его атмосфера, уютная и семейная, по которой скучали все лицеисты, так и беседы с хозяином. В доме Карамзиных Пушкин встречался с Жуковским, Тургеневым и с Петром Яковлевичем Чаадаевым. Дружба, завязавшаяся в этом доме, останется на долгие годы, Пушкин еще ребенок, он с удовольствием гулял с Екатериной Андреевной и детьми, играл с ними. Екатерине-младшей, дочери Карамзиных, было тогда десять лет.

Позже, в июле 1827 г., уже выросшей Екатерине поэт посвятил «Акафист» — «хвалебно-благодарственное пение»:

Земли достигнув наконец,

От бурь спасенный провиденьем.

Святой владычице пловец

Свой дар несет с благоговеньем.

Так посвящаю с умиленьем

Простой, увядший мой венец

Тебе, высокое светило

В эфирной тишине небес,

Тебе, сияющей так мило

Для наших набожных очес.

После замужества Екатерина стала известной в Петербурге хозяйкой великосветского салона, где собирались люди, придерживавшиеся консервативных взглядов. Позже Анна Тютчева будет вспоминать о ней. «Ум княгини Екатерины Николаевны был необычайно язвительный, характер цельный и страстный, столь же абсолютный в своих симпатиях, как и антипатиях, в утверждениях, как и в отрицаниях. Для нее не существовало переходных оттенков между любовью и ненавистью, на ее палитре были только эти две явные краски».

А Владимир Петрович пишет о своих родителях: «Отчетливо помню, как в ранние уже годы детства я постиг в атмосфере моих родителей, как надо любить Царя… Они жили в Карамзинских преданиях этой любви к Царю… Это был глубокий и высокий культ, но именно потому он не допускал ничего, похожего на ложь, на холопство, на заискиванье того, что удовлетворяет чванству. И Государь Николай Павлович, и Государь Александр Николаевич отлично знали про этот культ в семье Мещерских, интересовались тем, что говорилось в гостиной моей матери, но знали в то же время, что там не ведалось — что значит кривить душою и правда говорилась всегда полная, прямая и бесстрашная. Дух гордой, чистой и беспредельной любви к Царю Карамзина царил в нашей семье».

Разумеется, большим потрясением для всей семьи стала смерть Николая I. Князь Мещерский в то время учился в Училище правоведения. Позже он писал: «Другой смерти суждено было вскоре разразиться над нами. Помню, что чуть ли не в воскресенье на Масленице видел в последний раз Николая I. В санях он ехал один мимо балаганов, тогда стоявших на Адмиралтейской площади. Вид у него был все тот же богатырский, но лицо его носило печать величественной скорби, про которую в ту зиму все говорили. Про это выражение душевного страдания, как постоянное, нельзя забыть. Потом каждый из нас понял, что надо было быть тем необыкновенным духовным существом монарха, каким был Николай I, жившим заодно с Россиею, чтобы постоянно, в течение этого тяжелого года носить не маску, а именно естественное отражение на лице русской печали, и умирать от этой печали. Эта последняя страница царствования и жизни Николая I так была необыкновенна своим величественным драматизмом, что изображение ее было под силу только второму Шекспиру. Факт был несомненен: Николай I умирал от горя и именно от русского горя… Это умирание не имело признаков физической болезни, — она пришла только в последнюю минуту, — но умирание происходило в виде несомненного преобладания душевных страданий над его физическим существом: страдалец души побеждал богатыря тела; и когда он простудился вдруг, простуда бросилась на легкие и болезнь в этом колоссе силы пошла так скоро, что весь процесс болезни не длился и недели; душевные силы не могли противодействовать физической болезни, и физическая силы, в свою очередь, были слишком поражены душевным недугом, чтобы бороться с разрушительным процессом… Оттого этот процесс разрушения шел так быстро, и оттого немедленно после этой почти внезапной кончины по всему городу пошли ходить легенды: одна — о том, что Николай I был отравлен его доктором Мандтом, и другая — о том, что он сам себя отравил».

* * *

Владимир Петрович Мещерский родился в 1839 г. Окончил Училище правоведения и, помыкавшись на бумажной работе, нашел место стряпчего полицейских дел в Рождественской части Петербурга. В обязанности стряпчего входило наблюдать за законностью арестов и за содержанием задержанных. Работа нравилась, а еще приличный оклад — 100 рублей в месяц, но главное, «должность эта имела живой практический смысл». Без прямого приказа стряпчего, например, «никто не удосужился в течение трех недель сводить арестованных в баню, и они все завшивели». И более того: «Я сидел в комнате, где, я знал, все живет только для беззаконий и взяток, и на мне лежала обязанность ежедневно наблюдать за тем, чтобы не творилось ничего беззаконного. В случае нарушения закона я обязан был протестовать, и если мой протест не был уважен следственным приставом, то я должен был представлять о том товарищу прокурора. Кроме того, обер-начальником нашим был сам губернский прокурор, старичок-чиновник старого закала, который, когда я ему представлялся, просил меня об одном: не слишком горячиться…».

Работа оставляет достаточно времени для светской жизни, и Владимир становится свидетелем того, как дворянство переживает освобождение крестьян: «…один из величайших государственных переворотов в России, равный по общественному значению, имевший себе только французскую революцию 1789 года». Для него это драматическое событие, дворяне, лишившиеся крепостных и разоряющиеся вследствие этого, кажутся ему библейскими овцами, которых ведут на заклание.

«Это было характерное начало либеральной комедии, разыгрывавшейся 20 лет подряд; — пишет Владимир Петрович, — казалось бы, в принципе, что могло быть либеральнее, как признать целое сословие и образованное притом соучастником в правительственной деятельности и возвысить его общественное значение.

Но именно потому это признание исторической заслуги за сословием было отвергнуто по ненависти, что речь шла о сословии дворянском, и отвергнуто для присвоения заслуги исключительно и всецело правительству теми самыми людьми, которые немедленно после, когда громадный корабль 19 февраля 1861 года был спущен на воду, и либералы признали дворянство загубленным, всю свою дальнейшую деятельность направили к ослаблению того самого правительства и к усилению общественности, но в виде какого-то фантастического нового сословия — интеллигентного пролетариата».

И, повторяя рассказанную Анной Тютчевой историю о прогулке императора с дочерью и его словах о том, что это лучший день в его жизни, князь Мещерский добавляет: «После были отклики мгновенного удовольствия, веселия, но таких слов Царь-Освободитель более не произносил. Слова Его, что Он считает этот день лучшим днем его жизни, — сбылись в полном смысле этого слова. Никогда лучшего дня уже не было в Его жизни».

В чем же причина? Мещерский отвечает: у императора были только добрые намерения, но те, кто трудился с ним над реформой, использовали ее не для блага крестьян, а для унижения дворянства: «Государь работал над этим делом с единственною мыслию совершить огромную социальную реформу для блага своего народа. Оттого его радость о 19 февраля 1861 года была искренна, а радость его сотрудников была испорчена вопросами и сомнениями вроде следующих: достаточно ли отняли у дворян земли, достаточно ли пошатнуто дворянство земельное в своих устоях и в своих основах, достаточно ли создано для него критическое и трудное положение?» Он согласен представить Александра наивным простачком, не связывавшим освобождение крестьян с неизбежным разорением части дворянства, лишь бы не допустить, чтобы император пошел на этот шаг сознательно и чтобы выбора у него по большому счету не было. Он даже придумывает объяснение подобной слепоте: во всем виноваты энтузиасты, завалившие государя нескончаемыми проектами реформ, оттого у него и не было времени подумать о последствиях и предпринять меры для их предотвращения.

По протекции статс-дамы Татьяны Борисовны Потемкиной, урожденной Голицыной, ее сестры Александры Борисовны Мещерской и по представлению министра юстиции Замятина Владимир пожалован в камер-юнкеры. Вскоре он познакомился с наследником — великим князем Николаем Александровичем и с его младшим братом Александром.

Он пишет: «Дорогою из Колпина до Царскаго Села предавался размышлениям. Я понимал и чувствовал, что начинало сбываться что-то такое, чего я сильно желал, это своего рода таинственное впечатление в жизни… Сколько раз под влиянием бесед с П. Козловым, одним из близких приятелей Цесаревича Николая Александровича, и разговоров с милыми друзьями нашей семьи Батышковыми, — родственниками Н. В. Зиновьева, бывшего главным воспитателем Великих Князей, я составлял себе идеальное представление об этом, тогда слывшем за необыкновенного по своим чарам, Великом Князе, и сколько раз, встречая его на набережной и глядя на это лицо, выражавшее, действительно, что-то особенное, какую-то утонченную и в то же время естественную и живую приветливость и дышавшее живым участием к окружавшей жизни, я думал, подобно многим, как хотелось бы с такою выдающеюся личностью говорить и говорить обо всем, чем тогда полна была русская жизнь… Но вот, около 10 час., я подъехал к Царскосельскому дворцу, и тут начал испытывать уже совсем другое чувство: не то застенчивости, не то конфузливости, не то растерянности, при входе в первый раз в жизни во дворец, где я никого не знал. Это чувство поглотило все остальные. Велел я о себе доложить, и меня ввели в какую-то небольшую комнату в нижнем этаже, куда первыми вошли Великие Князья Александр и Владимир Александровичи, первый — в своем финском стрелковом сюртуке, а второй — в своем лейб-драгунском сюртуке, в сопровождении графа Бориса Алексеевича Перовского. Я должен был самого себя представлять, и сам сознавал, что должен казаться очень глупым.

Юные Великие Князья были в духе, веселые и задали мне очень развязно несколько вопросов; граф Перовский обошелся со мною очень любезно, так что, когда отворилась дверь и вошел в флигель-адъютантском сюртуке Наследник, я уже чувствовал себя менее глупым… Великий Князь поговорил со мною минут пять и тоже оказался в хорошем настроении духа, и, затем, так как предстояли им всем уроки, аудиенция кончилась…

Так совершилось мое первое знакомство с Цесаревичем Николаем Александровичем, положившее начало всей последующей моей придворной части жизни. Я говорю “части жизни”, ибо действительно часть жизни, и лучшая ее часть, по годам и по духовному содержанию, отдана была мною этому придворному миру с его неистощимым запасом очень отрадных и очень горьких впечатлений».

Воспитатели великих князей начинают приглашать князя Мещерского во дворец для бесед с наследником. Князь отмечает наблюдательность Николая, его склонность к легкой иронии, его осведомленность во внутренних делах Империи, несмотря на то, что сам наследник сравнивает свою жизнь с монастырской. Возможно, встречи с князем и были задуманы для того, чтобы замкнутая жизнь Николая Александровича не казалась тому такой уж монастырской.

Летом императорская семья приглашает его в Царское Село пить чай в Китайской гостиной, слушать оркестр Иоганна Штрауса в вокзале Павловского парка, осенью — в Гатчину. Правда, теперь поговорить по душам удается редко, светская жизнь всегда в окружении людей, всегда напоказ. «С Наследником мне приходилось мало говорить — и то урывками только, потому что в обстановке Китайской гостиной и Павловского вокзала было не до серьезных разговоров. Слышал, однако, от него однажды при встрече в Павловском вокзале и записал в “Дневнике” скептические размышления. — У нас очень любят популярность, — но очень не любят дело делать».

В.П. Мещерский

Владимир Петрович согласен с великим князем, но ему есть что добавить. По его мнению, причину всех бед «надо искать в общем тогда политическом настроении нашего интеллигентного общества, коего отличительною чертою была распущенность; мы жили тогда в какой-то мягкой атмосфере уступчивости и слабости относительно всего, что было принципом порядка и дисциплины. Эта-то мягкость, эта-то терпимость всего, что проявляло дух послабления дисциплины, составляли один из главных признаков политического либерализма».

Летом 1863 г. наследник отправляется в поездку по России, а Владимира Петровича начинают все чаще приглашать в Царское Село к Александру и младшим великим князьям. «Мы фехтовались (!) утром, вместе завтракали, гуляли, обедали, вместе совершали ежедневную прогулку в Павловск, — пишет он, — при этом я имел возможность удостовериться, что доверие свое Великий Князь Александр Александрович давал не сразу: он как будто в начале присматривался ко мне и только постепенно стал проявлять уже самостоятельно свою симпатию, что, разумеется, придавало ей лишь большую цену. Эта постепенность в сближении с ним точно так же постепенно открывала его духовную личность, и с каждою развертывавшеюся складкою его внутреннего существа отрадно было знакомиться с новою, симпатичною в нем чертою, и убедиться, как прав был Наследник тогда, говоря о “своем Саше” как о “человеке”. Со своей стороны Великий Князь Александр Александрович питал к своему старшему брату самое нежное обожание и в начале, в особенности, центром наших разговоров бывал всегда он. Главная прелесть в Великом Князе Александре Александровиче заключалась в нем, в его бившей, как родник воды, правдивости, отстранявшей всякие попытки собеседника к придворным или дипломатическим разговорам, во-первых, потому, что их терпеть не мог Великий Князь, а, во-вторых, потому, что от них он всегда инстинктивно отталкивался. Уже тогда его душа напоминала тот лиловый цветок, в виде колокольчика, который при соприкосновении к нему затворяется; так затворялась и душа Великого Князя Александра Александровича при малейшем прикосновении к ней речи придворной… При этой правдивости его натуры — выступали наружу и ее недостатки. Но их было так мало, что невольно, кроме симпатического влечения к честной натуре, приходилось испытывать и удивление… Немного лени и много упрямства — вот были единственные его недостатки. Ломить прямо его упрямство было невозможно и бесполезно: оно только усиливалось от противодействия; но так как он был необыкновенно добр и мягок сердцем, весьма деликатен, и над всем этим главною чертою его души царила высокая и чистая честность, то можно было тогда побеждать его упрямство обходными путями, именно прибегая к действию на его сердце, на его честность и прямоту».

Далее он пишет об «антипатии к придворному миру», о «скептицизме и очень тонком понимании людей в придворном смысле», которые Александр разделял со старшим братом. И снова о «прямой и ненавидящей ложь натуре» Александра.

Встречаются они и зимой. Это время года располагает уже к серьезным разговорам.

«Утро 6 декабря было для меня памятно.

Накануне я видел Цесаревича на катаньи в Таврическом саду и спросил его: когда можно будет его на другой день поздравить.

— Приходите утром ко мне кофе пить, — ответил Цесаревич, — запросто; вам приятнее будет в нашем маленьком кругу.

В 8 часов утра я явился. За столом были только братья Цесаревича и воспитатели.

Тут Цесаревич мне сказал: если хотите побеседовать, приходите вечером после 10; если я не в театре, то я дома…

Цесаревич жил в павильоне между Эрмитажем и главным зданием Зимнего дворца и занимал три комнаты, весьма скромно обставленные, посредине была большая гостиная, направо кабинет, а налево спальня. День его проходил в известном порядке. Вставал он рано; в 8 часов был уже одет и пил кофе. Затем, все утро делилось между занятиями с профессорами и слушанием в иные дни докладов министров у Государя, затем шел завтрак и прогулка до обеда. После обеда занятия, чай вечерний у Императрицы, или вечер в театре.

Приглашением Цесаревича я воспользовался раза четыре. Беседовали мы втроем: Цесаревич, Его Брат Александр Александрович и я грешный…

Предметом бесед была политика. Прелесть их заключалась в том, что всякий вопрос живо интересовал обоих собеседников, и взгляды Цесаревича на русские вопросы всегда отражали в нем такой образ мыслей, где никогда не звучал ни один диссонанс, где никогда не слышалось ни сомнения, ни шаткости, ни влияния тогда сильного космополитизма».

В 1864 г. вместе с Николаем Александровичем, у которого появились первые признаки туберкулеза, Владимир Петрович отправляется в Голландию, на морской курорт. Лечение не приносит пользы, так как оно предпринято в стадию обострения болезни, но прервать его не так легко, и князя это сильно беспокоит: «Простой смертный, если он видит, что нет ему пользы от купанья, или что купанье ему вредит, берет и бросает это купанье и конец; но для Цесаревича вопрос являлся в сложной обстановке целого государственного дела: решению ехать в Скевенинген предшествовал медицинский придворный консилиум… Вследствие этого как допустить, чтобы вдруг весь маршрут был изменен, чтобы решение докторов было признано никуда негодным?.. как взять и бросить купанье по собственному почину на месте? Все это представлялось чем-то немыслимым, чем-то преступным и крайне вольнодумным против традиций какого-то этикета…».

