К своим шестидесяти годам он проглотил множество книг о самых разнообразных попаданцах, но когда однажды с ужасом осознал, что находится в теле себя 15-летнего, в 1978 году, выяснилось, что писатели бессовестно врали.
Для начала приходится договариваться с собой-подростком, учиться уживаться вместе. А тут еще и намять подкинула неприятный сюрприз: оказывается, она скрывает от законного владельца последние, самые важные годы, прожитые там, в будущем. А ведь именно в них скрыт ключ к тому, как отвести от страны, от своих близких такую беду, что всем бедам беда… К тому же долгих лет на вживание, выстраивание связей у попаданца нет. Его судьба — судьба не марафонца, а спринтера. И добраться до тайников собственной памяти можно, только наладив взаимодействие с собой пятнадцатилетним. Спасибо, хоть подсказка имеется — в одной любимой с детства книге…
Ничего себе задача, да? А кто, собственно, обещал, что будет легко?
Version 1.0 — Создание документа — Padma
Version 1.1 — скрипты, кавычки, данные, оптимизация
© Борис Батыршин, 2023.
© ООО «Издательство АСТ», 2023.
Картинка на огромном настенном мониторе больше всего напоминала кадры из старого, девяностых еще годов фильма или, скажем, видеоигры. Синие на траурно-черном фоне контуры континентов, развернутые в меркаторской проекции, и связывающие их зеленые дугообразные треки, вырастающие из основной плоскости, практически из одной точки. Судя по конфигурации рек и морских побережий, а также по буквенно-цифровым обозначениям возле пусковых позиций и отметок целей, где-то в районе республики Марий-Эл.
Три линии мигают, постепенно удлиняясь. Еще три оборвались пульсирующими красными крестиками вблизи высшей точки изгиба. И лишь одна уперлась в чужой континент и начала расползаться багровой кляксой.
— Четырнадцатая гвардейская ракетная дивизия отстрелялась, — негромко произнес стоящий за креслом офицер. — Семь пусков по целеуказаниям американцев: Невада, Западное побережье. И еще две цели в Мексике.
Генерал обернулся. За креслом находился полковник, на петлицах которого — перекрещенные меч и стрелы под круглым щитом.
— Йошкаролинцы? Кивок.
— И как результаты?
Ненужный вопрос: все было видно и без пояснений. Которые, впрочем, последовали незамедлительно.
— Из семи боеголовок дошел единственный планирующий блок «Авангард», — с готовностью отрапортовал эрвээсэнщик. Видно было, что он рад возможности делать хоть что-то, пусть даже давать никому, в сущности, не нужные пояснения. Что угодно, лишь бы не стоять и не смотреть молча в монитор, бесстрастно транслирующий конец света.
— Цель — Вегас. Еще три перехвачены и сбиты. Два в данный момент снижаются и маневрируют в плотных слоях.
— Куда они идут?
Как будто бледное продолжение ярко-зеленых дуг не указывает на это яснее ясного…
— Мексиканский Экатепек-де-Морелос и Лос-Анджелес. Но вероятность успеха крайне мала: по ним уже трижды стреляли, и с лодок, и «Буревестниками». Сами американцы тоже пробовали. Те все перехватывают.
Словно услышав его, два трека замигали, и на конце у них вспыхнули красные крестики.
Секунду спустя та же участь постигла и последний, седьмой.
— Один к шести — неплохой результат, — помолчав, оценил генерал. Следовало хотя бы попытаться добавить подчиненным оптимизма. Не получилось. Впрочем, он особо и не рассчитывал на успех, и это было заметно по глубоким морщинам в уголках глаз, где притаились неимоверная усталость и глухая безнадежность.
— Больше наши американцам помочь ничем не смогут, — глухо ответил полковник. — Ни им, ни китайцам, никому. И так уже доскребли по сусекам последние «Ярсы» с «Тополями», остались только старые, шахтные…
Генерал согласно опустил подбородок.
— Да. ПЛАРБы уже отстрелялись и вернулись в базы, а новых «пасхальных яичек» для них нет. «Посейдоны» тоже все, как и «Буревестники». Стратеги из Энгельса могут теперь достать разве что цели в Северном Китае — но сколько их осталось, стратегов-то… Да и проку от этого немного: те уже прорвались в Бессарабии, да и в Забайкалье их сдерживают только огромные расстояния да крайне низкая плотность населения. Есть, правда, еще тактические ядерные заряды, но надолго ли их хватит? Еще месяц, максимум два — и все, конец. Аллес.
И снова никто из присутствующих не спросил, кто это — те. За прошедший год у всех жителей планеты это местоимение — с учетом местной лингвистики, разумеется — приобрело вполне отчетливый, пугающий смысл.
Подумать только, а ведь совсем недавно люди были уверены, что 2020-й — худший год в истории…
Те. Именно так. Те. Которые нас сейчас… нет, не убивают. С этим мы и сами неплохо справляемся. Надевают. Как надевает человек новый костюм взамен истрепанной одежды. Но чем, скажите на милость, это отличается от убийства — для самих людей?
— Еще два месяца, и все, — медленно повторил генерал, и стоящие рядом увидели, как с виска ползет крупная капля пота. Порученец, высокий, щеголеватый (даже сейчас щеголеватый!) лейтенант, дернулся было к карману за носовым платком, но рука замерла на полпути.
— Два месяца, но это только в том случае, товарищи, если мы с вами сегодня не сработаем, как надо, — произнес генерал и смахнул капельку большим пальцем. — Сережа, где он? Ждет?
Лейтенант заметил, как скривился эрвээсэнщик, услышав еще одно многозначительное местоимение.
— Разумеется, товарищ генерал, — бодро отозвался он. — Прикажете пригласить?
— Зови. Время вышло.
Тренера звали Василий Петрович — между собой ребята именовали его Васич. Долговязый, поджарый, как большинство спортсменов-фехтовальщиков. Ближе к концу занятий, когда подходило время учебных боев (все ждали этого с первых минут тренировки и гадали, кому из них выпадет удача), Васич сначала наблюдал за схватками, а потом в какой-то момент отодвигал одного из участников в сторону, брал эспадрон, надевал маску и… начиналось.
Он был практически неуязвим и лишь изредка нарочно придерживал клинок на отбое, чтобы правильный удар оппонента мог достичь цели. А уж если кому-то удавалось его зацепить, это было событие, которое долго потом обсуждали и в раздевалке, и в вестибюле, возле автоматов с газировкой и по дороге к метро. Но случалось это нечасто и, как правило, с одними и теми же — ну понятно, Васич встает на дорожку только с самыми перспективными… С остальными же ограничивается советами и комментариями, порой весьма язвительными. Как, например, с Женькой Абашиным, не входившим не то что в пятерку лучших в группе, а наоборот, уверенно прописавшимся в конце списка.
Ну не его это, не его… как выяснилось. А ведь так хотелось! Женька даже уговорил записаться в секцию своего одноклассника, длинного, нескладного Сережку Астахова, Аста. Было это в самом начале прошлого учебного года, и с тех пор друзья два раза в неделю посещали занятия в спортивном комплексе у метро «Динамо», которое от их родного Речного вокзала в каких-то пяти остановках.
Как раз сейчас Аст на дорожке с худым, длинноногим и длинноруким (настоящий фехтовальщик!) Гариком. Оба, будто связанные веревочками, перемещаются туда-сюда по нарисованной на полу дорожке и обмениваются заученными ударами: батман из третьей позиции, удар в маску, отбой в маску, отбой в «пятерку», ответ в открывшийся бок. Аст только этого и ждал (а кто бы на его месте не ждал?) — поспешно пятится, и кончик клинка едва не задевает край свисающей до колен защитной куртки, старой и замызганной. Повеселевший Гарик делает шаг вперед и снова старательно выполняет батман, готовя новую атаку, точную копию преды дущей. Что ж, все правильно. Так учили.
Но как же хочется выйти самому на дорожку, позвенеть веселыми, пружинно-гибкими клинками! И пусть заранее ясен исход, пусть он заведомо не удостоится ничего, кроме скептической усмешки Васича, зато в руках будет рукоять сабли, а впереди, в мелкой сетке маски, — не опостылевший манекен, а реальный, живой противник.
Свисток, бойцы замерли, вскинув оружие в финальном салюте. Так тоже учили.
— Недурно, Астахов, Голиков. Сережа, быстрее наноси удар после батмана — противник успевает среагировать, отрабатывай. Садитесь пока…
Васич задумчиво оглядел скамейку, на которой дожидались своей очереди остальные.
— Теперь Дашьян и… пожалуй, Абашин.
Женька в первый момент не поверил своему счастью. А поверив — вскочил, зацепив ступней за ножку длинной гимнастической скамьи.
— Ну-ну, полегче, а то ноги тут переломаешь, — пробурчал Васич. — На дорожку, приветствие… К бою! Абашин, тебя это что, не касается?
Женька поспешно опустил маску, и Васич не успел разглядеть, как счастливая улыбка вдруг, в самый последний момент, когда лицо мальчика уже скрывалось за мятой проволочной сеткой, вдруг сменилась гримасой недоумения.
Бам-м! Хлесткий удар сверху по голове — звонко, обидно, но совершенно нечувствительно.
Свисток за спиной и недовольный молодой голос:
— Стоп! Абашин, не спи, замерзнешь!
Абашин — это я. Абашин Евгений Борисович, 1963 года рождения, образование высшее, москвич, самозанятый… А это что за проволочная хрень у меня перед носом?
— Разошлись, в позицию… Начали!
Опять свисток. Короткий, требовательный.
Ноги мои сами собой, без малейшего моего участия, делают несколько шагов назад, задняя, левая, цепляет за что-то, и я с грохотом лечу на пол. Коричневый, покрытый масляной краской пол, на котором проведены две широкие белые линии, ограничивающие длинную, шага три в ширину, полосу.
Снова свисток, невнятное ругательство — никаких матов, что характерно…
— Да чтоб тебя… Абашин! Что ты тут растопырился по-крабьи? А ну вставай, и маску надень. Еще одна такая выходка, и ты отправишься на скамейку!
Маска? Точно, фехтовальная маска… Облезлая, мятая, со стеганым горжетом из грубого светло-бурого брезента. И мои руки, подхватившие с пола этот аксессуар, — подростковые, почти без волос и привычных шрамов.
Я что, сплю?..
— В позицию! Ангард!
Противник — пацан лет пятнадцати. Точнее не определить — его лицо, как и мое, скрыто фехтовальной маской. Стоит в заученной стойке, сабля в четвертой позиции. Все, как в учебнике: рука, согнутая в локте, поднята вперед, кисть на высоте пояса, кончик клинка в линии левого глаза, лезвие направлено влево-вперед…
Пальцы мои явственно ощущают рукоять сабли сквозь тонкую кожу перчаток, но шевельнуть ими я не могу. Не могу — и все! Могу только бессильно наблюдать, как парнишка напротив делает шаг вперед, кистевым батманом отбрасывает в сторону мой клинок и… Вот уж хрен тебе!..
Клинок послушно отлетает, но не вбок, как рассчитывал противник, готовя академически правильный удар сверху по маске, а по дуге вниз. Поворот на левом, отставленном назад носке, передняя правая нога уходит в выпаде влево-вперед, далеко за белую ограничительную черту. Кисть переворачивается, взлетает вверх на прямом локте и — вж-ж-жик! — клинок прочерчивает победную линию от колена визави, по криво свисающей стеганке, через грудь, звякает по подбородку маски и улетает вверх.
— Туше!
Ноги тем временем сами выполняют следующее па: левая — короткий шаг назад с поворотом, окончательно вынося меня за пределы дорожки, и сгибается в полуприседе. Корпус пижонски отклонен назад, правая нога выставлена вперед в почти танцевальной позиции — выпрямлена в колене, носок едва касается пола. Сабля — в вытянутой в струнку на уровне лица руке, клинок повернут плашмя и смотрит в спрятанные за сеткой глаза противника. Левая рука покинула положенное ей место на поясе и прикрывает грудь — согнута в локте, словно не черная мотоциклетная крага на ней, а толстенная дуэльная перчатка, которую и кирасирским палашом не прорубишь, не то что тростинкой-эспадроном. Привет вам, маэстро Л’Абба, последний в знаменитой династии тулузских фехтмейстеров. Знаем ваш трактат, читали, ценим, пользуемся…
Свисток — длинный, вкручивающийся саморезом в барабанные перепонки.
— Стоп! Разошлись! Абашин, немедленно вернись на дорожку! — И гораздо тише: — Это что сейчас было, а?
Какая еще АББА? Шведский ансамбль, который «Мани-мани-мани» и «Мамма-мия»? Но тогда при чем тут тулузский фехтмейстер? Что вообще за бред?..
Ноги внезапно сделались ватными, и Женька опустился на пол — не хватало еще свалиться самым глупейшим образом! Маску он стянул и положил рядом. Лоб весь в капельках пота, руки трясутся, голова идет кругом.
«Сейчас Васич меня убьет. А потом — выгонит из секции. Но за что? Это не я! Ноги и руки вдруг начали действовать сами по себе, а я даже понять не успел, что они вытворяют…»
— Тебе плохо, парень? — В голосе тренера сквозила самая настоящая тревога. — Может, к врачу?
Женька встал, пошатнулся, поднял маску. Эспадрон он зажал под мышкой.
— Нет, спасибо, Васи… Василий Петрович. Голова закружилась, душно, наверное. Сейчас пройдет.
Тренер шумно втянул носом воздух.
— Да, что-то надышали мы тут… Астахов! — скомандовал он. — Ну-ка живо открой окно, то, дальнее!
Долговязый Аст послушно метнулся в угол зала и заскрипел там оконной рамой.
— А ты, Абашин… — Васич ненадолго задумался. — Ступай-ка ты, пожалуй, домой. Или тебя лучше проводить? Вы с Астаховым вроде рядом живете, верно?
Женька кивнул головой.
— Да, в соседних домах. Ничего, Василь Петрович, я сам. Посижу только немного в раздевалке и пойду.
— Ну как хочешь… — неуверенно протянул тренер. И добавил уже с воспитательными нотками в голосе: — А к твоему фокусу мы вернемся в следующий раз. В кино подсмотрел, что ли?..
Женька еще раз кивнул, поставил эспадрон в стойку и направился к выходу из зала, на ходу нащупывая за спиной тесемки.
…А действительно: что это было?..
Сентябрьский денек чудесен. Женька шагал к метро через жиденький сквер, разбитый перед стадионом «Динамо», и едва сдерживался, чтобы не пуститься вприпрыжку. Несолидно, все же восьмой класс, не сопляк какой-нибудь мелкий… Солнце весело подмигивало из луж, оставшихся после утреннего дождика, листва, еще не знавшая, что лето уже три дня как закончилось, шелестела над головой, и лакированные листочки лип отбрасывали по сторонам едва уловимые солнечные зайчики. Голуби — здоровенные, жирные, совершенно ничего не боящиеся — паслись на аллеях сквера, деловито разгоняя наглых воробьев, претендующих на свою долю исклеванной до дыр горбушки. Благодать, да и только!
Радостную картину слегка омрачало происшествие на тренировке. С одной стороны, обошлось без выволочки от Васича, причем выволочки заслуженной. Еще бы — сошел с дорожки, финт какой-то отколол… А с другой — в чем, собственно, было дело? Он помнил, в какой момент случилось помутнение: это когда он поднялся после падения, а Димон, его партнер по тому бою, изготовился атаковать. И вот тут-то руки и ноги словно зажили какой-то своей, отдельной от него жизнью…
И ладно бы все это осталось позади! Так ведь нет, несколько раз, уже на улице, он ловил себя на мелких странностях: то ноги несли совсем не туда, куда он собирался идти, то руки вдруг сами по себе пытались открыть свисающую с плеча школьную сумку — большую, плоскую, из синего кожзама, с белыми «Жигулями» и надписью «Auto Export». Последний писк школьной моды, между прочим, пол-лета у родителей выцыганивал…
— Бабай, погоди!
Бабай — это школьное прозвище. В третьем классе его звали Абаш, попросту, без затей, урезав фамилию. Классу к пятому оно как-то само собой превратилось в Абай, ну а дальнейшая трансформация была уже неизбежна.
Женька обернулся. Размахивая сумкой, перескакивая через лужи, его догонял Аст.
— Васич велел тебя все-таки проводить, — сообщил он, переведя после недолгого забега дух. — Как ты ушел, он постоял, подумал, а потом меня и отправил. Говорит: мало ли что случится, дорогу там будешь переходить или еще что…
Женьке хотелось улыбнуться — радостно, во всю физиономию. Как же здорово, что есть друг, и он взял и догнал его! Честно говоря, Серегино общество — это как раз то, что сейчас нужно. Нет, рассказывать о своих мелких странностях ему, может, и не стоит, но… все равно здорово ведь!
— А классно ты его! Прав Васич, действительно, как в кино! — продолжал восторгаться Аст. — Бамс — и готово, Димон даже защиту взять не попытался! А ты постоял-постоял да и хлопнулся на задницу, я прям обалдел. Что с тобой случилось, а? Может, правда, духота?
— А? — рассеянно отозвался Женька. — Наверное. Помутнение какое-то нашло…
Он помолчал и вдруг решился:
— Понимаешь, оно и сейчас продолжается, правда, слабее. Я на секунду как бы теряю власть над собой… то есть над своим телом, руками и ногами.
— Да ну? — Серега аж встопорщился от любопытства. — А дальше что?
— А дальше — проходит.
— Это тебя контузило, — с глубокомысленным видом заявил он. — Я читал, такое на войне бывало, когда снаряд рядом взрывался или по каске бойцу прилетало чем-нибудь. Может, это тебе Гарик так саблей заехал?
— Не, вряд ли. — Женька помотал головой. — Он несильно бил. Да и сам клинок легонький, какая от него контузия…
И замолк, чуть не прикусив язык, потому что шея опять зажила своей жизнью, развернув голову вслед двум ничем не примечательным девицам, спешащим куда-то по своим делам и громко на ходу щебечущим. И чего ему, спрашивается, эти девицы? Уже совсем взрослые, лет по двадцать, наверное…
…совсем молоденькие, не больше двадцати девчонки. В остроносых шпильках, складчатых, не достающих до колен, юбках и пестрых блузках с отложными воротничками, легкомысленно расстегнутых на две-три пуговки. Бог ты мой, а ведь я совсем забыл, что носили в конце семидесятых! Вот и парни — все как один в расклешенных джинсах и рубашках-батниках. Неужели и на мне сейчас такие? Нет, вроде обычная школьная форма: синие брюки и пиджак, белая рубашка, на шее… Угадайте что? Правильно, галстук. Пионерский. Тот самый, у которого три конца — пионерия, комсомол, партия… Или как там? Один из кончиков истрепан — точно, была у меня дурная манера грызть его в минуты задумчивости, в точности как некий недоброй памяти грузин… Ладно, бог с ними, галстуками и девицами, хотя последние вполне себе ничего, да и мода на мини-юбки заслуживает всяческого одобрения.
Итак, я попал, и в этом нет ни малейших сомнений. Тело подростка, вокруг Москва конца семидесятых… Сколько мне сейчас лет? Пятнадцать, четырнадцать? Скорее всего, четырна дцать — пионерский галстук отчетливо указывает на восьмой класс, да и фехтование я к девятому уже бросил.
Грызет, правда, уголок сознания эдакий червячок, и недаром, надо сказать, грызет: если верить неоднократно прочитанным авторам, попаданец, оказавшийся в «себе-ребенке», должен чувствовать себя как рыба в воде. Ну разве что случится некий кратковременный стартовый шок, так как придется слегка поучиться владеть юным телом, вживаясь заодно в давно и прочно забытую действительность. А тут — сижу, как в клетке. Вернее, в невиданном 3D-кинотеатре, когда действительность вокруг и объемная, и даже насыщена всеми положенными запахами и тактильными ощущениями. Только вот повлиять на происходящее я не могу от слова «никак». Значит, шизофрения? Хотелось бы верить, что нет. Хотя, если вдуматься, разве оказаться в шкуре попаданца лучше? От шизы хоть вылечить могут. В теории.
Вот черт, и обдумать толком ничего не выходит — непослушные ноги несут вперед, голова (опять-таки помимо моей воли) крутится по сторонам. В уши, в ноздри, в глаза непрерывным потоком вливаются ощущения, впечатления — давно забытые, радостные, наполняющие общее наше тело миллионами щекочущих пузырьков. А ведь, если по-хорошему, сейчас самое время присесть вон на ту, скажем, скамеечку, прикрыть глаза и не торопясь, спокойно обдумать создавшуюся ситуацию. А потом осторожно разлепить веки, исподволь надеясь, что это все был сон, и вокруг будет снова…
…этого только не хватало! Оказывается, я никак не могу уловить воспоминание, предшествующее переносу… Или как еще обозвать процесс прекращения существования в прежнем теле и осознания себя вот в этом? Когда, откуда, что делал в этот момент — все скрыто в каком-то тумане. Мелькают, правда, какие-то обрывки, но их еще собирать и собирать, словно огромный пазл… А может, дело в обилии внешних раздражителей? И стоит только мне (Или ему? Нет, так точно крыша скоро поедет…) хоть чуть-чуть успокоиться, и мысли снова обретут привычное плавное течение?
Так, ладно, с этим потом. А пока попробуем найти в новом положении хоть что-то хорошее. Как там, в старой, слышанной еще в студенческой молодости, песенке?
Стоп-стоп! А вот это уж точно шиза: распевать песню, неизвестно, сочиненную уже или нет, когда сам, по сути, в полной… Ну, вы поняли. Хотя… А что еще остается? Попадать так с музыкой…
Итак, некое преимущество перед книжными попаданцами у меня, пожалуй, имеется: можно не тыкаться во все углы, как слепой щенок, а неторопливо, ничего не предпринимая, наблюдать, постепенно восстанавливая в памяти необходимые детали, свыкаться, овладевать… Чем? Хороший вопрос, особенно с учетом того, что я сейчас даже рукой пошевелить не очень-то могу. А если бы и мог, надо еще не напугать «себя-подростка». Он ведь действительно может решить, что чем-то серьезно болен, и пожалуется взрослым… Маме? Прости-прощай тогда, нормальная жизнь, здравствуйте, врачи-невропатологи, а то и кто похуже. Нет уж, с экспериментами по «перехвату управления» надо быть очень, очень осторожным. Утро вечера мудренее — это про меня…
…какой еще вечер? Женька тряхнул головой. Тренировка началась как обычно, в семнадцать ровно, ушел он спустя примерно час. На круглом циферблате часов, что закреплены на столбе возле вестибюля метро «Динамо», стрелки показывают восемнадцать часов двадцать три минуты. Темнеет в первых числах сентября поздно — жизнь прекрасна! Девицы скрылись за поворотом аллеи, Аст шагает рядом, то глубокомысленно рассуждая о контузии, то вдруг перескакивая на виденные в кино фехтовальные приемы: недавно мы ходили в «Иллюзион» на «Скарамуша»[2], и он до сих пор под впечатлением.
— …может, тебя под локоть поддержать? — закончил очередную фразу Аст. — А то еще свалишься прямо на эскалаторе…
Они и правда подходили к метро. К низкому, окруженному колоннадой вестибюлю станции «Динамо» ведет широкая лестница из десятка ступеней. Вверху, чуть в стороне, белый с темно-синими буквами киоск.
— Нет, не надо, — помотал головой Женька. — Я что, девчонка? Сам дойду. Давай лучше по пломбиру, у меня осталось еще копеек тридцать, мама дала. Пятачок только на метро оставить…
Аст порылся в кармане.
— У меня тоже есть: вот, два гривенника и двушка. И на проезд хватит, и на два стаканчика с розочкой!
Стаканчик сливочного пломбира с розочкой — это нечто! Мне досталась розовая. Помнится, были еще зеленоватые и желтые. Честные, на сливочном масле, а не на маргарине, как станут делать уже потом, в перестроечные годы. А дальше розочки и вовсе пропадут, чтобы вернуться уже в конце нулевых, но, увы, совсем не с тем вкусом. А может, дело в том, что я сам к тому времени успел состариться?..
Станции зеленой ветки — «Аэропорт», «Сокол», «Войковская», «Водный стадион» — промелькнули, не оставив особых впечатлений. Если там что и изменилось, то лишь дизайн информационных табличек. Даже вагоны поезда не вызвали особой ностальгии — в начале двадцатых годов следующего века в столичном метрополитене хватало таких, то ли старательно восстановленных, то ли новых, но с классическим дизайном. Но стоило выйти на станции «Речной вокзал» (ох уж этот «сортирно-кафельный» архи тектурный стиль станций московских окраин!) и подняться наверх…
Квадратная коробка вестибюля с бетонной нашлепкой-козырьком — вот, пожалуй, и все, что осталось тут от XXI века. В моем времени она стыдливо прячется за пятиэтажной коробкой торгового центра и ядовито-зеленым, застекленным от фундамента до конька крыши «Макдональдсом», а не стоит в гордом одиночестве, на фоне жиденьких деревьев парка «Дружба» и типового набора ларьков: «Табак», «Союзпечать», «Мороженое». Сочная, не увядшая еще зелень газонов, вдоль тротуара — газетные стенды: «Правда», «Комсомолка», «Труд» «Известия». Сама площадь стала заметно шире. Да что там, она почти пустая, хоть в футбол играй!..
На противоположной стороне, у северного вестибюля, изменения не столь незаметны. Но нам-то нужен этот, южный, выводящий к автобусам. Вот, кстати, и остановки — 188-го и 233-го автобусов. Помнится, можно было ездить и на 90-м, но потом его пустили в обход, и до родимой Онежской получается чуть ли не вдвое дальше — крюком по Лавочкина и Петрозаводской. Ну и ладно, вон как раз подкатывает желтый двухзвенный «Икарус» с номером «233»…
— А билеты? — озабоченно спросил Женька, глядя на подъезжающий автобус. — Денег же не хватит!
И подкинул на ладони россыпь бронзовых чешуек, по копейке каждая.
— Всего шесть, а надо десять… Аст осмотрел жиденькую кучку людей на остановке.
— Народу мало, передавать «на билетик» не нужно. Высыплем, что есть, а оторвем два.
— А заметят? — опасливо спросил Женька. — Тетка какая-нибудь глазастая… Прицепится, стыда потом не оберешься!
— Ты меня загородишь, когда буду отрывать — предложил Аст, и он немедленно устыдился собственной трусости. Да и идти пешком не хочется — ноги гудят после тренировки.
Серега оказался прав — никто в их сторону даже и не глянул. Он, воровато озираясь, открутил билет (резиновая рубчатая лента под прозрачным пластиковым колпаком послушно поползла, сбрасывая их мелочь в недра кассового аппарата), и они устроились там, где и хотели, в соединяющем две половинки отсеке, на поворотном круге, и теперь можно наблюдать, как он проворачивается, как растягиваются резиновые складки «гармошки». Или же встать одной ногой на круг, а другой — в соседнюю часть салона, и тогда при повороте ноги сами собой разъедутся в разные стороны…
Но сейчас есть дело поважнее: обязательный ритуал автобусного пассажира, выявление «счастливых» билетиков. Проще простого: номер на билете состоит из шести цифр, две группы по три. Если суммы цифр в обеих половинках совпадут — тебе повезло. Аст считал, шевеля губами. Женька, чуть привстав, заглянул ему через плечо (Серега был выше на полголовы) и вдруг отчетливо услышал прозвучавшее в голове: «А вот „Тройку“ или смартфон, которым с некоторых пор можно оплачивать проезд в наземном транспорте на „счастливость“ не проверишь…»
Салон покачнулся, поплыл, и Женька, чтобы не упасть, ухватился за гнутый поручень. И снова чуть не полетел с ног, потому что металлическая труба под ладонями поехала вбок — автобус сворачивал с площади на Фестивальную, и поворотная площадка повторила его маневр.
Какая еще «Тройка»? И что такое смартфон? Снова последствия контузии? Может, и правда заболел? Только этого не хватало…
— Во! Одиннадцать и одиннадцать! — Аст крикнул так, что на них стали оборачиваться. — Разыграем на «камень — ножницы — бумага»?