Наконец купания окончены, цесаревич уезжает в Данию, где встретится со своей будущей невестой, а князь отправляется в Англию, полный тревоги и грусти. С цесаревичем они снова увиделись осенью в Дармштадте. Владимир собирается возвращаться в Россию, великому князю Николаю предписано провести зиму в Италии. «Тут цесаревич мне передал свои новые и прелестные ощущения жениха, очертил свое пребывание в Дании, и чем больше он вводил меня в свой новый мир и расширял горизонт своих впечатлений, тем отраднее становилось на душе.

Цесаревич Николай Александрович

— Теперь я у берега, — говорил мне Цесаревич, — Бог даст, отдохну и укреплюсь зимою в Италии, затем свадьба, а потом новая жизнь, семейный очаг, служба и работа… Пора… Жизнь бродяги надоела… В Скевенингене все черные мысли лезли в голову. В Дании они ушли и сменились розовыми. Не ошибусь, если скажу, что моя невеста их мне дала, с тех пор я живу мечтами будущего… Мне рисуется наш дом и наша общая жизнь труда и совершенствования… И вы знаете, что я вам скажу: вероятно, это вам доставит удовольствие, — одним из виновников моего возрождения будете вы; вы умели находить во мне хорошие стороны и будили постоянно мою энергию. Помните, как вы меня журили в Скевенингене? Да, Владимир Петрович, мы с вами пережили дурные дни, даст Бог, начнем переживать лучшие».

Разговаривают они и о впечатлениях Владимира Петровича от его первого вояжа в Европу. Пламенный патриот России и монархии несколько смущен, делясь ими: «Я передал Цесаревичу сущность моих впечатлений. Передал я их со смущением, ибо получил главное впечатление такое: везде лучше, чем у нас, в смысле порядка и людей. И совсем независимо от политического мира. В Англии лучше при парламенте; во Франции лучше при подобии английской конституции, цезаризм; в Швейцарии — при республике.

— Да, это правда, — ответил мне Цесаревич, — хотя я гораздо меньше вас видел чужие края, но я испытал то же самое впечатление. Но я утешаю себя тем, что у нас вся будущность впереди. Здесь, в Европе лето, а у нас в России весна, с ее неурядицами. Но зато и с ее надеждами, с ее первыми отпрысками пробуждающейся жизни. Вся работа впереди. Вы очень верно сравнили Европу с летом и Россию с весною, — ответил я Цесаревичу, — но меня одно смущает: люди, или безлюдье: какие у нас государственные люди? Что они не гении, это не беда, гениев и в Европе нет; а беда в том, мне кажется, что они как будто вовсе не интересуются Россией, а здесь каждый интересуется, своим делом потому, что интересуется своим государством.

— И это правда, — сказал Цесаревич, — но до известной степени, мне кажется, что люди есть, но только их не ищут. Сколько людей и дельных, и интересных нам пришлось видеть в прошлом году во время нашего путешествия по России. Я, например, думаю, что если земские учреждения у нас пойдут с толком, то получится отличная школа для выработки людей. Вот дайте мне только жениться… Как бы то ни было, а до сих пор и я жил за китайскою стеною. Мы выезжали в свет, эту зиму, с Сашею, а много, все сплетни да сплетни. А когда я женюсь, у меня будет свой дом, китайская стена провалится и мы будем искать и принимать людей. Некоторые говорят, что людей создает конституционный образ правления. Я об этом не раз думал и кое с кем разговаривал. По-моему, вряд ли это верно… Посмотрите век Екатерины… Ведь это был век богатейший людьми — не только у нас, но сравнительно во всей Европе. Возьмите николаевскую эпоху… Сколько людей замечательных он вокруг себя создал… Во всяком случае, это доказывает, что форма правления тут не при чем. Это мое твердое убеждение, и я надеюсь, что никто меня в этом отношении не разубедит. Мне представляется, что неограниченный монарх может гораздо более сделать блага для своего народа, чем ограниченный. Потому что в каждой палате гораздо больше интересов личных и партийных, чем может их быть в самодержавном государе».

Эти слова произвели большое впечатление на князя Мещерского и окончательно отвратили его от всех республиканских форм правления.

Весной 1865 г. Николай Александрович умирает в Ницце. До последней минуты с ним его семья и невеста — принцесса датская Дагмар. Затем новый цесаревич, Александр Александрович, возвращается в Петербург. Князь Мещерский встречает его на вокзале: «В эти полтора часа нашего свидания в вагоне я увидел перед собою новое лицо. Исчезло детское по беззаботности выражение, и на лбу, ближе к глазам, к переносице, образовались те складки, которые изменяли его физиономию, отражая, когда они появлялись душевную заботу и умственное напряжение. Тогда я увидел зародыш этих признаков пережитой драмы, а потом, чем дальше, тем глубже эти складки на лбу стали врезываться в его лицо. Изменился при этом и взгляд Его: Он остался чист и светел, осталось в нем чудное отражение Его душевной правды, но постоянно находили как легкие тучки на ясном небе, темная задумчивость… На меня, — говорил Цесаревич, — разом обрушивались два удара; вдруг создавалось положение, страшное по тяжести, о котором никогда я и во сне не мог думать, и тут же я лишался моего единственного друга, руководителя и спутника!»

Возвращаясь домой, Владимир думает о том, как внезапно переменилась судьба Александра, и приходит к выводу, что в этой перемене можно найти высший смысл: «Я понимал, что душа покойного Цесаревича была подготовлена царствовать, но пришли дни, когда я понял, что она была слишком нежна для ожидавшего ее черствого времени. Душа Его Брата не готовилась царствовать, но она была готова не только устоять против времени, но побороть его и повести…»

И теперь он особенно внимательно присматривается к будущему императору. И видит вот что: «Цесаревич Александр Александрович в шутку называл себя философом. Но это не было шуткою — он действительно был философом, в смысле такого им добытого мировоззрения, и таких особенностей его духовного существа, которые позволяли ему, во-первых, жить отдельною от других жизнью, и не испытывать влияния людей в той степени, в какой обыкновенно испытывает бо́льшая часть людей, а тем паче, влияния придворной людской среды… Философом, но какой школы? Разумеется, философом христианской школы… он себе не придавал никакой цены и именно поражал своим смирением…». Но при этом князь особенно отмечает «невозможность поколебать известные им добытые основные взгляды и убеждения: до того они были в нем прочны и неотделимы от его духовного самобытного мира…».

Александр II решает женить второго сына на невесте покойного Николая — принцессе датской Дагмар. Александр готов исполнить волю отца, но его сердце не свободно. Еще один приятель великого князя Александра Александровича, граф Сергей Александрович Шереметев, вспоминает: «В полном расцвете красоты и молодости появлялась на петербургском горизонте княжна Мария Элимовна Мещерская. Еще будучи почти ребенком, в Ницце, она была взята под покровительство императрицы Александры Феодоровны. Она была тогда почти сиротою, не имея отца и почти не имея матери. Тетка ее, княгиня Елизавета Александровна Барятинская (кн. Чернышева), взяла ее к себе в дом на Сергиевскую, и я был в полку, когда прибыла в дом Барятинских девушка еще очень молодая, с красивыми грустными глазами и необыкновенно правильным профилем. У нее был один недостаток: она была несколько мала ростом для такого правильного лица. Нельзя сказать, чтобы княгиня Барятинская ее баловала. Напротив того, она скорее держала ее в черном теле. Она занимала в доме последнее место, и мне, как дежурному и младшему из гостей, когда приходилось обедать у полкового командира, не раз доставалось идти к столу в паре с княжной Мещерской и сидеть около нее. У нас был общий знакомый законоучитель протоиерей Сперанский, сопровождавший императрицу Александру Феодоровну в Ниццу. Он всегда очень хвалил ее. Присутствие такой скромной и красивой девушки не могло остаться не замеченным…»

Мария родилась в семье дипломата, писателя и поэта, приятеля Пушкина, а также Бальзака, Мюссе, Виктора Гюго и Александра Дюма, князя Элима Петровича Мещерского. Ее мать Варвара Степановна Жихарева, дочь писателя С.П. Жихарева. Элим Петрович ждал восемь лет, прежде чем получил согласие своей матери на этот брак, — Жихаревы, хоть и принадлежали к столбовому дворянству, были бедны и не имели связей в высшем свете. Но князь умер, когда Марии было около года. Детство она провела в Париже и в Ницце то с матерью, то с бабушкой — матерью ее отца, не терпевшей невестки. Когда Марии исполнилось пятнадцать лет, ее мать умерла, императрица Александра Федоровна определила девочку в Смольный институт.

Затем она устроила княжну сначала у родственницы княгини Е.Н. Чернышевой (вдовы военного министра А.И. Чернышева), а потом у ее дочери — княгини Елизаветы Барятинской, жены князь Владимира Ивановича Барятинского, генерал-майора, бывшего флигель-адъютанта государя, ставшего в то время командиром Кавалергардского полка.

Вскоре благодаря ходатайству родственников Мария Элимовна стала фрейлиной императрицы Марии Александровны и поселилась в Зимнем дворце. В свете сразу заметили, что новая фрейлина императрицы очень хороша собой. Придворная дама Е.А. Нарышкина пишет, что княжна была «необычайно красива, дивно сложена, довольно высокого роста, ее черные глаза, глубокие и страстные, придавали ее изящному лицу из ряда вон выходящую прелесть. Звук голоса ее был мелодичен, и на всем существе ее была наложена печать какого-то загадочно-сдержанного грустного чувства, очень обворожительного».

Находясь в свите Марии Александровны, княжна Мещерская не могла не встречаться с великими князьями. В июне 1864 г. Александр пишет матери: «Ездили с обществом в Павловск на ферму и пили там чай. М.Э. Мещерская ездила с нами также верхом и часто бывала с нами в Павловске». Вероятно, тогда и начала зарождаться симпатия между ним и Марией Мещерской.

Между тем граф Шереметев продолжает свой рассказ: «Когда и как перешла княжна Мещерская во дворец, фрейлиною к императрице Марии Александровне — не знаю, но только с этого времени нерасположение к ней княгини Барятинской стало еще яснее. Совершенно обратное произошло с князем. Он, казалось, все более и более привязывался к ней и сам, быть может, того не замечая, просто-напросто влюбился в нее. В это время мысли ее были направлены совсем в иную сторону. Не сразу догадались, что близость ко Двору княжны Мещерской могла иметь неожиданные последствия. Она встретилась с в. к. Александром Александровичем. Представляю другим рассказать, какого свойства было это сближение и насколько оно послужило развитию характера великого князя. Возвышенная и чистая любовь все сильнее захватывала его, и чем сильнее она росла, тем сознательнее относился молодой великий князь к ожидаемым последствиям такого глубокого увлечения. Оно созрело и получило характер зрело обдуманной бесповоротно решимости променять бренное земное величие на чистое счастие семейной жизни. Когда спохватились, насколько все это принимало серьезный характер, стали всматриваться и, наконец, решили положить всему этому предел. Но здесь наткнулись на неожиданные препятствия, несколько раскрывшие характер великого князя».

Великий князь тем временем записывает в дневнике: «В 9 с четвертью был вечер у Мамб, все почти играли в карты, я сочинял стихи и страшно скучал и грустил по М. Э., которая не была приглашена».

Однажды Шереметев стал свидетелем сцены, которую живо описывает в воспоминаниях: «Между двух гостиных, в дверях, случайно очутился я около канцлера князя Горчакова, княжны Мещерской и в. к. Александра Александровича. Я вижу, как последний нагнулся к княжне и что-то говорил ей на ухо. До меня долетает и полушутливый, полусерьезный ответ: “Молчите, Августейшее дитя”. И тут же князь Горчаков вступил в разговор с обычною своею развязностью, а я отошел от них подальше. Только тут заметил я особенность отношений, о которых до того не догадывался».

М.Э. Мещерская

Какое-то время Александр тешил себя надеждой, что эта любовь может иметь счастливое окончание, он записывает в дневнике: «Я только и думаю теперь о том, чтобы отказаться от моего тяжелого положения, и, если будет возможность, жениться на милой М. Э. …» и «…будет лучше, если я откажусь от престола. Я чувствую себя неспособным быть на этом месте, мне страшно надоедает все, что относится до моего положения. Я не хочу другой жены, кроме как М. Э.»

Позже записи в его дневнике меняются. 19 июня 1865 г. он записывает свой разговор с княжной, когда они случайно встретились на так называемой Английской дороге, ведущей из Царского Села в Павловск. Великий князь был верхом, Мария ехала в открытом экипаже, с попутчицей — старой гувернанткой. Внезапно пошел дождь, путники укрылись под деревом. «Я сказал ей, что мы больше не можем оставаться в таких отношениях, как были раньше, — пишет Александр, — что во время вечерних собраний мы не можем сидеть вместе, потому что это только дает повод к разным нелепым толкам и сплетням. Княжна сказала, что совершенно с тем согласна, что она в отчаянии, и не знает, что делать… Как мне ни грустно было решиться на это, но я решился. Вообще, в обществе будем редко говорить с нею, а если придется, то — о погоде или каких-нибудь предметах более или менее неинтересных. Но наши дружеские отношения не прервутся, и если мы увидимся просто, без свидетелей, то будем всегда откровенны».

Цесаревич Александр Александрович

И все же Александр продолжает любоваться Марией Мещерской издали. «Сегодня опять несчастный день, не виделся совсем с М. Э.», — записал цесаревич в дневнике 18 сентября 1865 г., а через два месяца: «Опять пошли неприятности. М. Э. мне сказала, что к ней пристают, зачем она садится возле меня так часто? Но это не она, а я сажусь возле нее. Снова придется сидеть Бог знает где и премило скучать на собраниях. О, глупый, глупый свет со своими причудами!» И снова гневная запись: «Опять начались сплетни. Проклятый свет не может никого оставить в покое. Даже из таких пустяков поднимают истории. Черт бы всех этих дураков побрал!!! Даже самые невинные удовольствия непозволительны, где же после этого жизнь, когда даже повеселиться нельзя! Сами делают черт знает что, а другим не позволяют даже видеться, двух слов сказать, просто — сидеть рядом. Где же после этого справедливость?!»

Александр бунтует: «Я ее не на шутку люблю, и если бы был свободным человеком, то непременно бы женился, и уверен, что она была бы совершенно согласна».

В царском дворце ничто не может остаться тайной. В датских газетах появляется статья о том, что цесаревич не хочет жениться на принцессе Дагмар, бывшей невесте Николая, из-за чувств к княжне Мещерской. Король Кристиан прислал императорской семье письмо с просьбой подтвердить планы наследника относительно дочери.

Александр пишет: «За себя мне все равно, но бедная, бедная М. Э.! Вот до чего я ее довел — что об ней печатают в газетах! Вот он, мир-то! Вот — люди!»

И снова его одолевают сомнения: «Я только и думаю теперь о том, чтобы отказаться от моего тяжелого положения и, если будет возможность, жениться на милой М. Э. Я хочу отказаться от свадьбы с Дагмар, которую я не могу любить и не хочу. Ах, если бы все, о чем я теперь так много думаю, могло бы осуществиться! Я не смею надеяться на Бога в этом деле, но, может быть, и удастся. Может быть, это будет лучше, если я откажусь от престола. Я чувствую себя неспособным быть на этом месте, я слишком мало ценю людей, мне страшно надоедает все, что относится до моего положения. Я не хочу другой жены, как М. Э. Это будет страшный переворот в моей жизни, но если Бог поможет, то все может сделаться и, может быть, я буду счастлив с Дусенькой и буду иметь детей. Вот мысли, которые меня все больше занимают, и все, что я желаю. Несносно, что поездка в Данию на носу и преследует меня, как кошмар!»