Женька выиграл — со второго раза, когда его ладонь-«бумага» завернула Серегин кулак-«камень». Запихал билет из желтой, тонкой до полупрозрачности бумаги в рот и принялся жевать. Повезло!
…это хорошо, удача мне не помешает. Потому что — мама. Отца нет дома, он в командировке — этот жалкий обрывок сведений я ухитрился выудить у своего юного «альтер эго», чему изрядно порадовался: идет контроль, идет!
Итак, отца нет, а вот мама дома, и через несколько минут мне предстоит с ней встретиться. Да, конечно, я буду сидеть в дальнем уголке сознания «себя-подростка», как мышь под веником, никак себя не проявляя, но… получится ли? Стресс предстоит сильнейший, особенно с учетом того, что мама в оставленном мной прошлом (во всяком случае, в той части, что сохранилась в моей памяти) еще жива, благополучно отпраздновала восьмидесятилетие… Не захлестнет ли «юного меня» волна взрослых неконтролируемых эмоций? Это риск, ему ведь и так досталось сегодня не по-детски. И еще, подозреваю, достанется: завтра школа, встреча с одноклассниками и учителями. Эмоции и прочие непредвиденные реакции попрут из меня бурлящим потоком, и далеко не факт, что я сумею его обуздать…
— Завтра первым уроком что, история?
— Ага, — кивает Аст. — Геша ведет.
— Здорово! — обрадовался Женька.
Историю он любил и уже успел наскоро полистать оба учебника — и «Новую историю» с картинкой, изображающей штурм Бастилии на бежевой картонной обложке, и «Историю СССР», где на голубом фоне красовались четыре цветных иллюстрации из жизни девятнадцатого века.
А вот Серега к истории равнодушен. Ему географию подавай. Ну еще бы, мать — геолог, весь Союз исколесила. Вот и сын нацеливается по ее стопам, в Геологоразведочный институт.
Они расстались возле Серегиного дома, известного на весь микрорайон «дома циркачей», на торце которого красуется огромное изображение клоуна и цирковых львов. Дом (как, впрочем, и большинство соседних) был кооперативным, и немалую часть его обитателей составляли сотрудники разных структур Союзгосцирка. Дети из цирковых семей были нередкими гостями в Женькиной школе — они появлялись ненадолго, проводили с классом одну-две четверти, после чего исчезали на очередные гастроли.
— Слышь, Бабай, что-то ты сбледнул с лица, — озабоченно сказал Аст. — Нет, правда, бледный какой-то, вспотел к тому же… Может, тебя и правда до дома проводить?
— Не надо, — отмахнулся Женька. — Тут два шага, сам дойду как-нибудь.
Они стояли возле Серегиного подъезда. Женькин дом был чуть дальше, за длинной пятиэтажкой, стоящей на невысоком пригорке. У его подножия угнездились крошечная, на три машины, парковка и старая, оставшаяся от снесенной деревеньки Ховрино голубятня.
В самом деле, чего это он взмок? И руки вот трясутся…
— Ладно, я пошел. До завтра!
Он с деланно-беззаботным видом закинул сумку за спину и зашагал прочь.
А ведь прав Серега: его колотит, и еще как. И справиться с этим, как Женька ни старался, не получалось. С чего бы это, а?..
Вот и мой (наш!) подъезд — предпоследний слева, пятый в стандартной панельной девятиэтажке, которыми, как грибами, поросли московские окраины вслед за знаменитыми хрущевками. Скрипнула пружиной дверь парадного — никаких домофонов, никаких стальных листов, только деревянные планки и узкое, почти во всю высоту, стеклянное окошко, вечно замызганное, едва пропускающее свет. Полпролета лестничных ступенек, ведущих на площадку первого этажа, неровные пластиковые перила, по которым в иной ситуации так весело скатываться, сидя на пятой точке… Лифт — старый, с открывающейся вручную гулкой железной дверью и окошком, забранным металлической сеткой.
Закрыть наружную дверь, потом распашные дверки самой кабины — из обычного ДСП, покрытого потрескавшейся, выщербленной отделочной панелькой «под дерево». Кнопка, шестой этаж — в окошках замелькали кабели и торцы межэтажных перекрытий. Если прямо сейчас приоткрыть одну из створок, лифт остановится, и я получу желанную отсрочку.
А смысл?..
Все. Поздно. Лифт, звякнув, остановился.
Вправо. Черная, обтянутая дерматином, с латунными гвоздиками-розочками, дверь. На плексигласовой табличке цифры — «164», под ногами — потрепанный жизнью резиновый рельефный коврик. Иногда под него прятали ключ…
Три звонка, это я отлично помню: два коротких и длинный. Нехитрый код, один и тот же для половины обитателей многоквартирных домов большой страны.
Приближающиеся шаги за дверью — легкие, торопливые.
Вот, сейчас…
Получилось. Не представляю, что было бы, поведи я себя иначе. Только это решение (забиться в дальний уголок сознания своего альтер эго, сжаться, закуклиться в позе виртуального зародыша, не выпуская наружу ничего лишнего, и самому стараясь воспринимать как можно меньше) и спасло ситуацию. Потому что… мама.
В начале нулевых у нас приключилась трагедия. Мать затеяла очередную генеральную уборку — избавляла дом от накопившегося хлама, наполняя им большие пластиковые пакеты, заранее выставленные в прихожую. А я, заехав навестить под вечер, выволок их на помойку — в мусоропровод они не влезали. А через несколько месяцев мама собралась заглянуть в старые семейные фотографии — и не нашла ни одной! Тогда-то и выяснилось, что во время той самой большой приборки она случайно выставила пакет с уложенными в него альбомами в коридор, а я, ничтоже сумняшеся… Из всех семейных архивов уцелел только мой выпускной школьный альбом, да и то потому, что я за несколько лет до этого грустного события отвез его к себе на квартиру.
К чему я это? А к тому, что из пропавших фоток я особо запомнил одну: мама, совсем молодая, лет двадцати, рядом с таким же молодым отцом и его другом дядей Володей стоят на фоне недавно достроенного ГЗ МГУ. Черно-белая фотография с обрезанными фигурными зубчиками краями. Мама в широченной колоколом юбке — веселая, юная, звенящая… Красивая!
Так вот, она была почти такая же. Подумаешь, пятнадцать лет! Вместо последнего писка моды начала шестидесятых на ней был домашний атласный халатик, но… Какая разница? Когда она потрепала Женьку по голове, я чуть не сорвался — захотелось обнять, уткнуться, зареветь по-детски…
Положение спас мой юный «сокамерник» по общему телу. Он вывернулся из-под маминой ладони (Как же, несолидно! Вот-вот стукнет пятнадцать, мы теперь взрослые!) и удрал на кухню ужинать. Дав тем самым мне минутную передышку, столь необходимую, чтобы собрать в кучку встрепанные чувства. Сосиски с макарошками… чай… пожалуй, обойдусь без традиционных для «попаданцев» восхвалений «той самой» кухни. В юности, да еще и после насыщенного дня, вкусно все.
Покончив с ужином, мы (мы с Женькой, разумеется) заглянули к себе в комнату. Все совершенно так, как я и помнил! Я ходил по своей узкой, как пенал, комнатенке, как по музею. Каждая мелочь, любая давно забытая деталь отзывалась в душе щемящей нежностью, от которой предательски щипало в глазах. Вот гардероб в углу, с него свисает колючий аспарагус — ему предстоит выдержать переезд в следующем году, а вот очередной «трансфер», уже в недоброй памяти девяносто третьем, его добьет. Письменный стол перед окном, с обеих сторон — самодельные, отцовской работы, полки, на них — Вальтер Скотт, Жюль Верн, Марк Твен…
Настольная лампа с прямоугольным зеленым абажуром. С одной стороны пластик оплыл, покоробился — ввернули стоваттную лампочку, вот он и не выдержал…
За стеной забормотал телевизор. Женька скинул школьную форму, не удосужившись повесить ее в гардероб (аж на душе потеплело — понадобится армейская служба, чтобы приучить этого раздолбая к порядку), натянул хлопчатобумажные треники, футболку и двинул в большую, родительскую комнату. А я на ходу губкой впитывал каждую, до боли родную мелочь.
Вот сервант из венгерского гарнитура на тонких ножках. Книжный шкаф из того же комплекта — у меня в комнате, напротив дивана. Висят на дальней от окна стене в шахматном порядке полки. Они и через сорок лет будут стоять в моей квартире — правда, без стекол, побитых при трех переездах. На средней полке, сверху — модельки кораблей из серого полистирола. «Аврора» и «Потемкин», продукция московского «Огонька». Тогда я не знал, что стендовые модели положено шпаклевать, красить и доводить до ума. Напротив родительской тахты — «Темп» на длинных ножках-ходулях, задняя крышка снята и стоит у стены, лампы покрыты слоем пыли. Если экран пойдет рябью, одну из ламп надо слегка вытащить из гнезда, а потом воткнуть поглубже. Интересно, вспомню сейчас, какую именно?
Проверить это мне не удалось. Мама щелкнула круглой ручкой переключения каналов, ища что-нибудь интересное — до программы «Время», за которой в обязательном порядке следовал какой-нибудь художественный фильм, оставалось около часа. Ну-ка, ну-ка, что там сегодня готовит Центральное телевидение Страны Советов?
Альтер эго словно уловил мою мысль — шустро сгреб с тумбочки «Правду» и зашуршал страницами в поисках телепрограммы. Ого, «Вечный зов», восьмая серия! Отлично помню, как мы всей семьей собирались у экрана и следили за перипетиями жизни сибирской глубинки в огне революции и Гражданской войны… Старенький «Темп» не мог воспроизводить цветную картинку, а потому герои Александра Иванова так навсегда и остались для меня черно-белыми…
Сегодня семейного просмотра не будет. Отец уже месяц как в командировке. Это случалось довольно часто и называлось «во Владимировку», на крупнейший в Союзе полигон по боевому применению авиации. Борис Харитонович Абашин работал ведущим конструктором по летным испытаниям на МиГе. И когда не отлучался в приволжские степи, ежедневно ездил в подмосковный Жуковский в ЛИИ имени Чкалова. И вернется он совсем скоро, о чем с таинственной улыбкой сообщила мама: «К твоему дню рождения!»
Ели-метели, а я и забыл! У меня же через три дня юбилей, пятнадцать лет. А что, вполне себе дата… И — совершенно детская мысль, непонятно, моя или Женькина: «А что подарят?..»
…но ведь правда интересно! Недаром отец, отправляясь в командировку, отпускал неясные намеки насчет «настоящего мужского подарка». В прошлый раз он привез гильзу от снаряда авиационной пушки и горсть разнокалиберных пуль от тяжелых пулеметов — 12,7 и 14,5 мм. Вон они, занимают почетное место на письменном столе, между лампой и проволочной подставкой для книг. А сейчас?..
Смотреть «Вечный зов» расхотелось. Зато снова — сначала в коридоре, а потом и в комнате, и перед телеком — раз за разом подступало непонятное нечто, от которого щемило в груди и предательски намокали глаза. Матери Женька сразу решил ничего не говорить — оно ему надо, бегать по поликлиникам перед самым днем рождения? А потому свалил к себе, отговорившись усталостью после тренировки.
Откинул диван, извлек одеяло, простыню с подушкой, застелил и улегся, поставив настольную лампу рядом с собой, на стул. Спать не хотелось совершенно. Он свесился вбок, пошарил под диваном и извлек оттуда книгу. Ее он читал уже третий вечер, часик-полтора перед сном. Серая, в меру потрепанная обложка с тисненой рамкой «Библиотеки приключений и научной фантастики». В рамке — картинка, человек в скафандре и с болтающимся на поясе коротким мечом вытаскивает из распахнутого настежь люка другого, тоже в скафандре и в круг лом космическом шлеме. Кир Булычев, «Последняя война».
Женька открыл заломленную страницу (сколько ни бились родители, но так и не отучили чадо загибать уголки), невесело вздохнул — непрочитанными осталось всего ничего, каких-то пара десятков страниц — и, как в темную воду, с разбегу нырнул в текст.
«…Антипин отодрал от себя ослабевшие руки генерала, оттолкнул его ногой подальше от пульта и нажал зеленую кнопку под второй красной. Логика механика не обманула его. Каменная крышка медленно вернулась на свое место.
— Ну, что будем делать, генерал? — спросил Антипин и подумал: „Черт возьми, опять кровь из щеки идет. Еще шрам останется“. И добавил вслух почти весело: — Я обид не помню.
Вапрас приподнялся с пола, оперся о пульт, достаточно далеко от Антипина, так что тот не заподозрил ничего неладного.
— Мы будем еще воевать, — сказал генерал и нажал красную кнопку на дальнем конце пульта. Кнопку, которая должна была детонировать атомные бомбы.
И вспыхнул ответ…»
Книга выскользнула из расслабленных рук и мягко шлепнулась на ковер. Но укутавшийся в одеяло подросток никак на это не отреагировал — он, а вернее сказать, двое, разделивших, согласно чьему-то изощренному замыслу, этот растущий организм, уже пребывали в крепком сне. Женька Абашин, пятнадцатилетний московский школьник, законный владелец этой изрядно вымотанной событиями прошедшего дня плоти. И другой «он» — Евгений Борисович Абашин, шестидесяти лет от роду.
Попаданец.
«…прорыв в районе города Бендеры ликвидирован, — вещала симпатичная блондинка с экрана странного плоского телевизора. Телевизор этот устроился на изрядно захламленном письменном столе по соседству с маленькой плоской же клавиатурой. — После нанесения удара двумя дивизионами тяжелых огнеметных систем „Солнцепек“ угрожаемый участок подвергся полной стерилизации не менее чем на три километра в глубину. Боевые корабли и авиа ция Черноморского флота готовы поддержать сухопутные войска путем нанесения ударов крылатыми ракетами с ядерными боеголовками средней и малой мощности. Стратегические ракетоносцы Ту-160М и ТУ-95МСМ, взлетевшие с аэродрома близ города Эн гельса…»
Вместо дикторши на экране появилось изображение тяжелой, явно бронированной машины необычного вида: плоский танковый корпус на широких гусеницах, вместо башни — огромный параллелепипед, торцы которого усеяны рядами черных отверстий. Вот параллелепипед поднимается примерно на сорок пять градусов, из отверстий в тыльной части вырываются дымно-огненные струи. С задранного к тревожному темному небу торца установки одна за другой срываются длинные огненные стрелы и уносятся куда-то вдаль. Изображение снова сменилось: городские пригороды, застроенные невысокими частными домиками, на улицах люди, много, много людей. Внезапно поперек картинки ширкнуло что-то, тянущее за собой огненный хвост, и прямо в гуще домиков стали вспухать огненные пузыри — вспухать, затягиваться бурыми клубами, сливаться в сплошную дымную стену, полыхающую изнутри багровым пламенем.
А девушка на экране снова вещала, то и дело бросая взгляд на серебристую тонкую пластинку, с надкусанным яблоком на тыльной, обращенной к зрителям, стороне:
«…подводные атомные крейсеры „Пермь“, „Владивосток“ и „Северодвинск“ проекта „Ясень“ нанесли множественные удары крылатыми ракетами в термоядерном оснащении по разведанным целям на восточном побережье Мексики и Флориды. Среди прочих целей уничтожены: космодром на мысе Кеннеди и объекты космического наблюдения ВВС США AFSSS, также известная как space fence „космический забор“, в том числе — центр управления AFSSS в Дальгрене, штат Вирджиния. На всех этапах этой операции нашим подводникам оказывала поддержку атомная подводная лодка „Мичиган“, тип „Огайо“ — последняя уцелевшая к настоящему моменту ядерная субмарина ВМС США…»
Изображение снова сменилось. На этот раз камера, расположенная где-то над океаном, показывала предрассветное побережье, над которым один за другим вспухали атомные грибы. Их шляпки расползались, соединяясь где-то в стратосфере, и черные облака выбросов подсвечивались с поверхности земли сплошными пожарами. И это зрелище настолько притягивало глаз своей невозможной жутью, что мозг не успевал ухватить содержание бегущей вдоль нижней кромки экрана полосы текста.
«…и завершаем новостной выпуск традиционным призывом обращать внимание на любые странности в поведении окружающих вас людей, — снова заговорила дикторша. — Помните, что при полной или частичной потери памяти, а также в случаях резкого, немотивированного изменения поведения человека следует немедленно сообщить…»
Женька вскочил как встрепанный, сел на диване. Ночь, свет полной луны льется в окно, и хорошо виден циферблат будильника, стоящего на подоконнике. 11.58. Почти полночь. Он помотал головой, гоня прочь отголоски жуткого сновидения. Ну и сон! Яркий, правдоподобный, он едва не поверил, что это все взаправду. Подводные крейсера, атомные взрывы… А солнцепек-то тут при чем?
Взгляд упал на лежащую возле дивана книжку. «Меньше надо на ночь читать про ядерную войну», — решил он, положил книжку на стул, рядом с лампой, и улегся, накрывшись с головой тонким одеялом.
Я лежал ни жив, ни мертв — если, конечно, можно сказать такое о сознании, притаившемся в уголке чужого мозга. Что за дичь? Это не просто сон, нет, я отлично узнал свой письменный стол, монитор, клаву, как и логотип популярного телеканала в правом верхнем углу картинки. А вот само содержание новостного выпуска…
Наши лодки громят Восточное побережье совместно с американскими подводниками? Прорыв — какой еще прорыв, кто прорвался? — где-то в Молдавии купируется ударами термобарических боеголовок по густонаселенным кварталам, да еще и флот готов подбросить до кучи своих нуклеаров? И что за терминология такая дикая — «стерилизация»?..
А самое непонятное — дата, «октябрь 2023 года», мелькнувшая в бегущей информационной полосе. А ведь последнее воспоминание, на котором мне удалось хоть немного сосредоточиться, относится в лучшем случае к середине 2021 года…
Если ко мне постепенно, в манере неоднократно описанных многими авторами флешбэков, возвращается память, что за ужасы творятся в 2023-м? «Большой бадабум» наконец состоялся, и остатки цивилизации догорают в ядерном пламени? Но почему в таком случае в новостном выпуске не было ни единого намека на ответные удары неведомого врага? Разве что счесть за таковой обмолвку насчет последней американской подводной лодки… И что характерно: ни слова о человеческих жертвах, хотя они при таких раскладах должны исчисляться миллионами. Вот и Интернет работает, а это уже совсем ни в какие ворота. А он работает, точно — картинка-то была на мониторе…
Создается впечатление, что идет какая-то дурная игра в одни ворота, союзниками в которой выступают Россия и Штаты, а противник находится не только в Мексике с Флоридой, но и в соседней Молдавии. Или все не так страшно, и напугавший нас с Женькой репортаж — лишь ночной кошмар, шуточки моей амнезии?
Кстати, об амнезии. Что там говорила дикторша насчет изменений в поведении и потери памяти? Как-то это не очень монтируется с глобальной ядерной войной… Совпадение? Ох, сомнительно…
Все, спать, спать! И желательно без снов, а то ведь можно проснуться с утра буйным психом. Даже в некотором смысле двумя буйными психами, поскольку мое безумие уж точно затронет Женьку — и по самой что ни на есть полной программе. Мама такого точно не заслужила.
Проснулся Женька совершенно разбитым. После полуночного кошмара он долго ворочался, борясь с накатывающими приступами глухого беспокойства. Казалось, стоит заснуть — и жуткая картинка повторится. Кое-как забыться удалось только под утро, и на тебе, мать уже треплет за плечо:
— Вставай, засоня, в школу пора!
Он нехотя поднялся, натянул треники и поплелся в ванную, потом — на кухню. Завтрак уже дымил на столе: глубокая тарелка, полная желтоватых хлопьев с лужицами растаявшего масла.
— Овсянка, сэр! — вырвалось само собой.
Вчерашнее повторяется? Он же не собирался этого говорить!..
— Конечно, овсянка! — Мама положила рядом с тарелкой ложку — его персональную, десертную, серебряную, согласно семейной легенде, купленную в день его появления на свет. — «Геркулес». Он, чтоб ты знал, очень полезный, только есть надо каждое утро. Садись, сейчас чаю налью. Тебе сколько сахара?
Женька сел, уныло поковырял ложкой в клейкой массе. Есть не хотелось совершенно. Он с надеждой посмотрел на мать.
— Две ложки. Мам, мне что-то нехорошо. Может, простыл вчера после тренировки?
Она вытерла руки полотенцем и положила ладонь сыну на лоб.
— Не горячий, просто не выспался. Читать меньше надо и ложиться вовремя, тогда и будет «важно». Давай, ешь и не устраивай тут мне театр драмы и комедии! Сполоснешь потом лицо холодной водой.
— …вы слушали «Пионерскую зорьку»! — жизнерадостно сообщил радиодинамик «Москва».
Мама бросила взгляд на будильник, стоящий на хлебнице.
— Десять минут осталось! Ты хоть тетрадки вчера собрал?
Женька виновато помотал головой.
— Я так и думала. — Мама всплеснула руками. — Доедай скорее и беги, горе луковое! Опоздаешь!
«Что, парень, не вышло откосить? — злорадно подумал я. — Мамы, они такие. Все наши ухищрения видят насквозь, и неважно, сколько нам лет — пять, пятнадцать или сорок пять…»
В отличие от альтер эго, я после пробуждения чувствовал себя превосходно. Первое открытие: оказывается, я могу спать независимо от Женьки. Мало того, высыпаться! Вот и сейчас Женька старательно изображает из себя сосуд мировой скорби, а я бодр, сконцентрирован, уверен в себе. Футуршок, качественно придавивший меня вчера, отпустил — похоже, с самим фактом попаданства, как и с любой серьезной жизненной неприятностью, следует переспать ночь. И это второе открытие: внимание больше не раздергивается на узнавание тысячи окружающих меня мелочей. Мир снова стал цельным, слившись со своим двойником, что существовал отдельно, в моем восприятии.
Третья хорошая новость: теперь я могу осторожно заглядывать в Женькину память, не тревожа его самого. Пока еще мельком, урывками, но получается же! Или это всплывают в моей собственной памяти надежно похороненные там детские воспоминания? Нет, скорее все-таки первый вариант. Мозг-то у нас теперь общий, вот я и получаю постепенно доступ к новым разделам, хе-хе-хе, жесткого диска…
И на закуску — четвертая новость. Пожалуй, самая важная. Удалось выработать своего рода способ мягкого взаимодействия с моим соседом по телу. Делается это просто: я концентрируюсь на какой-то мысли и аккуратно, исподволь подсовываю ее Женьке. А когда замечаю, что она его зацепила, даю второй импульс в том же направлении.
Известный трюк: чтобы сбить человека с ног, надо дважды, с малым интервалом сильно толкнуть его ладонью в плечо. Тут то же самое, только ментально. Важно выбрать правильно момент, и тогда все получается как надо: мысль (побуждение, действие) проскальзывает в череду его собственных, как намыленное, а он и не замечает, что сделал что-то «не свое». Вот как вышло с этим дурацким «Овсянка, сэр!». Женька никак не мог знать этого мема, ведь фильм с Ливановым выйдет только через три года, в восемьдесят первом.
Что ж, дело полезное, конечно, но только это не выход. Надо как-то налаживать двухстороннюю связь. Без этого я далеко не продвинусь. А пока — ждать, наблюдать и потихоньку, исподволь подталкивать альтер эго в правильном направлении. В конце концов, я ведь старше, верно? А значит, мне и виднее, какое правильное…
Потихоньку и исподволь не вышло. Хорошо, что в этот момент я выходил из подъезда — успел схватиться за столбик, подпирающий козырек, и не проехался носом по асфальту. Это случилось вдруг, сразу, когда очередное мое «проталкивание» совпало с легким беспокойством, накатившим на «реципиента». Забыл ли он что-то положить в сумку и встревожился по этому поводу, я так и не уловил.
Сознания, мое и Женькино, с громким щелчком переключились, поменялись местами, и я осознал себя главным. Главным, понимаете? Стоило только справиться с секундным помутнением, из-за которого я чуть не заработал асфальтовую болезнь, как все стало на свои места. Руки — мои руки! Как и ноги, и все пятнадцатилетнее тело. Теперь не надо осторожно готовить, проталкивать, подсовывать — каждый мускул охотно подчиняется, энергия бурлит в каждой клеточке тела, которое я ощущаю безусловно своим…
Позвольте, а где же Женька? Сознание подкинуло ответ: да на моем месте, сжался в комок в специально отведенном для этого уголке мозга и паникует по поводу случившегося. Вот, кстати, и пятый вывод: зная о своем статусе «попаданца», я имею над ним преимущество. Осознать свое положение — значит, в определенном смысле контролировать его. А этого-то мой юный двойник и лишен.
Попробовать перещелкнуться назад? Нет, не стоит: на этот раз Женька точно запаникует и кинется за помощью к маме. А уж та не ограничится ощупыванием лба.
Так что извини, друг ситный, а придется тебе немного побыть в моей шкуре. Пассивным наблюдателем. Кстати, попробуй-ка заглянуть в мою память — глядишь, это поможет тебе принять то, что случилось с нами обоими.
Не поверите, но мне показалось, что он услышал. И даже обозначил что-то вроде неохотного согласия. Выходит, связь налаживается? Ладно, это все потом. А сейчас надо торопиться. Я с удивлением обнаружил, что за попытками разобраться с приоритетом в собственном теле я изрядно отклонился от привычного маршрута. Взгляд на запястье, где красуется подарок на прошлый день рождения, часы «Секунда»: е-мое, да я уже опоздал, звонок прозвенит через две минуты, а до школы не меньше пяти, и то если бегом. Какой там первый урок, история? И ведет ее директор школы собственной пер соной.
Итак, «а тро марш»! Что по-французски означает: «На рысях, вперед». Как же здорово, когда ноги сами несут мальчишеское тело, знать не знающее об одышке, радикулите и болях в коленях…
До школы я добежал минуты за три, установив новый личный рекорд в забегах по пересеченной местности. Оставляю слева детский сад (два плоских здания из красного кирпича), миную новенькую нарядную семнадцатиэтажную свечку-«лебедь». С разбегу перемахиваю через низкий бетонный заборчик, порадовавшись, что сегодня никто не озаботился выставить «караул» из дежурных старшеклассников, разворачивавших всех, желающих срезать маршрут, в обход, через ворота. А может, и озаботился, только караульщиков сняли сразу после звонка на первый урок? Да какая разница…
Короткий косогор позади, мухой взлетаю на широкое крыльцо. Внешняя дверь, предбанник, собранный из мутно-зеленых стеклоблоков, еще дверь… Ну, здравствуй, родимая школа номер 159! Давненько я тебя не навещал. Лет пятнадцать, пожалуй?
Кабинетов истории у нас два, это я помню и без Женьки. Причем оба — в левом крыле третьего этажа. На лестнице чуть не налетаю на какую-то женщину, но, к счастью, вовремя торможу.
Какую-то? Поздравляю, Шарик, ты балбес!..
— Здрасьте, Марь Владимирна! — Уф-ф, кажется, не напутал — спасибо утренним вылазкам в Женькину память. Или все же вспомнил сам? Пофиг, потом.
Наш завуч, низенькая, полноватая тетка за сорок. Одета в строгий темный костюм — юбка и пиджак или как это называется? — сиреневую блузку с кружевами на воротничке. Жиденькие русые волосы собраны на затылке в луковицу. И смотрит на меня оч-чень даже неодобрительно.
— Абашин, восьмой «А»? Почему не на уроке?
Взгляд профессионально-пронзительный, строгий — недаром ее боятся больше других учителей. А вот я сейчас ничего не боюсь, наглец эдакий. Нет, серьезно, мне просто весело и хорошо. Так хорошо, как не было уже очень-очень давно.
Собеседница замечает мою улыбку и хмурится. Все верно: по ее понятиям я должен стоять по стойке «смирно» и всячески демонстрировать раскаяние.
Ну, хорошо, будет вам раскаяние. Мне что, трудно?
— Простите ради бога, Марь Владимирна, проспа… э-э-э… тарелку с «Геркулесом» опрокинул, — зачастил я, просительно складывая руки на груди. — Мама уже ушла на работу, кот, скотина такая, овсянку не жрет. Пока пол вытер… — И как вам такая отмазка?..
А никак. Я не успеваю договорить, а на лице завучихи уже проступило тяжкое недоумение.