17 мая 1866 г. еще одна запись: «Я каждый вечер молю горячо Бога, чтобы он помог мне отказаться от престола, если возможно, и устроить счастье мое с милой Дусенькой. Меня мучит одно, это то, что я боюсь очень за М. Э., что когда наступит решительная минута, она откажется от меня и тогда все пропало. Я непременно должен с ней переговорить об этом и как можно скорее, чтобы ее не застали врасплох. Хотя я уверен, что она готова за меня выйти замуж, но Бог один знает, что у нее на сердце; но не хочу больше об этом».

Наконец император Александр II решает принять меры.

Шереметев пишет: «Я не буду говорить о последующей драме, закончившейся удалением княжны Мещерской за границу, где ее против воли выдали замуж за Демидова Сан-Донато. Но мне пришлось быть случайным свидетелем последнего вечера, проведенного ею в России. После обеда у полкового командира князя В.И. Барятинского в Царском Селе мне предложено было ехать с ним на музыку в Павловск. В четырехместной коляске сидели князь Барятинский и княжна Мещерская. Я сидел насупротив. Князь был молчалив и мрачен. Разговора почти не было. Княжна сидела темнее ночи. Я видел, как с трудом она удерживалась от слез. Не зная настоящей причины, я недоумевал и только потом узнал я об отъезде княжны за границу на следующий за тем день».

Женихом Марии стал сын Павла Николаевича Демидова и Авроры Карловны Шернваль-Демидовой-Карамзиной, также лишившийся отца в очень раннем возрасте. Он хорошо образован, богат, жил в Париже, исполнял обязанности сверхштатного секретаря при русском посольстве и прославился своими безумными тратами.

Цесаревич Александр последний раз встретился с княжной в Париже на Всемирной выставке, куда он приехал с отцом по приглашению Наполеона III. Там он увидит ее в доме тетки — княгини Чернышевой, а вскоре узнает о ее помолвке. 28 мая цесаревич написал в дневнике: «Узнал вчера новость, которая меня очень обрадовала, а именно, что М.Э. Мещерская выходит замуж за Демидова, сына M-me Карамзин. — Дай Бог ей всякого счастия, — я это ей желаю от всего сердца; она заслуживает это…»

Но пожелания не сбылось. Мария Элимовна скончалась 26 июня 1868 г. после родов. Об этом написала великому князю Владимиру Петровичу Мещерскому свекровь Марьи Элимовны: «Несколько часов после родов все шло отлично, как вдруг сделался прилив крови к мозжечку, и доктора прибежавшие могли только быть поражены ужасною силою припадка, не уступавшего никаким средствам. Бедная больная страдала ужасно, и когда тетушка моя Аврора Карловна подошла к ней, она сперва ее не узнала, а потом сказала: “Аh, je sens que je deviens folle” (“Ах, я чувствую, что схожу с ума”). Это были почти последние слова ее; потом настало усыпление и все кончалось понемногу. Муж был в исступленье, но теперь под влиянием горя смирился и немного рассеивается. Долго и весело два часа после родов любовалась М. Э. своим ребенком! — Бедный ребенок, как жалка судьба его!..» 21 января 1869 г. великой князь сделал запись о разговоре с А.В. Жуковской, «с которой больше всего вспоминали про милое прошедшее время и, конечно, про бедную М. Э., о которой вспоминать мне всегда тяжело, а в особенности после несчастной ее кончины, подробности которой ужасно грустны».

В память жены князь Демидов основал в Париже большую Мариинскую рукодельную мастерскую — приют, где от 300 до 400 бедных парижанок находили ежедневную работу, обеспечивающую им средства к существованию.

Князь Мещерский ни словом не обмолвился в мемуарах об этой истории. Он пишет только: «В начале лета решено было, что великий князь поедет в Копенгаген на десять дней. Он сел на “Штандарт” и предпринял Свое путешествие… Состояние духа Его было светлое и ясное… Перед глазами не побледнела картина умиравшего брата, соединившего в последнюю минуту сознании руку своего любимого брата с полюбленною Им невестою, и, следовательно, что кроме желания вернуться из Дании женихом принцессы Дагмары могло сопутствовать Его в этой поездке, тем паче, что желание это разделяли и Государь, и Императрица, и все русские сердца…

Вскоре по приезде в Копенгаген, прибыло в Петербург известие о помолвке Цесаревича, и затем Он вернулся в Петербург женихом… Приезд Его невесты был назначен к концу осени, а бракосочетание в конце осени.

Я застал жениха в его маленьком доме в Александрии, в светлом, но с оттенком нового настроения духе. Это новое было как бы предвкушением счастья семейной жизни, которую Он считал лучшим счастьем и благом в жизни… “Я так рад, — говорил Он просто и правдиво, — что перестану чувствовать себя скитальцем и найду пристань и дом свой”, и мне показалось тогда, что, действительно, в свидетельство правды Его слов, что-то совсем спокойное и серьезное вошло в Его душевную жизнь…»

Едва ли Александр лукавил и сознательно обманывал друга. Скорее он смог убедить себя, что, исполняя свой долг, он и в самом деле будет счастлив. В какой-то мере так оно и получилось. Брак Александра и Марии Федоровны один из самых прочных в императорской семье, выдержавший испытание временем, чего нельзя было сказать о браке его отца.

Но нам уже известно, как трудно Александру далось принять решение. В день рождения покойного брата он пишет: «Плакал, как ребенок, так сделалось грустно снова, так пусто без моего друга, которого я любил всех более на земле и которого никто на свете мне заменить не может, не только теперь, но и в будущем. С ним я разделял и радость, и веселье, ничего от него не скрывал, и уверен, что и он от меня ничего не скрывал. Такого брата и друга никто из братьев мне заменить не может, а если и заменит его кто, отчасти, то это — Мать или будущая моя жена, если это будет милая Dagmar!», и еще: «Я чувствую, что могу и даже очень полюбить милую Минни (домашнее имя принцессы. — Е. П.), тем более что она так нам дорога. Даст Бог, чтобы все устроилось, как я желаю. Решительно не знаю, что скажет на все это милая Минни; я не знаю ее чувства ко мне, и это меня очень мучает. Я уверен, что мы можем быть так счастливы вместе. Я усердно молюсь Богу, чтобы Он благословил меня и устроил мое счастье».

11 июня 1866 г. Александр пишет отцу из Дании: «Я уже собирался несколько раз говорить с нею, но все не решался, хотя и были несколько раз вдвоем. Когда мы рассматривали фотографический альбом вдвоем, мои мысли были совсем не на картинках; я только и думал, как бы приступить с моею просьбою. Наконец я решился и даже не успел всего сказать, что хотел. Минни бросилась ко мне на шею и заплакала. Я, конечно, не мог также удержаться от слез. Я ей сказал, что милый наш Никс много молится за нас и, конечно, в эту минуту радуется с нами. Слезы с меня так и текли. Я ее спросил, может ли она любить еще кого-нибудь, кроме милого Никса. Она мне отвечала, что никого, кроме его брата, и снова мы крепко обнялись. Много говорили и вспоминали о Никсе, о последних днях его жизни в Ницце и его кончине. Потом пришла королева, король и братья, все обнимали нас и поздравляли. У всех были слезы на глазах».

17 июня 1866 г. состоялась помолвка в Копенгагене. На следующий день министр внутренних дел П.А. Валуев сделал запись в дневнике: «Вчера объявлена помолвка цесаревича с принцессою Дагмарою… Меж тем великая княгиня передала мне подробности о неохоте, с которою цесаревич ехал в Копенгаген, о его любви к княжне Мещерской, о том, что он будто бы просил государя позволить ему отказаться от престола и пр. и пр.».

Спустя три месяца, 14 сентября 1866 г. Дагмар приехала в Россию. Александр II с супругой и детьми встретили ее в Кронштадте. Затем на пароходе «Александрия» они отправились в Петергоф. Пристань была убрана зеленью, украшена гербами и вензелями царственных жениха и невесты. По всему пути следования императорского кортежа стояли войска. В Кронштадте и в Петергофе корабль встречали пушечным салютом. Местное купечество во главе с городским главой поднесло принцессе на серебряном блюде хлеб-соль. Император сел на коня, дамы — в парадный экипаж. Петергофские дамы устилали путь кортежа цветами.

В Александрии кортеж остановился у Капеллы. Высочайших гостей встретил протоиерей Рождественский со святым крестом. Во второй половине дня гости уехали в Царское Село.

Вспоминает князь Шереметев: «Живо помню день приезда принцессы Дагмары. То был ясный сентябрьский день. Я был в строю Кавалергардского полка, расположенного у въезда в Большой Царскосельский дворец, ждали мы долго и нетерпеливо, ожидали видеть ту, чье имя облетело всю Россию. Вот наконец показалась четырехместная коляска прямо из Петергофа, все взоры устремились по одному направлению. Принцесса Дагмара приветливо кланялась во все стороны и на всех произвела чарующее впечатление. Дни стояли ясные, солнечные, несмотря на сентябрь. Тютчев воспел “Дагмарину неделю”, то была действительно радостная и светлая неделя. Видел я, как подъехала коляска ко дворцу, воображение дополняло встречу, и слышался церковный привет: “Благословен грядый во имя Господне”! Вслед за тем начался ряд празднеств: балы, иллюминации, фейерверки. Они, конечно, были тягостью для цесаревича. Я был на одном бале и видел, как цесаревич стоял во время кадрили около своей невесты, но это продолжалось недолго. Он решительно заявил, что танцевать не намерен, и слово это сдержал к немалому смущению придворных и семьи. Вообще, в роли жениха цесаревич, по-видимому, был невозможен, по крайней мере, до меня доходили отзывы пюристов, находивших его поведение крайне неудобным. Он показывался в публике по обязанности, у него было отвращение ко всяким иллюминациям и фейерверкам, ко всему показному и деланному. Он не стесняясь делал по-своему и вызывал нетерпеливое неудовольствие родителей. В публике стали еще более жалеть невесту, лишившуюся изящного и даровитого жениха и вынужденную без любви перейти к другому — человеку грубому, неотесанному, плохо говорившему по-французски…»

Шереметев имеет в виду стихотворение Федора Ивановича Тютчева, которое начинается так:

Небо бледно-голубое

Дышит светом и теплом

И приветствует Петрополь

Небывалым сентябрем.

Воздух, полный теплой влаги,

Зелень свежую поит

И торжественные флаги

Тихим веяньем струит.

А заканчивается:

Небывалое доселе

Понял вещий наш народ,

И Дагмарина неделя

Перейдет из рода в род.

13 октября принцесса Дагмара приняла православие, получив новое имя и титул — великая княгиня Мария Федоровна. Она и Александр обвенчались в Большой церкви Зимнего дворца 28 октября (9 ноября) 1866 г. Молодые супруги поселились в Аничковом дворце.

О свадьбе великого князя князь Мещерский писал: «После миропомазания, 28 октября, в церкви Зимнего дворца состоялось венчание Цесаревича, вслед за которым был обычный торжественный обед и куртаг, то есть кратковременный бал в мундирах.

После свадьбы я зашел к Цесаревичу, пребывавшему еще тогда в своих комнатах Зимнего дворца, чтобы его поздравить.

— Да, — сказал он, — вы можете меня поздравить, я у пристани.

Он был весел и счастлив и, при этом, как всегда, невозмутимо-спокоен».

Первая беременность Марии завершилась выкидышем. 6 мая 1868, в день великомученика Иова родился великий князь Николай Александрович. Второй сын — названный, как и отец, Александром появился на свет 26 мая 1869 г., но ему суждено прожить совсем не долго, не дожив и до года, младенец скончался от менингита. Сергей Дмитриевич Шереметев, дежуривший ночью у гроба ребенка и сопровождавший его в Петропавловскую крепость, пишет: «Смерть его глубоко огорчила родителей и, как говорят, имела прямым следствием значительное сближение, незаметное в первые года. Общее горе закрепило тот крепкий союз, который отныне безоблачно стал уделом их до конца».

Но потом родились другие дети, и любовь к ним окончательно сблизила эту пару. В 1892 г., когда Мария Федоровна ездила в Абас-Туман, навестить больного туберкулезом сына Георгия, Александр писал ей: «Моя милая душка Минни! Как скучно и грустно оставаться так долго без писем от тебя; я до сих пор не получил твоего письма, которое ты послала из Владикавказа. Из телеграмм твоих я вижу, что ты очень довольна Абас-Туманом и что вы весело и приятно проводите время; радуюсь за вас, но грустно не быть вместе там!

Здесь мы живем тихо, скромно, но невесело… Вообще, когда дети подрастают и начинают скучать — дома невесело родителям, да что делать? Так оно в натуре человеческой».

А она отвечала:

«Мой дорогой и любимый душка Саша! Вчера вечером я имела огромную радость получить твое второе, более чем бесценное письмо. Я была растрогана до слез и благодарю тебя от всей глубины моего признательного сердца. Только вот думать, что ты совсем один, для меня очень огорчительно, я не могу тебе описать, как это омрачает мне всю радость пребывания у Георгия. В каждый момент дня я думаю о тебе…» И подписалась: «На всю жизнь Твой верный друг Минни».

Великий князь Александр Александрович и Мария Федоровна

Александр Бенуа, видевший эту пару, писал: «Отношения супругов между собой, их взаимное внимание также не содержали в себе ничего царственного. Для всех было очевидно, что оба все еще полны тех же нежных чувств, которыми они возгорелись четверть века назад. Это тоже было очень симпатично».

Однако мы уже знаем, что смерть старшего брата Николая не последние испытание, которое суждено выдержать могучим плечам Александра. После гибели Александра II от бомб террористов его сын неожиданно для себя оказался на престоле, да еще и осознал, что отец совершил роковую ошибку, что государство не может больше управляться так, как это было прежде. На кого же мог теперь положиться новый император?

Об этом мы поговорим еще. Что же до Мещерского, то начиная с 1871 г., он будет издателем газеты «Гражданин», по собственному признанию Владимира Петровича, не имевшей успеха. Князь во всем винил либеральную прессу, из-за нападок которой ему пришлось «иметь дело с людьми — они-то и составили главную причину неуспеха “Гражданина” навсегда, которые признавали постыдным читать такое ретроградное издание и которые ругали его, никогда не глядя на него, так сказать, по принципу, чтобы казаться на высоте либерального века…»

На самом деле, даже единомышленники Мещерского им недовольны. Позже Николай Лесков будет писать о князе Мещерском Ивану Аксакову: «Это просто какой-то литературный Агасфер: тому сказано: “иди”, а этому: “пиши”, и он пишет, пишет, и за что ни возьмется, все опошлит. Удивительное дело, что при его заступничестве за власть хочется чувствовать себя бунтовщиком, при его воспевании любви помышляешь о другом, даже при его заступничестве за веру и Церковь я теряю терпение и говорю чуть не безумные речи во вкусе атеизма и безверия».

В итоге Мещерский стал публицистом, который принес больше вреда, чем пользы, тому делу, за которое ратовал, т. к. его поминали всякий раз, когда нужно было показать нелепость консервативных идей, их нежизнеспособность. Не случайно Александр Александрович, вначале признав издание «Гражданина» делом «хорошим и полезным», уже через два года прекращает дружеские встречи с князем. В 1876–1878 гг. в связи с критикой внешней политики правительства Александра II газета получила несколько предупреждений, в 1879 г. издание газеты прекращено.

При Александра III издание газеты возобновили и князь получил крупную субсидию. Кажется, Мещерский пытался быть бо́льшим монархистом, чем сам монарх, и императоры никак не могли решить, заслуживает ли это стремление порицания, или все же похвалы и награды. Новый цесаревич — Николай Александрович «наследовал» дружбу с Мещерским от отца — в придворной среде симпатия и даже своего рода обожание, как у институток, но обожание искреннее и бескорыстное — это редкость, которой нужно дорожить.

Князь дожил до воцарения Николая II и скончался в возрасте 75 лет в Царском Селе перед самым началом Первой мировой войны.

«В ту зиму Великий Князь усиленно занимался политическими и юридическими науками, — пишет князь Мещерский о зиме 1865/66 г., — по законоведению его профессором был К.П. Победоносцев». И далее еще раз упоминает Победоносцева среди тех людей, которые приходили на вечерний чай к Александру Александровичу, чтобы поговорить с ним по душам, а также среди тех, кто поддерживал «Гражданина».

Князь был знаком с Победоносцевым с 1863 г. и успел составить о нем мнение, разумеется, самое положительное, так как их взгляды во многом совпадали. «В Петербурге около того же времени познакомился с К.П. Победоносцевым. Он произвел на меня очень симпатичное впечатление своим оригинальным критическим умом, постоянно сливавшимся с добродушием и с веселостью, своею простотою и увлекательною речью и начитанностью. То были дни прекрасной весны его политической жизни. Призванный учить Цесаревича Николая Александровича, он всею душою отдавался этому делу, ибо находил в своем Ученике такую благодарную и богатую почву для прививания к Его молодой душе мыслей и знания. Этим наслаждением от отзывчивости и даровитости Цесаревича наполнилась жизнь К.П. Победоносцева в то время, и он давал ему столько светлого, столько доброжелательного, столько свежего и бодрого в мыслях и в проявлении чувств».

А вот что сам Победоносцев писал о втором своем ученике великом князе Александре Александровиче: «Страшным было его вступление на царство. Он воссел на престол отцов своих, орошенный слезами, поникнув головой, посреди ужаса народного, посреди шипения кипящей злобы и крамолы. Но тихий свет, горевший в душе его, со смиреньем, с покорностью воле Промысла и долгу, рассеял скопившиеся туманы, и он воспрянул оживить надежды народа. Когда являлся он народу, редко слышалась речь его, но взоры были красноречивее речей, ибо привлекали к себе душу народную; в них сказывалась сама тихая, и глубокая, и ласковая народная душа, и в голосе его звучали сладостные и ободряющие сочувствия. Не видели его господственного величия в делах победы и военной славы, но видели и чувствовали, как отзывается в душе его всякое горе человеческое и всякая нужда и как болит она и отвращается от крови, вражды, лжи и насилия. Таков сам собою вырос образ его пред народом, пред всею Европой и пред целым светом, привлекая к нему сердца и безмолвно проповедуя всюду благословение мира и правды».

Ученик не разочаровал учителя, зато и ученик, и учитель разочаровали многих.

Наверное, вам памятны строки Александра Блока:

В те годы дальние, глухие,

В сердцах царили сон и мгла:

Победоносцев над Россией

Простер совиные крыла,

И не было ни дня, ни ночи

А только — тень огромных крыл;

Он дивным кругом очертил

Россию, заглянув ей в очи

Стеклянным взором колдуна;

<…>

Но и под игом темных чар

Ланиты красил ей загар:

И у волшебника во власти

Она казалась полной сил,

Которые рукой железной

Зажаты в узел бесполезный…

Колдун одной рукой кадил,

И струйкой синей и кудрявой

Курился росный ладан… Но —

Он клал другой рукой костлявой

Живые души под сукно.

* * *

Константин Петрович Победоносцев писал о своем детстве: «Родился я в Москве в семье профессора Моск. университета. У отца моего было 11 человек детей, кои все устроены трудами отца. Воспитан в семье благочестивой, преданной царю и отечеству, трудолюбивой. Меня, последнего сына, отец свез в Петербург и успел определить в 1841 году в училище правоведения. Я окончил курс в 1846 году и поселился в родном доме в Москве, на службе в Сенате. По природе нисколько не честолюбивый, я ничего не искал, никуда не просился, довольный тем, что у меня было, и своей работой, преданный умственным интересам, не искал никакой карьеры и всю жизнь не просился ни на какое место, но не отказывался, когда был в силах, ни от какой работы и ни от какого служебного поручения».

Написано сухо и формально, автору явно не хотелось откровенничать. В 1859 г. Победоносцев защитил магистерскую диссертацию «К реформе гражданского судопроизводства», избран профессором юридического факультета Московского университета по кафедре гражданского права. Когда же Николай умер, «новый цесаревич, слышав обо мне доброе от покойного брата, пожелал меня иметь при себе для преподавания. Я не мог уклониться и переехал в Петербург в 1866 году на жительство и на службу. Тут довелось мне последовательно вести занятия и с в. кн. Владимиром, и с цесаревной Марией Федоровной, и с в. кн. Сергием, и даже с в. кн. Николаем Константиновичем. Я стал известен в правящих кругах, обо мне стали говорить и придавать моей деятельности преувеличенное значение. Я попал, без всякой вины своей, в атмосферу лжи, клеветы, слухов и сплетен. О, как блажен человек, не знающий всего этого и живущий тихо, никем не знаемый на своем деле!».

В самом деле, очень скоро в свете Победоносцева прозвали «нимфой Эгерией Аничкова дворца». Аничков дворец — резиденция наследника и его семьи, а нимфа Эгерия — персонаж из римской мифологии, полубогиня, дававшая мудрые советы второму римскому царю Нуме Помпилию. Параллельно с обучением великих князей Победоносцев занимал ряд государственных должностей: в 1865 г. он назначен членом консультации Министерства юстиции, в 1868 г. — сенатором; в 1872 г. — членом Государственного совета. С апреля 1880 г. исполнял должность обер-прокурора Святейшего Синода; а с 28 октября того же года — стал членом Комитета министров.

К.П. Победоносцев

Но вот наступил 1881 г. Тело Александра II, Царя-освободителя, лежит в Петропавловском соборе, а его второй сын и ученик Победоносцева взошел на трон. В первые же часы после покушения Константин Петрович отправляет Александру записку, в которой спешит направить его на нужный путь. Он пишет, что Александр оказался на троне не иначе, как по Божьей воле: «…думая об Вас в эти минуты, что кровав порог, через который Богу угодно провести Вас в новую судьбу Вашу, вся душа моя трепещет за Вас страхом неизвестного грядущего по Вас и по России, страхом великого несказанного бремени, которое на Вас положено. Любя Вас, как человека, хотелось бы, как человека, спасти Вас от тяготы в привольную жизнь; но нет на то силы человеческой, ибо так благоволил Бог. Его была святая воля, чтобы Вы для этой цели родились на свет и чтобы брат Ваш возлюбленный, отходя к Нему, указал Вам на земле свое место. Народ верит в эту волю Божию, — и по Его велению возносит надежду свою на Вас и на крепкую власть, Богом врученную Вам. Да благословит Вас Бог. Да ободрит Вас молитва народная, а вера народная да даст Вам силу и разум править крепкою рукою и твердой волей. Вам достается Россия смятенная, расшатанная, сбитая с толку, жаждущая, чтобы ее повели твердою рукою, чтобы правящая власть видела ясно и знала твердо, чего она хочет, и чего не хочет и не допустит никак. Все будут ждать в волнении, в чем Ваша воля обозначится. Многие захотят завладеть ею и направлять ее. Простите, что в эти скорбные часы прихожу к Вам со своим словом: ради Бога в эти первые дни царствования, которые будут иметь для Вас решительное значение, не упускайте ни одного случая заявлять свою личную решительную волю, прямо от Вас исходящую, чтобы все слышали и знали: “Я так хочу”, или “Я не хочу этого”». 29 апреля 1881 г. выходит правительственный манифест о незыблемости самодержавия, написанный Константином Петровичем Победоносцевым.

Но Победоносцев прекрасно понимал, что одними воззваниями к народу новый император не победит своих врагов. «Искоренением гнусной крамолы» должна заняться полиция, и она занялась им со всем рвением. Только с 1881 по 1888 гг. рассмотрено 1500 политических дел; всего подверглось наказанию 3046 человек, из них приговорено к смертной казни 20, на каторжные работы — 128, к ссылке в Сибирь — 681, к ссылке под надзор полиции в Европейскую часть России — 1500, другим, более мягким наказаниям подверглись 717 человек.

Сам же Константин Петрович решает обратить пристальное внимание на «доброе воспитание детей». Современники вспоминают, что Победоносцев любил встречаться с детьми, держался с ними просто и ласково и «радовался их радостью». Но будучи чиновником, он заботился о детях административными средствами — провел реформу церковно-приходского образования и начальных народных училищ, разумеется, под эгидой «утверждения в народе религиозных и нравственных понятий». Реформа Победоносцева полностью подчинила церковноприходскую школу церковным властям, выведя ее из-под юрисдикции Министерства народного просвещения. За период, когда Константин Петрович находился на посту обер-прокурора, число церковно-приходских школ увеличилось в 10 раз, а количество учащихся в них — в 20 раз, и к началу следующего века около 25 процентов крестьян были грамотны.

И все же главную задачу приходских школ Победоносцев видит в укреплении детей в христианской вере. «Только тот хороший учитель, кто имеет религиозное настроение, — пишет Константин Петрович, и добавляет: — Попытки утвердить школу, помимо религии, на нравственном учении всюду оказываются и всегда окажутся бесплодными». С религиозным воспитанием связана у Победоносцева мысль о «натуральной, земляной силе инерции», которая совершенно необходима человечеству, так как «без нее поступательное движение вперед становится невозможно». Поэтому Победоносцев настаивает на том, что при преподавании Закона Божьего акцент должен быть сделан не на нравственной, а на догматической стороне: изучение церковного обряда, молитвослова, присутствие на богослужениях, церковное чтением и пением.

Но практическая педагогическая деятельность самого Победоносцева ограничивалась лишь университетом и царской семьей. Он преподавал Николаю (будущий император Николай II) курс юридических наук. Но задушевной близости между учителем и учеником на этот раз не возникло. Не сблизило их и общее горе — смерть Александра III. Николай воспринимал эту смерть как страшную и неожиданную потерю и, кажется, не чувствовал себя готовым к свалившейся на него ответственности. По-видимому, он нашел утешение в мысли, что на то была Божья воля, а раз так, то он просто не может совершать ошибок, как миропомазанный самодержец, он получил власть из рук Бога, а значит, Бог счел его достойным и отныне будет его вразумлять.

Победоносцев же, в свою очередь, решил, что вразумлять юного наследника — это его долг. В такой ситуации конфликт был неизбежен, хотя, возможно, он и не «проговаривался» ни одним из его участников.

Александр III скончался 20 октября [1 ноября] 1894 г. в Ливадийском дворце в Крыму. В начале января 1895 г. Победоносцев представляет Николаю записку об основах внутренней политики, которая должна укрепить в молодом царе веру в то, что система управления, которой придерживался его отец, остается наилучшей, соответствует сокровенным чаяниям русского народа и не нуждается в усовершенствованиях. А в апреле следующего, 1895 г. Победоносцев произносит речь на собрании Императорского Российского исторического общества, посвященную памяти покойного императора. Для него эта речь была данью уважения старому другу и одновременно поучением его юному сыну. Необходимо было еще раз расставить все точки над I, зафиксировать то, каким курсом будет далее двигаться Россия, что должен делать новый император, чтобы быть достойным памяти отца. Снова упоминался «простой народ», «живые русские люди», им противопоставлялись «инородческий элемент», которому следовало «не уступать», и заблуждающиеся интеллектуалы, увлеченные «отвлеченными идеями». Об этом чтении сохранилась дневниковая запись А.А. Половцова[57] от 6 апреля 1895 г.: «Победоносцев прочитал речь, в которой при весьма изящной внешней литературной форме изложил те свои политические идеалы нетерпимости, односторонности, насилия, эгоизма и непонимания высших человеческих стремлений, хвастаясь тем, что он и его единомышленники успели наполнить ими голову покойного Государя. Очевидно, то было назидание юному монарху идти по тому же грустному пути».

Победоносцев начинает давать Николаю II советы по поводу назначения министров. «Больше всего он боялся, чтобы император Николай по молодости своей и неопытности не попал под дурное влияние», — пишет Сергей Юльевич Витте[58] и рассказывает, как Николай, обсуждая с ним назначения, говорил со смехом, что Константин Петрович отозвался о кандидатах так: «Плеве — подлец, а Сипягин — дурак». И тем не менее Вячеслав Константинович Плеве в 1894 г. назначен Государственным секретарем и Главноуправляющим кодификационной частью при Государственном совете. Дмитрий Сергеевич Сипягин 1 января 1894 г. стал товарищем министра внутренних дел, а еще через шесть лет — министром. Карьеры обоих успешно продолжались до самой их смерти: оба позже погибли от рук левых эсеров. Сипягин — в 1902 г., а Плеве, сменивший его на посту министра внутренних дел, спустя еще два года.

Затем встает вопрос о престолонаследии. У императора и императрицы одна за другой рождаются четыре дочери, а наследника все нет. Нужно решить, можно ли передать престол старшей дочери, Ольге. Победоносцев высказывается категорически против. На этот раз Николай с ним соглашается, и цесаревичем становится его младший брат Георгий. Однако вскоре рождается долгожданный сын, и, кажется, что этот вопрос решился сам собой. Правда, новый наследник болен гемофилией, но этот факт пока скрывают. Императорская чета связывает рождение мальчика с посещением мощей Серафима Саровского, и хочет официально провозгласить его святым.

Витте пишет: «Об этом эпизоде мне рассказывал К.П. Победоносцев так. Неожиданно он получил приглашение на завтрак к Их Величествам. Это было неожиданно потому, что К. П. в последнее время пользовался очень холодными отношениями Их Величеств, хотя он был один из преподавателей Государя и Его Августейшего батюшки. К. П. завтракал один с Их Величествами, и после завтрака Государь в присутствии Императрицы заявил, что он просил бы К. П. представить Ему ко дню празднования Серафима, что должно было последовать через несколько недель, указ о провозглашении Серафима Саровского святым. К. П. доложил, что святыми провозглашает Святейший Синод, и после ряда исследований, главным образом, основанных на изучении лица, который обратил на себя внимание святою жизнью и на основании мнений по сему предмету населения, основанных на преданиях. На это Императрица соизволила заметить, что “Государь все может”. Этот напев имел, и я случай слышать от Ее Величества по различным поводам. Государь соизволил принять в резон доводы К. П. и последний при таком положении вопроса покинул Петергоф и вернулся в Царское Село, но уже вечером того же дня получил от Государя любезную записку, в которой он соглашался с доводами К. П., что этого сразу сделать нельзя, но одновременно повелевал, чтобы к празднованию Серафима в будущем году Саровский старец был сделан святым. Так и было исполнено».

Победоносцев уже не молод. Поначалу казалось, что его уход будет подобен заходу солнца — он тихо «опустится за горизонт», оставив после себя постепенно меркнущий свет. Достойной конец пути для патриарха, но все получилось совсем не так.

В 1905 г. вся страна оказалась охвачена волнениями, которые позже назовут «первой русской революцией», или «революцией» 1905 г. Николай предлагает Витте пост премьер-министра. По инициативе Сергея Юльевича составлен Манифест 17 октября, даровавший основные гражданские свободы и вводивший институт народного представительства — Государственную думу. Победоносцев назначен главой комитета, которому поручено уточнить формулировки этого манифеста. Для Константина Петровича это стало крушением всего, во что он верил на протяжении всей своей жизни.

Витте пишет: «Вернувшись 17 октября к обеду домой, я на другой день должен был снова поехать в Петергоф, чтобы объясниться относительно министерства. Одобрение моей программы в форме резолюции “принять к руководству” и подписание манифеста 17 октября, который в высокоторжественной форме окончательно и бесповоротно вводит Россию на путь конституционный, т. е. в значительной степени ограничивающий власть Монарха и устанавливающий соотношение власти Монарха и выборных населения, отрезал мне возможность уклониться от поста председателя Совета министров, т. е. от того, чтобы взять на себя бразды правления в самый разгар революции.

Таким образом, я очутился во главе власти вопреки моему желанию после того, как в течение 3–4 лет сделали все, чтобы доказать полную невозможность Самодержавного правления без Самодержца, когда уронили престиж России во всем свете и разожгли внутри России все страсти недовольства, откуда бы оно ни шло и какими бы причинами оно ни объяснялось. Конечно, я очутился у власти потому, что все другие симпатичные Монаршему сердцу лица отпраздновали труса, уклонились от власти, боясь бомб и совершенно запутавшись в хаосе самых противоречивых мер и событий…

В Петергофе я успел объясниться только по следующим вопросам. Во-первых, было решено, что обер-прокурор Победоносцев оставаться на своем посту не может, так как он представляет определенное прошедшее, при котором участие его в моем министерстве отнимает у меня всякую надежду на водворение в России новых порядков, требуемых временем.