Идиот! Нет, не так: «адиет»! Какое, нафиг, «ради бога»? Я советский пионер или где? А еще галстух нацепил…
— Так я побегу? У нас история, может, Геш… может, Геннадий Васильич сжалится и пустит?
А что, может не пустить? Память (Моя или Женькина? Снова этот вопрос…) услужливо подсказывает: «Еще как может». Директор — мужик справедливый и отходчивый, но под горячую руку ему лучше не попадаться.
И, прежде чем опешившая от моей наглости Мария Владимировна успевает ответить, огибаю ее и, на скорости миновав еще два лестничных пролета, оказываюсь на третьем этаже.
Что-то крутовато я начинаю, а?..
Геша сжалился. Сердито насупился, выслушал сбивчивые извинения (байку насчет «Геркулеса» и скотины-кота я решил пока придержать) и кивнул: проходи, мол. И я прошел.
Рядом с Астом — он сидит на дальней парте у окна — есть свободное место, и он уже машет рукой. Но я, не доходя две парты, внезапно торможу и усаживаюсь рядом с Миладой Авксентьевой.
— Можно? — произношу одними губами.
Недоуменный взгляд из-под каштановой челки, доброжелательный кивок.
— Садись. Чего опоздал?
Вот, теперь в самый раз про кота! Миладка фыркает в кулачок. Разумеется, ей и в голову не придет счесть хоть слово из всего этого правдой. Да и знает она, что у меня нет кота, бывала в гостях.
Кстати, о гостях…
— У меня девятого бездник, — шепчу. — Будешь?
— Бездник? — Брови недоуменно сошлись, а у меня в груди что-то екает. — Это что за зверь?
Ели-метели, это уж точно Женькино! Дело в том, что я был влюблен в Милку класса эдак с шестого — ну, или думал, что влюблен. И дико по этому поводу комплексовал. Звонил и бросал трубку, на уроках садился так, чтобы видеть ее, несколько раз даже решился проводить до дому и поднести портфель. А у него это все, значит, сейчас…
Что ж, тут остается только посочувствовать. В начале девятого класса Милада прочно вошла в небольшую компанию, сложившуюся вокруг нас с Серегой. А спустя всего три месяца объявила, что родители внезапно уезжают из Москвы — и она, разумеется, едет с ними. То ли в Сибирь, то ли на Дальний Восток, уже не помню. Мы пришли ее провожать: стояли у подъезда, говорили, вздыхали, смотрели, как Милкина мама мечется по тротуару — вызванное такси опаздывало. А Милада, покусав нервно губы, отозвала нас в сторону и шепотом сообщила поразительную вещь: оказывается, ни в какую в Сибирь они не едут. Семья уезжает в Австрию, в Вену. Уезжает из Союза. Насовсем. Тогда я толком не понимал, что это означает.
— Бездник — это день рождения, — торопливо шепотом пояснил я, делая еще одну отметку: полегче со сленгом, который кажется мне молодежным. Можно и не угадать. — Так придешь?
— Приду, — кивает. — Ты учебник-то открой, Геша смотрит…
Геша — это директор, он ведет у нас историю, но уничижительное прозвище никак не отражает наше отношение к нему. Геннадия Васильевича уважают — за грозную внешность, за признанную всеми справедливость. А еще за биографию: во время войны он был танкистом.
Был в школе дурацкий обычай: так непочтительно сокращать имена учителей. Мариша, Клавдиша, Зинуля… Мало кого из наших наставников миновала чаша сия. Трудовик, сухопарый, круглоголовый, плешивый и отчаянно лопоухий Александр Иванович, вечно расхаживающий по школе в засаленном синем халате, именовался Сан Ваныч. Военрука Георгия Палыча звали Жорой, а Алла Дмитриевна, миловидная, кукольной внешности, «англичанка», удостоилась ласкового прозвища Аллочка.
— У нас сейчас что, «СССР»? — спрашиваю, копаясь в сумке. А Женька тоже хорош — положил зачем-то оба учебника, и «Историю СССР», и «Новую историю». Мне что, монетку кидать?
— Ага, — кивок и лукавый взгляд. — Ты что, не проснулся еще? «Новая» будет во второй половине года.
Ловлю на себе неодобрительный директорский взор. Плохо дело, походу, Геша начинает терять терпение…
А вот мне не страшно — от слова «совсем»…
— «И тут, ребята, началось страшное…» уже было?
Есть у историка такая любимая присказка, когда он повествует о массовых побоищах, сражениях, казнях и прочих исторических ужасах.
Милка снова фыркает.
— Еще нет. Он только домашку спрашивал.
— Значит, будет, — уверенно заявляю я. Чуть громче, чем следует, потому на этом Гешино терпение заканчивается.
— Абашин, ты, надо полагать, хочешь высказаться? — грозно вопрошает он, постепенно закипая.
Я пожимаю плечами. В самом деле, откуда мне знать, к чему надо быть готовым? И явственно ощущаю, как внутри моего сознания заходится в панике альтер эго:
«Вы… ты чего? Офонарел? Сейчас вызовет, а это банан, ты же не учил!»
Банан — это двойка. Тут мне подсказка не нужна.
— Так мы ждем, Абашин!
Директор воинственно вскинул подбородок. Прямоугольное, словно вырубленное топором лицо раскраснелось, как всегда в минуты раздражения.
Я вздохнул, встал и пошел к доске.
«Я дерусь, потому что я дерусь», — так ответил Портос. А Наполеон, подумав, добавил: «Главное — ввязаться в бой, а там видно будет…»
Или он не так говорил? Не суть.
— Так что вы, Абашин, подготовили?
Раз перешел на вы, значит, на грани. И пусть…
— А что надо было? — включаю я дурака.
И вижу, как у сидящего на первой парте Андрея Куклина медленно отвисает челюсть. У Ленки Афанасьевой, его соседки по парте, губы изображают заглавную «О». Аст со своей галерки крутит пальцем у виска. Остальные тоже не отстают.
Пробрало, ребятки? Это называется «слом шаблона». Не сделавшему домашнее задание разгильдяю полагается выкручиваться, мямлить о трудностях дома, врать, что перепутал уроки…
Гешу, кажется, тоже зацепило. Вместо того чтобы без разговоров влепить наглецу тот самый банан, он повелительно тычет указкой в ближайшую парту.
— Куклин, что я задавал?
Андрюха вскочил весь встрепанный. «Лучший в классе по истории», — услужливо подсказывает память, но я на нее цыкаю.
— Подготовить устное сообщение по периоду перед Отечественной войной тысяча восемьсот двенадцатого года! — бойко отвечает он. — Тильзитский мир, завоевание Финляндии, военные поселения, война с Ираном…
— Еще реформы государственного управления и просвещения, — добавляет Геша. — Не все в истории, Куклин, сводится к войнам. Садись, молодец. А мы пока… — Он разворачивается ко мне, и я отмечаю, что роковой багрянец немного рассеялся. — …а мы пока послушаем Абашина. Итак?..
Я ухмыльнулся. Помнится, бродила в Сети история безымянного автора, посвященная малоизвестному эпизоду как раз нужного периода. Стиль изложения там, такой… своеобразный. Настолько, что я запомнил его почти слово в слово.
— Регламент? — деловито осведомляюсь я. — В смысле сколько у меня времени?
Ну если Геша и сейчас не выставит меня из класса — значит, я что-то насчет него не понимаю.
О стенки черепушки бьется в истерике Женькино сознание. Бедняга, такой стресс…
— Пяти минут хватит? — отвечает вопросом на вопрос директор.
Киваю. Вы хочете песен? Их есть у меня!
— Итак, война с Ираном, — бодро начинаю голосом блогера, записывающего очередной ролик. — В смысле — с Персией, он тогда назывался именно так. В тысяча восемьсот пятом году Россия воевала с Францией в составе Третьей коалиции. Но у французов был Наполеон, а у нас — австрийцы, так что успехов на горизонте не просматривалось. Тем временем на юге у персидского Баба-хана, с мурлыканием читавшего сводки с европейских фронтов, возникла идея. Баба-хан перестал мурлыкать и пошел вой ной на Россию, рассчитывая расплатиться за поражения тысяча восемьсот четвертого года. Момент был выбран удачно: из-за очередной постановки спектакля «Толпа криворуких союзников и Россия, которая пытается всех спасти» Петербург не мог прислать ни одного солдата — на весь Кавказ было от силы тысяч десять штыков!
Я остановился, чтобы перевести дух. В классе повисло молчание. Челюсти по меньшей мере половины пребывали где-то в районе узла пионерского галстука. То ли еще будет, птенчики…
— Итак, на город Шушу, — я повернулся к висящей на доске карте и ткнул куда-то в район Закавказья, — где стояли гарнизоном шесть рот егерей майора Лисаневича, двинулись двадцать тысяч персидского войска под началом принца Аббаса-Мирзы. Думаю, он, как Ксеркс, тащил за собой позолоченную платформу с кучей уродов и наложниц. Узнав об этом, князь Цицианов выслал всю подмогу, которую только смог. Все четыреста девяносто три солдата и офицера семнадцатого егерского полка при двух орудиях.
Тишина была — можно услышать пролетевшую муху. Геша и тот замер, стиснув в побелевших пальцах деревянную указку.
— Их перехватили у реки Шах-Булах. Персидский авангард. Скромные четыре тысячи сабель. В то время на Кавказе сражения с менее чем десятикратным превосходством противника не считались за сражения и официально проходили в рапортах как «учения в условиях, приближенных к боевым». Так что Карягин комплексовать не стал — построил егерей в каре, отбил персидскую кавалерию и встал укрепленным лагерем-вагенбургом. Персы атаковали их до ночи, после чего взяли тайм-аут на расчистку груд персиянских трупов и похоронные стенания. К утру, прочитав в присланном из ставки Баба-хана наставлении… — Я запнулся, чуть не сказав «мануал», как было в оригинале той интернет-истории. Фу ты черт… — …так вот, прочитав в наставлении: «Если враг укрепился, и этот враг — русские, не стоит переть на него в лоб, даже если вас двадцать тысяч, а их четыреста человек», — персы принялись палить по вагенбургу из пушек. Наши в ответ сделали вылазку, пробились к персидской батарее и повзрывали все, сбросив в реку обломки пушечных лафетов с похабными надписями и картинками.
Кто-то хихикнул. Геша свирепо выпучил глаза, но промолчал.
— …но положения это не спасло. Провоевав еще день, Карягин заподозрил, что трем сотням егерей перебить целую армию все же не под силу. Жажда, опять же. Зной. Пули. И двадцать тысяч персов вокруг. Неуютно, знаете ли…
Снова смешок, и сразу — шиканье, адресованное весельчаку. Значит, хотят дослушать? Что ж, пойдем навстречу народу…
— На офицерском совете были предложены два варианта: или остаемся здесь и умираем. Кто за? Никого. Или прорываем кольцо, пока персы пытаются нас догнать, штурмуем ближайшую крепость и сидим за ее стенами. Там тепло. Хорошо. И мухи не кусают. Правда, нас уже не три сотни, а две, а персов по-прежнему десятки тысяч, и все это будет похоже на голливудский боевик…
Легкий гул, тут же сошедший на нет. Ну да, здесь о голливудских боевиках лишь читали разгромные статьи в газете «Советская культура»…
— …итак, решено было прорываться. Ночью. Перерезав персидских часовых и стараясь не дышать, участники шоу «Остаться в живых, когда остаться в живых нельзя» вышли из окружения. Потом была погоня, перестрелка, наши оторвались в лесу от махмудов и вышли к крепости. К тому моменту вокруг уцелевших — а ведь шел четвертый день непрерывных боев, штыковых схваток и игр в прятки по ночам — уже сияла золотистая аура…
Галка Блюмина, сидящая на второй парте, ахнула и зажала губы ладошками. Я не отреагировал — Остапа понесло.
— …поэтому Карягин велел разбить ворота крепости ядром, после чего устало спросил у гарнизона: «Ребята, посмотрите на нас. Вы правда хотите попробовать? Вот правда?» — Я сделал паузу, давая слушателям переварить сказанное. — Ребята намек поняли и разбежались, прирезав по дороге двух своих ханов. Но это был еще не конец. Выяснилось, что еды в крепости нет. Совсем. Нисколько. И Карягин вновь обратился к егерям.
Что-то сухо треснуло. Я скосил глаза — в руках у Геши две половинки указки.
— «Я знаю, что это даже не безумие, — сказал Карягин, — что для этого вообще нет человеческих слов. Нас нет и ста восьмидесяти, почти все ранены, истощены, вымотаны. Провианта нет.
Боеприпасы кончаются. Зато есть обоз с ранеными, тяжеленные телеги, которые придется тащить на себе, потому что лошади нужны для пушек. Перед воротами крепости — Аббас-Мирза. Слышите хрюканье его ручных уродов и хохот его наложниц? Это он ждет, когда голод сделает то, что не смогли сделать двадцать тысяч персов. Но ждет он зря, потому что ночью мы уйдем, прорвемся к другой крепости, которую снова возьмем штурмом, имея на плечах всю персидскую армию. А также уродов и наложниц. Это не боевик. И не эпос. Это русская история, птенчики, и вы — ее главные действующие лица…»
Я сделал паузу и обвел взглядом одноклассников. Поймал взгляд Милады. Она слабо улыбнулась. Мне. Нравится? Не поверишь, мне тоже…
— Говорят, на небесах был когда-то ангел, отвечавший за невозможное. Так вот, ночью, когда Карягин выступил из крепости, этот ангел умер от недоумения. Егеря — а они беспрерывно сражались уже две недели — выскользнули из крепости. Как ночные призраки, как нетопыри, как существа с Той, Запретной Стороны. Но пик безумия, отваги и силы духа был впереди. Продвигавшиеся сквозь тьму, морок, боль, голод и жажду егеря наткнулись на ров, через который нельзя было переправить пушки, а без них крепость было не взять. Леса, чтобы заполнить ров, рядом не было, а персы могли настигнуть их в любую минуту. Четыре солдата — одного звали Гаврила Сидоров — молча спрыгнули в ров.
И легли. Как бревна. Тяжеленные пушки поехали по ним. Под хруст костей, стоны боли. На пушечный лафет брызнуло красным. Изо рва поднялись только двое, и отряд двинулся дальше… Девчонка, сидящая в ближнем к двери ряду, громко всхлипнула и поднесла к глазам платок. Наташка Воронина, оторви да брось, заводила девичьей половины класса. Вот бы никогда не подумал…
— За три версты от крепости их атаковали несколько тысяч персидских всадников, сумевших пробиться к пушкам. Зря. Егеря не забыли, какой ценой им достались эти пушки. На лафеты вновь брызнуло красное, на это раз персидское — и брызгало, и лилось, и заливало лафеты и землю вокруг до тех пор, пока персы в панике не разбежались, так и не сломив сопротивление сотни наших. Крепость Мухрат взяли с ходу. На следующий день подошел князь Цицианов с двумя с половиной тысячами гренадер и десятью пушками, вдребезги разбил Аббас-Мирзу и соединился с остатками отряда Карягина.
Я сделал паузу. Класс потрясенно молчит. Как и Геша. Как и затаившийся в нашем общем сером веществе Женька.
— Все. — И не удержался: — Евгений Абашин доклад закончил.
Это сработало как спусковой крючок — заговорили все разом. Не вставая, не поднимая рук, не дожидаясь позволения историка.
— Что, правда такое было?
— Где ты это прочел?
— А почему в учебнике об этом нет?..
— Читал, Пикуля, «Баязет»? Там тоже…
Громкий стук — Геша постукивает обломком указки по столу, призывая класс к порядку.
— Кхм-м… — Он натужно откашлялся, и я заметил, что глаза у него покраснели. — Садись, Абашин. Отлично. — И, чуть помедлив: — В следующий раз, пожалуйста, предупреждай…
Математичку Клавдию Васильевну, средних лет даму с внешностью и манерами не успевшей состариться колдуньи Бастинды, мы недолюбливали. Да и не за что было ее любить, если честно: Клавдиша — смерть всему живому, и прежде всего самой математике. Алгебра всегда была для меня бичом божьим. Геометрия же если и шла полегче, то лишь самую малость. Так что этот год нам с Женькой придется как-то пережить, и тут надежда на жалкие ошметки моих институтских знаний. Все же Бауманка — это серьезно, особенно если родная бабуля когда-то преподавала там математику в ранге профессора. Увы, ее кровь во мне точно отдохнула… Ну да ладно, матанализ пойдет только в девятом классе, а там должна прийти другая учительница.
На этой мысли я себя осадил. Я что, собираюсь, подобно книжным попаданцам, взрослеть, готовя себя (и альтер эго, конечно) к великой цели — но когда-нибудь потом, в далеком будущем? Ох, сомнительно, что я тут ради такого именно расклада. Уж очень все… не то чтобы зыбко… Построено на своего рода динамическом равновесии. И наше с Женькой «соседство», подразумевающее нахождение какого-то компромисса, а вовсе не полное поглощение, а то и замещение его личности моей. И флешбэки эти… в смысле — этот. Потому как до сих пор случился только один. Но что-то подсказывает мне, что им дело не обойдется. Так что не стайер я, не стайер. Моя дистанция — в лучшем случае полторашка, да и то…
Урок тем временем шел своим чередом. Тема была не бей лежачего:
— В курсе седьмого класса вы начали изучать векторы и действия с ними. В этом году изучение будет продолжаться. Поэтому сначала вспомним основные сведения о векторах…
В общем, до конца урока я пребывал в медитативной дреме. Аст (на этот раз я устроился подальше от учительского престола) поначалу толкал меня локтем, но быстро понял бессмысленность этого занятия и отстал. Я же лениво наблюдал за попытками Женьки обрести контроль над телом — безрезультатные, в общем, попытки. Так, дернется чуток рука или голова повернется в сторону нашей классной секс-бомбы Оленьки Канищевой — вот кому мода конца семидесятых на экстремальное мини пришлась особенно кстати…
А вот когда прозвенел наконец звонок, и мы выскочили с облегчением в коридор — вторая перемена, аж четверть часа! — меня накрыло. Всерьез. Потому что… Мы, наш класс «А», был дружен — и в последние два года учебы, и потом, после школы. Встречались, общались, перезванивались. А раз в год, девятнадцатого октября, в «день лицеистов», собирались у памятника на Пушкинской. Кое-кто переженился, потом развелись, ясное дело… Другие пропали с концами, а кто-то и сохранил школьную связь на долгие годы.
И вот — они. Все. Подумайте, каково это — видеть вокруг своих живых мертвецов, уже оплаканных и потерянных годы назад. Желтый лоб этого целовал на отпевании. Гроб того нес. Этому на могилу — нет, на плиту, под которой капсула с пеплом из горелого БТРа — приносил цветы. И они, живые, рядом, огрызаются если случайно толкнул в суете большой перемены… А других, о ком услышал случайно: «Ада Михайловна… Помнишь твою первую учительницу? Умерла два года назад» — ты встречаешь в школьных коридорах, деловитых, грустных, веселых, не знающих своей обреченности. Тот разбился на мотоцикле, этот попал в плен в Кандагаре, а через неделю его голову подкинули к блокпосту — без глаз, ушей и языка. Этот умер в сорок, этот — в сорок три, от цирроза, спился, ясное дело… А этот — жив, но не выходит из дома, перенес четыре операции. И живы еще Высоцкий, Окуджава и Визбор. БГ — молод, ни у кого нет ни смартфона, ни даже интернета. И друзья кричат тебе с другого конца школьной рекреации: «Женька, давай сюда!» — а ты поворачиваешься и видишь кучку стариков, мертвецов и предателей в юных телах…
Да, сейчас я вполне могу сработать под девочку Алису из финальных кадров «Гостьи из будущего» и рассказать каждому, что его ждет. Только вот обрадуют ли их мои откровения? Нет уж, нафиг такое попаданство. Остается надеяться, что Женька не способен воспринимать мои эмоции и главное — мою память в полном объеме. Пока не способен.
И тут — щелкнуло. Уж не знаю, наложилась ли Женькина попытка на мой эмоциональный всплеск, или я сам интуитивно захотел спрятаться поглубже, уйти в мозговую тину — что угодно, лишь бы подальше от этой реальности, — а только из узкого тупичка возле кабинета труда на первом этаже наше общее тело вывел уже он. Я перепугался, что у альтер эго случится после такого насыщенного утра откат, и он с ревом ужаса кинется в медкабинет. Откуда его увезут прямиком в заведение, где персонал необычайно ласков, двери в палатах лишены ручек, а рукава рубашек, по странному капризу портного, завязываются за спиной. Но Женька приятно меня удивил. Нет, завис, конечно, ненадолго, благо перемена была длинная, в четверть часа. Но — собрался, выбрался из «убежища» и поплелся на третий урок. А мне оставалось только сидеть в уголке и обдумывать случившееся.
Выходило так, что после того, первого щелчка, поменявшего нас местами, мой разум испытал нечто вроде эйфории. Отсюда и все последующее фанфаронство — что на лестнице с завучихой, что потом на уроке истории. Почему? А кто его знает. Вот, к примеру, объяснение: немолодой разум не справился с выбросом молодых гормонов, захлестнули эмоции, а в результате…
Впрочем, ничего страшного ведь не произошло? На переходный возраст можно списать многое, особенно в самом начале учебного года, после трехмесячного перерыва. А вот дальше следует быть осторожнее. Пусть Женька сейчас обвыкнется с мыслью, что нас в его теле двое — похоже, это он уже понял. И прошелся-таки по самым верхам моей памяти. Успокоится, уверится, что его не собираются выбрасывать на помойку, чтобы освободить место для другого разума.
И еще. Теперь я воспринимаю его мысли и эмоции гораздо глубже, чем раньше. А он, зная о моем существовании, сможет отнестись более взвешенно и осмысленно к попыткам «вмешательства» изнутри. В том числе и попробовать от них «закрыться».
Получится ли? Проверяется опытом. Но с этим лучше пока повременить — еще один спонтанный щелчок, да еще посреди урока, нам точно не нужен. Посижу-ка я, пожалуй, спокойно, посозерцаю, отложив любые эксперименты. А дальше — будем посмотреть, как говорят в одном южном приморском городе.
Следующей, третьей по счету, была физика. Как и геометрия, это был первый урок по данному предмету в новом учебном году. Женька открыл учебник (Перышкин, тоже, между прочим, легенда…), и там обнаружились… сплошные «тепловые явления». Причем на начальном, самом примитивном уровне — никаких тебе трех законов термодинамики и циклов Карно. Даже обидно, все же по своему образованию я теплофизик…
Попробовать легким, наилегчайшим таким толчком помочь «реципиенту»? Нет, не стоит. Раз уж решил подождать с экспериментами, изволь исполнять. Тем более что на первом уроке ничего серьезного не ожидается. А я пока отдохну, все эти «щелк-щелк» даются, как выяснилось, довольно тяжело.
В то, что произошло дальше, с трудом поверит любой ценитель попаданческого жанра. Я… заснул. Нет, Женька продолжал бодрствовать — сидел на уроке (снова за одной партой с Астом), впитывал крупицы знаний, балбесничал, как водится, помаленьку. Отрубился именно я, мое сознание — видимо, эмоциональная перегрузка оказалась слишком сильной, и разум словно провалился в темный, глухой омут без флешбэков и сновидений, оставив юное альтер эго в гордом одиночестве.
Очнулся я часа через два, причем на улице. Уроки уже закончились, и Женька вместе с Астом неторопливо шли домой, на ходу обсуждая школьные события. Серега напирал на «доклад» о полковнике Карягине, «реципиент» благоразумно отмалчивался. Ну еще бы: а что он мог сказать?
После физики был еще один урок, география, после чего случился классный час, который я, естественно, проспал. А зря, как выяснилось. В прошлом году классной руководительницей нашего седьмого «А» была Алла Давыдовна, та самая миловидная «англичанка». В этом же ее место заняла учительница русского языка и литературы Галина Анатольевна — и останется нашей «классной» все три года, до самого выпуска.
Это были особенные, ни на что не похожие годы. Многочисленные поездки двух классов — нашего «А» и параллельного «Б», где классной была ее сердечная подруга, тоже «литераторша». Питер-Ленинград, Михайловское, Константиново, Шахматово, Бородино, просто лес с костром и ночевками в палатках…
Пушкинская перемена 30 января — большая двадцатиминутная перемена, во время которой актовый зал был набит битком, а мы читали стихи. Уроки, на которые она приносила из дома подсвечники, зажигала свечи и запирала на ключ дверь, чтобы не зашла ненароком завуч и не поломала атмосферу. Парты отодвигались, мы усаживались в кружок, и начиналось чтение Пушкина. Начитывала в основном сама: «И поводила все плечами, все улыбалась Натали» — почти ее портрет. Потом — ранний Маяковский, «Облако в штанах», «Флейта-позвоночник». А уж когда в программе появился Толстой… Темы сочинений: «Почему Андрей Болконский не женился на Наташе?», «Понял бы князь Андрей русскую пляску Наташи?», «В какой семье вы хотели бы воспитываться? У Болконских или у Ростовых?».
Лет через двадцать после выпуска, на юбилейной встрече она как-то проговорилась:
— Мы с Татьяной Иосифовной (та, вторая литераторша) раскладывали тетради и, беря каждую следующую, загадывали: этот — у Ростовых, этот — у Болконских. Почти ни разу не ошиблись.
А я помню, как Галина Анатольевна, придя в класс, сказала:
— Я поняла, почему так часто плачу от вас: почти все хотят жить в семье Болконских.
Я тогда, помнится, выбрал Ростовых. Ну симпатичен мне открытый, прямолинейный, как кавалерийская пика, гусар Николенька…
Вот такая учительница. А я самым вульгарным образом проспал ее первый классный час!
Видимо, Женька сумел уловить мое смятение, потому что по-быстрому закруглил разговор, попрощался с Серегой и заторопился домой. На прощание они договорились насчет завтрашней тренировки, и тут я снова слегка напрягся. Недаром, ох недаром Васич сулил еще вернуться к разговору о вчерашней моей фехтовальной эскападе…
Рефлексия — это «наше все» для истинного попаданца. Именно она, а отнюдь не стремление:
…затащить в постель свою первую любовь и вообще всех попавшихся по дороге красоток;
…избить школьных уродов, которые нещадно его чморили и вообще ставили в неприличные позы;
…перепеть/переписать все бестселлеры девяностых и нулевых под своим именем;
…поднять тучу бабла на фарце, кладах, подпольных тотализаторах, выигрышных номерах «Спортлото» и прочих темных и не очень схемах;
…сдать компетентным органам всех сколько-нибудь известных предателей, перебежчиков, маньяков;
…et cetera, et cetera, et cetera[3] — далее по всем известному обязательному списку попаданца в позднесоветское прошлое.
Итак, рефлексия. Почему? Тут все элементарно. Вы думали, что самым сложным будет справиться с валом новых впечатлений, а также избежать оговорок, анахронизмов и прочих проколов, способных засветить попаданца перед органами и прочими заинтересованными и не очень лицами? Да ничего подобного. Потому что самое сложное — совсем другое.
Авторы, как и потребители «попаданских» романов, редко дают себе труд задуматься: а куда девается тот «я», который был «мной» в детстве, если я его заменил? Исчезает без следа? Растворяется в ноосфере? Живет вместе со мной?
Представьте, что вы — ребенок, в сознание которого начинает ломиться больной, выгоревший, проживший лучшие годы старик, стараясь сожрать его, вытеснить, не признавая за ним права на существование как таковое.
А с другой стороны: представьте, что вы взрослый, разумный человек, на которого обрушивается эмоциональная нестабильность подростка вместе со всеми моментами детства, которые давным-давно превратились для вас в остаточное сияние выгоревших звезд. Ребенок, которому вдруг стало со всей очевидностью ясно, что все, что на земле дышит и живет, рано или поздно ложится под разящую косу времени — и вот оно, непреложное тому доказательство.
Представили? Ау, санитары… И тут-то на помощь приходит она, рефлексия. Способ разложить по полочкам собственные эмоции, побуждения, намерения. Мало того, единственный, как выяснилось, разумный способ примирить с собой подростка, с которым вы делите тело. Не дать свихнуться обоим, мягко, шаг за шагом, на кошачьих лапках обходя по мере сил острые углы и стараясь не делать резких движений, которые все равно неизбежны…
Короче, я оставил Женьку в покое. Нет, больше не засыпал, вместо этого сумел вогнать себя в медитативный транс, сквозь который и воспринимал окружающую действительность. И пока он поглощал ужин (мама вернулась рано, сказала, что отпросилась с работы, благо ВНИИТЦ, где она числилась старшим научным сотрудником, неподалеку, на Флотской), пока рассказывал о новой классной, пока хвастался пятеркой по истории (ни слова о «совместном» докладе, мошенник эдакий!), пока делал вид, что готовит уроки (уселся за стол, пристроил перед собой учебник, а сам выдвинул ящик с розовым томиком Вальтера Скотта) — так вот, пока «реципиент» занимался обычными своими делами, я раскладывал по полочкам, нумеровал, выстраивал намерения, мысли, воспоминания. Делал все, чтобы после нового «щелчка» он получил стройную картину, материал для размышлений, почву для шага вперед в налаживании контакта. И сам не заметил, как сполз в глухое забытье.
На этот раз обошлось без наводящих оторопь новостных репортажей с ядерными ударами и огнеметными танками. Монитор, правда, имелся — он висел на противоположной стене, черный, кажется, даже покрытый пылью. Стол, пластиковая бутылочка газированного «Святого источника» (эта деталь почему-то отчетливо бросилась в глаза — все остальное было слегка размыто, не в фокусе, и лишь бутылка имела нормальный вид), россыпь разноцветных файлов, несколько ручек. Одним словом, офисная рутина.
А вот сидящий напротив человек в это понятие никак не вписывался. Казалось, он только что выбрался из бункера — а может, это место тоже располагалось глубоко под землей? Нестарое еще, лет пятидесяти с небольшим, лицо уродуют мешки под глазами и какая-то неистребимая серость, словно кожа месяцами не видела солнца, а воздух его овевал исключительно кондиционированный, мертвый. Генеральский мундир хоть и сидит аккуратно, но носит следы застарелой несвежести. Китель нараспашку, узел галстука слегка распущен, верхняя пуговица рубашки расстегнута. Так и видишь, как владелец которую по счету ночь засыпает прямо в рабочем кабинете, не снимая брюк, повесив китель и рубашку с галстуком на спинку стоящего возле кожаного дивана стула. И за всем этим — серым лицом, несвежим кителем, отечными веками — прячется неимоверная усталость, тоска, обреченность. Бункер — он бункер и есть.
— Вас выбрали за некий присущий вам взгляд на окружающий мир, — заговорил генерал. Голос у него был хриплый, свистящий, одышливый — человек явно злоупотреблял сидячим образом жизни. — А также, и далеко не в последнюю очередь, за родственников и близких, причем не вас нынешнего, шестидесятилетнего, со всем вашим жизненным багажом, а того, подростка…
— То есть и в прошлое теперь отправляют по блату?
Второй голос — мой. Обычно человеку непросто узнать себя на звукозаписи, если, конечно, он не блогер, артист или телеведущий. Но тут сомнений почему-то нет. Причем голос этот явно принадлежит мне шестидесятилетнему, как и сказал только что незнакомый генерал. Голос деланно-ироничный, слегка небрежный — ясно, чтобы скрыть неуверенность, а пожалуй, и испуг. Обычное дело.
— Не совсем по блату. Точнее — совсем не по блату. Впрочем, можете считать и так, для дела это значения не имеет. Вы были отобраны по многим критериям, и родственные связи — лишь один из них. Главное, что вам следует запомнить: без сотрудничества со своим юным альтер эго вы не добьетесь ничего. Ясно? Ни-че-го. Либо выгорите, рассосетесь в подростковом сознании, оставив после себя заведомого неврастеника, а то и законченного инвалида по психиатрии. Либо, наоборот, поглотите, подавите его, и тогда придется заново прожить жизнь, совершенно точно зная, какая беда ожидает и вас, и всех на этом шарике — и понимать, что единственный шанс отвести ее безвозвратно упущен. Вами. И долго вы так протянете, прежде чем потянетесь к бритве, пачке снотворного или открытому окну?
Генерал умолк, наклонился вперед, при этом кончик галстука зацепил одну из авторучек, и та покатилась по столешнице. Он протянул руку к бутылке и…
Женька сидел на диване — встрепанный, перепуганный. За окном — глухая беззвездная ночь, будильник на столе показывает четверть третьего. Что до меня, то я пришел в себя, как и в прошлый раз, одновременно с ним и теперь лихорадочно пытаюсь осмыслить этот, второй по счету, флешбэк. Чем он отличается от предыдущего? А вот чем: в нем я увидел (ну хорошо, услышал) себя самого. А еще — из него можно почерпнуть информацию, касающуюся меня лично. Точнее — нас. Обоих. А еще точнее — того, зачем с нами происходит… то, что происходит. Потому что кого как не Женьку имел в виду генерал, рассуждая о том, что мне — нам — предстоит сделать?
А собственно, что именно нам предстоит? Ни слова о природе опасности, грозящей «шарику», как и о природе «особого взгляда» на действительность, якобы мне присущий, и о тех «родных и близких», из-за которых меня выбрали, он не сказал. Может, потом? В очередном флешбэке? Похоже, им положено случаться именно во сне. Конечно, двух случаев маловато для уверенной статистики, но ведь будут и другие, будут! А значит, подтверждается еще одно заключение: я не стайер. Генерал и те, кто за ним стоит (а они имеются, к гадалке не ходи!), похоже, ждут от меня вполне конкретных действий. И откладывать их на потом никак нельзя категорически.
И при всем при том — отчетливое, засевшее, как гвоздь в сапоге, и оттого столь же раздражающее чувство, что я совершенно точно знаю, о чем идет речь.
Вот и понимай как хочешь…
— И как же все это понимать?
Женька уже немного пришел в себя. Паники, как прошлой ночью, нет — наоборот, есть ясное осознание реальности происходящего. Похоже, мои усилия не пропали даром.
А понимать это надо так, что мы имеем бонус. Причем — чертовски важный бонус. Уж не знаю, где тут курица, а где яйцо, был ли флешбэк следствием налаживания контакта общения или, наоборот, стал толчком к нему, но факт есть факт. Теперь у нас получается не просто обмениваться «подталкиваниями», ощущениями, намеками, но и общаться напрямую.
А может, сам флешбэк — следствие того, что я дал «реципиенту» доступ к моей памяти? А что, вполне себе версия: он просматривает ее и как бы собирает заново, то есть делает то, до чего у меня самого никак не дойдут руки. Текучка заедает, хе-хе…
В общем, мы сумели поговорить. Недолго и не слишком вразумительно, но ведь лиха беда начало. Разговор этот вымотал обоих почище самого флешбэка, но Женькину фразу, произнесенную перед тем, как мы оба провалились в сон, я расслышал хорошо:
— Пожалуйста, только не надо больше так делать — силой выкидывать меня из меня…
Удивительно, но трудности диалога двух наших личностей рассеялись вместе со звонком будильника. Потому что уже в ванной, за обязательным утренним туалетом мы с альтер эго попробовали поболтать и выяснили, что не испытываем при этом особых трудностей. Больше всего диалог походил на телефонный разговор. Или, скажем, на беседу людей, совместно занятых достаточно сложным делом.
Хороший пример: раллийный экипаж на каком-нибудь «Даккаре». Есть пилот и есть штурман. В каждый конкретный момент нагрузка на них сильно различается, но ведущим в этой паре все равно является пилот. Что не мешает им беседовать по ходу гонки, в том числе и на тему управления общим транспортным средством. Когда же нагрузка на одного из них резко возрастает — скажем, особенно сложный поворот, или штурман должен быстро выбрать новый вариант маршрута, — то он может и выпасть на время из беседы. Или ограничится тем, что будет слушать рассуждения напарника.
И вот что у нас получилось:
Я: «Ладно, договорились, я пока не лезу. Но если понадобится помощь — имей в виду, я всегда готов, как юный пионер. Ты только пропусти, а дальше уж я сам…»
Женька (хихикая): «Это как в анекдоте про вьетнамского летчика?»
«В каком это анекдоте?» — машинально спрашиваю я и тут же вспоминаю.
Да вы наверняка слышали:
«Поставили наши во Вьетнам новейшие МиГи. Инструктируют летчика-истребителя по имени… скажем, Сунь Хунь Чай:
— Управление простое. Если плохо будет, жми первую кнопку. Если хуже — вторую. Если совсем кранты — вот эту, красную.
Ну, сел Сунь Хунь Чай и полетел. Навстречу — „Фантом“.
„Ой, плехо“, — думает Сунь.
Нажал первую кнопку. Пых! „Фантома“ как не бывало. Порадовался, летит дальше. Навстречу — звено „Фантомов“.
„О, хузе“, — понимает Сунь.
Нажал вторую кнопку, те и попадали. Полет продолжается. Навстречу — уже целая эскадрилья „Фантомов“.
„Ну, все…“ — думает Сунь Хунь Чай и нажимает красную.
Сзади кто-то хлопает его по плечу:
— А ну-ка, косоглазенький, подвинься, сейчас мы их…»
Сам, прошу заметить, вспомнил, без подсказки. Или это опять штучки общей памяти?
Завтрак. «Овсянка, сэр!» — проинструктированный мною Женька приводит маму в восторг анекдотом про британского лорда и наводнение на Темзе. А дальше: «Вы слушали Пионерскую зорьку», «реципиент» (вполне на этот раз выспавшийся) хватает собранную с вечера сумку и выбегает из дома.
Маршрут выбирается в обход — дольше минут на пять, зато меньше вероятность встретить одноклассников. Нет, мы никого не боимся, просто тогда придется здороваться и дальше идти вместе. А нам сейчас есть с кем поговорить.
Я: «Слушай, третьим уроком русский. Пусти порулить, а? Очень хочется с Галиш… с Галиной Анатольевной хоть после урока поговорить».
Женька: «Успеется. Договорились же, ваша сегодня будет тренировка».
Я: «Да брось ты выкать. В конце концов, я — это ты».
Женька: «Хорошо. Тренировка ваш… твоя. А в школе я буду главный. Это мне надо учиться, а ты и так все знаешь. Ну и дров вчера достаточно наломал, ребята неделю еще будут вспоминать…»
Тут он прав, причем по обоим пунктам. Особенно насчет дров — их было наломано от души, и с завучихой, и на уроке истории… Жалкие мальчишеские выходки, недостойные шестидесятилетнего мужика. А перед Гешей-то как стыдно, и не передать… Впрочем, он, конечно, ничего не понял и воспринял происходящее именно так, как я и рассчитывал: как попытку самоутверждения очередной жертвы переходного возраста. Кстати, что-то незаметно, чтобы сопливое альтер эго слишком уж горевало по этому поводу. Ну да, помню, какими глазами смотрела тогда Милада…
Вот и ограда школьного палисадника. Сегодня на «тропе Хо Ши Мина» дежурят два хмурых десятиклассника — разворачивают особо торопливых к воротам. Вон, уже и по уху кому-то заехали — не слишком сильно, для порядка. И правильно, нефиг беспорядок нарушать и дисциплину безобразничать! Крюк-то невелик, всего каких-нибудь метров пятьдесят. Крыльцо, распахнутая дверь, еще один блокпост: «А сменка где?» Да вот она, вот — полиэтиленовый пакет с кедами засунут в сумку поверх учебников. Не в тряпичном же мешочке ее носить, за шнурок, как пятиклашка?
Первый звонок, бегом наверх, на второй этаж. Родной семнадцатый кабинет, прямо напротив учительской… Учебный день начался.
На этот раз я не опоздал. Сел снова рядом с Миладой — она рассеянно улыбнулась и пододвинула в сторону тетрадку, давая мне место, — выложил из сумки все положенное и…
— Здравствуйте, ребята!
Дверь открылась, и в класс вошла большая красивая женщина в шали, с расписной брошью на шелковом платье. У меня потемнело в глазах. Именно у меня — Женьке-то пофиг, он моего пиетета перед новой классной руководительницей не разделяет, и это неудивительно: до сих пор наш класс встречался с ней от раза к разу, в основном по случаю замены заболевших учителей.
Как же обидно, что сейчас не литература, а русский! Да и литература, если честно… Что там в первой четверти? «Слово о полку Игореве», Радищев, Фонвизин? Зато дальше — Жуковский с Рылеевым, а там и до Грибоедова недалеко.
Что-что? Точно, ведь это именно в восьмом классе и было! Урок начинается с поразительного заявления: на осенние каникулы наш класс вместе с параллельным восьмым «Б» отправляется на экскурсию в Пятигорск. Народ зашумел, запереговаривался, Галине Анатольевне пришлось постучать по столу карандашом и нахмуриться. Впрочем, строгость эта напускная — ее явно обрадовала наша реакция. А уж как я рад…
Остаток урока пролетел для меня незаметно. Женька старательно карябал в тетрадке ручкой (шариковой, хоть на этом спасибо — гонения на сей девайс остались в прошлом, как и перьевые ручки, которые приходилось заправлять фиолетовыми чернилами из стеклянного пузырька). Сложносочиненные предложения, сложноподчиненные… Я мысленно уже был у подножия Бештау, откуда рано утром можно разглядеть поверх облачной гряды зубчатый контур Большого Кавказского хребта, подсвеченный восходящим солнцем…
Из медитативной мечтательности я вынырнул только на перемене — вернее, меня вышвырнул из нее резкий, болезненный всплеск Женькиных эмоций.
— …да ты просто советский мышонок! — с удовольствием повторил Ян.
Он гордился собой — на тонких губах природного шляхтича играет презрительная улыбка. Ему отвечают злорадным хихиканьем, благо есть кому. Эта троица — нельзя сказать, что наши с Женькой враги, но уж точно не друзья, и отношения между нами всегда были натянутые. В лучшем случае. Прямых стычек не случалось довольно давно (хотя было когда-то и такое), а вот возможности уязвить, а то и болезненно кольнуть Женькино самолюбие они не упускают. Надо же, а я вчера об этом и не вспомнил, спасибо эйфории…
Забавно, но именно этот случай я отличнейше помню. Своей памятью, без Женьки. Тогда я не нашелся что ответить, и это было особенно обидно — «Золотого теленка» я прочел на летних каникулах. Радзевич, видимо, тоже — и счел, что достаточно приобщился к остроумию авторов.
Что стало поводом для обидного наезда, я, конечно, забыл. И сейчас прослушал, поскольку витал в облаках, предвкушая поездку в Пятигорск. А вот Женька не прослушал — набычился, налился краской. Я этого, ясное дело, видеть не могу, но чувствую, как горят у альтер эго уши и щеки.
А вот с ответом у него не все гладко. Нет достойного ответа. Ян уже почуял слабину и разливается соловьем — с этой своей высокомерной усмешечкой… Ну вот, опять: «советский мышонок». Понравилось.
А ведь это надо пресекать, причем срочно. Спустишь, стерпишь такие вот смехуечки — будет и дальше чморить по мелочам. А там и другие подтянутся, были желающие, помню…
Моргнуть не успеешь, и ты уже в роли забитого неудачника. Девчонки уже хихикают, косясь на вчерашнего возмутителя спокойствия. Вот уж точно: «Sic transit gloria mundi…»[4]
Милка рядом — отвернулась, но боковым зрением я замечаю, как заалели ее щеки. Ей что, стыдно за Женьку… За меня?
«Реципиент» тормозит, никак не может решить, что делать. Эмоции прут из него фонтаном, для внепланового «щелк-щелк» даже особых усилий прилагать не придется. Но договор есть договор. Разрушить доверие — раз плюнуть, а что я потом делать буду? Сказано же умными людьми: «Без сотрудничества со своим юным альтер эго вы не добьетесь ничего…» А потому — как там, в анекдоте? «А ну-ка, косоглазенький, подвинься…» Женька, сообразив, послушно уплывает в глубину.
Я мысленно встряхиваюсь, «щелк-щелк»… и, неожиданно для наших визави, присоединяюсь к их смешкам. Такой реакции от меня не ждали, веселье стихает само собой. Складываю руки на груди и смотрю Радзевичу прямо в глаза. Мне весело.
«Знал бы ты, парень, с кем связался…»
— Советский мышонок, говоришь? Ильфа и Петрова, стало быть, осилил? Что ж, лучше поздно, чем никогда.
Ян осекся.
— Да я…
— Головка от буя. — Пауза, неуверенные смешки вокруг. — Раз осилил, то должен был запомнить, кого Остап называл советским мышонком. Или ты только картинки смотрел?
Теперь набычился уже Радзевич. Что, действительно не помнит?
— Ну, там, какого-то, я точно не… Вот это правильно, оправдывайся…
— Не какого-то, а самого гражданина Корейко, которому Остап как комбинатор в подметки не годится. Вот и выходит, что вы, Шура, сделали мне комплимент.
— Я не Шура! — пытается спорить Ян, но уже по инерции.
— Да ты что? Прости, перепутал. В плане интеллекта вы с Балагановым, считай, близнецы… лейтенанта Шмидта.
На этот раз засмеялись все. «Золотого теленка» читали многие, да и фильм с Юрским вышел давно, лет десять назад.
— И еще…
Перехожу на театрально-зловещий шепот.
— Говоришь, «советский мышонок»?..
Он машинально кивает.
— А ты сам, значит, мышонок антисоветский? Нет, ты скажи кому надо — запомнят…
Потрясенное молчание. Зрители, сам Ян, даже подоспевший Аст попросту не знают, как реагировать.
Выдерживаю паузу по Станиславскому, потом весело смеюсь и хлопаю «пациента» по плечу.
— Ладно, Яша, не парься… — А вот теперь резко сменить тональность, пусть слегка обалдеют. — Спиз… прокозлил, прогнал фуфло, бывает. Но учти: базар в приличном обществе принято фильтровать. Так ведь можно и ответить.
Молчание было мне ответом. Молчание — и непонимающие, а кое-где и тревожные взгляды. Сам же Ян, обычно высокомерный и элегантный, как и положено истинному пшеку, будто съежился, стал меньше ростом. Даже сделал вид, что не заметил уничижительного «Яша» — если память мне не изменяет, никто и никогда его так не называл. Ну да, конечно: «фильтруй базар», «ответить», «фуфло»… Это же не наш сленг.
Уже после выпуска я узнал, что в известных кругах наш квартал называли «Московским Тель-Авивом». Дома здесь — сплошь кооперативные, от московских НИИ и культурных учреждений, вроде того же «дома циркачей», а дети из населявших их семей были страшно далеки от воровской романтики заводских окраин. А уж фамилии в классе… Нейман, Клейман, Брухис, Хасин, Либман, Якимов, Тумаркин, Гинзбург…
Самое любопытное, что в моем школьном детстве «еврейский вопрос» отсутствовал как явление, и даже неизбежные анекдоты на эту тему мы рассказывали «без привязки к окружающей действительности», что называется. Даже когда Маринка Нейман сменила фамилию на Соколову, даже после Миладкиного отлета в Вену, откуда путь лежал прямиком в аэропорт Бен-Гурион, ничего у меня не ворохнулось. И потом, сталкиваясь с любыми, даже вполне невинными проявлениями антисемитизма — будь то чьи-то ядовитые высказывания, или дежурные рассуждения о «лимите» на евреев в вузах и «ящиках», — я всегда испытывал неловкость за собеседников. Да, потом ситуация в школе наверняка изменилась. Не могла не измениться. Но я этого уже не застал — и ничуть о том не жалею. А пока я нырнул в спасительные глубины нашего общего мозга, уступая «руль» своему альтер эго.
Если бы сознание могло сгореть от стыда — уверен, от меня сейчас осталась бы жалкая горстка пепла. Не наигрался в альфа-доминанта за прошедшие годы, не навыпендривался? Или опять спишем на подростковые гормоны? Так ведь и в привычку может войти.
А может, не стоит к себе так строго? Все же некое оправдание у меня имеется. В школьной среде поставить себя — дорогого стоит. Подростки неразборчивы, для них порой кто эпатажнее, наглее, бесцеремоннее — тот и альфа. А ведь я — мы с Женькой — не можем похвастаться особым авторитетом у одноклассников. Случалось и сносить обидные насмешки, и уклоняться от конфликтов по причине неуверенности в себе, и занятия фехтованием не очень-то мне помогали. Это уже потом, в армии, я осознал, как важно вовремя поставить себя, отвечать ударом на удар, на любой наезд или глумление…
Так что ничего, сойдет. Спасибо, хоть без мордобоя пока обошлось. Пока. А над интеллектуальной и (хе-хе) морально-нравственной составляющей авторитета мы еще поработаем. Да и в плане мордобо… э-э-э… иных мер. Мало ли как оно дальше обернется?
Альтер эго пунктуально соблюдал договор: перед тренировкой отлучился в уборную и там — «щелк-щелк». Так что в фехтовальный зал нашу общую оболочку доставил уже я. Вместе с криво застегнутой (торопился же!) защитной курткой и зажатой под мышкой маской — сабли ждали в длинной стойке у стены зала.
Как выяснилось, мышечная память наследуется вместе с сознанием, и я, упражняясь возле манекена или в паре с кем-то из ребят, нет-нет да и включал свое, истфеховское. Последние лет семь я тренировался очень редко — старые болячки и травмы припечатали меня, поставив на грань инвалидности. И теперь юное Женькино тело под моим чутким руководством с удовольствием «вспоминало» незнакомые стойки и движения.
Васич, конечно, не мог этого не заметить. То и дело я ловил на себе его взгляды — сперва недоуменные, а потом и задумчивые. Но ко мне он не подошел ни разу за всю тренировку, хотя остальных из группы вниманием не обделял. Звоночек. И, надо сказать, тревожный. Вон как Женька напрягся…
Полтора часа пролетели, как пять минут. Я откровенно наслаждался быстротой и гибкостью молодого тела, легкостью, с которой удаются самые замысловатые связки, давно забытой скоростью реакции. К сожалению, бои пришлось просидеть на скамейке — а я-то ожидал, что тренер поставит меня с кем-то в пару. Просто чтобы посмотреть, что я выкину на этот раз.
Финальный свисток, построение, салют клинками, «в раздевалку марш!». Я даже растерялся: а как же обещанный разбор полетов? Так ждал, готовился…
Нет, все в порядке: «А вас, Штирлиц, я попрошу остаться». Аст, выходя из зала, посмотрел на меня с тревогой во взгляде. Я сделал успокаивающий жест: «Фигня-война, обойдется». К гадалке не ходи, будет дожидаться меня в раздевалке. А если выгонят (беседа с тренером может и затянуться), то в холле, на первом этаже. Но уйти — не уйдет нипочем. Не тот характер.
Васич кивнул мне на скамейку, сам присел рядом. Я молчал и наблюдал, как он нервно тискает смятые перчатки — белые, фехтовальные, не то что наши мотоциклетные с кирзовыми раструбами, черные, как душа серийного убийцы.
— Вот что, Абашин… — Тренер наконец решился. — Ты уж прости, но из секции я тебя отчисляю. Нет-нет, дело не в нарушении. Просто тебя надо переучивать, а это долго. И, учитывая возраст, бессмысленно.
Я не отреагировал. Зато где-то в районе левого виска взвыл в отчаянии Женька. Ну еще бы, для него фехтование — предмет гордости. Хотя, если честно, гордиться особо нечем.
Васич помолчал несколько секунд — видимо, ожидал бурных протестов и готовился объяснять неразумному вьюношу, что перспектив в данном виде спорта у него нет, и лучше, не теряя времени, заняться чем-то другим. Например, ОФП. Или греблей — в расположенном неподалеку центре водных видов спорта как раз набирают новые группы.
Не дождался — я старательно выдерживал паузу.
— Где нахватался всего этого, скажешь?
Я пожимаю плечами. Это Асту можно втирать насчет пересмотренных летом французских фильмов с Жаном Марэ, а опытного тренера на мякине не проведешь.
— Ну, не хочешь — дело твое. Вообще-то задатки у тебя есть, только… — продолжил Васич, и я уловил в его голосе виноватые нотки.
…клюет, клюет…
— Давай-ка мы с тобой поступим так. Мой знакомый по физкультурному институту сейчас преподает сцендвижение в ГИТИСе. Есть у него и курс сценического фехтования, особый, продвинутый. Занимаются они здесь, только график тренировок плавающий, раз на раз не приходится. На этой неделе, к примеру, в субботу, в шестнадцать ноль-ноль. Сможешь? Я ему позвоню, предупрежу.
Бинго! На такой поворот я и рассчитывал. Женька не может этого знать, но я-то помню, как в конце второй четверти, перед самыми новогодними каникулами, тренер водил нас на открытую репетицию «театралов». Ребята работали в костюмах, со спортивными шпажными клинками, снабженными бутафорскими витыми гардами, демонстрируя зрителям заранее отработанные связки и эффектные постановочные бои. Именно тогда я решил бросить спортивное фехтование: увидел, чего на самом деле просит душа, и осознал, что мне это недоступно — в группу брали только студентов театрального вуза.
Выходит, детские мечты сбываются? Впрочем, они и так сбылись, хотя бы в части сценического фехтования. Правда, случится это только лет через десять. Если случится, конечно…
— Можно вопрос? Васич кивнул.
— А ничего, если мы придем вдвоем?
— С Астаховым, что ли? — уточнил тренер. Мог бы и не спрашивать, ответ очевиден.
Кивок.
— Ну, попробуйте… — неуверенно протянул он. — Особых успехов у Сергея не намечается, как и ты, едва на второй юношеский натянул. Может, там?.. Хорошо, я скажу, что вас будет двое. А вот дальше — уж прости, от вас самих зависит.
Я отчаянно закивал. Не дай бог, передумает!
— Спасибо огромное, Василь Петрович! Так я пойду?
«…у меня есть пять экю!» — с горделивой усмешкой ответил д’Артаньян-Боярский и вздернул голову…
Видимо, на моей физиономии отразилось что-то в этом роде — Васич неожиданно улыбнулся, широко, добродушно, и потрепал меня по голове.
— Иди уж… мушкетер!
— Ну и что ты наделал? Я так старался… полтора года… два раза в неделю! А тут театр какой-то дурацкий…
Это Женька. «Щелк-щелка» еще не было, и он взывает к моей совести изнутри. Мы с ним сидим в гордом одиночестве. Сереги нет — Васич открыл раздевалку своим ключом и оставил его мне, буркнув на прощание:
— Как соберешься, занеси в тренерскую.
Я мысленно повторил жест Васича с похлопыванием по Женькиным вихрам. Тот послушно умолк.
«Не боись, сынку. На историческое и дуэльное фехтование я потратил без малого четверть века. Так что мы с тобой еще их удивим!..»
Осталось уговорить Рокфеллера… То есть Серегу. В тот раз он ушел из секции вместе со мной, так что шанс, пожалуй, есть.
Он согласился. По этому случаю Женька не стал меня торопить, и до самого дома мы, не умолкая, обсуждали открывающиеся с предложением Васича перспективы. Потом разговор естественным образом съехал на фехтование, и «обмен разумов» состоялся только возле моего дома.
Я сознательно завернул в укромный уголок — за углом дома стояла котельная, и асфальтированный пятачок возле нее (куча угля, штабель ржавых труб, железная лестница, по которой можно, подсадив друг друга, забраться на плоскую, залитую гудроном крышу) издавна служил нам игровой площадкой. Сейчас здесь никого не было и я, усевшись на деревянный ящик, скомандовал «щелк-щелк». И почти сразу понял, что вот-вот отрублюсь.
Тоже, между прочим, сюрприз: чем дольше я остаюсь на «капитанском мостике», тем тяжелее потом отходняк. Это что же получается? Сама природа неведомого явления поставила мне некие границы пребывания в роли «лидера»? Занятно, занятно. И наверняка неспроста.
Короче, повторилась ситуация вчерашнего вечера. Женька ужинал, рассказывал о школьных событиях (в центре внимания, разумеется, была предстоящая поездка в Пятигорск), получал выволочку за трояк по биологии, гадал, както там обернется с театральным фехтованием. А я привыкал к новому для меня «мигающему» режиму — краткие моменты забытья сменялись медитативной полудремой, и даже сообщение о том, что завтра прилетает из Владимировки отец, я пропустил мимо ушей.