Я просил на пост обер-прокурора Святейшего синода назначить князя Алексея Дмитриевича Оболенского. С какою легкостью Государь расставался с людьми, и как Он мало имел в этом отношении сердца, между тысячами примеров может служить пример Победоносцева.

Его Величество сразу согласился, что Победоносцев остаться не может, и распорядился, чтобы он оставался в Государственном совете как рядовой член, и на назначение вместо него князя Оболенского. Затем мне пришлось ходатайствовать, чтобы за Победоносцевым осталось полное содержание и до его смерти, чтобы он оставался в доме обер-прокурора на прежнем основании, т. е. чтобы дом содержался на казенный счет. Я, кроме того, заезжал к министру двора обратить его внимание на то, чтобы со стариком поступили возможно деликатнее и чтобы Его Величество ему Сам сообщил о решении частно.

Если бы я об этом не позаботился, то Победоносцев просто на другой день прочел бы приказ о том, что он остается просто рядовым членом Государственного совета, и баста».

После отставки Победоносцев прожил еще почти два года и скончался 10 [23] марта 1907 г. На его похоронах члены императорской семьи не присутствовали.

Летом 1884 г. 19-летняя гессенская принцесса Елизавета, или, как звали ее дома, Элла, прибыла в украшенном цветами поезде в столицу Российской империи, чтобы выйти замуж за великого князя Сергея Александровича — младшего сына императора Александра II и брата правящего императора Александра III. Вместе с прекрасной невестой приезжает и ее младшая сестра — принцесса Алиса.

Свадебные торжества решено провести в Царском Селе. 8 июня 1884 г. 16-летний Николай записывает в дневнике, который приучен вести с детства: «Встретили красавицу невесту дяди Сережи, ее сестру и брата. Все семейство обедало в половине восьмого. Я сидел рядом с маленькой двенадцатилетней Аликс, и она мне страшно понравилась».

А позже: «Мы играли и бегали в саду. Мы с Аликс дарили друг другу цветы». И наконец: «Мы с Аликс написали свои имена на оконном стекле Итальянского дома (мы любим друг друга)».

Зимой 1891/92 г. Николай записывает в дневнике: «Вечером у Мамб… рассуждали о жизни теперешней молодежи из общества. Этот разговор затронул самую живую струну моей души, затронул ту мечту, ту надежду, которыми я живу изо дня в день. Уже полтора года прошло с тех пор, как я говорил об этом с Папа́ в Петергофе, а с тех пор ничего не изменилось ни в дурном, ни в хорошем смысле! Моя мечта — когда-нибудь жениться на Аликс Г. Я давно ее люблю, но еще глубже и сильнее с 1889 г., когда она зимой провела 6 недель в Петербурге. Я долго противился моему чувству, стараясь обмануть себя невозможностью осуществления моей заветной мечты!.. Единственное препятствие или пропасть между ею и мною это вопрос религии!.. Я почти убежден, что наши чувства взаимны!»

В ноябре 1893 г. все, казалось было, решено, и не самым благоприятным для Николая образом. 18 ноября он пишет в дневнике: «Утром вскрыл пакет, лежавший со вчерашней ночи на столе, и из письма Аликс из Дармштадта узнал, что между нами все кончено, — перемена религии для нее невозможна, и перед этим неумолимым препятствием рушится вся моя надежда, лучшие мечты и самые заветные желания на будущее. Еще недавно оно казалось мне светлым и заманчивым и даже вскоре достижимым, а теперь оно представляется безразличным!!! Ужасно трудно казаться спокойным и веселым, когда таким образом сразу разрешен вопрос относительно всей будущей жизни!»

На самом деле причины отказа проще и одновременно сложнее, чем вопрос религии. Этого брака не хотела королева Виктория, считавшая Россию «коррумпированной страной, где никому нельзя доверять». «Нельзя допускать, чтобы ваша младшая сестра вышла замуж за сына императора — это неудачный выбор, который не приведет к счастью, — писала она старшей сестре Алисы, названной в честь бабушки Викторией. — Состояние государства Российского настолько ужасно, настолько отвратительно, что в любой момент может произойти нечто непоправимое». Александр и Мария Федоровна тоже не в восторге от перспективы породниться с Викторией. Великая княжна Ольга Александровна вспоминает: «Папа́ просто терпеть ее не мог. Он назвал королеву Викторию избалованной, сентиментальной, эгоистичной старухой». На стороне влюбленных была только Элла.

Весной 1894 г. Николай едет в качестве представителя российской императорской фамилии на очередную «королевскую» свадьбу в Германию. На этот раз наследник Гессенского престола Эрнст женится на Виктории Мелите — своей кузине и внучке Александра II. Николая же ждет новая встреча с Алисой: «5 апреля. Кобург. Боже, что сегодня за день! После кофе около 10 час. пришли к тете Элле в комнаты Ерни (брат Алисы герцог Эрнст-Людвиг Гессенский. — Е. П.) и Аликс. Она замечательно похорошела, но выглядела чрезвычайно грустно. Нас оставили вдвоем, и тогда начался между нами тот разговор, которого я давно сильно желал и вместе с тем очень боялся. Говорили до 12 час., но безуспешно. Она все противится перемене религии. Она, бедная, много плакала… Я душой устал сегодня».

В то же время Алиса признается королеве Виктории, что боится перемен, которые неминуемо последуют за женитьбой брата: «Жизнь действительно будет для меня совсем другой, я буду чувствовать себя лишней». И любимая сестра Элла перешла в православие и счастлива. Для великой княгини это не обязательно, но Елизавета сама захотела сменить веру. К уговорам Эллы присоединилась и дочь Александра II, великая княгиня Мария Александровна. Алиса знала, что может передать своим детям болезнь, от которой погиб ее брат, но она, по ее собственным словам, «запретила себе об этом думать». Она начинает брать уроки русского языка и ведет беседы с епископом-лютеранином о различиях протестантизма и православия, этот поступок в ее характере и она пишет о себе: «Конечно, иногда я весела, иногда бываю, пожалуй, приятной, однако, скорее всего, я — вдумчивый, серьезный человек, который внимательно всматривается вглубь любого источника — неважно, прозрачны или темны его воды».

И когда из России приходит известие о том, что император Александр тяжело болен и хочет скорее обвенчать своего сына, Алиса больше не колеблется — она спешно отправляется в Россию.

После крушения царского поезда в Борках, в 1888 г., при Дворе стали замечать, что здоровье императора ухудшается. Цвет лица его стал землистым, пропал аппетит. Александра отправили на лечение в Крым, в Ливадию. Императрица и наследник были с ним.

Три года назад именно здесь, в Ливадийском дворце, император и императрица праздновали 25-летний юбилей совместной жизни. В Ливадию тогда приехали представители многих королевских семей из Дании, Англии, других стран Европы. Со всех сторон шли поздравительные письма и телеграммы.

Теперь же у собравшихся во дворце нет надежды на то, что Александр поправится. Николай пишет в своем дневнике 4 октября: «Невеселый день! Дорогой Папа́ почувствовал себя настолько слабым, что сам захотел лечь в постель. Это случилось после грустного томительного завтрака! Погода стояла как нарочно чудная — совершенно летняя. Уехал, скрепя сердце, верхом по дороге к Учансу и затем через Аутку и Ялту домой. Папа́ поспал часок и благодаря этому выглядел бодрее! Обедали без него — он был в постели! Второй день, что не имею писем от моей Аликс!»

Через три дня Александру становится лучше. Николай пишет: «Сегодня было как будто маленькое улучшение: хотя Папа́ спал мало, но у него аппетит, в особенности к вечеру увеличился и самочувствие поправилось! Телеграммы продолжали сыпаться. Читал бумаги, привезенные фельдъегерем, кот. Папа́ передал мне. Погода стояла хорошая. После завтрака пошли осматривать комнаты, очищенные дамами в свитском доме для Аликс, Эллы и пр. Жду ее приезда с страшным нетерпением! Получил два милых письма. Завтра она должна встретиться с Эллой в Александрове! В первый раз в России после того, что она стала моей невестой! Обедали в 8 ч., все мы чувствовали себя бодрее, т. к. Папа́ хорошо кушал и был веселее!»

И вот долгожданная принцесса приехала.

«Проснулся с чудным жарким днем! — пишет Николай. — Дядя Владимир и т. Михень прибыли рано утром на “Саратове” из Одессы. В 9 ¹/₂ отправился с д. Сергеем в Алушту, куда приехали в час дня. Десять минут спустя из Симферополя подъехала моя ненаглядная Аликс с Эллой.

Сели завтракать в доме отставного генерала Голубова. После завтрака сел с Аликс в коляску и вдвоем поехали в Ливадию. Боже мой! Какая радость встретиться с ней на родине и иметь близко от себя — половина забот и скорби как будто спала с плеч. На каждой станции татары встречали с хлебом-солью; на границе Массандры ждали: Лазарев, Олив и Вяземский. Вся коляска была запружена цветами и виноградом. Мною овладело страшное волнение, когда мы вошли к дорогим Родителям. Папа́ был слабее сегодня и приезд Аликс, кроме свидания с о. Иоанном, утомили его! У дворца стояли стрелки Его Вел. в почетном карауле. Вошли в церковь, где был отслужен краткий благодарственный молебен. Сидел с моей Аликс до обеда. Вечер провели как всегда. Отвел ее до ее комнат!»

Еще несколько записей о состоянии здоровья Александра, которому делается то лучше, то хуже, и о прогулках по окрестностям с «милой Аликс». А потом наступает неизбежное.

«Боже мой, Боже мой, что за день! Господь отозвал к себе нашего обожаемого, дорогого, горячо любимого Папа́. Голова кругом идет, верить не хочется — кажется до того неправдоподобным ужасная действительность. Все утро мы провели наверху около него! Дыхание его было затруднено, требовалось все время давать ему вдыхать кислород. Около половины 3 он причастился св. Тайн; вскоре начались легкие судороги… и конец быстро настал! О. Иоанн больше часу стоял у его изголовья и держал за голову. Эта была смерть святого! Господи, помоги нам в эти тяжелые дни! Бедная дорогая Мамб!.. Вечером в 9 ¹/₂ была панихида — в той же спальне! Чувствовал себя как убитый. У дорогой Аликс опять заболели ноги! Вечером исповедался».

И уже на следующий день он пишет: «И в глубокой печали Господь дает нам тихую и светлую радость: в 10 час. в присутствии только семейства моя милая дорогая Аликс была миропомазана и после обедни мы причастились вместе с нею, дорогой Мамб и Эллой. Аликс поразительно хорошо и внятно прочла свои ответы и молитвы! После завтрака была отслужена панихида, в 9 ч. вечера — другая. Выражение лица у дорогого Папа́ чудное, улыбающееся, точно хочет засмеяться! Целый день отвечал на телеграммы с Аликс, а также занимался делами с последним фельдъегерем. Даже погода и та изменилась: было холодно и ревело в море!»

На следующий день после смерти императора принцесса приняла православие и получила имя Александра Федоровна. 23 октября Николай пишет в дневнике: «Были у заупокойной обедни. Какое громадное утешение стоять в церкви рядом с дорогой Аликс и молиться с ней вместе».

Траурный поезд с гробом Александра и царская семья отправились в Москву, где их встречали великий князь Сергей Александрович и Елизавета Федоровна. После панихиды в Архангельском соборе Кремля поезд с телом Александра отправился в Петербург. 2 ноября Николай пишет в дневнике: «В 12 часов принял Государственный совет в полном составе, пришлось опять говорить! К завтраку приехала милая Аликс; грустно видеться с ней только урывками! В 2 часа ездил на панихиду. Шел дождь, темнота была адская, дул свежий ветер. Вода в Неве пошла на прибыль».

14 ноября Николай и Александра обвенчались в церкви Зимнего дворца. Для этого на один день был снят траур. Александра облачилась в платье из серебряной парчи, на плечи ей накинули императорскую мантию с длинным шлейфом, отороченную горностаем. Над головой ее держали свадебный венец, усыпанный бриллиантами. Английский посол, бывший на церемонии в числе сотен гостей, написал королеве Виктории, что ее внучка «выглядела именно так, как должна, по общему мнению, выглядеть русская императрица, идущая к алтарю».

На следующее утро Александра делает запись в дневнике своего мужа: «Наконец-то мы соединены, связаны узами на всю жизнь, и когда эта жизнь кончится, мы встретимся в ином мире и навеки останемся вместе. Твоя, твоя». И на следующее утро: «Я никогда не думала прежде, что на свете может быть такое счастье, такое чувство соединения между двумя земными существами. Я тебя люблю — в этих трех словах вся моя жизнь». «Я невообразимо счастлив с Аликс», — вторит ей Николай. Своему брату Эрнсту Александра пишет: «Я так счастлива и никогда не смогу возблагодарить господа в полной мере за то, что он даровал мне такое сокровище, как мой Ники».

Возможно, только одно омрачало счастье молодой жены. Она с трудом перенесла церемонию в церкви Зимнего дворца, а теперь ей предстоит новое испытание: коронация.

В мае 1896 г. Николай и Александра отправляются в Москву для торжественной коронации в Успенском соборе Московского кремля. Разумеется, на церемонии присутствуют все члены царской семьи, в том числе и младшая сестра Николая великая княжна Ольга Александровна, в ту пору — девочка-подросток. Много лет спустя она будет рассказывать корреспонденту Йену Ворресу об этом дне. А он попытается представить себе, как все это происходило. «Очутившись внутри Успенского собора, девочка почувствовала себя “совершенно растерянной и всеми забытой”, — напишет Йен в книге “Последняя великая княгиня”. — Собор был невелик, и вся его середина была занята огромным помостом, в глубине которого стояли три трона: средний для Царя, левый для молодой Императрицы, правый — для Вдовствующей. Но для юной Великой княжны, по-видимому, места на помосте не нашлось. Она полагала, что ей еще повезло: она оказалась между помостом и одной из колонн, что помогло ей выстоять церемонию коронования, продолжавшуюся пять часов. Самым важным моментом для Ольги был тот, когда Государь, произнеся клятву править Россией как самодержец, принял корону из рук митрополита Московского и возложил ее на себя.

— Этот, казалось бы, простой жест, — торжественно проговорила Великая княгиня, — означал, однако, что отныне Ники несет ответ только перед Богом. Признаю, теперь, когда абсолютная власть монархов так дискредитирована в глазах людей, слова эти могут показаться нереальными. Но самодержавная власть навсегда сохранит свое место в истории. Коронация Императора на царство представляла собой таинство священного миропомазания, смысл которого заключался в том, что Бог вручал верховную власть над народом монарху, Своему слуге. Вот почему, хотя с тех пор прошло шестьдесят четыре года, я с трепетом вспоминаю это событие… Церемония завершилась на очень теплой и человечной ноте, — продолжала Великая княгиня. — Алики опустилась на колени перед Ники. Никогда не забуду, как бережно он надел корону на ее голову, как нежно поцеловал свою юную Царицу и помог ей подняться. Затем все мы стали подходить к ним, и мне пришлось покинуть свой укромный уголок. Я встала сразу за герцогом и герцогиней Коннаутскими, которые представляли королеву Викторию. Я сделала реверанс, подняла голову и увидела голубые глаза Ники, которые с такой любовью смотрели на меня, что у меня от радости зашлось сердце. До сих пор помню, с каким пылом я клялась быть верной своей Родине и Государю».

Но этот торжественный момент был омрачен массовой гибелью людей во время гуляний на Ходынке. В ожидании бесплатных угощений там собралась толпа народа и возникла давка, в которой погибли несколько тысяч человек.

Эту трагедию мгновенно объявили дурным предзнаменованием для царствования нового императора. Радикальная пресса возмущенно писала о том, что вечером того же дня Николай и Александра веселились на балу, который давал французский посол маркиз де Монтебелло.