Зато операции с памятью стали, наконец, удаваться — я прямо видел, как раскладываются по выдвижным ящикам виртуальной картотеки воспоминания, как на одних щелкают, запираясь, замки, другие же так и призывают взяться за ручку, потянуть, заглянуть внутрь. Это тоже бонус — теперь я могу закрывать от альтер эго целые участки своей памяти. А вот он такой способностью обделен, о чем, впрочем, не догадывается. И это вполне логично: его-то воспоминания и мои одновременно, пусть и изрядно выцветшие, потускневшие. А моя память — только моя, и далеко не все ее содержимое стоит показывать подростку. Нет, не то, о чем вы сейчас подумали, хотя и это тоже… до некоторой степени. Ненавязчивое половое воспитание Женьке не помешает, насколько я помню, родители всегда избегали подобных тем, неосмотрительно пустив их на самотек. Результат… Нет, не был совсем уж кошмарным, но и радоваться особо нечему.
Но я сейчас не о сексе, не о тонкостях взаимоотношений с противоположным полом, а о том, что ждет СССР через какой-то десяток лет. Я понимаю, «предупрежден — значит вооружен», но… стоит Женьке узнать об этом — и все, прощай, последние годы счастливого детства и первые беззаботной юности. Нет, рано или поздно я и сам ему все покажу, но постепенно и в моей интерпретации. А то ясно ведь, какая будет первая реакция: «А если взять и пристрелить их всех: Горбачева, Ельцина, Чубайса?..» Нет, парень. Такие порывы хороши в книжках про попаданцев. Причем — в самых глупых. А у нас тут самая что ни на есть жизнь… с попаданцами. И не факт, что стоящая передо мной (перед нами!) задача подразумевает подобные социально-политические эксперименты.
Я вернулся к реальности, только когда Женька с мамой устроились перед телевизором и на экране появилась заставка «Кабачка „Тринадцать стульев“». Вот ничего не могу с собой поделать — люблю! В будущем я, помнится, скачал из Сети все выпуски, которые смог отыскать, и регулярно ностальгировал над дубоватыми репликами пана Директора, ядовитыми — пани Моники, прямолинейно-инфантильными — пана Спортсмена.
Девять часов, программа «Время». Что-то устали мы с Женькой сегодня. Заберемся под одеяло, книжечку полистаем… Что у нас там, «Роб Рой»? Вот и славно. Полчаса, может, часик — и спать. Глядишь, и привидится во сне Лиам Нисон в хайлендерском килте, с палашом. А то и Тим Рот в роли циничного, блестящего мерзавца-дуэлянта. Вот Женька-то порадуется…
Я сразу понял, кто сидит за клавиатурой. Я сам и сидел — тот, из будущего, которому под шестой десяток. Вот и руки… нет, не старческие, но вполне узнаваемые. Шрамики знакомые, средний палец на левой кисти слегка искривлен — это я на турнире в Белгороде, в 94-м, поймал удар не кольцом кинжала, а пальцами. Да и страничка моя — вон, в углу знакомая аватарка и ник латиницей.
А вот посты в открытой ветке вызывали недоумение.
Hauptmann. 13.03.
Те уже пол-Африки захватили.
А Европе плевать. И раньше было плевать, когда негритосы друг друга тысячами резали, и сейчас.:(
…
Кот на крыше. 13.05.
На Мексику тоже плевать? Весь юг страны под теми.
…
Петька и Василий Иваныч. 13.05.
Пацаны, я не всосал — те че, типа всех зомбируют?;)
…
Hauptmann. 13.06.
Не зомбируют, а берут под контроль. Почувствуйте разницу.
…
Петька и Василий Иваныч. 13.06.
Типа в мозги залазят?
…
Илька3. 13.06.
Типа.
…
Кот на крыше. 13.06.
Прям как в фильме. Его еще по книжке сняли, фантастика пиндостанская.
…
Hauptmann. 13.06.
Хайнлайн? «Кукловоды»? Там по-другому было, слизняк к человеку на затылок прилипал. И подчинял своей воле.
…
Кот на крыше. 13.07.
Пофиг дым. Может, и слизняк. А фильм занудный, старье.
…
Петька и Василий Иваныч. 13.07.
Зато сейчас типа веселуха. Те че, в натуре на тарелочках прилетели?
…
Илька3. 13.07
:) На блюдечках. С голубой каемочкой.
…
Петька и Василий Иваныч. 13.07.
Че гонишь, козлина?
…
Hauptmann. 13.07.
Нет никаких тарелочек. Ни с каемочкой, ни без.
…
Кот на крыше. 13.07.
А как тогда?
…
Илька3. 13.07 Каком кверху.
В кадре снова возникают мои руки и быстро стучат по клавиатуре. В окне сообщений возникает и удлиняется строка, курсор то и дело отскакивает назад, заменяя неудачно выбранное слово, оборот, опечатку. Автор, то есть я, нервничает, торопится.
Etruscan. 13.07.
Читать надо классику советской н/ф! Это же все в чистом виде…
Вспышка. Пульсирующая разноцветными огнями тьма. И — яркий солнечный свет в глаза. Я (Или Женька? Не могу понять, и это само по себе что-то новенькое…) лежу поперек дивана, свесив ноги на ковер, и в окно волнами льется теплый сентябрьский воздух. С кухни доносятся бодрые аккорды «Пионерской зорьки» — мама, вместо того чтобы трясти сонное чадо за плечо, применила такой вот иезуитский метод.
Ну, здравствуй, новый день попаданца…
Это Женька, конечно. В смысле — его очередь «водить». Видимо, загадочный флешбэк ошарашил подростковое сознание гораздо сильнее, чем циничное «я» вашего покорного слуги, поэтому он некоторое время просто обалдело мотал головой, пытаясь примирить полученную информацию с окружающим миром. Не преуспел. Впрочем, и мне похвастать особо нечем.
Смысл последнего (или в моем положении имеет смысл говорить «крайнего»?) флешбэка от меня ускользает, хоть ты тресни! Вот судите сами. Кто-то захватывает целые страны и, судя по предыдущим флешбэкам, получает отпор по полной программе, ядрен-батонами — как говорится, ни себя, ни врага не жалеючи. Кто? Пришельцы — не пришельцы, зомби — не зомби… Форумчане называют их «те». Табу, укоренившийся страх? Да нет, не похоже. Наоборот, можно сделать вывод, что обсуждаемые события начались сравнительно недавно. Еще имеется толстый намек на контроль сознания, и даже упоминается по аналогии роман Хайнлайна. И тут же аналогия разносится вдребезги, потому как — «ни слизняков, ни тарелочек».
Тогда — что? Etruscan — мой обычный ник, а значит, привести в пример какую-то книгу из классики советской фантастики собирался именно я. Вывод: книга эта хорошо мне знакома. Намек достаточно толстый, но… нет, не помню. Стругацкие? Может, Мартынов? У него все прямолинейно, как шлагбаум. Моя любимая «Посмотри в глаза чудовищ»? Нет, Лазарчук — это совсем о другом… Кто еще у нас писал про всяких необычных пришельцев? Что-то такое вертится, не дает покоя, словно соринка в глазу… Может, позже само всплывет?
Думай, голова, думай. Или я это с утра такой тупой?..
А пока — утренняя рутина. Зубная щетка, душ (сегодня — обязательно, иначе проснуться не получится). И первая, пока еще робкая попытка допроса:
«Что за телек с надписями на экране? Это ты писал? Кому?»
«Это… м-м-м… видишь ли…»
Как могу, объясняю чистящему зубы альтер эго, что такое соцсети и мессенджеры. Женька в восторге, требует подробностей. Положение спасает мать, позвавшая чадо к завтраку.
Овсянка, радио шипит, сумку собрал? А как же, еще с вечера. Отец звонил из Жуковского: прилетели час назад, ждет Валентина Смирнова, он на машине, подкинет до дома. Что там еще? Уроки? Сделал, куда я денусь… Спасибо, мам, все вкусно (ложь во спасение — не ложь), быстро натянуть форму, красный галстук, лифт, дверь парадного — цигель-цигель, ай-лю-лю, бегом!
На бегу Женька донимает меня вопросами — мы уже научились проделывать это довольно ловко.
«Что за книгу ты вспомнил в самый последний момент?»
«Не знаю, сам хотел бы выяснить…»
«А Хайнлайн о чем писал?»
«Пересказывать долго, возьми и прочитай, она вроде недлинная».
«Легко сказать — прочитай! Где взять-то?»
«Да, прости, у вас же фантастика в дефиците, я и забыл…»
Краткое (ну, очень краткое) изложение сюжета «Кукловодов» заняло минут пять, а на шестой минуте мы, оба-двое, уже сидим на банкетке в школьном гардеробе и натягиваем кеды.
«Интересно, если заявиться в школу в бахилах, поймут? В пластиковых, одноразовых, с резинкой поверху».
«Где ж ты их возьмешь?» — хихикнул Женька.
«И правда, негде, разве что самому соорудить из полиэтиленовых пакетов…»
«Мама не даст, — серьезно возразил альтер эго. — Она их бережет — стирает, потом развешивает на веревочке для просушки в ванной. Тоже дефицит…»
Что у нас первым уроком? Ага, физра. Вот и отлично — общий организм требует нагрузки, утренней пробежки до школы ему мало. Пожалуй, пора подумать о серьезной зарядке… Но это потом, а сейчас — сумку за спину и снова бегом, сначала по застекленному коридору, соединяющему два школьных корпуса, потом — наверх, где напротив актового зала дверь в спортзал. Физрук, Николай Алексеич, крепкий, коренастый дядька, мастер спорта по лыжному двоеборью, встречает весело гомонящий восьмой «А».
Здорово, когда не надо ни о чем думать. Хотя бы — ближайшие сорок пять минут.
Впереди — длинный день. Женька устал. Нет, очень устал. Нет, не физически и не от ночных кошмаров, которые его сосед по телу непонятно называл «флешбэками», хотя те и не давали нормально выспаться уже третью ночь. Больше всего изводила неопределенность и явное нежелание «партнера» внятно объяснить, что, собственно, происходит. Что за чудовищная ядерная война будущего, которую они вдвоем должны предотвратить, и почему-то здесь, в 1978-м? Откуда взялись эти то ли пришельцы, то ли кто похуже, которые все и затеяли? При чем тут Женька Абашин из 8-го «А» класса 159-й школы, и что он может сделать? Зачем и, главное, как в его тело подсунули еще одно, взрослое сознание, которое к тому же уверяет, что оно — это он сам, только постаревший на сорок пять лет? От одной этой мысли мурашки бегут по коже…
Нет, поначалу это было даже интересно. Да что там, это и сейчас интересно. Так интересно, что дух захватывает. Партнер по сознанию (Женька называет его про себя «Второй») рассказывал поразительные вещи. Мир будущего, техника — роботы, вычислительные машины, умещающиеся в кармане, невероятные видеоигры, создающие эффект полного присутствия, мгновенная связь из любой точки мира…
А о космосе — ни полслова: «Нет, мы не летаем на Марс. И на Пояс Астероидов не летаем, и к планетам-гигантам. Да, и на Луну тоже…»
А ведь Женька болел космосом: собирал научно-популярные книжки, выучил названия всех аппаратов, садившихся на Луну, Марс, Венеру. Раз десять пересмотрел «Москву — Кассиопею», представлял себя членом экипажа «Зари» — себя, ну и Миладку, конечно. Тоннами глотал фантастику, особенно братьев Стругацких: «Страна Багровых туч», «Путь на Амальтею», «Стажеры»… В книге полет «Хиуса» к Венере состоялся в девяностых — совсем скоро… Когда об этом зашел разговор, Второй усмехнулся (невесело, как показалось Женьке) и сказал: «У них есть еще одна книга, из той же серии. Я ее в десятом классе прочел, значит, и ты тоже…»
Почему он — тоже? Можно ведь и раньше прочитать, только бы книжку найти. Как она там, «Хищные вещи века»? Необычное название, тревожное…
И все же в таком сосуществовании немало плюсов. В первую очередь, это приключение — мало кто из фантастов писал о подобном, не говоря уж о том, чтобы испытать самому. Да и помогает взрослое сознание Второго изрядно, особенно в учебе: Женька нет-нет, да и пользуется его подсказками. И отношение в классе стало совсем другим, и это за каких-то три дня!
Правда, его исключили из секции, но, может, оно и к лучшему? Второй так увлекательно рассказывал об историческом фехтовании: мечи, шпаги, алебарды, турниры. Оказывается, в будущем Женьке предстоит достичь в этом немалых успехов, и это здорово, конечно… С его телом, мышцами что-то происходит: несмотря на хронический недосып, организм полон энергии, она кипит в нем, подобно пузырькам в американской газировке «Пепси-кола», что продают иногда в специализированном магазине «Байкал» близ станции метро «Октябрьская», и куда они с Астом уже пару раз катались. Сорок пять копеек за бутылку — дороговато, но ведь как вкусно!
Урока физкультуры Женька ждал с момента, как вышел из дома. И тем обиднее стало, когда Ритуля Дымшиц упала с «козла» и сильно ушибла ногу — так, что встревоженный не на шутку физрук скомандовал всем сидеть и ждать, а сам вместе с двумя девчонками повел страдалицу в медкабинет на первом этаже. Ритуля охала, причитала, пустила слезу, повисла у провожатых на руках — ну вот, считай, пол-урока псу под хвост.
Женька дождался, когда дверь за ними закроется, вскочил и, не обращая внимания на возмущенный крик Федьки Данеляна (его физрук оставил за старшего), направился к шведской стенке. И тут его взгляд упал на сваленные в углу зала обручи и пучок зеленых гимнастических палок.
«Пусти на минутку, а?»
«Зачем? — недоумевает альтер эго. — Опять что-нибудь задумал?»
«Да я так… — оправдываюсь. — Видишь палки в углу? Хочу немного покрутить, запястья размять. И тебе, кстати, на пользу пойдет. У нас на той неделе визит к „театралам“, не забыл? Надо хоть немного поупражняться».
«А без обмена — никак?»
«Ну… давай попробуем».
И мы пробуем. Женька пытается крутить «мулине», а я ненавязчиво «подталкиваю» его. И ведь получается! После нескольких попыток «реципиент» выдает нечто осмысленное, всего дважды задевает себя палкой по ногам.
— Гляньте, Бабай казаком себя вообразил, с шашкой! Потеха!
Женька оборачивается. Это Ян Радзевич. Стоит шагах в пяти, ухмыляется — вызывающе, презрительно. Кто там рядом? Ну, конечно: Димон Якимов и Генка Симонов, Гендос. Ухмыляются, ждут развития событий.
«И дождутся ведь! Прости, Жень, это моя охота…»
— Точно — с готовностью поддакнул Гендос. — Он у нас фехтовальщик, ща всех в капусту пошинкует!
«Щелк-щелк»… Аст вскочил со скамьи, готовясь кинуться на подмогу. Я останавливаю его жестом: «Сиди, Серега, сам справлюсь». Потом меряю взглядом всех троих, останавливаюсь на Яне.
— А что, хорошая мысль! Может, и ты попробуешь? Так, чисто для разминки. Или слабо в коленках?
Ян стремительно бледнеет, вскакивает с лавки, хватает протянутую палку. Польская кровь — это серьезно.
— Впрочем, — нагло ухмыляюсь, — а давайте втроем на меня одного? Ну, чтобы лишний раз не вставать?
Тыкаю палкой в сторону Гендоса и Димона. Якимов, крупный, рыжий, веснушчатый, на меня смотрит зло. Никак не может забыть вчерашнего унижения. Вот и правильно, вот и хорошо, не забывай…
Внимание одноклассников уже целиком привлечено к нам четверым. Данелян пытается протестовать (старший, как же!) но его никто не слушает.
— Только уж я тогда возьму две, — добавляю. — Это справедливо, согласитесь. Правила простые: никаких тычков, никаких ударов в голову. — Пауза. — Впрочем, меня можете бить, разрешаю.
— А дурачком не боишься остаться? — Это снова Ян. Ну конечно, последнее слово надо оставить за собой.
— А вот сейчас и посмотрим…
Я не занимался специально ни филиппинским боем на палках, ни французским фехтованием тростью, ни ирландскими «бата». Зачем? Упражнения с «ролевыми» дюралевыми или текстолитовыми клинками ничуть в этом плане не хуже, да и с палками мы упражнялись предостаточно — и с длинными шестами, и одиночными, и парными. К тому же шпага с фехтовальным кинжалом-дагой — моя любимая дисциплина, так что левая рука поставлена прилично.
Но сейчас в подобных ухищрениях нет нужды. Это будет не схватка, а избиение младенцев, несмотря на то что двое из троих крупнее и сильнее Женьки. Физические возможности альтер эго я представляю довольно хорошо, как передавать его мышцам свои, приобретенные в будущем навыки, уже знаю. Противников с тем же успехом могло быть и пятеро, это ничего не изменит: в схватке они будут только мешать друг дружке, и даже против средненького бойца ни единого шанса у них нет. А я, слава богу, далеко не середнячок.
Жду, когда троица разберет инвентарь, встаю перед ними, кручу «мулине» сначала правой палкой, потом — левой, потом — двумя сразу. Вольт с подшагом, прыжок, полувольт, выпад, удар обеими палками — по очереди, потом вместе, сверху вниз. Похоже, до моих визави что-то стало доходить: «инструменты» держат, как грабли, переглядываются неуверенно, кусают губы. Зрители молча наблюдают за моими «танцами». Ну что, начнем? Итак, мальчики и девочки — сю-юр-рпра-а-айз!
Гимнастическая палка, хоть и легкая, но следы оставляет весьма болезненные. После хлесткого, даже вполсилы, удара на коже моментально вспухает красный рубец. Через некоторое время он превращается в роскошный синяк, и жертве предстоит с неделю ходить полосатой — если, конечно, ударов будет много.
А с чего, скажите на милость, их должно быть мало? Этот бой — вовсе не выпендреж, не очередная идиотская выходка подстегнутого подростковыми гормонами сознания шестидесятилетнего инфантила. Я действую вполне обдуманно: авторитет Женьки надо закрепить, не все решается в словесных дуэлях острословцев. Всякий, кто вздумает докопаться до моего «реципиента», должен точно знать, что получит жесткий отпор. И тренировочный поединок для этого самое то: с одной стороны, в нем нет озлобления настоящей драки, а с другой — можно продемонстрировать, на что способен.
Так что, если я и сдерживаю удары, то совсем чуть-чуть. Бац-бац-бац — прежде чем противники успевают приготовиться к обороне, Якимов получает болезненный удар по бедру, другому прилетает по обоим предплечьям, потом — поперек живота, он охает, роняет палку, отступает. А вот Ян, напротив, рвется вперед, вскинул «оружие» в молодецком замахе и пытается засветить мне по макушке — как же, сам разрешил… Шаг навстречу, принимаю удар на «крест», заломом, на рычаге, выкручиваю палку у него из рук. Проворот, перекрещенные палки ножницами ложатся на шею. Кто-то из девчонок громко охает, в глазах Яна — испуг, упрямство, разгорающаяся злость. Делаю пару шагов назад, указываю на валяющуюся палку — шоу продолжается! Ян подбирает, морщится и снова встает в боевую стойку. Это он молодец, настоящий шляхтич!
Так, один из троицы выбыл — стоит в стороне и баюкает отбитое запястье. Как бы не трещина у него там? Нет, не должна — палка легкая, да и бил я не в полную силу. А вот писать пару дней будет, как курица лапой. Если вообще сможет.
Мне, кстати, тоже прилетело — один раз поперек спины (Ян постарался?) и дважды — по рукам. Придется и самому пощеголять в «тигровой шкуре», хе-хе-хе…
Дожидаюсь, когда двое оставшихся попробуют обойти меня с разных сторон, и снова — бац-бац-бац! Два удара правому, проворот, два левому, снова проворот, болезненные крики, оба отскакивают, шипят от боли, потирают следы, оставленные моими палками. А я встаю между ними, вытягиваюсь в струнку, слегка приподнимаясь на носках, развожу руки крестом, кончики палок смотрят на противников. Эффектная концовка — наше всё!
— Адашев, Радзевич, Якимов! Вы что, с ума посходили?
Физрук стоит в дверях зала и прямо-таки разрывается от негодования.
— Симонов, к тебе тоже относится! А ну вон из зала! После урока ко мне в кабинет, с дневниками! Данелян, а ты куда смотрел? Вы четверо, не думайте, что легко отделаетесь!
А я и не думаю. Это жизнь, и в ней за все приходится платить — хотя бы и двойкой по поведению.
Перед тем как отправиться в изгнание, подхожу по очереди к Яну, Гендосу, Димону, протягиваю руку, жму. Последнему — осторожнее, так как ушибленное палкой запястье уже опухло, болит, наверное… Физрук хмуро наблюдает за этим ритуалом, но не вмешивается. Дисциплина — это важно, конечно, но что такое собственное достоинство, отставной спортсмен понимает отлично.
Ну что, парни, тема закрыта? Вот и ладушки…
Против ожидания, расплата оказалась не такой уж жестокой. Физрук завел нас к себе в кабинет (крошечное помещение рядом с раздевалкой, забитое разнообразным спортинвентарем, так, что едва хватало места для совсем уж микроскопического столика), поставил перед собой и устроил разнос. Такие мы, сякие, и безобразие хулиганили, и технику безопасности нарушали, и его лично чуть под монастырь не подвели. И при этом в глазах, да и в интонациях физрука нет-нет, да промелькивало нечто вроде уважения — видимо, он успел оценить красоту моего боя. Впрочем, почему это «моего»? Нашего, совместного. Участников-то было четверо…
Вообще-то я его понимаю. Школа — место особенное. Стоит случиться чему-то настолько громкому, эффектному — и все, пиши-пропало, пойдет поветрие. Мальчишки, особенно четвертых-шестых классов, самые оторвы, примутся дуэлировать на палках (гимнастические им никто не даст, но кусты-то на что?), невзначай глаз выбьют или еще как-нибудь покалечатся…
«Развлекались бы за пределами школьного двора, — читалось во взгляде физрука. — Там хоть лопатами деритесь, а здесь зачем другим проблемы создавать?»
В итоге дело ограничилось гневной записью в дневниках (даже двоек не стал ставить, о как!) и взятым со всех четверых словом, что не повторится. Заодно меня вынудили рассказать об уходе из секции фехтования и намерении попробовать свои силы в ином жанре. Физрук удовлетворенно кивнул: спорт есть спорт, пусть и такой. Я было хотел заикнуться насчет доступа в зал во внеурочное время, чтобы упражняться нам с Астом, но вовремя прикусил язык. Успеется.
Остаток дня прошел без приключений. «Щелк-щелк» мы произвели в традиционном месте уединения — мужском туалете второго этажа, после чего Женька уверенно взял дело в свои руки. Мне было предложено сидеть и не высовываться. Я и не высовывался — сначала на биологии (анатомия, физиология и гигиена человека, первый урок в четверти, системы внутренних органов, сердце, кровеносные сосуды, почки, бла-бла-бла), потом на химии (этот предмет в классе любили, как и «химичку», Татьяну Николаевну), долгожданная (исключительно для меня) литература, ну и последним уроком инглиш. Тут пришлось слегка «подтолкнуть» альтер эго под локоток: несмотря на два года занятий с репетитором, язык потенциального противника ему не давался. Как и мне в свое время. Более-менее овладел им я уже в солидном возрасте, когда возникла необходимость по работе — да и то лишь на разговорном уровне. Что до английской грамматики, то она так навсегда и осталась для меня «терра инкогнита».
Расспросы по поводу «танцев с саблями»? Были, конечно, куда ж без них. И расспросы, и восторги, и просьбы научить «так же махаться». Женька, вовремя сообразивший (без моей подсказки, заметьте!), что язык сейчас лучше держать за зубами, в начале каждой перемены удирал с Астом на другой этаж и появлялся только к началу следующего урока.
А после уроков — событие грандиозного масштаба в жизни моего альтер эго. По мне, так ерунда, мелочь, но он счастлив и горд собой. Мы идем провожать Миладку! Мало того, Женька решился даже предложить понести портфель, что вообще ни в какие ворота не лезет. Серега по такому случаю предусмотрительно слинял, и я чуть погодя последовал его примеру. Заранее известно, что дело ограничится болтовней о школьных новостях и восторженно-щенячьими взглядами, бросаемыми исподтишка. А потому не стану смущать парня, заглядывая через плечо. Благо методика медитации-полусна сознания освоена вполне, да и подумать есть над чем. Вот, к примеру: а если в ожидании очередного флешбэка попробовать сформировать своего рода вопрос, обозначить область интересов? А что? Вдруг да получится?
Оказывается, наш с Женькой юбилей уже завтра. Как быстро неделя-то пролетела… Весь вечер мы с мамой лепили пирожные, предназначенные для угощения одноклассников. Завтра в школу не бежать — шествовать неторопливо с коробочкой, перевязанной бечевкой. Уронишь, помнешь — и вместо ее содержимого окажется однородная, шоколадного цвета масса. Хоть ложками ее вычерпывай. Как по мне — так и не худший вариант…
Итак, рецепт: какао, печенье, истолченное в порошок, сгущенка (мама специально приберегла к такому случаю две банки), коробка смеси «Малютка», немного сливочного масла и гвоздь программы, дробленый арахис. Жуткий дефицит, кстати, в магазинах его не продают, только на базарах, да и то не везде. Нам, например, его присылали родственники, проживающие в Астрахани. Рыхлые арахисовые бобы сначала обжаривали на огромной чугунной сковородке, потом мы с мамой их лущили и вручную измельчали в большой бронзовой ступке, сохранившейся невесть с каких времен, бронзовым же пестиком, таким увесистым, что при желании мог бы сойти и за оружие.
После чего — дело невиданное! — в шоколадное тесто было щедро добавлено граммов сто коньяка из заветной отцовской бутылочки.
Раньше, насколько нам с Женькой не изменяет общая память, мама такого не делала. Считает, что сын уже достаточно взрослый? Что ж, похвально, похвально…
Но главное событие дня — это, конечно, возвращение отца. Высокий, улыбающийся, с оттопыренными ушами и в очках, он всегда напоминал мне Шурика из «Кавказской пленницы», разве что постарше. От отца отчаянно разит табаком, а я аж оторопел, когда он, как ни в чем не бывало, задымил на кухне сигаретой. Да, до ЗОЖ и запретов на курение этому миру еще долго…
Кроме табака от отца пахнет земляничным мылом. По словам мамы, он два часа просидел в ванной, даже заснул там. Перелет дался нелегко — вылетели ночью на самолете-заправщике с посадкой сначала в Энгельсе, потом крюк над Южным Уралом и только потом, потом… Обязательное «Как дела в школе?», сурово сведенные брови при виде записи «устроил драку палками с тремя одноклассниками на уроке физкультуры» и недоуменный взгляд, когда выяснились подробности этого деяния. Да, не привык отец к подобным замечаниям в мой адрес, не привык. До сих пор самое страшное из числившихся за мной школьных преступлений — злостное и циничное битье стекол, в классе, кажется, шестом, совершенное в группе по предварительному сговору с кем-то из одноклассников. Помнится, напарник при первых признаках тревоги благополучно удрал, а я, как дурак, остался, будучи уверенным, что никто ничего не докажет. Доказали. Шуму было…
Но сегодня меня скорее одобряют. Нет, поругали, конечно, для виду, особо не усердствуя. В отцовских глазах мелькнуло даже нечто вроде гордости за наследника, когда я в деталях описал расклады «драки» и продемонстрировал (тайком от мамы, разумеется) начавшие синеть рубцы от палочных ударов. По-моему, больше всего его порадовало отсутствие нытья по поводу боли.
А откуда ему взяться, нытью? Перед ужином альтер эго отлучился в уборную и там — «щелк-щелк»! На разговор с отцом у меня были совершенно конкретные планы, и я попросил Женьку уступить мне кормило власти…
— И что тебе подарить на день рождения? Ты, помнится, хотел модель танка?
Модель Женька действительно хотел и давно подбивал на эту тему клинья. Только не танка, а самоходки — сборную, «огоньковскую» ИСУ-152. Но я сумел его убедить, что есть вещи поважнее.
— Пап… — Я сделал вид, что замялся. — Танка мне не нужно. Лучше попроси у себя выточить… Вот!
Вытаскиваю заранее заготовленный листок. «Вот» — это неровный волнистый стержень длиной сантиметров в двенадцать, с двух сторон оканчивающийся чем-то вроде граненых пирамидок с затупленными кончиками. Размеры прилагаются.
— Это что такое? — удивляется отец.
— Это? — переспрашиваю. — Приспособление для тренировок, пальцы разрабатывать. Тренер показал, говорит, что очень полезно. Только оно должно быть из легкого металла, дюраля или титана. Чтобы можно было носить с собой, а когда есть свободная минутка — упражняться. Сможешь?..
Запрос довольно наглый, особенно в реалиях СССР, но только не в нашем случае. У отца на работе, в мастерских Летно-испытательного института, всегда можно найти подходящий кусок металла, да и мастера там такие, что черта в ступе сделают. И ведущему конструктору по летным испытаниям они, конечно, отказывать не станут.
— Ладно, посмотрю… — Отец убирает чертеж в бумажник. — К завтрашнему дню не обещаю, но постараюсь. Странная штука, никогда таких не видел…
Еще бы ты ее видел, папочка! Мода на подручные средства самообороны из Японии и Китая впереди, и что такое «явара», жители СССР узнают только лет через десять. А то и позже. А мне она нужна уже сейчас. Ну как нужна? Пригодится. В свое время меня неплохо обучили пользоваться этим девайсом — безобидным на первый взгляд, но вполне эффективным в ближнем бою. Вот и пусть лежит в кармане. Как говаривал Черный Абдулла в известном фильме: «Кинжал хорош для того, у кого он есть, и плохо тому, у кого его не окажется в нужное время…» Надеюсь, использовать явару по назначению мне все же пока не придется. Времена стоят спокойные, а вот пальцы поупражнять на гибкость — это действительно не по мешает.
Да, и насчет дня рождения. Завтра приедут дед с бабушкой, вторая бабушка и Карнишины в полном составе — мамина сестра с мужем, дядей Борей и моя кузина Аленка. Праздник в узком семейном кругу, а одноклассников я позову в воскресенье. Да, ведь обе бабушки привезут еще и пироги — каждая собственного изготовления, по своим, особенным рецептам. Ну, живем…
Ни одного из собеседников видно не было. Ни лица сидящего напротив человека, ни хотя бы рук на клавиатуре. Вместо этого — самый обыкновенный городской пейзаж (никаких следов разрушений, что характерно!) за ветровым стеклом автомобиля, судя по некоторым деталям — мощного армейского джипа.
Серьезные люди едут на серьезной машине по своим серьезным делам. И попутно ведут серьезные разговоры. Обычное дело.
— Для успеха миссии будет весьма важным факт знакомства с его произведениями. — Нарочито сдавленный смешок. Обычно таким пытаются скрыть неуверенность в себе.
— Из-за этого меня и выбрали?
— Не только, разумеется. Мало только прочитать книгу и даже выучить ее наизусть. Наши эксперты-психологи, изучив ваши… м-м-м…
— Плоды моей деятельности в интернете?
— Если угодно. Высказывания на форумах, предложенные к обсуждению темы, переписка в социальных сетях…
— Я понял, продолжайте.
— Изучив все это, они пришли к выводу, что вы если и не одержимы этим автором, то, во всяком случае, принимаете его творчество близко к сердцу.
— Ошибочка, товарищ генерал… — Сухой смешок, переходящий в кашель. — Я вовсе не одержим этим автором. Более того, я даже не читал большую часть его произведений. Но зато можно заявить, что я одержим миром, который он создал.
— Сюжетом, вы хотите сказать?
— Нет, именно миром. Разница в том, что…
— Поверю вам на слово. Итак, эта… хм… привязанность представляет для предстоящей вам миссии исключительную ценность.
— «Привязанность представляет для предстоящей…» — не слишком-то благозвучно, не находите?
— Вам виднее.
— Но почему? Вы полагаете, он сумел предугадать все это?
— Не совсем так. Точнее, ровно наоборот. Вы, разумеется, не могли этого знать, но попытка вторжения тех действительно имела место в самом начале шестидесятых. Тогда ее удалось пресечь в самом начале, к сожалению, лишь пустив в ход ядерное оружие. Это было залегендировано как несчастный случай при использовании «мирного» атомного заряда.
Пауза. Кашель.
— Вот как? И много было жертв?
— Не слишком. Местность, по счастью, была малонаселенной. Но после того, как угроза была ликвидирована, встала проблема утечки сведений о вторжении. Многие тогда считали ее практически неизбежной.
— Еще бы. — Опять смешок. — Ядерный взрыв, вторжение чужаков — и каких чужаков! — жертвы…
— Поэтому в числе прочих мер, в том числе и довольно… хм… радикальных, была разработана многоступенчатая кампания дезинформации. В том числе в нее входило и распускание слухов о произошедшем. Слухи эти имели разную степень достоверности, включая и самые бредовые. — Снова пауза. Лица второго собеседника не видно, но возникает ощущение, что он задумался.
— Кажется, я что-то такое читал. Погодите… Точно, Станислав Лем, «Глас Господа». Раннее, еще советское издание вышло под заголовком…
— «Голос Неба». Да-да, в нашем ведомстве тоже почитывают серьезную фантастику. Не поручусь, что идея заимствована оттуда напрямую — что-то такое опробовали еще американцы во времена Розуэлла[5], пустив в оборот бешеное количество материалов о «зеленых человечках», от комиксов и фантастических романов до интервью разных психов и интеллектуальных инвалидов.
— Если утечка все же произойдет, «утекшие» сведения, да и сама тема будут заранее дискредитированы?
— Именно так. Отнесены к разряду тарелочек, «Космопоиска» и прочих… энтузиастов.
— Значит, тарелочки все же были?
— Нет. К сожалению, те обходятся без материальных объектов, таких, которые можно было бы сбить зенитной ракетой или лучом лазера.
— Но ведь в книге…
— Наши коллеги постарались навести автора на нужный сюжет. Нет, никто ничего ему не предписывал, действовали тоньше. Организовали встречи, беседы, тут слово, там намек — ну, вы понимаете… В результате книга оказалась страшно далека от реальных событий в деталях, но неожиданно близко — по сути явления.
— ОБЕ книги?
Это так и прозвучало, с ударением на «ОБЕ».
— Представьте себе, да. И это при том, что информации, подобной той, что содержится во второй книге, наши коллеги тогда иметь не могли.
— Вы о…
— Точно так.
— Да, талант не пропьешь…
— Вы правы. Но свою роль книга сыграла. И, как теперь выясняется, продолжает играть. Но уже другую, куда более важную.
Вздох, снова кашель.
— Можно вопрос?
— Пожалуйста.
— А он… сам автор знал о том, что там было на самом деле?
— Разумеется, нет. Он ни о чем не догадывался. И уверен, даже не вспомнил бы, кто заронил в нем эту идею.
— Я почему-то так и думал.
— А вы предпочли бы, чтобы знал?
Пауза.
— Нет.
— Я почему-то так и думал.
Целый день не высовывался — лихорадочно пытался понять смысл этого, уже четвертого по счету флешбэка. Утро, школьный день — все пролетело мимо. Я даже не среагировал, когда альтер эго поплыл на физике, а ведь обещал помочь в случае чего…
Женька, видимо, что-то такое понял, а потому меня не дергал — ни по пустякам, ни по серьезным поводам, если таковые и имелись. Ему тоже не по себе, но он благоразумно ждет, когда Второй (так он меня, оказывается, прозвал) разберется и скажет веское слово гостя из будущего. Мудрого и всезнающего, ага.
А что мне ему говорить, когда я сам ни уха, ни рыла?
Но какие все же твари и сволочи! Масса намеков, масса информации к размышлению — и никакой конкретики! Ни имени автора, ни о названии книги… Мне что, на кофейной гуще теперь гадать? Или бросать кубики? С тем же, что характерно, результатом…
Ну хорошо, предположим, выяснил я имя. А дальше-то что? Искать, расспрашивать? Так ведь только что разъяснили, что он не в курсе, ни о чем таком не подозревает, и вообще, уверен, что идея книги зародилась у него сама собой. Что не так уж и далеко от истины, если вникнуть…
А вообще, с чего я взял, что на самом деле есть какие-то «твари» и «сволочи», которые выматывают мне душу, иезуитски дозируя ценную информацию? Почему бы не предположить, что она уже содержится в моем мозгу — но только заблокирована, исключительно для того, чтобы не довести и меня, и моего юного альтер эго до буйного помешательства в первые же минуты, когда на нас свалится ворох таких поразительных сведений? Тут от самого-то факта попаданства крыша едет, а еще и это…
Нет, вполне ведь логично: имеется некий мыслеблок (назовем его так, за неимением иного подходящего термина), который и дозирует информацию — скажем, по мере того, как наши разумы привыкают, приспосабливаются друг к другу. А что, звучит разумно. Недаром генерал из флешбэка предупреждал, что добиться цели я смогу, лишь наладив взаимодействие с Женькой! Вот и необходимые для этого сведения я/мы получаем по мере того, как устанавливаем вожделенный контакт…
Звонок? Уже? Оказывается, учебный день успел пролететь, а я и не заметил. Все, баста! После окончания уроков — вон из головы попаданские проблемы. Ничего, подождут, у нас тут семейное торжество намечается. Надо дать нашему общему мозгу хоть немного отдохнуть, а то ведь так и до крезы недалеко. Помнится, это словечко имело хождение в моей студенческой молодости… Или я опять что-то напутал?
Ох, и тяжела ты, ноша попаданца…
Наконец, семь вечера, семья в сборе. Дед, обе бабушки, пироги, домашний «Наполеон» на взбитом сливочном креме… Как же все это чудесно! Из Карнишиных, правда, только дядя Боря, и тот заехал на минутку, поздравить и передать подарок — диск-гигант «Владимир Высоцкий поет свои песни», экспортный выпуск, «Made in USSR». Женька писает кипятком от восторга, я тоже доволен. Интересно, где это дядя Боря раздобыл такой дефицит, в магазинах ведь не продается?
Удивил дед, преподнесший подарок, от которого мама закатила глаза и опустилась на стул, демонстрируя одновременно и возмущение, и неспособность что-либо предпринять: «С ума сошел, дарить такое ребенку!»
Да-да, тот самый «настоящий мужской подарок», на который намекал отец. ИЖ-18, одностволка 12-го калибра в кожаном чехле. Легкая, надежная, практически неубиваемая. Бабушка сердито поджимала губы, но возражать не пыталась. Несмотря на всю ее властность, спорить с дедом, который что-то вбил себе в голову, пустой номер. Особенно когда дело касается охоты.
Тут имелся нюанс, оценить (а оценив, ужаснуться) который ни она, ни мама не могли. И дед не был бы сам собой, если бы не выкинул что-то подобное. Дело в том, что к «ижаку» прилагался сменный ствол с цевьем. Разборка сего шедевра оружейного искусства была предельно простой: оттягиваешь утопленный в цевье рычаг, отсоединяешь деревянную накладку, потом отстыковываешь ствол, соединенный с казенником массивным стальным выступом-крюком, и все, дело в шляпе, можно убирать части в прилагающийся чехол. Только вот второй, «запасной» (как дед объяснил матери и бабушке) комплект несколько отличался от первого, поскольку был изготовлен под знаменитый патрон 9 «para» и после установки превращал «ижак» в штуцер, предназначенный для охоты на мелких копытных — недаром к стволу сверху была прилажена планка для установки оптики.
Нечто подобное стали выпускать в начале двадцатых голов двадцать первого века серийно, а это был штучный экземпляр, изготовленный по спецзаказу для очень «уважаемого человека» — дед недаром был заслуженным мастером спорта, судьей всесоюзной категории (или как это называется) по стендовой стрельбе. Да еще и занимал почти министерскую должность в госплановской структуре, курирующей титановый и алюминиевый сегменты отечественного цветмета.
С помощью этого подарка дед рассчитывал подогреть интерес моего отца к этому виду охоты — формально-то ружьецо (вместе со сменным нарезным стволом) регистрировалось на него, благо стаж в Охотобществе и связи деда вполне это позволяли.
Если кто не в курсе, этот мощный девятимиллиметровый патрон изначально был создан для армейского автоматического «Люгера 08» в самом начале двадцатого века. Но кроме того, он активно использовался в пистолетах-карабинах на базе того же «Люгера» — для охоты на косуль, оленей и прочую копытную мелочь, вплоть до кабанов. Несколько пачек таких патронов, по полсотни штук, в сером рыхлом картоне, с надписью готическими буквами «Parabellum», прилагались к подарку.
Отец, прекрасно все понявший, прятал ухмылку: если память мне не изменяла, в «прошлый раз» мы расстреляли обе пачки в подмосковной Запрудне, где у дедова родного брата дяди Кости все было схвачено с местными егерями — когда-то Хрущев возил сюда на охоту самого Кастро во время его визита в Москву. Впрочем, мы-то стреляли, по большей части, по банкам.
Вот такой подарочек на день рожденья. Реальные его возможности я быстренько растолковал Женьке, тот проникся. Еще бы, почти что боевое оружие!
Ну а дальше — обязательные расспросы о школе, учебе, секции. Ахи и охи при сообщении о том, что я решил попробовать себя в театральном искусстве, пусть даже и в фехтовальном. И все это — под хриплый баритон Владимира Семеновича, льющийся из динамиков новенькой «Веги».
Ну и дальше: хором, прямо за столом:
— К сожаленью, день рожденья только раз в году!
Герой дня привстает, не выпуская из перемазанных кремом пальцев кусок «Наполеона», раскланивается и подхватывает вместе со всеми:
— …только раз в го-оду!
Спасибо, хоть не «хэппи бездей»…
Ночь прошла без видений (флешбэков, как их называет Второй), и это было удивительно и немного тревожно. Сам-то Женька выспался отлично, а вот напарник с утра злой как собака. На его нетерпеливые вопросы — «В чем дело, почему, что стряслось, что изменилось?» — он сперва огрызнулся, а потом признался, что и сам ничего не понимает. Единственное объяснение, приходящее в голову: защитная реакция мозга на эмоциональную перегрузку от двух сознаний сразу. Так ведь и неврастеником можно заделаться…
Это Женька понять мог. Недаром весь вчерашний день что в школе, что дома, во время празднования «бездника» (вот же прилипло дурацкое словечко!) Второй почти не давал о себе знать — сидел в уголке мозга и даже не донимал своими обычными «подталкиваниями». Всего разок и оживился, когда дед принес свой подарок, а потом отец выложил из портфеля заказанную палочку-явару, выточенную из серовато-серебристого титана. Пришлось быстренько отпроситься в уборную, сделать там «щелк-щелк», после чего Второй в течение пяти минут развлекал гостей и родителей пальцевыми прокрутками и перехватами. Конечно, не такими зрелищными, как те, с палками. Но, увы, не в малогабаритной двушке демонстрировать такие трюки…
Несмотря на скверное настроение, Второй тоже отдохнул и, похоже, готов к великим делам. Женька тоже готов. Да, ведь сегодня после школы еще и первая тренировка у «театралов»!
День сплошных вопросов.
«Ну и зачем? Дело в этом поэте, Гумилеве?»
«Да ладно тебе… — Второй отозвался неуверенно, чего за ним до сих пор замечалось не часто. — Кому от этого хуже-то стало?»
Женька пожал плечами, и сам не понял, сделал ли он это на самом деле или только в воображении. В последнее время их общение со Вторым достигло уровня, когда скрытый диалог почти перестал отличаться от обычного, живого разговора — воображение дорисовывало интонации собеседника, чуть ли не мимику, сопровождающую ту или иную фразу.
«Хуже и правда не стало, — вынужден признать Женька. — Но мы же договорились держаться в рамках программы, а ты…»
Упрек уместен. После очередного «щелк-щелка» — на большой перемене, после школьного завтрака — Второй отправился в кабинет литературы. Они заранее условились, что на этом уроке «рулить» будет он.
Женька тогда отметил, с какой страстью Второй уговаривал уступить место. Его особое, чересчур трепетное отношение к новой классной руководительнице бросалось в глаза, и это Женьку озадачивало. Галиша, конечно, ничего, без придури и не злопамятна, как, например, «математичка», но есть и другие учителя, не хуже. Или он просто не успел к ней приглядеться? Восторженные панегирики Второго, адресованные новой классной, Женька слушал и даже поддакивал, но предпочитал пока оставаться при своем мнении. Пожи вем — увидим.
Урок начался вполне безобидно, да и тема не намекала на какие-то потрясения. «Слово о полку Игореве» (красивое издание с черно-белыми, под старину, иллюстрациями и тремя вариантами перевода) он проглотил еще года два назад. Сейчас же литераторша сначала прочитала кусочек из «Плача Ярославны», а потом заговорила об истории поэмы — как Мусин-Пушкин в самом конце восемнадцатого века обнаружил старинный рукописный сборник в монастырском книгохранилище, как во время пожара Москвы в 1812-м раритет сгорел. А позже ученые-историки, изучая сохранившиеся копии, объяснили, что «Слово» повествует о военном походе князя Игоря Новгород-Северского, состоявшемся в семидесятых годах двенадцатого века — тогда половецкие набеги на Русь превратились в «рать без перерыва», и князья перед лицом грозной опасности сумели договориться о союзе против воинственных кочевников.
И тут Женька обнаружил, что его тело тянет руку вверх — и не просто тянет, а приплясывает от нетерпения. Галиша тоже заметила и кивнула — доброжелательно, с улыбкой.
— Хочешь что-то спросить, Абашин?
Ну, сейчас начнется… Сознание сделало попытку сжаться в комок и нырнуть куда-нибудь поглубже. К примеру, в тину. И что он на это раз удумал?..
— Хочешь что-то спросить, Абашин? — поинтересовалась литераторша.
Я вскочил, да так поспешно, что уронил учебник. Он громко хлопнулся на пол, и я, костеря себя на чем свет стоит, зашарил под партой.
— Ничего-ничего, можешь говорить сидя, — великодушно разрешила Галина. — Так что у тебя?
— Кое-кто из историков считает, что «Слово» написано позже лет на сто, в середине тринадцатого века, — бойко начал я. — И автор на самом деле призывает не к борьбе с половцами, а к объединению против монголо-татар. На самом-то деле никакой такой «рати без перерыва» не было и в помине. То есть она была, но совсем в другом смысле…
— Это в каком же? — Классная озадачена.
— Многие русские князья были в родстве с кипчакскими, половецкими то есть, ханами, — продолжаю я уверенно.
Миладка с соседней парты смотрит на меня большими глазами — ждет повторения концерта, приключившегося на истории. И не она одна, похоже…
— В княжеских дружинах вообще было полно степняков — закаленных, умелых конников ценили очень высоко. Так что все эти походы вроде Игорева — не более чем соседские разборки. Если смотреть летописи того времени, то окажется, что набегов русских князей на половецкие кочевья было примерно столько же, сколько набегов половцев на русские земли. И в половине случаев какой-нибудь хан призывал родича-князя помочь справиться с ханом-конкурентом. И наоборот — князья охотно прибегали к помощи степняков в своих семейных распрях. — Я помолчал и добавил: — Время было такое. А монголы Субэдэя и Джебе-нойона, они ведь вообще к русским князьям претензий не имели. Ну, потребовали прохода через их земли, чтобы догнать враждебных кипчаков. Ну, провиант, фураж для лошадей — это уж как водится. Мстислав Киевский вместе со своими тезками Мстиславом Черниговским и галицким князем Мстиславом Удалым по-родственному вступились за половцев, за что и получили, а вслед за ними и изрядная часть Руси. Автор «Слова» просто-напросто прибег к привычному образу.
Я умолк. Класс наполнился недоуменными шепотками — книги Яна «Чингисхан» и «Батый» читали многие, особенно когда их стали продавать по талонам за сданную макулатуру.
— Если не секрет… — В голосе литераторши мелькнул неподдельный интерес. — Откуда ты это… э-э-э… узнал?
— Это теория одного историка и археолога, не слишком известного. Правда, другие с ним не согласны, а академик Вернадский так и вовсе разнес его аргументы вдребезги. — Пауза, чуть-чуть театральная. — Зовут этого историка Лев Гумилев.
Литераторша вздрогнула и недоуменно вскинула брови. Во взгляде — настороженное недоумение.
— Лев? Гумилев? Это, случайно, не…
— Да. Сын Анны Ахматовой и Николая Гумилева.
— Очень, очень неожиданно… — Ее пальцы нервно теребили бахрому по краю шали. — Женя, а ты что-нибудь знаешь из его…
— Отца?
Кивок. Красно-черная бахрома будто сама собой наматывается на указательный палец. Переживает? Еще бы: РОНО узнает о таком вопросе — по головке не погладят. Не поймут. Только вот она сейчас об этом не думает.
Я с удовольствием цитирую любимые строки из «Царскосельского Киплинга».
— А как же, Галина Анатольевна, «наше все», почти как Пушкин. Для меня так уж точно.
Теперь на меня смотрят по-другому — серьезно, чуть-чуть грустно. И в то же время — радостные морщинки в уголках глаз.
— Вот уж не думала… Спасибо, Женя, это было очень интересно, садись. А мы пока… — Она встряхнула головой, и тишина, заполнившая класс, снова заполнилась шорохами и перешептываниями. — …а мы пока вернемся к общепринятой версии. Если ты не против, конечно.
«Значит, дело в этом поэте, Гумилеве?» — повторил он.
«Прости старого дурака… — слова Второго сочились такой тоской, что у Женьки на мгновение защипало глаза. — Ты… ты просто не понимаешь. Как же я жалел потом, что потратил эти три года, считай, впустую, не решился возразить родителям, пошел в технический, не осознал вовремя… А тут такой случай: и тема подходящая, и Гумилев с Ахматовой… Знаешь, как Галина любит их стихи? А ведь в школьной программе их нет — Гумилева расстреляли в двадцать первом в Петрограде за участие в контрреволюционном заговоре».
«Да ладно? — Беседуй они по-настоящему, Женька поперхнулся бы от изумления. — Расскажешь?»
«Как-нибудь в другой раз», — буркнул Второй и отключился. «Ушел в тину», по его собственному выражению. Женька подождал, попытался осторожно «постучаться», дотянуться до соседа по сознанию.
Молчание. Ладно, пусть его…
Взгляд на часы — пора поторопиться, надо еще домой заглянуть перед тренировкой. На бегу он гадал: неужели Второй, шестидесятилетний, все повидавший старик, затеял это только для того, чтобы привлечь внимание своей бывшей школьной учительницы? Стоп, какая же бывшая, если только что спрашивала его на уроке?
Короче, Второй торопится сделать то, чего не успел в своей прошлой, а его, Женьки, нынешней жизни. И еще новость: оказывается, он до сих пор жалеет, что пошел по стопам отца и стал учиться на инженера? А ведь сам Женька именно это и собирается сделать после школы…
Он понял, что запутался. Ну не приходилось до сих пор думать о таких материях — все было как-то проще, прямолинейнее, и решений требовало соответствующих. А теперь… Может, это и называется взросление?
«Ладно, партнер… — Второй всплыл из уютной тины и теперь говорил примирительным, даже слегка виноватым тоном. — Не обращай внимания, это все так, минутная слабость. Пройдет. Слушай, я прикорну чутка, а поменяемся на „Динамо“, лады? Что-то вымотали меня эти двое суток…»
Самому младшему из «театралов» лет восемнадцать. Вернее, самой младшей — студентке второго курса ГИТИСа. На нас смотрели с недоумением — что это за мелкоту сопатую принесло на наши головы? Но от прямых насмешек воздерживались, хотя некое шушуканье и имело место.
Видимо, кое-кто в группе уже был в курсе, и новичков ждали. Тянуть тренер не стал, и после пятнадцатиминутной разминки, которую мы с Астом откатали наравне со всеми (почти то же, что и в секции, только больше упражнений на растяжку), он усадил народ по скамейкам, предложил мне надеть защиту (не безразмерную тренировочную стеганку, а нормальную фехтовальную куртку-колет) и поставил в пару с той самой девицей-второкурсницей. Нормальный ход: новичку предстояло продемонстрировать, на что он способен.
Из предложенного оружия я выбрал привычную саблю-эспадрон. В пару к нему, чуть помедлив, добавил кинжал-дагу из обломка шпажного клинка — с наваренной защитой-пуантаре и самодельным крестообразным эфесом с подобием бокового кольца. По скамье прошелестели недоуменные шепотки, тренер же одобрительно кивнул, проверил маски и объяснил, что придерживаться нарисованной на полу дорожки не обязательно — в нашем распоряжении все пространство зала.
— Ан-гард!
Салют клинками — друг другу, тренеру, зрителям. Позволяю себе небольшую вольность: прижимаю руку с саблей к груди и кланяюсь своей визави. Одобрительный гул на скамье.
Опускаем маски и становимся в позиции. Партнерша — в классическую, слегка утрированную, в стиле французского «Капитана». Я же принимаю испанскую стойку с широко расставленными ногами и левой, вооруженной кинжалом, рукой, выставленной вперед. Тренер громко хлопает в ладоши — вульгарный свисток у них, похоже, не в чести.
— Алле!
В сценическом фехтовании есть понятие свободного боя. И тут главное правило — не пытайся обхитрить партнера, опередить, достать. Такой поединок сродни размеренному диалогу: надо уловить предложенную тему и поддержать: отвечать в такт и в лад, обязательно сохраняя взятый темп. Если можешь — вплетай свои реплики, но ни в коем случае не перебивай чужие. Если партнер нарочито открылся — ударь, достань, но ни на секунду не забывай о зрелищности. Мало зацепить кончик рукава клинком, удар должен быть очевидным, хорошо различимым, и желательно, чтобы у зрителя перехватило дыхание.
Вообще-то мне есть чем их удивить. За эти двадцать пять лет (тут я нисколько не преувеличил) мне приходилось заниматься и с Балоном, и с младшим Ростоцким, и с такими признанными мастерами, как англичанин Джон Уоллер или наш Мишенев. Шпага с кинжалом, сабли, мечи, топоры, верховой бой, бугурт… Случалось участвовать и в турнирах, и в киносъемках, а уж сколько других учил — и не сосчитать. Так что да, соответствовать смогу.
А вот нужно ли — это вопрос. Выпендриваться не стоит, поскольку закончится это вполне предсказуемо — меня попросту выставят вон. Выскочек нигде не любят, а у них тут пока сплошной Кох: широкие замахи и фиксации эффектных поз, прыжки через столы, стулья и прочие предметы интерьера в стиле незабвенного Жана Марэ.
Так что попридержим пока наработки из будущего. Успеется. Внедрять здесь новую школу истфехта я не собираюсь, а вот спорт нам с Женькой нужен, и сценическое фехтование в этом плане ничуть не хуже спортивного, хотя бы в плане нагрузок и пластики тела. Ну и для души, конечно. Так что дело ограничилось демонстрацией нескольких простеньких элементов — студентка быстро уловила предложенный темп и довольно грамотно мне подыгрывала. Ну и я не ударил в грязь лицом — с самого начала выбрал перемещение не взад-вперед, как сделал бы спортсмен, а по кругу. Хитрых приемов избегал, демонстрировал классические защиты дагой с переходом в атаку основным клинком, как правило — уходом вбок и в низкую стойку. Она отвечала широкими рубящими ударами в верхнюю часть корпуса и утрированными «киношными» выпадами — с отведением вооруженной руки назад, для картинного укола в область живота.
Укол, уход назад, горизонтальный рубящий, парирую кинжалом. Партнерша, сексапильно покачивая бедрами, смещается по кругу — обозначаю выпад, после чего атакую дагой в левый, открывшийся после взятой защиты бок. Она все видит и уходит элегантным разворотом. Рубящий по коленям с крошечной задержкой перед ударом — девчонка улавливает и высоко подпрыгивает, пропуская разящий клинок. А-ой! Молодчина! Едва сдерживаюсь, чтобы не завопить от восторга прямо сквозь маску. Как же мне не хватало всего этого!..