Николай II и Александра Федоровна

Великая княжна Ольга Александровна в своем интервью с Йеном Ворресом заметила по этому поводу: «Я знаю наверняка, что ни один из них не хотел идти к маркизу. Сделано это было лишь под мощным нажимом со стороны его советников. Дело в том, что французское правительство истратило огромные средства на прием и приложило много трудов. Из Версаля и Фонтенбло привезли для украшения бала бесценные гобелены и серебряную посуду. С юга Франции доставили сто тысяч роз. Министры Ники настаивали на том, чтобы Императорская чета отправилась на прием, чтобы выразить свои дружественные чувства по отношению к Франции. Я знаю, что Ники и Алики весь день посещали раненых в больницах. Так же поступили Мамб, тетя Элла, жена дяди Сержа, а также несколько других дам. Много ли людей знает или желает знать, что Ники потратил многие тысячи рублей в качестве пособий семьям убитых и пострадавших в Ходынской катастрофе? Позднее я узнала от него, что сделать это было в то время нелегко: он не желал обременять Государственное казначейство, и оплатил все расходы по проведению коронационных торжеств из собственных средств. Сделал он это так ненавязчиво, незаметно, что никто из нас — за исключением, разумеется, Алики — не знал об этом». Но с легкой руки журналистов новый император получил прозвище Николай Кровавый. Когда Николай вступил на престол, презирать самодержавие в кругах интеллигенции становится хорошим тоном. Мягкому и весьма либеральному царю пришлось вести настоящую войну с наиболее образованными и прогрессивными представителями своего государства. Презрение к нему только усиливало то, что поначалу он старался держаться «в русле» политики своего отца. А когда начал свои реформы, их восприняли с недоверием. Ему пришлось воевать с земским самоуправлением, со студенчеством, что не могло не укрепить его репутацию «Кровавого царя». Тем не менее не стоит забывать, что именно Николай (правда, не совсем по доброй воле) создал первый русский парламент — Государственную думу, ту самую, которая позже отстранит его от власти, но такое развитие событий неизбежно. Экономический подъем, начавшийся при Александре III, требовал новых форм управления и слома старой системы, неизбежен и не зависит от того, насколько мудрые и нравственные или, напротив, глупые и безнравственные люди находились на той и на другой стороне.

Что же касается императрицы, то она предоставила «общественную жизнь», а вся Россия ждала от нее рождения наследника. Отец и дед Николая к моменту вступления на престол уже имели сыновей, и теперь все надеялись, что новый цесаревич не заставит себя ждать. И, действительно, вскоре императрица написала в Германию своему брату: «Думаю, что теперь я могу надеяться — больше нет некоторых обычных явлений, и мне так кажется… О, просто не могу в это поверить, это было бы слишком хорошо и слишком большое счастье».

Беременность протекала тяжело. Александру давно мучили приступы ишиаса, настолько сильные, что в Дармштадте и Англии ей приходилось садиться в инвалидное кресло. Теперь же она снова вынуждена воспользоваться креслом. Она постоянно чувствует слабость, подолгу остается в постели, ее мучит сильная тошнота. Газеты ничего не сообщают о беременности императрицы, из боязни, что исход ее может быть печальным.

Александра и Николай много времени проводят вместе: пока он читает донесения, она просматривает прошения и вырезает марки. Александра старается быть в курсе всех дел мужа и окружающим кажется, что она «держит его на коротком поводке».

Юная Анна Танеева пока только слышит рассказы о ней от своего отца — главноуправляющего Собственной Его Императорского Величества канцелярии Александра Сергеевича Танеева. Позже, став Анной Вырубовой, фрейлиной и лучшей подругой императрицы, она напишет в воспоминаниях: «Первое мое впечатление об Императрице Александре Феодоровне относится к началу царствования, когда она была в расцвете молодости и красоты: высокая, стройная, с царственной осанкой, золотистыми волосами и огромными, грустными глазами — она выглядела настоящей царицей. К моему отцу Государыня с первого же времени проявила доверие, назначив его вице-председателем Трудовой Помощи, основанной ею в России. В это время зимой мы жили в Петербурге, в Михайловском дворце, летом же на даче в Петергофе.

Возвращаясь с докладов от юной Государыни, мой отец делился с нами своими впечатлениями. Так, он рассказывал, что на первом докладе он уронил бумаги со стола и что Государыня, быстро нагнувшись, подала их сильно смутившемуся отцу. Необычайная застенчивость Императрицы его поражала. “Но, — говорил он, — ум у нее мужской — une tete d’homme”. Прежде же всего она была матерью: держа на руках шестимесячную Великую Княжну Ольгу Николаевну, Государыня обсуждала с моим отцом серьезные вопросы своего нового учреждения; одной рукой качая колыбель с новорожденной Великой Княжной Татьяной Николаевной, она другой рукой подписывала деловые бумаги. Однажды, во время одного из докладов, в соседней комнате раздался необыкновенный свист.

— Какая это птица? — спрашивает отец.

— Это Государь зовет меня, — ответила, сильно покраснев Государыня, и убежала, быстро простившись с отцом.

Впоследствии как часто я слыхала этот свист, когда Государь звал Императрицу, детей или меня; сколько было в нем обаяния, как и во всем существе Государя».

И еще: «Высокая, с золотистыми густыми волосами, доходившими до колен, она, как девочка, постоянно краснела от застенчивости; глаза ее, огромные и глубокие, оживлялись при разговоре и смеялись. Дома ей дали прозвище “Солнышко” — Sunny, — имя, которым всегда называл ее Государь. С первых же дней нашего знакомства я всей душой привязалась к Государыне: любовь и привязанность к ней остались на всю мою жизнь».

Последние недели беременности были особенно мучительными. Роды длились двенадцать часов. Николай и Мария Федоровна все время находились с роженицей. В конце знаменитому акушеру Отту пришлось применять наложение щипцов под хлороформовым наркозом. И не мудрено: ребенок весил 4,5 килограмма. Наконец, как пишет Николай: «…мы услышали вскрик и все с облегчением выдохнули», но родилась девочка, ей дали имя Ольга. Родители были счастливы. Николай говорил окружающим: «Я рад, что у нас родилась девочка. Если бы это был мальчик, он бы принадлежал народу, а девочка принадлежит только нам». Александра утверждает: «Для нас вопрос о поле нашего ребенка не стоит. Наш ребенок — это просто дар Божий». Кажется, оба понимают, что при Дворе, да и в стране, многие будут разочарованы, хотя, пока никто не высказывает упрека в лицо, а вот его сестра великая княжна Ксения пишет, что рождение Ольги — «большая радость, хотя жаль, что это не сын». В то же время британская газета «Дейли хроникл» тут же начинает строить матримониальные планы. Ее корреспондент пишет, что маленькая принцесса «возможно, когда-то в будущем станет той зацепкой, которая положит начало англо-русскому взаимодействию».

Александра хотела сама кормить ребенка грудью, что вызвало толки в светских кругах. Но дело с кормлением не заладилось, и Николай пишет: «Аликс очень удачно стала кормить сына кормилицы, а последняя давала молоко Ольге! Пресмешно!»

Императорская чета съездила в Британию, чтобы познакомить бабушку Викторию с внучкой, затем побывала с официальным визитом во Франции, где многие новорожденные девочки получили, в честь этого визита, имя Ольга. Когда они вернулись в Россию, то оказалось, что Александра снова беременна. Вторая беременность протекала так же тяжело, все боялись выкидыша. Семь недель императрица провела в постели, позже ей разрешили выезжать на улицу в инвалидном кресле. В Петербурге ходили слухи, что в Царское Село приглашены «четыре слепых монаха их Киева» и некий полуслепой калека Митя Коляба, которые своими молитвами должны были обеспечить рождение мальчика, и в этот раз родилась девочка — Татьяна.

И снова весь мир принялся судить и рядить, когда же появится долгожданный наследник. «Радость царя возросла, но удовлетворение — едва ли, — писала одна из британских газет. Царица вчера подарила Его Императорскому Величеству вторую дочь — неутешительная новость, учитывая то, что государь молился о ниспослании ему сына и наследника. Неудивительно то, что в придворных кругах неодобрительно покачивают головой, а надежды великих князей на трон растут».

В 1899 г. родилась третья дочь — Мария. Снова императрица во время беременности плохо себя чувствовала и большей частью сидела на балконе — на этот раз Ливадийского дворца в Крыму. Великая княгиня Ксения Александровна, сестра Николая, писала: «Какое счастье, что все кончилось благополучно, все волнения и ожидания наконец позади, притом жаль, что родился не сын. Бедная Аликс! Но мы рады все равно — какая к тому важность — мальчик или девочка».

Николай записывает в дневнике: «Счастливый день: Господь даровал нам третью дочь — Марию, которая родилась в 12.10 благополучно! Ночью Аликс почти не спала, к утру боли стали сильнее. Слава Богу, что все окончилось довольно скоро! Весь день моя душка чувствовала себя хорошо и сама кормила детку». Вероятно, понимая, какие чувства испытывает Александра Федоровна, он послал ей записку: «Я не имею ни малейшего основания жаловаться, мне послано такое счастье на земле, у меня есть такое сокровище, как ты, моя возлюбленная Аликс, и уже три маленьких ангелочка. От всего сердца я благодарю Бога за то, что он благословил меня, послав мне тебя. Он подарил мне рай и сделал мою жизнь легкой и счастливой».

Через два года — новая беременность. И новая запись в дневнике великого князя Константина Константиновича: «Она очень похорошела… все поэтому трепетно надеются, что на этот раз будет сын».

В то время, когда императрица беременна, император в Крыму заболевает брюшным тифом. Вся Россия замирает: кому достанется престол после его смерти? Но Николай поправился. Во многом, как считал он сам, благодаря усилиям его жены. «Моя дорогая Аликс, — пишет он, — ухаживала и присматривала за мной, как лучшая сестра милосердия. Я не могу описать, что она была для меня во время моей болезни. Да благословит ее Бог».

И снова родилась девочка — Анастасия. Запись Николая в дневнике лаконична: «Около 3 часов у Аликс начались сильные боли. В 4 часа я встал и пошел к себе и оделся. Ровно в 6 утра родилась дочка Анастасия. Все свершилось при отличных условиях скоро и, слава Богу, без осложнений. Благодаря тому, что все началось и кончилось, пока все еще спали, у нас обоих было чувство спокойствия и уединения! После этого засел за писание телеграмм и оповещение родственников во все концы света. К счастью, Аликс чувствует себя хорошо. Малышка весит 11 ¹/₂ фунта и рост имеет в 55 см».

А вот Ксения не скрывает досады. Она пишет: «Какое разочарование! 4-я девочка! Ее назвали Анастасия. Мамб мне телеграфировала о том же и пишет: “Аликс опять родила дочь!”».

Дядя императора, великий князь Константин Константинович, записал тогда же в дневнике: «Прости, Господи! Все вместо радости почувствовали разочарование, так ждали наследника и вот — четвертая дочь».

А королева Виктория, внимательно следившая за событиями в семье своей внучки, не скрывает разочарования: «Я сожалею, третья девочка — это не то, чего ожидает страна, — пишет она, получив телеграмму о рождении Марии. — Я знаю, что наследника приняли бы с большей радостью, чем дочь».

Посторонние же люди, совсем не сдерживали злорадства. Некий кадет Обнинский писал: «Свет встречал бедных малюток хохотом… Оба родителя становились, суеверны… и когда умер чахоточный Георгий, у нового наследника, был отнят традиционный титул «цесаревича» из суеверной боязни, как говорили, что титул этот мешает появлению на свет мальчика».

Юристы изучают возможности передачи власти в обход существующих законов старшей дочери царя — Ольге Николаевне. Александра Викторовна Богданович, жена генерала от инфантерии писателя Евгения Васильевича Богдановича, записала в дневнике 9 июля 1901 г.: «Мясоедов-Иванов говорил, что Витте с Сольским проводят мысль об изменении престолонаследия, чтобы сделать наследницей дочь царя Ольгу».

На имя императора в Министерство Императорского двора начинают приходить письма, авторы которых обещают открыть секрет гарантированного рождения мальчика. Письма поступают не только из России, но буквально со всего света: из Англии, Франции, Бельгии, США, Латинской Америки и Японии. Некоторые авторы просят за секрет несколько десятков тысяч долларов. Большинство корреспондентов советует императрице сесть на особую диету, а некий фельдшер Н. Любский пишет: «Можно предсказать, какого пола отделяется яйцо у женщины в данную менструацию и, следовательно, можно иметь ребенка желаемого пола. Такую строгую последовательность в выделении яичек у женщин я осмеливаюсь назвать законом природы». Способ хоть и звучащий наукообразно, но абсолютно не имеющий никакого отношения к реальности, так как пол будущего ребенка определяет не яйцеклетка, а сперматозоид, участвующий в оплодотворении. А вот еще совет, столь же «научный» и «действенный»: «Попросите Государя, Вашего Супруга, ложиться с левой стороны или, иначе сказать, к левому боку Вашего Величества, и надеюсь, что не пройдет и года, как вся Россия возликует появлением желанного наследника».

Заведующий Канцелярией Министерства Императорского двора полковник А.А. Мосолов писал: «…по установленному в Министерстве Императорского двора порядку письма и ходатайства, заключающие в себе подобного рода советы, оставляются без ответа и без дальнейшего движения».

Но императрица постоянно чувствовала, что не оправдывает ожидания подданных. Нервы ее так расстроены, что у нее развилась ложная беременность. Она располнела, ощущала все признаки беременности, но по вполне понятным причинам не торопилась сообщать о ней. Наконец скрывать изменения уже нельзя и о беременности объявили официально. Сергей Юльевич Витте писал: «Императрица перестала ходить, все время лежала. Лейб-акушер Отт со своими ассистентами переселился в Петергоф, ожидая с часу на час это событие. Между тем роды не наступали. Тогда профессор Отт начал уговаривать Императрицу и Государя, чтобы ему позволили исследовать Императрицу. Императрица по понятным причинам вообще не давала себя исследовать до родов. Наконец она согласилась. Отт исследовал и объявил, что Императрица не беременна и не была беременна, что затем в соответствующей форме было объявлено России».

А вот отрывок из письма великой княжны Ксении Александровны княгине А.А. Оболенской, ближайшей фрейлине и подруге императрицы-матери Марии Федоровны: «Мы все ходим как в воду опущенные со вчерашнего дня… бедная А.Ф. оказалась вовсе не беременна — 9 месяцев у нее ничего не было и вдруг пришло, но совершенно нормально, без болей. Третьего дня Отт ее видел в первый раз и констатировал, что беременности никакой нет, но, к счастью, внутри все хорошо. Он говорит, что такие случаи бывают и что это происходит вследствие малокровия».

Великий князь Константин Константинович записал в дневнике 20 августа 1902 года: «С 8 августа ежедневно ждали разрешения от бремени Императрицы… Алике очень плакала. Когда наконец допущенные к ней доктор Отт и Гюнст определили, что беременности нет, но и не существовало».

Факт ложной беременности решили скрыть. 21 августа 1902 г. опубликовано сообщение: «Несколько месяцев назад в состоянии здоровья Ея Величества Государыни Императрицы Александры Федоровны произошли перемены, указывающие на беременность. В настоящее время, благодаря отклонению от нормального течения, прекратившаяся беременность окончилась выкидышем, совершившемся без всяких осложнений при нормальной температуре и пульсе. Лейб-акушер Д.О. Отт. Лейб-хирург Гирш. Петергоф, 20 августа 1902 года».

Разумеется, этому сообщению не верили. Государственный секретарь А.А. Половцов в августе 1902 г. писал: «Во всех классах населения распространились самые нелепые слухи, как например, что императрица родила урода с рогами». Другие обвиняли императрицу в неадекватном поведении. Тот же Витте называет ее «ненормальной истеричной особой».

А великая княгиня Мария Александровна после своего посещения России пишет: «Такое впечатление, что Ники и Аликс скрываются от всех больше, чем когда-либо, и не встречаются ни с кем». И добавляет: «Аликс совсем не пользуется популярностью». Но Николай все же сделал последнюю попытку.

В 1903 г., когда Дом Романовых праздновал свое 290-летие, в Зимнем дворце состоялся так называемый «Исторический бал» — маскарад, на котором император и императрица, многочисленные родственники и приближенные императора появились в костюмах XVI в. — в роскошных одеждах московских царей и цариц, бояр и боярышень, стрельцов и сокольничих.

Николай был в костюме Алексей Михайловича, своего любимого русского царя, Александра Федоровна — в платье царицы Марии Милославский. Бал начали русской пляской и хороводом, который вели великая княгиня Елизавета Федоровна и княгиня Зинаида Юсупова. Потом шли вальсы, кадрили, мазурки, позже ужин под пение Архангельского хора.

Великий князь Александр Михайлович писал: «22 января 1903 года весь Петербург танцевал в Зимнем дворце. Я точно помню эту дату, так как это был последний большой придворный бал в истории Империи.

Почти четверть столетия прошло с той достопамятной ночи, когда я и Никки смотрели на появление Царя Освободителя под руку с княгиней под оводами этих зал, отражавших в своих зеркалах семь поколений Романовых. Внешность кавалергардов оставалась все та же, но лицо Империи резко изменилось. Новая, враждебная Россия смотрела чрез громадные окна дворца. Я грустно улыбнулся, когда прочел приписку в тексте приглашения, согласно которому все гости должны были быть в русских костюмах XVII века. Хоть на одну ночь Никки хотел вернуться к славному прошлому своего рода».

После бала всех участников праздника запечатлели петербургские фотографы, а позже выпустили альбом, экземпляры которого распространялись за определенную плату с благотворительной целью.

Мы не знаем, о чем думал Николай, глядя на кружащиеся пары. Возможно, он надеялся, что ему удастся прийти к такому же согласию со своим народом. Но, скорее всего, он не сомневался, что это согласие непоколебимо. Что в его праве на самодержавную власть не сомневается никто, кроме нескольких смутьянов. Во всяком случае, что касается Александры Федоровны, то, судя по отзывам современников, она верила, что народ по-прежнему любит царя, а мешают всему дурные министры. И она всеми силами пыталась оградить Николая от их влияния.

Анна Александровна Вырубова писала о себе: «Отец мой, Александр Сергеевич Танеев, занимал видный пост статс-секретаря и главноуправляющего Его Императорского Величества Канцелярией в продолжение 20 лет. По странному стечению обстоятельств тот самый пост занимали его дед и отец при Александре I, Николае I, Александре II и Александре III.

Дед мой, генерал Толстой, был флигель-адъютантом Императора Александра II, а его прадед был знаменитый фельдмаршал Кутузов. Прадедом матери был граф Кутайсов, друг Императора Павла I». Таким образом, члены ее семьи уже больше века не только верно служили семье Романовых, но и были среди тех, кто называл себя друзьями императора.

* * *

Анна Александровна Вырубова родилась 16 июля 1884 г. в Санкт-Петербурге, детство прошло в подмосковном имении Рождествено по соседству с имением великого князя Сергея Александровича и великой княгини Елизаветы Федоровны. Анна получила домашнее образование, ее отец был музыкантом-любителем и довольно известным композитором, поэтому в семье особое внимание уделяли музыке. В 17 лет ее представили императрице Марии Федоровне. В январе 1904 г. она получила шифр фрейлины, а через три года обвенчалась с морским офицером Александром Вырубовым в Царском Селе, но уже на следующий год супруги расстались, так как муж участвовал в Цусимском сражении и после страдал нервной болезнью и депрессией, что очень пугало Анну Александровну.

Анна и ее сестра были гостьями на «историческом» балу. Она пишет: «Зима 1903 года была очень веселая. Особенно памятны мне в этом году знаменитые балы при Дворе в костюмах времен Алексея Михайловича; первый бал был в Эрмитаже, второй в Концертном зале Зимнего дворца, третий у графа Шереметева. Сестра и я были в числе 20 пар, которые танцевали русскую. Мы несколько раз репетировали танец в зале Эрмитажа, и Императрица приходила на эти репетиции. В день бала она была поразительно хороша в золотом парчовом костюме, и на этот раз, как она мне рассказывала, она забыла свою застенчивость».

А.А. Вырубова

Но уже очень скоро Императорской семье стало не до веселья. Началась «маленькая победоносная война» — так окрестил министр внутренних дел Вячеслав Константинович Плеве Русско-Японскую войну. Но на поверку война оказалась совсем не победоносной.

Вспоминает великая княжна Мария Павловна, бывшая в то время маленькой девочкой: «Сначала война шла успешно. Каждый день толпа москвичей устраивала в сквере напротив нашего дома патриотические манифестации. Люди в передних рядах держали флаги и портреты императора и императрицы. С непокрытыми головами они пели национальный гимн, выкрикивали слова одобрения и приветствия и спокойно расходились. Народ воспринимал это как развлечение. Энтузиазм приобретал все более буйные формы, но власти не желали препятствовать этому выражению верноподданнических чувств, люди отказывались покидать сквер и расходиться. Последнее сборище превратилось в безудержное пьянство и закончилось швырянием бутылок и камней в наши окна. Вызвали полицию, которая выстроилась вдоль тротуара, чтобы преградить доступ в наш дом. Возбужденные выкрики и глухой ропот толпы доносились с улицы всю ночь.

С самого начала нечто подсказывало мне, что эти манифестации добром не кончатся, и хотя мне было только тринадцать лет, я высказала свои соображения на этот счет одному из дядиных друзей. Я считала, что толпа использует патриотические чувства лишь как предлог для беспорядков, и власти неправильно делают, что не вмешиваются. Даже тогда я понимала, что толпой управляет смутный инстинкт, ее поведение непредсказуемо и всегда опасно. Но мой слушатель не оценил высказанных суждений, он был шокирован услышанным и тут же сообщил все дяде, который строго отчитал меня.

Он на полном серьезе увещевал меня, что глас народа — глас Божий. Толпа, по его убеждению, демонстрировала монархические чувства в своего рода религиозной процессии. А мое недоверие к настроению толпы, сказал он, проистекает из-за отсутствия уважения к традициям.

Этот инцидент заставил меня о многом задуматься. В моем детском мозгу стали возникать мысли, которых никогда прежде не было, и я вглядывалась в окружающее с возрастающим вниманием. Я ощутила беспокойство, которое незаметно овладело мной».

А какие воспоминания об этой войне остались у Анны Вырубовой? «Следующую зиму началась японская война. Это ужасное событие, которое принесло столько горя и глубоко потрясло всю страну, отразилось на нашей семейной жизни разве тем, что сократилось количество балов, что не было приемов при дворе и что мать заставила нас пройти курс сестер милосердия. Для практики мы ездили перевязывать в Елизаветинскую общину. По инициативе Государыни в залах Зимнего дворца открылся склад белья для раненых воинов. Мать моя заведовала отделом раздачи работ на дом, и мы помогали ей целыми днями. Императрица почти ежедневно приходила в склад; обойдя длинный ряд зал, где за бесчисленными столами трудились дамы, она садилась где-нибудь работать».

В это время императрица снова беременна, и в разгар Русско-Японской войны в семье императора родился долгожданный наследник[59]. «Я чувствую себе более счастливым от известия о рождении сына и наследника, чем при вести о победе моих войск, — писал Николай, — ибо знаю — это знак того, что война будет успешно завершена», народ тоже ликовал. Но мы знаем, что их надежды не сбылись. Война закончилась катастрофой в Цусимском проливе и поражением русской армии на суше.

После событий Кровавого воскресенья в России возобновили свою активность террористические организации, от бомбы которых погиб дядя императора великий князь Сергей Александрович, позже погибли министры Сипягин, Плеве и Столыпин. Императрица с детьми почти не покидали Царское Село. Император жил с ними и при необходимости ездил в Петербург.

Когда он уезжает надолго, императрице пишет ему: «Очень грустно мне не сопровождать тебя, но мне казалось, что… лучше остаться спокойно здесь с детками. Душа и сердце всегда с тобой: с нежной любовью и страстью окружаю тебя своими молитвами. Я рада, поэтому, что как только ты завтра уедешь, я могу пойти ко всенощной, а утром в 9 часов к обедне».

В другом письме: «С эгоистической точки зрения я страшно страдаю от этой разлуки. Мы не привыкли к ней, и я так бесконечно люблю моего драгоценного милого мальчика. Вот уже скоро двадцать лет, что я принадлежу тебе, и какое блаженство это было для твоей маленькой женки!»

В конце февраля 1905 г. светлейшая княгиня Голицына, гофмейстерина государыни, присылает Танеевым телеграмму, в которой просит отпустить Анну на дежурство — заменить больную свитскую фрейлину княжну Орбельяни. В это время Двор носит траур по великому князю Сергею Александровичу, убитому террористами в Москве. Фрейлины одеваются в черные платья и креповые вуали. Впрочем, одно отрадное воспоминание Анна увозит с собой: «Подошла Страстная неделя, и мне объявили, что дежурство мое кончено. Императрица вызвала меня в детскую проститься. Застала я ее в угловой игральной комнате окруженную детьми, на руках у нее был Наследник. Я была поражена его красотой — так он был похож на херувима: вся головка в золотых кудрях, огромные синие глаза, белое кружевное платьице. Императрица дала его мне подержать на руки и тут же подарила мне медальон (серый камень в виде сердца, окруженный бриллиантами) на память о моем первом дежурстве и простилась со мной».

Летом они снова встречаются. «На лето я переехала на дачу с родителями в Петергоф и видела Государыню чаще, чем во время первого дежурства, работая в складе в Английском дворце. Императрица приезжала туда почти ежедневно в маленьком экипаже и всегда сама правила. Каждую неделю она ездила в автомобиле в Царское Село в свой лазарет и два раза просила мать отпустить меня с ней. Во время одной из таких поездок состоялась закладка школы нянь, основанной ею в Царском Селе. В лазарете она обходила раненых офицеров, играла с ними в шашки, пила чай, — с материнской нежностью говорила с ними, нисколько не стесняясь, и в эти минуты мне казалось странным, что ее находили холодной и неприветливой. С бесконечной благодарностью и уважением окружали ее больные и раненые, каждый стараясь быть к ней поближе. Между мной и Государыней сразу установились простые, дружеские отношения, и я молила Бога, чтобы Он помог мне всю жизнь мою положить на служение Их Величествам. Вскоре я узнала, что и Ее Величество желала приблизить меня к себе».

Сначала Анна отправляется с царской семьей на яхте «Полярная звезда» на финские шхеры — в Ливадии в это время года очень жарко, Николай и Александра предпочитают бывать там весной или осенью, а лето проводить в Финляндии. Дни проходят весело. «Жизнь на яхте была простая и беззаботная. Каждый день мы съезжали на берег, гуляли по лесу с Государыней и детьми, лазили на скалы, собирали бруснику и чернику, искали грибы, исследовали тропинки. Их Величества, словно дети, радовались простой, свободной жизни. Набегавшись и надышавшись здоровым морским воздухом, мне так хотелось спать по вечерам, а садились пить чай только в 11 часов вечера. Раз, к моему стыду, я заснула за чаем и чуть не упала со стула. Государь дразнил меня, подарив мне коробку спичек, предлагал вставить их в глаза, чтобы они не закрывались. Тогда же в первый раз мы начали играть с Императрицей в 4 руки. Я играла недурно и привыкла разбирать ноты, но от волнения теряла место и пальцы леденели. Играли мы Бетховена, Чайковского и других композиторов». Но по вечерам, когда они остаются вдвоем, Александра Федоровна жалуется Анне, что народ так и не полюбил ее, несмотря на все ее старания.

И это правда. Императрицу не любят за то, что она так долго «мучила» Россию, не давая ей наследника, за то, что она не здорова, не блистает в свете, как ее свекровь, Мария Федоровна.

Николаю и Александре кажется, что они смогут поладить со своим народом — немного уступок, немного строгости и все уладится. Анна пишет: «Пока мы приятно проводили время за границей, в России назревало народное неудовольствие, вызванное революционной пропагандой. Беспорядки начались забастовкой железных дорог, стачками рабочих и разными революционными демонстрациями. Все это нам мешало вернуться в Россию, но мы еще тогда не понимали, к чему все это может повести. Сознавая тяжелое положение Родины, я все время думала о Государе, который должен был водворять порядок в государстве, и стремилась назад к Государыне, которая разделяла все его заботы.

О манифесте 17 октября мы еще тогда ничего не слыхали. Манифест этот, ограничивающий права самодержавия и создавший Государственную Думу, был дан Государем после многочисленных совещаний, а также и потому, что на этом настаивали Великий Князь Николай Николаевич и граф Витте. Государь не сразу согласился на этот шаг не потому, что Манифест ограничивал права самодержавия, но его останавливала мысль, что русский народ еще вовсе не подготовлен к представительству и самоуправлению, что народные массы находятся еще в глубоком невежестве, а интеллигенция преисполнена революционных идей. Я знаю, как Государь желал, чтобы народ его преуспевал в культурном отношении, но в 1905 г. он сомневался, что полная перемена в государственном управлении может принести пользу стране.

В конце концов его склонили подписать манифест.

Мне передавали, что Великий Князь Николай Николаевич будто бы грозил в противном случае застрелиться. Императрица рассказывала, что она сидела в это время с Великой Княжной Анастасией Николаевной, и у них такое было чувство, как будто рядом происходят тяжелые роды. Слышала я тоже, что будто, когда Государь, сильно взволнованный, подписывал указ о проекте Государственной Думы, министры встали и ему поклонились. Государь и Государыня горячо молились, чтобы народное представительство привело Россию к спокойствию и порядку.

Открылась Государственная Дума после Высочайшего выхода в Зимнем дворце. Я с другими проникнула в Тронный зал и слышала, как Государь приветствовал членов Думы. Мало осталось у меня в памяти о первой Думе; много было разговоров, а дела мало. Она была закрыта по Высочайшему указу после двух месяцев существования. Газеты были полны сообщениями о событиях, происходивших на Руси, но до Дворца доходили лишь слабые отклики».

Но особенно недовольство российского общества Александрой Федоровной возросло после начала войны с Германией, когда императрица стала «ненавистной немкой» и «шпионкой кайзера». Газеты публиковали карикатуры, на которых императрица «признавалась»:

Ах, планов я строила ряд,

Чтоб «Екатериною» стать,

И Гессеном я Петроград

Мечтала со временем звать.

И вот уже по Петербургу поползли слухи, что императрица готовит переворот, дабы стать регентшей при малолетнем сыне: она-де «намерена и по отношению к своему мужу разыграть ту же роль, которую Екатерина разыграла по отношению к Петру III».

В деревнях говорили: «Наша Государыня Александра Федоровна отдала бы все германскому императору Вильгельму, — она ему родня», «Сама Государыня Императрица — главная изменница. Она отправила золото в Германию, из-за нее и война идет». В армии считали, что она поддерживает всех шпионов-немцев, которых по ее приказанию начальники частей оставляют на свободе. Медсестра Вера Чеботарева, работавшая с Александрой Федоровной в царском лазарете, записывает в дневнике в ноябре 1916 г.: «26-го это ненужное появление с государыней и наследником на Георгиевском празднике. Настроение армии — враждебное, военной молодежи тоже: “Как смеет еще показываться — она изменница”». В отчетах военной цензуры утверждалось, что многие солдаты считали царицу «чистокровной немкой, играющей в руку Германии», что царя солдаты «любят», но думают, что «до него ничего не доходит, а то бы он искоренил немецкое влияние».

Эти предубеждения разделяли штабные генералы и гвардейские офицеры. Когда царица приезжала в Ставку, от нее старались прятать секретные документы, но потом офицеры утверждали, что после каждого такого визита русская армия терпела поражения. Генерал М.В. Алексеев заявил, что у царицы находилась секретная карта, которая должна существовать лишь в двух экземплярах, хранящихся у него и у императора. Говорили, что морской министр адмирал И.К. Григорович в ответ на настойчивые запросы из Царского Села относительно времени операции нарочно передал ложную информацию и в назначенный час в указанном месте были сосредоточены превосходящие силы немецкого флота. Член английского парламента майор Д. Дэвис писал в Лондон: «Царица, справедливо или нет, считается агентом германского правительства». Он рекомендовал «всеми возможными способами» убедить императрицу покинуть страну и вплоть до завершения войны гостить в какой-либо союзной стране. Дэвис писал: «…нет сомнений, что враг постоянно информируется о каждом передвижении и плане операций. В результате никакая серьезная информация не может быть сохранена в секрете, и это постоянно следует иметь в виду при переговорах с русскими властями». А в России уже прямо говорили о том, что императрицу нужно отправить в монастырь.