Танец продолжается меньше минуты, и после одного из прямых колющих ставлю точку — крутанул полувольт влево-назад с линии укола, подцепил шпагу кинжалом и резким движением перекинул ее через себя, уходя в глубокий правый выпад. Эфес моей сабли при этом нырнул на уровень колена, а клинок уставился снизу вверх, наискось, точно в гортань партнерши, не доставая примерно пол-ладони. Она все поняла правильно — замерла, зафиксировав эффектную стойку с откинутым назад корпусом.
Хлопок в ладоши. Я поворачиваюсь к тренеру, но это не просто сигнал к окончанию боя — хлопки повторяются и несутся уже со скамьи. Вслед за партнершей поднимаю маску, салютую, поклон — на этот раз глубже. Финита.
В общем, нас взяли. После занятий тренер порасспрашивал меня — пришлось ссылаться на освоенные самостоятельно старинные трактаты по фехтованию из Ленинки. Аст завистливо сопел и переживал — он-то продемонстрировал лишь вялое спортивное фехтование, не уловив своеобразных правил сценической схватки. Пообещал подтянуть его в свободное от тренировок время.
В конце занятия тренер раздал всем хорошо знакомые гимнастические палки и велел отрабатывать вращения. Серега выжидающе косился на меня, ожидая очередной эскапады. Я его разочаровал — хватит на сегодня. Нас приняли, и это главное. Теперь надо постараться и ничего не испортить.
Занятия проходят дважды в неделю — по вторникам и, как и сегодня, по субботам. Плюс третье, для нас двоих необязательное, в здании ГИТИСа, в Малом Кисловском переулке — это уже сцендвижение. Думаю походить, пригодится. После тренировки мы немного пообщались со студентами. Моя давешняя партнерша (ее зовут Илзе Эглитис, улыбчивая блондинка из Лиепаи), похоже, решила взять надо мной шефство. Ну, спасибо тебе, добрый курляндский фей…
Этой ночью флешбэка снова не было. Я не удивлен — после крайнего, с загадочными намеками на неопознанную книгу, я осознал, что следует ждать прорыва. Причем речь не об очередном откровении, которое поставит все на свои места. Нет, меня — нас с Женькой — подвели к некоей черте, и следующий шаг предстоит сделать уже самим. По-моему, так и должно быть: потенциал прежних достижений мы, похоже, исчерпали, пора двигаться вперед. Между прочим, это объясняет мою теорию об избирательных мозговых блоках. И флешбэки — лишь способ подтолкнуть нас в нужном направлении.
А толковых идей по-прежнему нет, хоть ты тресни!
Сегодня воскресенье, мы ждем в гости одноклассников. Мама с утра возится на кухне (заранее предупрежденные бабушки оставили второй комплект пирожков и «Наполеона»), а мы с Женькой беремся за намеченное. Душ, небольшая зарядка — никакого завтрака, потом! — и я, прихватив выпрошенные у отца черенки для лопат, ожидавшие на лоджии отправки на дачу, выскакиваю во двор.
Аст уже ждет. Для начала — пробежка с дубьем наперевес до школьного двора, и там мы в поте лица крутим мулине. На месте, с шагами взад-вперед, с проворотами, на ходу. А ничего так, получается. У забора кучкуются зрители — от шестого класса и младше. Завидуют. Ох, начнется в школе поветрие…
Заканчивается тренировка закономерно: Асту крепко прилетает его же деревяшкой по лбу. Хорошо хоть вскользь. Шишка вылезла моментально — хорошая такая шишка, на загляденье. Про такие раньше говорили — с голубиное яйцо. Но поскольку мы оба голубиных яиц ни разу не видели (перепелиные, из супермаркета, не в счет), пришлось поверить на слово.
Домой, душ, завтрак. Мама суетится вовсю, отец разложил в большой комнате стол и, подмигнув мне, выставил на него дюжину бутылок «Пепси». Нашел вчера время, доехал до «Октябрьской». В глазах предательски щиплет: спасибо, папочка, родной… И — никаких «щелк-щелк». Женька занимает свое законное место, а я лишь изредка вмешиваюсь в процесс. Это не требует согласований — все получается само собой, естественно, на легких касаниях — альтер эго порой сам не понимает, что я на несколько секунд взял управление в свои руки. Я не злоупотребляю. Зачем? Главное, что взаимодействие и взаимопонимание наших личностей, кажется, налаживается.
Четырнадцать ноль-ноль. Звонок в дверь. Одноклассники вваливаются в прихожую большой толпой — видимо, договорились встретиться заранее. Поздравления, похлопывания по плечу, Оля Канищева (без нее никак — соседка, живет этажом ниже) под аплодисменты и смешки награждает именинника братским поцелуем в щечку, как бы невзначай касаясь руки своими далеко не детскими формами. Свирепо шикаю на свое взрослое сознание — ма-алчать, господа гусары! Вот и Милада чуть заметно нахмурилась, прикусила губу. Радуйся, альтер эго, твои акции растут!
Ожидая приглашения за стол, мы набились в мою комнату, как шпроты в банку. Над Астом посмеиваются, он неуклюже отшучивается — шишка уже набухла и налилась лиловым. Подарки — по большей части книги, конечно. Ян Радзевич (да-да, он тоже зван, хотя, кажется, до сих пор пребывает по этому поводу в недоумении) преподносит складной нож «Белка» в чехольчике из черного кожзама. Женька доволен, как слон. Я — тоже, советская легенда, известная всякому ножеману. Отдариваемся копейкой — традиция… Тут же, на минутку перехватив управление, демонстрирую пару-тройку пальцевых прокруток в подлинно блатном стиле. Потом кладу растопыренную пятерню на стол и проделываю (на себе, разумеется) трюк а-ля андроид Бишоп из «Чужих». Отметины, оставленные острием на столешнице (мать увидит — голову оторвет!) не оставляют у зрителей сомнений в серьезности происходящего. Может, это и лишнее, но… охи, ахи, «Ну ты даешь, Бабай!».
— Жень, это тебе, поздравляю с пятнадцатилетием. Я подумала, ты ведь любишь фантастику?
Подарок аккуратно завернут в коричневую крафт-бумагу. Радостное Женькино «Спасибо, Мил!», и бумага с треском рвется…
— Она не совсем новая… — виновато говорит девочка. — Но ее никто даже не читал. Папа принес, а у нас дома фантастику не очень…
А я ничего не слышу. Выражение «обухом по голове» — это про нас с Женькой, причем для обоих. В глазах потемнело, кровь стучит в барабанные перепонки, словно в медные литавры конногвардейцев…
Обычный книжный формат. Серо-голубая обложка, на ней черным тиснением — рисунок: две фигуры, парень и девчонка примерно Женькиного возраста, летящие среди россыпей звезд. И лавина, неудержимая, сносящая все на своем пути, захлестывает сознание…
На ногах устоять удалось, что само по себе достижение. И даже не побледнеть, не качнуться, выдавить из себя еще одно жизнерадостное «спасибо».
Испуганное Женькино: «В чем дело?». Через несколько секунд он сам все поймет, но ждать я не стал.
«Жень, я, кажется, всё понял».
«Понял? Все-все? И даже…»
«Всё. И вспомнил. Тоже всё».
«Машина времени», что же еще? Мы сидим, набившись в тесный отсек плацкартного вагона — окно, четыре узкие полки, столик, еще две полки напротив, через проход. Колеса выводят свой вечный ритм. За окнами темным-темно, только впереди, у самого горизонта, россыпь тусклых огоньков — поезд подъезжает к Ростову-на-Дону. Будет стоянка, и обе учительницы заранее переживают: вдруг кто-то выскочит из вагона за пирожками и отстанет от поезда?
Девочка из параллельного «Б» берет гитару и поет «Мы с тобой давно уже не те…» В вагоне жарко и душно, ее куртка-стройотрядовка, вся в нашивках КСПшных слетов, висит на крючке — родительская, надо полагать…
Мы с Женькой подтягиваем общим голосом — у нас уже давно получается действовать сообща, так, что порой и не различишь, кто у руля. Да и неважно это теперь…
Одноклассники слушают молча. Я же растекаюсь в самой что ни на есть глупой улыбке. Этот эпизод я тоже помню — чуть ли не первое мое знакомство с бардовской песней, если не считать куплета из «За тех, кто на земле» Городницкого, слышанный в раннем детстве от мамы.
Гитара переходит к Ритке Дымшиц. Что, «Лошади в океане»? Точно! Стихи, кажется, Слуцкого, музыка Берковского, он тоже бард. У нас ее пели не реже, чем Макаревича.
Может, ответить? А что, где наша не пропадала?..
«Щелк-щелк». Отсек плацкартного вагона того гляди лопнет по швам, и кто в такой тесноте обратит внимание, что Женька Абашин прикрыл глаза и на пару секунд опустил голову? Все слушают, затаив дыхание. Голос у Ритули отменный — глубокий, сильный, мягкий. После школы она пойдет в консерваторию, уже сейчас занимается с педагогами из Гнесинки.
Все, допела…
— Рит, можно?..
Забираю инструмент.
— Ты разве играешь? — У Милады в голосе недоумение, смешанное с легкой обидой. — Почему раньше молчал?
— Да ерунда, летом пробовал побренчать…
Гитарист из меня еще тот, но… стройотряды, КСП, потом Хоббитские игрища, посиделки реконструкторов… Нахватался, в общем. Обязательный минимум из полудюжины аккордов и двух баррэ.
Галина сидит напротив. В ее глазах тоже удивление. Не ожидала от нас с Женькой такого.
Откашливаюсь — больше для солидности.
— Эта песня тоже о лошадях в море. Правда, транспорт «Глория» затонул в Первую мировую, а тут куда более ранние времена.
Ну что, поехали?..
Рваный темп с постукиванием ладонью по деке непривычен для слуха — словно ритмичные взмахи весел вдоль бортов, увешанных круглыми щитами. И слова не все понятны — «конунг», «драккар», «фиорды»… Мода на викингов и скадинавику придет еще очень нескоро, только в конце девяностых, а с «Повестями древних лет» Валентина Иванова знакомы немногие.
Ни звука, ни шороха — все захвачены суровой мелодией саги. О чем песня — тоже загадка, даже для наших учительниц. Кто сейчас вспомнит эпизод из «Айвенго», где говорится о набеге Гаральда Строгого, о шести футах доброй английской земли, обещанной ему саксонским тезкой — тем самым, которому крепко не повезло всего через три недели при Гастингсе?
Но это, похоже, никому не мешает. В глазах ребят и девчонок — мерные взмахи весел, россыпи соленых брызг, отсветы низкого северного солнца на подернутых ржавчиной кольчугах и храп боевых лошадей, беспокойно перебирающих копытами в узких палубных стойлах.
Конечно, пришлось давать объяснения, вылившиеся в краткую лекцию по средневековой истории Европы. Обе классные не вмешиваются — слушают, в их глазах прыгают веселые чертики.
Чтобы избежать лишних вопросов, вру, что текст песни — перевод с норвежского, найденный в каком-то толстом журнале. «Иностранная литература»? «Нева»? Нет, уже не вспомню, простите… И ты, Эжен, извини, песни свои ты еще сочинишь и споешь[6]. Я же не собираюсь вылезать с ними на эстраду, даже на КСПшном слете! И слова с аккордами переписывать не стану, хотя Ритуля уже просит. Потом, потом… а там, глядишь, и забудется.
Хихикаю про себя: ну вот, начинаю выполнять пункты из «обязательного списка попаданцев». Плевать, душа просит песен, и их есть у меня. В конце концов, тварь я дрожащая или право имею?
Слушатели тем временем требуют продолжения. Стоянка в Ростове-на-Дону позади, Галина с Татьяной Иосифовной тихо радуются, что все прошло благополучно, никто из деток (это не ирония, они так к нам обращаются) не отстал.
— Ну, что вам еще спеть? «Машину» не предлагать, и без меня есть кому.
— Блатняк! — требует Генка Симонов и вызывающе смотрит на учительниц.
Галина недовольно хмурится, но молчит. Подход у нее такой: не давить и не навязывать.
Дворово-блатная романтика у нас в школе была не в ходу. Я сам познакомился с этой песенной культурой гораздо позже и, помню, еще удивлялся: как это такой мощный слой народного фольклора прошел мимо меня? Гендос же появился в нашем классе всего год назад, переехал откуда-то из Капотни — заводской район, совсем другой жизненный опыт. На меня после сентябрьской стычки смотрит с пониманием и интересом, хотя я и стараюсь с тех пор избегать околоблатной лексики. В иное время он имел бы все шансы попасть в АУЕ, но в 1978-м до этого, к счастью, далеко. Нужен живой контакт, чего у Гендоса нет. И не будет: после восьмого класса уйдет наш Генка в техникум, потом — армия, пока однажды в Кабуле старший сержант Симонов, тянущий «срочку» в аэродромной обслуге, не сдернет из расположения в самоволку за сигаретами и бухлом. То, что от него останется, похоронят в закрытом гробу. Но песни — дело другое, конечно. Блатняк? Будет тебе блатняк, Гена…
Звучат всем известные аккорды «Мурки».
Гендос довольно ухмыляется и подтягивает:
— Раз пошли на дело я и Рабинович…
Галина хмурится еще сильнее. А мотив уже другой, чем-то похожий, но не тот. Генка пытается подпевать, сбивается, умолкает, и я начинаю:
Это называется «слом шаблона». Гендос озадачен: что за дела, в натуре, обещанное-то где? Галина, наоборот, расцвела — широкая улыбка, кивает с каждой строчкой. Девчонки тоже довольны: наконец-то о любви…
Робкий шепоток:
— Это как у Гюго?
Скашиваю глаз — точно, Галка Блюмина, она у нас самая начитанная. И, пожалуй, самая романтичная. Хотя в этом возрасте от недостатка романтики никто не страдает. Особенно — с такими учителями.
Милада смотрит на Женьку почти влюбленными глазами. Цени, альтер эго, для тебя стараюсь.
В проходе не протолкнуться. И верхние полки оккупированы, кто-то даже свисает с третьей, предназначенной для багажа. О, уже не один? Вот что значит — «песня нашла своего слушателя»!
Вот чем, скажите, не блатняк? А что семнадцатого века — так мы об эпохах не договаривались.
— Жень, ты продолжаешь нас удивлять. — Галина довольно улыбается. — И где ты берешь такие стихи? Это чье?
— Так, одна поэтесса. — отвечаю. — В Ебур… В Свердловске живет, стилизует свои песни под старинные баллады. Только она мало кому известна.
Да, маме с папой да подружкам в песочнице. Лорке сейчас и семи нет…
— Чай кто-нибудь будет?
Это девчонки. В руках — гроздья стаканов, исходящих паром. На всех не хватает, а потому стаканы (в штампованных МПСовских подстаканниках) передают по кругу. Горячо, кто-то обжигается и шипит.
— Ну что, застольную? Только уговор: подпевают все!
Осторожно отхлебываю — мне, как исполнителю, отвели отдельный стакан. И впрямь, почти кипяток.
Откладываю гитару. Это надо петь а капелла. Желательно — хриплыми, сорванными голосами, стуча тяжелыми кружками по дубовой, залитой пивом и бараньим жиром столешнице. Но что есть, то есть. Не будем привередничать.
— А теперь — вместе!
И снова, отбивая нехитрый ритм кулаком по столику, отчего пустые стаканы подскакивают и жалобно звякают ложечками:
Поезд летит в ночь пунктиром желтых огоньков на фоне черного бархата. А из раскрытого настежь по случаю невыносимой духоты окна разносится по придонским степям хоровое:
Сквозь толпу протискивается недовольная проводница. Нашим наставницам сообщают, что давно пора тушить свет, и вообще, вы беспокоите пассажиров. Это она зря — вагон целиком оккупирован двумя нашими классами, чужие здесь не ходят, хе-хе-хе…
Но спать действительно пора. Прибытие в пять часов тридцать одну минуту, встать придется хотя бы за час — сдать белье, привести себя в порядок (туалеты запрут незадолго до въезда в санитарную зону города), наскоро перекусить, собраться. Постели давно застелены сероватым вагонным бельем. Девчонки относят пустые стаканы проводнице, и мы по одному расползаемся по клетушкам плацкарта.
До Пятигорска — шесть часов.
Вагон ритмично постукивал колесами на стыках. Аст, Милада, да и все остальные давным-давно заснули, убаюканные этими мерными звуками. Женьке же не спалось. Он нарочно выбрал верхнюю полку и теперь лежал на животе, подсунув подушку под подбородок, смотрел в чернильную мглу за окном, кое-где проколотую далекими желтыми огоньками. Изредка мелькали полустанки — состав проскакивал их, не снижая скорости, и лишь однажды остановился и простоял целых две минуты. А Женька так и лежал, неторопливо прокручивая в голове события двухмесячной давности.
Той сентябрьской ночью, после празднования с одноклассниками, он тоже не смог уснуть. Состоялась беседа со Вторым. Женька требовал объяснений, рассказов, напарник же отнекивался, всячески уходил от вопросов, а под конец прямо заявил:
«Слушай, проще всего будет поступить так. Воспоминания мои, да и все остальное, напрямую связано с подаренной книгой. Описанные там события не слишком близки к истине, но все равно ее стоит прочитать. Появится отправная точка, с которой можно будет начать разговор. Ну а я пока по полочкам все разложу и осмыслю. Шутка сказать — столько всего сразу навалилось! Вспомнить-то я вспомнил, но память моя сейчас — как ящик, в который без разбора навалили, смешав в кучу, несколько рукописей по много сотен страниц каждая. Теперь придется эти странички по одной оттуда выуживать, сортировать, раскладывать в нужном порядке, иначе проку не будет. Договорились?»
Можно подумать, у него были другие варианты! Второй нырнул к себе «в уютную тину», а Женька пододвинул к дивану стул, поставил на него лампу, поплотнее затворил дверь (родители заметят полоску света и уложат спать, с утра же в школу!) — и погрузился в чтение.
Заснул он только утром, когда небо посветлело, на Онежской забибикали первые машины, а под окнами зашкрябала метла дворника дяди Матвея. А проснувшись, без зазрения совести притворился больным. Мама спорить не стала: темные круги под красными глазами и бледный, вялый вид говорили сами за себя. Позвонила в школу, позвала к телефону классную (повезло, Галиша оказалась в учительской) и отпросила измученного мировыми проблемами отпрыска на один день под предлогом общего нездоровья — пообещав, разумеется, вызвать врача, если назавтра все повторится.
Второй все не давал о себе знать — похоже, процесс «разбора рукописей» затягивался, и Женька, отказавшись от завтрака, решил поспать еще пару часиков. А после снова взяться за книгу. Благо осталось меньше трети — он, как типичный книжный ребенок, привык проглатывать книги стремительно, одну за другой, порой с ущербом для понимания.
Но — не в этот раз. Сейчас он читал, стараясь не упустить ни единой строки. И это было тем более странно, что книга оказалась подростковой фантастикой, разве что тема была не совсем обычная — сколько ни вспоминал Женька, ничего подобного ему до сих пор ему не попадалось. Вот разве что «Война миров» Уэллса… но там совсем другая история! Впрочем, Второй предупредил, что и в этой книге не так много общего с реальными событиями, из-за которых он тут оказался. Вот и последнее видение-флешбэк это вроде подтверждало…
В общем, сделал вывод Женька, гадать пока рано. Лучше, в самом деле, последовать совету «старшего товарища» и книгу дочитать. А там… должен же он, в конце концов, все объяснить?
Второй, разумеется, объяснил — ровно настолько, насколько сумел понять сам. Женька вынужден был признать, что он оказался прав: без проглоченной меньше чем за сутки книги он ничего бы не понял. Или понял бы, но потратил на это втрое больше времени и вдесятеро — нервов. Потому что… Но — лучше обо всем по порядку.
Итак, книга. Если вкратце, то сюжет таков: в одно совсем недоброе утро на маленький советский городок обрушиваются пришельцы из космоса. Нет, они не сжигают тепловыми лучами дома, не заливают все вокруг смертоносным газом, не натравливают на землян орды злобных роботов. Все происходит гораздо тише и эффективнее. Пришельцы владеют приемами «пересадки сознания» и могут с помощью некоего технического устройства подселить в любого землянина сознание одного из своих. Самих-то их на корабле нет, только сознания, информация, содержание мозга. Они делают так уж тысячи лет: находят подходящую планету, сажают на нее автоматический корабль, потом особый прибор, замаскированный, скажем, под сосновый пень, подсаживает сознание пришельца-десантника в случайно набредшего на него человека. И — понеслась.
Первые десантники помещают своих «коллег» в новых и новых людей, масштаб стремительно ширится, и скоро уже изрядная часть местных жителей захвачена чужаками. И это только передовой отряд инопланетного вторжения — захватив городок и расположенный рядом с ним радиотелескоп, пришельцы намерены дать сигнал ожидающей на орбите эскадре, и тогда под ударом окажется вся планета. Сопротивляться такой агрессии невозможно — десантники хитрые, коварные, отлично подготовленные специалисты, готовы расползтись по планете, «вселиться» в тела высшего генералитета и правительства. Те отдадут соответствующие приказы войскам ПВО, авиации — и в результате люди не успеют опомниться, как окажутся захвачены разумами пришельцев. Ведь на кораблях эскадры ждут своего часа «спящие» личности пришельцев, записанные на небольшие, размером с вишню, кристаллы. Несколько миллиардов «вишен» — как раз по числу обитателей Земли.
Но на этот раз что-то у десантников пошло не так. Оказалось, что земные дети, в возрасте примерно до шестнадцати лет, способны отторгать сознание пришельцев! И тут уже начинается настоящий боевик: двое мальчишек, встревоженные странным поведением жителей городка, в которых уже успели вселиться десантники, поднимают тревогу. Они ухитряются заполучить оружие пришельцев, аппаратик для пересадки разумов, и главное — сообщить о нависшей угрозе «компетентным органам» и военным. А напоследок с помощью лучемета пришельцев выводят из строя радиотелескоп, чем и срывают планы вторжения.
В итоге все заканчивается благополучно. Вовремя получившие сигнал опасности армейцы блокируют захваченный десантниками район и вынуждают их отступить, угрожая ядерным ударом. И те, поняв, что попытка блицкрига провалилась, уходят, забрав из тел землян свои, подсаженные в них личности. Наши победили. Единственный корабль пришельцев стартует, воспользовавшись предоставленным ему безопасным взлетным коридором, и несолоно хлебавши растворяется в глубинах космоса.
Но пришельцы не смирились с поражением — на Земле оставлены резиденты с компактными, размером с палец, «посредниками», аппаратиками для пересадки разумов. И они намерены постепенно, как вирус в теле человека, распространяться, перебираясь из тела в тело, чтобы в итоге добраться до цели — правительства или высшего военного командования какой-нибудь крупной страны. И уже в этом качестве дать сигнал своим: «Можно возвращаться!»[9]
Операция «Вирус» (так, без затей, называет ее автор книги), десантники-резиденты, миниатюрные пальчиковые «посредники» — это уже из второй части книги, которую Женька толком не начал читать. Проглядел несколько первых глав, на чем и остановился, следуя совету Второго.
«Тебе надо осознать общую идею, — говорил он, — усвоить термины, чтобы дальше мы могли говорить на одном языке».
Но вернемся к первой книге. Ее идею автору ненавязчиво подсунули люди из особо секретного отдела госбезопасности — те, кто по долгу службы следил, чтобы информация о вторжении не утекла наружу. Такая вот затея: навертеть вокруг реальных событий побольше небылиц, чтобы, если правда однажды всплывет, ей уже никто бы не поверил. Хитро, даже очень, прямо-таки иезуитски. Да вот только хитрость эта в итоге сработала против самих затейников…
Потому что пришельцы и в самом деле отступили, но лишь для того, чтобы однажды повторить попытку. Знали спецы из КГБ об операции «Вирус» или нет, Второй ответить не мог. Скорее всего, не знали, иначе ни за что не допустили бы появления такой книги. Но уж предположить-то были обязаны, иначе грош цена им как контрразведчикам.
Они и предположили — и в течение нескольких лет после вторжения работали именно в этом направлении. Тем более что, в отличие от книжных кагэбэшников, сумели заполучить кое-что. Но тут в дело вмешалась политика.
Женька толком не понял объяснений Второго на этот счет. Для него вообще дико звучала мысль о том, что внутри правительства его Родины, Страны Советов, мог случиться заговор, закончившийся самым натуральным дворцовым переворотом, во время которого много чего произошло — в том числе и такого, что никогда не станет известно широкой публике. Тем не менее Второй уверял, что через несколько лет после вторжения такой переворот состоялся. Тогдашний руководитель страны был смещен со своего поста и отправлен на пенсию, а его место занял другой — тот, чей портрет и сейчас красуется на плакатах, транспарантах, в школьных рекреациях над портретами прочих членов советского правительства.
Добившись своего, заговорщики поспешили избавиться от людей, верных свергнутому лидеру, и в первую очередь — в силовых структурах. К несчастью, одним из них был генерал КГБ, курирующий тему вторжения. Настолько засекреченную, что и о существовании самого генерала знали считанные люди, что уж говорить о роде его занятий.
Вместе с исчезновением (самым настоящим, бесследным) упомянутого генерала прекратил существование и созданный им спецотдел.
Официально его вообще не существовало: информация, финансирование, проведение операций — все было жестко завязано на руководителя, и только на него. Исполнителей же набрали совсем в другом ведомстве, и те не подозревали, что числятся секретными сотрудниками госбезопасности. Проект в одночасье лишился поддержки; о том, чтобы проявить инициативу и напомнить власть предержащим о своем существовании, и речи быть не могло. Хотя бы в силу того, что ни один них слыхом не слыхал о вторжении, а если бы ему об этом рассказали, счел бы за идиотский розыгрыш. Что, мол, такое вы несете, товарищ, детских книжек начитались? Вон, у моих внуков такая на полке стоит… Может, пора подумать о соответствии занимаемой должности, чтобы не морочили голову руководству всякой бредятиной?
Мероприятия по отражению десантников были в свое время залегендированы как учения в условиях применения бактериологического оружия, офицеры мотострелковой дивизии, осуществлявшей блокаду района вторжения, были уверены, что участвуют в карантинных мероприятиях… Короче, сокрытием улик занимались настоящие профессионалы. Не было ничего подобного, потому что не могло быть никогда. Точка.
Итак, точка в теме была поставлена — жирная, окончательная. Наработанный материал осел в архивах, настолько закрытых, что никому и в голову не пришло бы искать что-то подобное. Сотрудники же… А вот тут история особая.
В течение года большинство из них погибли — кто от несчастного случая, кто по болезни, а кто, подобно своему шефу, просто исчез, пропал с концами. Кто, зачем, по чьему распоряжению занимался зачисткой — некому было не то что выяснить, но даже и задать такой вопрос.
А пришельцы тем временем выжидали. И дождались. В 2023 году на Землю сразу во многих местах были высажены десанты. На этот раз не помогли даже особые способности земных детей, так как пришельцы, прекрасно о них осведомленные, строили планы с учетом этой особенности. Менее чем через неделю после начала нового вторжения по захваченным районам — в основном в Северной Америке, Африке и Юго-Восточной Азии — были нанесены многочисленные ядерные удары. Но было уже поздно. Зараза расползалась по планете, и максимум, на что могли рассчитывать ее законные обитатели, это устроить грандиозное самосожжение по принципу «так не доставайся же ты никому». К тому и шло, если бы в события не вмешался еще один фактор, предсказанный, как ни поразительно, автором почти забытой приключенческой книжки для подростков.
На этом Второй объяснения прервал, сославшись на то, что многие воспоминания пока обрывочны и неясны, а то, что удалось разобрать, он и сам не до конца понимает. Разбираться надо, а на это нужны силы и время. Которых совершенно, катастрофически не хватает. Хорошо хоть теперь они могут пользоваться общей, понятной обоим терминологией, это сильно облегчит дело. Не придется долго и нудно объяснять, что такое «посредник», «десантники», «мыслящие», и даже загадочное слово «комонс», мелькнувшее на страницах первой книги…[10]
Легко было тогда сказать: «вспомнил всё»! Знаете, как бывает с застарелыми воспоминаниями? Вроде и помнишь что-то, и даже многое, а попробуешь восстановить детали, подробности — все как в тумане. И надо старательно вылавливать какую-нибудь ниточку, деталь, эпизод. Выловишь, ухватишься, потянешь — глядишь, и что-то еще, а там и еще… А там и размотал клубочек.