Даже такой рассудительный и мудрый человек, как Анатолий Федорович Кони, при личном знакомстве с императрицей отмечает, ее здравый смысл и неподдельный интерес к делу благотворительности. Рассказывая не о личных впечатлениях, а о том, что узнал из газет, он пишет: «Я не имею основания думать, чтобы суеверная, полурелигиозная и полуполовая экзальтация, вызвавшая у нее почти обоготворение Распутина, имела характер связи. Быть может, негодяй влиял на ее материнское чувство к сыну разными предсказаниями и гипнотическим воздействием, которое попадало на бессознательную почву нервной возбудимости. Едва ли даже “старец” имел через нее то влияние на назначения, которое ему приписывалось, так как именно после его убийства ее роковое влияние на дела возросло с особой силой. Деловое влияние Распутина в значительной степени создавалось раболепством и хамскими происками лиц, получавших назначения, причем он являлся лишь ловким исполнителем и отголоском их вожделений. Поэтому в этой сфере вредное влияние императрицы, быть может, было менее, чем его рисовали. Но ей нельзя простить тех властолюбия и горделивой веры в свою непогрешимость, которые она обнаружила, подчиняя себе мысль, волю и необходимую предусмотрительность своего супруга».

Другие примеры приводит Анна Вырубова: «Кроме кутежей общество развлекалось новым и весьма интересным занятием — распусканием всевозможных сплетен про Государыню Александру Федоровну. Типичный случай мне рассказывала моя сестра. Как-то к ней утром влетела ее belle Soeur[60] г-жа Дерфельден, со словами: “Сегодня мы распускаем слухи на заводах, что Императрица спаивает Государя, и все этому верят”. Рассказываю об этом типичном случае, так как дама эта была весьма близка к великокняжескому кругу, который сверг Их Величества с престола и неожиданно их самих. Говорили, что она присутствовала на ужине в доме Юсуповых в ночь убийства Распутина.

Клеветники выискивали всевозможные случаи и факты, за которые они могли бы ухватиться для подтверждения своих вымыслов. Так, из Австрии приехала одна из городских фрейлин Императрицы, Мария Александровна Васильчикова, которая была другом Великого Князя Сергея Александровича и его супруги и хорошо знакома с Государыней. Васильчикова просила приема у Государыни, но, так как она приехала из Австрии, которая в данную минуту воевала с Россией, ей в приеме отказали. Приезжала ли она с политической целью или нет, осталось неизвестным, но фрейлинский шифр с нее сняли и выслали ее из Петрограда в ее имение. Клеветники же уверяли, что она была вызвана Государыней для переговоров о сепаратном мире с Австрией или Германией.

Дело о Васильчиковой было, между прочим, одним из обвинений, которое и на меня возводила следственная комиссия. Все, что я слыхала о ней, было почерпнуто мной из письма Великой Княгини Елизаветы Феодоровны к Государыне, которое она мне читала. Великая Княгиня писала, чтобы Государыня ни за что не принимала “that horrid Masha”[61]. Вспоминая дружбу Великой Княгини с ней, которой я была свидетельницей в детстве, мне стало грустно за нее.

Клевета на Государыню не только распространялась в обществе, но велась так же систематически в армии, в высшем командном составе, а более всего Союзом земств и городов. В этой кампании принимали деятельное участие знаменитые Гучков и Пуришкевич. Так в вихре увеселений и кутежей и при планомерной организованной клевете на Помазанников Божиих началась зима 1915–1916 года, темная прелюдия худших времен… Вскоре, как-то раз придя днем к Государыне я застала ее в горьких слезах. На коленях у нее лежало только что полученное письмо из Ставки. Я узнала от нее, что Государь прислал ей письмо Великого Князя Николая Михайловича, который тот принес самолично и положил ему на стол. Письмо содержало низкие, несправедливые обвинения на Государыню и кончалось угрозами, что если она не изменится, то начнутся покушения. “Но что я сделала?!” — говорила Государыня, закрывая лицо руками… Третье подобное письмо, дерзкое и полное незаслуженных обид, написал ей один первый чин Двора, некто Балашев, чуть ли не на десяти страницах. Я помню, как у дорогой Государыни тряслись руки, пока она читала. Видя ее душевную скорбь, мне казалось невозможным, что те, кто наносил оскорбление Помазанникам Божиим, могут скрыться от Его карающей руки… И в сотый раз я спрашивала себя: что случилось с петроградским обществом? Заболели ли они все душевно или заразились какой-то эпидемией, свирепствующей в военное время? Трудно разобрать, но факт тот: все были в ненормальном, возбужденном состоянии».

Одним словом, Александра Федоровна приняла на себя все недовольство, которое давно копилось в отношении семьи Романовых, а Николай не готов защищать ее перед светом. Анна Вырубова пишет: «От природы он (Николай II. — Е. П.) был добрейший человек. “l’Empereur est essen-tiellement bon”,[62] — говорил мой отец. В нем не было ни честолюбия, ни тщеславия, а проявлялась огромная нравственная выдержка, которая могла казаться людям, не знающим его, равнодушием. С другой стороны, он был настолько скрытен, что многие считали его неискренним. Государь обладал тонким умом, не без хитрости, но в то же время он доверял всем. Неудивительно, что к нему подходили люди, мало достойные его доверия. Как мало пользовался он властью, и как легко было бы в самом начале остановить клевету на Государыню! Государь же говорил: “Никто из благородных людей не может верить или обращать внимание на подобную пошлость”, — не сознавая, что так мало было благородных людей».

Но постепенно император приходит к выводу, что не может доверять никому — даже членам своей семьи, ни тем более своим генералам. «Государь рассказывал, что Великий Князь Николай Николаевич постоянно, без ведома Государя, вызывал министров в Ставку, давая им те или иные приказания, что создавало двоевластие в России, — рассказывает Вырубова. — После падения Варшавы Государь решил бесповоротно, без всякого давления со стороны Распутина, или государыни, или моей, стать самому во главе армии; это было единственно его личным непоколебимым желанием и убеждением, что только при этом условии враг будет побежден. “Если бы вы знали, как мне тяжело не принимать деятельного участия в помощи моей любимой армии”, — говорил неоднократно Государь… Государь и раньше бы взял командование, если бы не опасение обидеть Великого Князя Николая Николаевича, как о том он говорил в моем присутствии… Из Ставки Государь писал Государыне, и она читала мне письмо, где он писал о впечатлениях, вызванных его приездом. Великий Князь был сердит, но сдерживался, тогда как окружающие не могли скрыть своего разочарования и злобы: “Точно каждый из них намеревался управлять Россией!”».

Великая княжна Мария Павловна уже не девочка, она с тревогой наблюдает за ликованием народа в дни начала войны с Японией. Эшелоны уходили в Европу на другую войну, которую называли на Западе Великой, а в России — Второй отечественной, Мария Павловна работает сестрой милосердия в госпитале во Пскове. Она чувствует, как нарастает подспудное глухое недовольство: «Примерно в то время я впервые услышала, что люди с неприкрытой враждебностью и презрением говорят об императоре и императрице. Слово “революция” звучало все чаще, оно раздавалось повсюду. Война отошла на второй план. Все внимание было приковано к внутренним делам государства. Распутин, Распутин, Распутин — рефреном звучало со всех сторон; его ошибки, его скандальное поведение, его мистическая власть. Его власть была огромной; она обволакивала наш мир, заслоняя солнце. Как могло такое жалкое, ничтожное существо отбрасывать такую громадную тень? Это сводило с ума, это было необъяснимо, непостижимо, невероятно».

Г. Распутин

Распутин — крестьянин из Сибири, был одним из целого ряда «народных целителей», побывавших в Царскосельском дворце после рождения наследника. Когда оказалось, что маленький царевич болен гемофилией и официальная медицина не может ему помочь, императрица Александра Федоровна начала искать спасение в молитвах и помощи юродивых, кликуш и деревенских «старцев». Распутин оказался в этой длинной череде самым предприимчивым и амбициозным. Он приобрел огромное влияние на императрицу и беззастенчиво им пользовался. Александру Федоровну и так не любили в народе за то, что ее отец был немецким принцем, теперь же слухи об отношениях ее и Распутина переходили все возможные границы. Людям, близким ко Двору, казалось, что именно в этих слухах и таится корень всех зол. Стоит устранить Распутина, и доверие к царской семье будет восстановлено.

И вот Мария Павловна получила поразившее ее известие.

«Однажды, вернувшись с прогулки, я узнала о смерти Распутина, — рассказывает Мария Павловна. — Не помню, кто мне сказал, но отчетливо помню небывалое возбуждение в госпитале. Я никогда не забуду темные и противоречивые слухи об исчезновении этого человека, которого так долго и так сильно ненавидело так много людей, обвиняя его во всех несчастьях России. Известие о его смерти все встретили с истеричным восторгом; люди на улицах обнимались друг с другом, как на Пасху, женщины плакали.

О том, что с 1907 года Распутин живет в постоянном общении с императорской семьей и отлучается лишь изредка, знала вся Россия. Но особенно его присутствие стало заметно с начала войны. Теперь же, в 1916 году, каждый второй обвинял Распутина во всех наших неудачах на фронте и беспорядках внутри страны. Изъеденные недовольством и духом отрицания умы в своем негодовании сделали его козлом отпущения. Люди устали от жертв и от войны. Русский патриотизм, носящий абстрактный характер, не выдержал напряжения. Для многих Распутин служил оправданием их собственного бессилия».

Одним из участников этого убийства — брат Марии Павловны, совсем еще юный князь Дмитрий Павлович, другой — Феликс Юсупов, третий — один из лидеров Союза Русского Народа Владимир Митрофанович Пуришкевич. Также в заговор вступили адвокат и депутат Государственной думы Василий Александрович Маклаков, доктор Станислав Сергеевич Лазаверт и поручик лейб-гвардии Преображенского полка Сергей Михайлович Сухотин.

По словам Марии, ее брат Дмитрий никогда не рассказывал об этом дне: слишком ужасны были воспоминания и он не хотел делиться ими с сестрой. Но двое других в записках подробно описывают случившееся. Если верить им, то в тот вечер в подвале дома Юсуповых и впрямь творилось нечто невообразимо ужасное.

Ужасным стало известие об убийстве Распутина и для императрицы, и для Анны Вырубовой: «Утром 17 декабря ко мне позвонила одна из дочерей Распутина (которые учились в Петрограде и жили с отцом). Она сообщила мне с некоторым беспокойством, что отец их не вернулся домой, уехав поздно вечером с Феликсом Юсуповым. Известие это меня удивило, но в данную минуту особого значения я ему не придала. Приехав во дворец, я рассказала об этом Государыне. Выслушав меня, она выразила свое недоумение. Через час или два позвонили во дворец от Министра Внутренних Дел Протопопова, который сообщал, что ночью полицейский, стоявший на посту около дома Юсуповых, услышав выстрел в доме, позвонил. К нему выбежал пьяный Пуришкевич и заявил ему, что Распутин убит. Тот же полицейский видел военный мотор без огней, который отъехал от дома вскоре после выстрелов. Государыня приказала вызвать Лили Дэн (жену морского офицера, с которой я была очень дружна и которую Государыня очень любила). Мы сидели вместе в кабинете Императрицы, очень расстроенные, ожидая дальнейших известий. Сперва звонил Великий Князь Дмитрий Павлович, прося позволения приехать к чаю в пять часов. Императрица, бледная и задумчивая, отказала ему. Затем звонил Феликс Юсупов и просил позволения приехать с объяснением то к Государыне, то ко мне; звал меня несколько раз к телефону, но Государыня не позволила мне подойти, а ему приказала передать, что объяснение он может прислать ей письменно. Вечером принесли Государыне знаменитое письмо от Феликса Юсупова, где он именем князей Юсуповых клянется, что Распутин в этот вечер не был у них. Распутина он действительно видал несколько раз, но не в этот вечер. Вчера у него была вечеринка, справляли новоселье и перепились, а уходя, Великий Князь Дмитрий Павлович убил на дворе собаку. Государыня сейчас же послала это письмо Министру Юстиции. Кроме того, Государыня приказала Протопопову продолжать расследование дела и вызвала Военного Министра, генерала Беляева, с которым совещалась по этому делу».

Императрица пишет мужу в Ставку: «Мы сидим все вместе — ты можешь представить наши чувства, мысли — наш Друг исчез. Вчера Аня видела его, и он сказал, что Феликс просил его приехать ночью, что за ним поедет мотор и привезет его, чтобы повидаться с Ириной, мотор действительно за ним приехал (военный), и он уехал. Сегодня ночью был большой скандал в доме Юсупова — большое сборище, Дмитрий, Пуришкевич и т. д., все пьяные. Полиция слышала выстрелы. Пуришкевич выбежал, крича, что наш Друг убит. Я не могу и не хочу верить, что он убит. Бог да смилостивится над нами. Феликс часто бывал у него последнее время». Николай быстро набросал ответ: «Только сейчас получил твое письмо. Возмущен и потрясен. В молитвах и мыслях вместе с вами. Приеду завтра в 5 часов. Сильный мороз. Благословляю и целую. Ники». В дневнике он записал: «В 3 ¹/₂ поехали вдвоем в поезд. Через час уехали на север. День был солнечный при 17 мороза. В вагоне всё время читал».

Через день нашли кровь на перилах и на одной из опор моста между Петровским и Крестовским островами: вокруг этой опоры льда не было: была полынья, и на краю ее нашли галошу, которые опознали домашние Распутина. Князя Юсупова арестовали на вокзале, и наконец подо льдом нашли тело Распутина.

Тяжело переживал это известие и наследник, Анна Вырубова пишет: «Помню, как Их Величества не сразу решили сказать ему об убийстве Распутина; когда же потихоньку ему сообщили, Алексей Николаевич расплакался, уткнув голову в руки. Затем, повернувшись к отцу, он воскликнул гневно: “Неужели, Папа́, ты их хорошенько не накажешь? Ведь убийцу Столыпина повесили!” Государь ничего не ответил ему».

Николай решил осудить виновных, не прибегая к судебному процессу. Юсупов выслан в имение своего отца в Курской губернии, а Дмитрий Павлович переведен в Персию. Их соучастников вообще не тронули.

Два слова о судьбе Анны Вырубовой. После Февральской революции ее арестовали, обвинили в шпионаже, она содержалась в Петропавловской крепости, позже ее перевели в тюрьму на острове Свеаборг (ныне — Суоменлинна) близь Гельсингфорса (ныне — Хельсинки). В конце сентября мать Вырубовой добилась освобождения дочери через Л.Д. Троцкого. В декабре 1920 г. Анне удалось вместе с матерью вернуться в Финляндию, где она и прожила оставшиеся 40 лет своей жизни. Умерла в июле 1964 г. в возрасте 80 лет и похоронена на православном кладбище в Хельсинки.

Ни присутствие Распутина, ни его смерть уже не могли спасти семью последнего императора. Она утратила доверие страны, которой правила, и была обречена. Анна Вырубова описывает, как постоянно сталкивалась с ненавистью к себе и к царской семье, с лишениями и угрозами расправы во время своего заключения. Она объясняет это тем, что солдаты были одурманены пропагандой: «Все эти солдаты, которые окружали меня, были как большие дети, которых научили плохим шалостям. Душа же русского солдата чудная». А вспоминая о безмятежных днях, которые проводила с царской семьей в Крыму в 1912 г., замечает: «Народ, в то время не тронутый революционной пропагандой, обожал Их Величества, и это невозможно забыть». И даже не задается вопросом, как можно разрушить «обожание» и народную любовь всего за четыре года и превратить ее в лютую ненависть. Какой пропаганде это под силу?

Самодержавие убили не пропагандисты, не террористы, не предательство правительства, не собственные неверные решения. Его «отменило» само время. А смерть людей, хоть и совершавших ошибки, но, несомненно, не заслуживших такой участи, была неизбежна. Потому что их окружение сделало из них символ того, во что оно верило, в чем видели залог неизменности привычного миропорядка. И для политических противников они также стали символом, который нужно было уничтожить, чтобы началась новая эпоха.