Не то чтобы это было утомительно. Скорее наоборот, увлекательно. Но времени отнимает уйму, и как раз этим я и занимаюсь последние два месяца, если считать от десятого сентября. И главное, что успел понять: «Нэ так все было, савсэм нэ так». Книга давала разве что удобную терминологию да общее представление о некоторых базовых понятиях. В деталях же совпадений практически не было. Если не считать, конечно, нескольких моментов, которые автору не могли подсказать никакие затейники из КГБ — а он угадал, чем и подарил надежду, пусть робкую, пусть эфемерную, нам всем, живущим на этой маленькой планете…
На часах — половина четвертого. Поезд только что проследовал Невинномысск, еще час — и проводница пойдет по вагону, станет будить непоседливых пассажиров. Вот что, альтер эго, поспи-ка ты хотя бы чуть-чуть. День завтра длинный, силы понадобятся…
Пятигорск. Мы будем жить в общежитии музыкально-педагогического техникума. Была в СССР такая практика: педагоги, планируя многодневные экскурсии, подавали заявки, а местные РОНО подбирали им варианты. Ну и обеспечивали кроватями, матрасами и прочим необходимым. Вот и здесь — студенты разъехались на каникулы, и нас принимает женщина-завуч и ее дочка. Ей двадцать лет, она — выпускница этого техникума и ведет здесь занятия по классу народных инструментов. Зовут ее Марьяна.
Размещение, завтрак (местная столовка работает, покормили нас вполне сносно), пару часиков отдохнуть, привести себя в порядок — и вперед, на экскурсию по Пятигорску. Галина полна радужных ожиданий. Сначала — небольшая прогулка по улицам, потом — место дуэли Лермонтова, Провал, галерея минеральных источников. Словом, типичный набор туристических достопримечательностей. У руля — Женька, меня вполне устраивает роль пассивного наблюдателя. Тем более что в прошлый раз большую часть экскурсии я пропустил. Почему? Об этом — позже.
— …чтобы увидеть целиком величественную панораму Кавказских Минеральных вод, надо подняться на гору Бештау, — рассказывала женщина-экскурсовод. — На вершину не проведено канатных дорог, нет возможности заехать на автобусе, и попасть туда можно только пешком. Троп, ведущих к вершине, несколько. Та, что ближе всего к нам, начинается от железнодорожной станции, это пятьсот восемьдесят метров над уровнем моря. Подъем несложный, перепад высот — всего двести метров. На пересечении дорог находится балка Гремучка, с правой стороны бьет замечательный родник…
— А мы туда сходим? — спрашивает кто-то из наших. Это Мяша, Лешка Мянник. Вот же неугомонный…
— Нет, — отвечает вместо экскурсоводши Галина. — У нас и так мало времени. Сегодня надо осмотреть Пятигорск, а завтра с утра едем на автобусах в Кисловодск.
— У-у-у… — разочарованно протянул Мяша.
Женька свое огорчение постарался скрыть, хотя и рассчитывал на другой ответ. А впрочем… Что, если сбежать с экскурсии и подняться на гору самому? Вернее, самим — Аст, конечно, не откажется от такой прогулки. Здорово получится: пока одноклассники будут слушать эту унылую тетку, они сделают то, что остальным недоступно — заберутся на гору и увидят оттуда Кавказский хребет! А что, отличная мысль. Тем более что смыться не составит никакого труда, ведь улицы по случаю празднования дня Октябрьской революции забиты народом. Если что, можно будет потом сказать, что случайно отбились от экскурсии и заблудились…
— Серег, надо поговорить… — Женька теребит приятеля за рукав, и тут…
Привычный толчок изнутри, голос Второго, сочащийся ядом:
«Так-так-так… Я правильно понял, что кое-кто собрался внести поправки в программу экскурсии? Ну и как, долго думал?»
Нет, ну надо же! Вроде столько событий, не предусмотренных прежней версией моей биографии, таких, которые должны полностью перевернуть сознание юного альтер эго, а вот поди ж ты…
Отлично помню, как чуть ли не на этом месте и в точно такой же ситуации я подкинул Асту подобную же идею — и встретил полнейшее одобрение. Сказано — сделано, и мы, воспользовавшись суетой и неразберихой (экскурсия пересекала центральную улицу, забитую демонстрантами), оторвались от своих и за три-четыре часа добрались по указанной экскурсоводшей тропе до малой Тау, скалистой, самой низкой вершины горы. А вернувшись в город, умудрились даже встретить группу, когда они только еще возвращаются в общагу.
Разумеется, отсутствие наше не осталось незамеченным, обе учительницы тихо сходили по этому случаю с ума. И тогда мы, не скрывая гордости, признались, где были.
Назавтра был Кисловодск, причем весь день мы взахлеб рассказывали одноклассникам о восхождении. Галина демонстративно не замечала нас. Особенно меня — ясно ведь, кто заводила! На третий, заключительный день были запланированы прогулки по Пятигорску, группами поменьше, в сопровождении наших классных, местной завучихи и Марьяны. И вот накануне я набрался решимости и попросил позволить нам с Астом вместо прогулки, с утра пораньше, снова подняться на Бештау, на другую, главную вершину — благо маршрут нам частично известен. По-моему, классная обалдела от такого нахальства. Но согласилась и даже позволила нам взять с собой Миладу — та весь день сетовала, что мы не позвали ее с собой в прошлый раз.
«Вот так-то, тезка. Сам подумай — стоит ли овчинка выделки, если можно добиться того же самого, но без скандала, нервотрепки и испорченных отношений?»
Женька мысленно вздыхает: ну, раз Второй говорит, тогда ладно, подождем…
Аст тем временем обернулся, хотя он уже отпустил его рукав.
— Ну чего? — говорит он недовольно. — Слушать мешаешь, интересно же…
Раз интересно, пусть слушает.
— Так, ерунда. Потом скажу.
Интересно, неужели Галиша вправду отпустит?
Женька, похоже, поверил мне не до конца. А зря, между прочим, именно после второго восхождения и возникло мое особо трепетное отношение к нашей классной руководительнице. Да и у многих было то же самое после той поездки…
А минеральная вода в Пятигорске отвратная, не то что в соседнем Кисловодске, — вонючая, с сильным привкусом тухлых яиц. И стоило так далеко ехать, чтобы попробовать такую гадость?
Между прочим, знаменитый Провал я в прошлой жизни так и не увидел ни тогда, ни потом. Ну не случилось, что поделать… Почему бы и сейчас не сделать то же самое, но без побега? А пока — экскурсии, по вечерам учительницы читают Лермонтова.
Массивный, каменной кладки, портал в скале. Надпись со старорежимной орфографией на арке — «ПРОВАЛЪ». Ну вот, наконец-то я сюда попал. А в тот раз не пришлось. Ничего, вот сейчас и наверстаю…
«Пусти на минутку, Жень».
«Щелк-щелк».
В нулевых здесь поставят бронзового Остапа, собирающего гривенники за вход в Провал. А у входа в другую достопримечательность Пятигорска, парк «Цветник», — бронзового же Кису Воробьянинова, просящего подаяние. «Же не ма шпа сис жур». Помните? Вот и я вспомнил…
— «С какой целью взимаются гривенники? — цитирую. — С целью капитального ремонта Провала. Чтобы не слишком проваливался».
Вокруг хихикают, Галина одобрительно кивает: классика, хотя и не из школьной программы. Ян тоже смеется, косится неуверенно. Сентябрьская стычка не забыта. Война — фигня, братан, я не злопамятный. Просто злой, и память у меня хорошая… Но вслух я этого, конечно, не говорю. Конфликт давно исчерпан, и вспоминать о нем незачем.
Но ведь красиво, черт побери! Лазурно-голубое озерцо, стиснутое отвесными скальными стенами, падающие капли наполняют пещеру гулкими звуками. Дурак я был, что пропустил в тот раз такую красоту…
Но на Бештау обязательно надо сбегать. И Женьке обещал, да и самому любопытно: как-то оно сложится на этот раз?
Ранний отбой, все дрыхнут без задних ног, включая притомившееся (бессонная ночь в поезде, а потом весь день на ногах!) альтер эго. А у меня есть время в очередной раз заняться содержимым своего мозга. Я называю этот процесс «реставрацией воспоминаний». А что, по-моему, довольно удачно…
Зря альтер эго дуется, что я не даю ему полной информации. Не все он может осознать и понять, так как нет соответствующего жизненного опыта. Например, понятия о виртуальной реальности. Да, кое-что такое периодически мелькает в переводной фантастике, у того же Станислава Лема, но в повседневную жизнь оно не вошло, и войдет еще нескоро. А без этого понять, что такое на самом деле десантники, непросто.
Дело в том, что у них нет материальных объектов. Ни блюдечек-разведчиков, ни «посредников», ни тем более лучеметов. Даже десантного корабля не было — пришельцы пересылают через космос, словно через Сеть, свернутые, «упакованные» информационные пакеты. Передающей субстанцией при этом служат какие-то неизвестные земной науке поля, возможно, колебания самой структуры пространства… В данном случае это не так важно. А важно то, что, прибыв к месту назначения, они «распаковываются», складываются вместе, как пазл, и вливаются в местную ноосферу. И уже в таком виде приобретают способность воздействовать на другие «ноосферные пакеты» — личности разумных существ, населяющих планету-цель.
То же и с классификацией: шиусы, оусы, комонсы. Она целиком и полностью выдумана писателем, как, впрочем, и многое другое. К оусам принадлежит абсолютное большинство разумных обитателей Галактики. К шиусам относятся сами Пришельцы (в книге они называются «народ Пути»). Эти обладают способностью пересаживать свои личности в оусов, захватывая над ними контроль и получая в свое распоряжение содержимое их мозга, включая воспоминания и разного рода практические навыки. Так что пришелец-оус с одинаковым успехом может вселиться и в шестиногого полуразумного хищника с одной из планет Пути, и в гигантского агрессивного жука-плывунца, обитателя той же планеты, и в слесаря Васю Пупкина с молокозавода. Или, скажем, в министра обороны Франции, а то и вовсе в начальника Генерального штаба Республики Гвинея-Бисау, если, конечно, таковой в этой стране имеется.
Комонсы же — гипотетические высшие существа, которые могут подсаживать свое сознание и в шиусов, и в оусов. Именно к ним относятся земные дети и подростки до возраста примерно в 16 лет. Взрослые становятся шиусами, за исключением тех немногих, кто и в поздние года способен сохранять в сознании своего «внутреннего ребенка». В книге это гениальный ученый-физик, неоднократно отторгавший подсаживаемого в него десантника…
Заметьте, это я излагаю авторскую концепцию, с которой всякий может познакомиться, прочтя книгу. На деле же умение пришельцев подавлять личности аборигенов обусловлено наличием у них своего рода «служебных ноосферных пакетов», особых «исполнительных программ». Они и играют роль виртуальных «посредников», а также выполняют еще кое-какие полезные функции. Что до лучеметов и летучих блюдец, то тут десантникам приходится полагаться на местные технические достижения.
Дети. А вот тут автор прав. Земные дети действительно способны до некоторой степени противостоять технологиям чужаков. Правда, не все и в разной степени. В начале шестидесятых Земле повезло — в нужное время и в нужном месте оказались два паренька с необходимыми способностями и к тому же достаточно сообразительные и волевые. Так что автор попал в десятку. Или… ему действительно намекнули? Спросить больше некого.
Само вторжение. Тут тоже сплошь авторский вымысел, более-менее соответствует лишь концовка: «зараженный» район оцеплен войсками, угроза ядерного удара, пришельцы уходят. Оно и понятно: кто ж допустит какого-то там фантаста в напрочь засекреченные архивы? Тем более что тот понятия не имеет, что его замысел, как пишут порой в предисловиях, «основан на реальных событиях».
Кстати, насчет того, что «спросить больше некого». Это еще одна поистине гениальная догадка писателя. Тогда кураторы литературного проекта попросту не обратили на эту деталь внимания, а ведь именно она во время второго, рокового вторжения сыграла (или сыграет? Нет, получается, что уже сыграла…) поистине спасительную роль.
Но об этом позже. Мысли путаются, как всегда после очередного сеанса «реставрации воспоминаний». Спать, спать…
— Б-бах, взиу-у!
Резкий, хлесткий звук винтовочного выстрела, пронзительный визг рикошета, нас осыпает каменной крошкой. Нас — это меня с затаившимся внутри альтер эго, Аста и Миладку. Девочка судорожно вцепилась в мою руку, прижалась, скорчившись в комочек, сама не своя от страха. Сереге тоже нехорошо — вон как побледнел от испуга и, главное, от непонимания ситуации.
Думаете, мне не страшно? Еще как. И понимаю я не больше вас…
— Б-бах — взиу-у! Б-бах — взиу-у!
Вот гад, и не жаль ему патронов… А чего их жалеть? Выстрелов никто не услышит, так как мы находимся в ложбине, одна левая тропа ведет к главной вершине Бештау, а другая — на безы мянный отрог, отделенный от гряды, именуемой Козьи скалы, глубоким ущельем, носящим оптимистическое название Волчья пасть. И где-то в стороне этой самой Волчьей пасти и притаился враг. От нас до него метров сто, никак не больше. Для стрелка с винтовкой — сущие пустяки.
— Б-бах — взиу-у!
Только не для этого. Вон какой разброс… Или он потерял из виду нашу засидку и бьет куда попало, давит на мозги? Это у него получается: ребята бледные, ни кровинки на лице, да и меня ощутимо трясет.
— Б-бах — взиу-у!
Пауза. Наполняет магазин? Тогда у него «мосинка» или что-нибудь вроде «Маузера 98К». А то и охотничий карабин, «Лось» или «Барс», у тех тоже вроде магазины на пять патронов. В принципе можно встать и рвануть во-о-он к той гряде… Нет, сначала надо объяснить спутникам замысел, подготовиться…
— Серег, — шепчу, — шляпу дай!
На голове Аста — предмет его гордости, бледно-зеленая выцветшая шляпа-панама, какие носят пограничники. Этим летом ездил с матерью в экспедицию, в Казахстан, оттуда и привез. Но отдал безропотно — стащил с головы и протянул, скомкав зачем-то в кулаке. Подгребаю к себе ногой длинный сучок, цепляю на него панаму и медленно высовываю из-за камня.
— Б-бах — взиу-у!
Нет, ну точно мазила. Фонтанчик каменной пыли брызнул чуть ли не в полуметре от приманки. Поспешно убираю сучок — сработало…
— Жень, а Жень! — Миладка теребит меня за руку, в голосе — слезы. — Кто это, а? Бандит? Сумасшедший? Чего ему от нас надо?
— Понятия не имею, — шепчу в ответ. — Ты тише, а то еще услышит… Аст!
— А?
На Серегу трюк с панамой подействовал успокаивающе. Как же, что-то делаем сами, не сидим, как бессловесные мишени…
— Собери парочку камней и, когда скажу, кинь во-о-он в те кустики. Только пониже кидай, чтобы незаметно…
Кустики растут с другой стороны от присмотренной мной тропы отхода, шагах в десяти, и до них вроде бы можно добраться, не высовываясь. Пусть горе-стрелок думает, что мы пытаемся удрать в том направлении. Заодно и патрончики пожжет, вряд ли у него их полные карманы…
— Давай!
Аст, не поднимаясь, швыряет камень в указанном направлении. Удачно попал, ветки затряслись, закачались. Не знал бы — сам подумал, что там кто-то ползает.
— Б-бах! Б-бах!
На этот раз рикошетов нет — пули уходят в заросли карагача. А этот гад снова купился. Вот и хорошо…
Реального боевого опыта у меня нет. Совсем. После Бауманки я оттянул два года в ПВО, где занимался по большей части обслуживанием пусковых установок «Печора», в миру известных как С-125. И стрелять приходилось всего несколько раз за оба года службы, на стрельбище. Зато позже пристрастился к страйкболу и хардболу, немало полазил по подмосковным лесам да по заброшенным пионерлагерям с «приводом» или прокачанной пневматикой. Эти навыки — как раз оттуда.
— Эй, сопляки! Выходите, все равно достану!
Наконец-то наш визави подал голос. Надтреснутый, не слишком уверенный в себе, к тому же угадывается одышка. Значит, человек немолодой, лет сорока пяти или больше. Интересно, что ему мешает просто встать и подойти к загнанным жертвам, а потом со всеми удобствами пристрелить в упор? Ясно же, что стволов у нас быть не может. Или опасается, что мы кинемся врассыпную, и он не успеет перещелкать всех троих? Вообще-то логично, снайпер из него никакой…
— Б-бах — взиу-у! Б-бах — взиу-у!
Терпение у этого козла явно на исходе. Оно и понятно: мы сидим так уже четверть часа. Конечно, сейчас раннее утро, туристам взяться неоткуда, но мало ли? Хотя вряд ли — это мы встали ни свет ни заря и поперлись на клятую гору, чтоб ей провалиться в тектонический разлом…
…Тропа, поднимаясь вверх, извивалась по густому лесу — буки, карагачи, орех, какие-то неизвестные мне породы. Чем выше мы забирались, тем сильнее лес редел, пока не исчез совсем, сменившись низким, редким кустарником. Выведя в седловину между Большим Бештау и Лисьим носом, тропа нырнула в распадок и свернула к Двум братьям, живописным выступающим скальным останцам. Здесь мы сделали привал, наскоро перекусив прихваченными с собой бутербродами. Милада к тому времени успела уже запыхаться, да и у меня рубашка взмокла под курткой.
— Дальше тропа ведет к скале Лисий нос, — говорю. — Оттуда — через каменные осыпи и альпийские луга к вершине.
Эти подробности я позаимствовал из туристической брошюрки, приобретенной вчера в киоске «Союзпечати», и всю дорогу, как заправский гид, потчевал ими спутников. Аст кивал (альпинизм, горный туризм — его давняя мечта), а Миладка охала. Восхищалась потрясающими видами и беспрерывно щелкала пластмассовой «Сменой». И дощелкалась до того, что когда мы поднялись на покатую, открытую всем ветрам вершину, у нее остался в сменной кассете едва пяток кадров.
Вершина… Это надо видеть. Вокруг раскинулся весь мир — западный край горизонта еще тонет в чернильной мгле, под ногами — россыпи огоньков Пятигорска. Сравнительно недалеко высится пологий зеленый конус Машука — Кисловодск, вчера мы там были. А дальше, на юго-западе, над ватной пеленой утренних облаков, на фоне ярко-синего неба золотятся в солнечных лучах пики Большого Кавказа. Эльбрус, снежно-белый двуглавый исполин, царствует над всей этой невероятной красотой, легкое облачко зацепилось за его вершину и никак не может освободиться, чтобы уплыть по своим, облачным делам…
Миладка визжала от восторга, вытирала выступившие от ветра слезы, хлопала в ладоши, расцеловала нас обоих в щеки. Аст молчал, независимо заложив руки за спину, и мечтательно смотрел вдаль. Да и у меня перехватило дыхание, хотя бывал я на том Эльбрусе, и не раз — сначала в 81-м, когда ездил в альплагерь «Баксан», и позже, года через три. Тогда мы скатались в Приэльбрусье дикарями, провели в палатках две незабываемые недели, а под занавес поднялись на Восточную вершину, злостно нарушив при этом все писаные и неписаные правила безопасности.
На вершине Бештау мы провели около четверти часа и стали спускаться, только когда изрядно замерзли. Тропа тут отличная, утоптанная, и даже по осыпям можно спускаться чуть ли не бегом. Миладка щебетала без умолку, Женька вовсю ей вторил — на вершине я уступил альтер эго его законное место. Ничего, справится, раз уж справился однажды…
Так мы и спускались — весело беседуя, обмениваясь впечатлениями, строя планы на новые восхождения. До самой седловины, где возле Двух братьев нас подстерегал псих с винтовкой.
Дистанция до стрелка даже меньше, чем мне сперва показалось — метров пятьдесят-семьдесят. Эх, мне бы сейчас дедов подарочек, я бы и без оптики уделал этого гада, как бог черепаху. На таком ерундовом расстоянии «9 Para» достаточно убойный, и плевать, что у него в магазине пять патронов, а у меня — только один в стволе. Косорукость — это судьба. Но чего нет, того нет. Стоп! Да стоп же! Что это со мной, совсем голову потерял от страха?
— Аст, — шепчу, — где там у тебя ракеты? Все три давай, только скорее!
— Чего? — В голосе Сереги недоумение. И тут же: — А-а-а… Точно, я и забыл…
Вот и я забыл. Аст прихватил из дома три притыренные еще в казахстанской экспедиции сигнальные ракеты. И сегодня взял их с собой, намереваясь запулить с вершины Бештау — о чем, разумеется, сообщил нам. Только вот на вершине, захваченные открывшейся нам грандиозной красотой, мы напрочь забыли о намеченном салюте. В точности, как это было в прошлой жизни — тогда мы вспомнили о нем уже на полпути вниз, вот примерно здесь, в седловине, — и немедленно реализовали план. Надо же, как повторяется история…
А вот и ракеты. Желтые картонные цилиндры, колечки маркировки и пробки — одна белая, две красные. Отворачиваю штампованную алюминиевую крышечку, на ладонь выпадает шнурок с металлическим колечком. Серега подползает ближе.
— Хочешь сигнал подать? Думаешь, заметят, придут?
Мотаю отрицательно головой. Заметить-то заметят, но вот чтобы прийти на помощь — это вряд ли. Мало ли кто там развлекается? Туристы, что с них взять… Но объяснять это сейчас некогда. Глядишь, этот псих действительно кинется на приступ. Пуганем-ка его для начала…
— Делаем так, — шепчу и протягиваю Сереге его панаму. — По моему сигналу приподнимаешь шляпу на палке. Как только этот марамой пальнет, я вскакиваю, пускаю по нему ракету. Ты, Милка, визжишь, что есть мочи, а ты, Аст, кидаешь в кусты камни, подальше и посильнее.
— А ты что?..
— Делай, что говорю, лады? Только не высовывайтесь, не хватало еще вам пулю словить. Да, и потом считаешь до тридцати и снова кидаешь камни в те же кусты. Ясно?
— Ясно. Но…
— Никаких «но». На счет «три». Готовы? Раз, два…
Наш террорист притаился под левым из Двух братьев, там, где скала нависала над тропой, образуя своего рода нишу. Туда я и засадил ракету — вопль, маты, выстрел, явно в «молоко», я кубарем выкатываюсь из-за укрытия и, пригибаясь, кидаюсь в обход гряды. В спину мне ввинчивается пронзительный женский визг — точно, акустическое оружие восемьдесят восьмого левела. Бедный Аст, каково ему сейчас…
План сработал. Террорист меня не заметил — был занят, палил то по кустикам, то по панаме, которую Милада (умница девчонка, вернемся — шоколадку подарю!) то и дело высовывала из-за камней. А я тем временем обогнул на карачках, сбивая колени и локти, Братьев и осторожно выглянул из разделяющей их расселины.
Так и есть. Вон он, устроился… Выгоревшая до белизны куртка-штормовка с откинутым капюшоном, бесформенная кепка. На ногах — видавшие виды кирзачи, вокруг — россыпь желтых, тускло поблескивающих гильз. В руках — карабин, ладонь лежит на рукояти затвора. Ну что, пожалуй, настрелялся?..
Шнурок-инициатор одноразовой ракеты выдергивается довольно туго, это я помню. С руки можно и не попасть, а потому пристраиваю картонную трубку между камней, так, чтобы она имела надежный упор, прижимаю рукой сверху и старательно навожу получившуюся «бомбарду» на ничего не подозревающую «мишень». Дистанция — шагов десять, есть шанс, есть…
Хлоп-ш-ширк! Дымно-красный огонек попадает точнехонько в середину обтянутой белесым брезентом спины. Крик, полный мучительной боли и ужаса. Я ничего не вижу — в углублении, где притаился стрелок, мечется, рикошетя от камней, ракета. На всякий случай добавляю еще одну: новые крики, ядовито-змеиное шипение, и я вижу, как террорист выскакивает из укрытия и ломится, размахивая руками, сквозь кусты, оставляя за собой дымный след, словно подбитый зенитками истребитель. Кидаю вслед парочку подвернувшихся под руку камней: а вот нефиг маленьких обижать!
Про себя отмечаю, что тактиком несостоявшийся убийца оказался едва ли не худшим, нежели стрелком. Повестись на такую дешевую уловку — это надо суметь. Остальное тоже отнюдь не наводит на мысль о крутом профессионале: ни растяжек или сигналок на дорожке отхода, ни даже паршивой консервной банки на веревочке. А ведь я обязательно зацепил бы ее, пробираясь между скалами…
Интересно, он все еще бежит или уже упал и занят тем, что жалеет себя, любимого? А то и вовсе ласты склеил — на такой дистанции ракета запросто может и убить. И уж точно серьезно поранит — как минимум сильнейший ожог гарантирован. В любом случае его возвращения можно не опасаться, как и появления подельников. Был бы он не один, мы бы уже развлекали беседой… С кем там положено беседовать на небесах? Потому как брать нас живыми никто, похоже, не собирался. Или это я нагнетаю от нервов?..
Встаю во весь рост, машу рукой ребятам:
— Идите сюда, все уже кончилось!
— …а когда я пустил вторую ракету, этот гад испугался и удрал, — заканчиваю я рассказ. — Вон, даже ствол бросил с перепугу. Кажется, его зацепило. Надеюсь, обожгло хорошенько или покалечило…
Милада сидит на камне — она и сама словно закаменела. Взгляд неподвижный, неживой, уставлен перед собой. Девочку бьет крупная дрожь. Серега тоже белый, да и у нас с альтер эго руки трясутся. Нервы, чтоб им… Оказаться под пулями вот так, всерьез — это перебор.
Опускаюсь на корточки, беру холодные, как лед, девичьи ладошки в руки, слегка массирую кисти. Это успокаивает, по себе знаю.
— Чего ему было надо, а? Ограбить нас хотел?
— Ерунда. Что можно взять у трех школьников?
Я чуть не ляпнул: «Да хоть тебя продать в гарем!» — но вовремя прикусил язык. Шутник, блин… Не хватало еще больше напугать девчонку!
— Так надо сообщить в милицию! Вдруг он еще на кого нападет? Надо же узнать, кто это.
Вскинулась, ожила, и это хорошо. Руки, однако, не забирает…
— С ума сошла? Во-первых, нас там промурыжат невесть сколько как свидетелей, а нам вечером на поезд и в Москву. А во-вторых, хочешь Галину с Татьяной Иосифовной подставить?
— Подставить? Их-то с какого перепугу? Это уже Аст. Тоже ожил. Молодец.
— А с такого! Они же за нас отвечают, не забыл? В милиции наверняка поинтересуются: а почему вы, товарищи педагоги, отпустили школьников в такую рань, невесть куда, без присмотра? Да и вам самим охота таскаться по допросам?
Аст чешет затылок. Проняло.
— Но ты права, милиции сообщить надо, — сбавляю я обороты. — Давайте так: сейчас никому ничего говорить не будем, а я напишу письмо с описанием нападения и укажу, где это случилось. Подписывать, конечно, не буду. Конверт с письмом брошу в ящик на вокзале, перед самым отправлением. Поверят они или нет, но гору обыщут наверняка. Глядишь, и поймают того гада.
По очереди кивают. Уже хорошо…
— Только письмо левой рукой пиши, да и адрес на конверте тоже, — неожиданно советует Милада. — Чтобы не опознали по почерку. Я в книжке одной читала…
Мысленно испускаю вздох облегчения. Никакого письма я отправлять, разумеется, не собираюсь, да это и не важно. Главное, что спутники мои понемногу приходят в себя, вот и способность ясно мыслить возвращается.
— А кто это был, как думаешь? — спрашивает Аст. Он уже оживился, озирается по сторонам.
Пожимаю плечами, нарочито равнодушно.
— Может, беглый уголовник, прятался от милиции. Или браконьер какой. Увидел нас, решил, что мы его сдадим, начал палить.
— Но мы же его не видели, он первый…
— И что с того? Он, наверное, где-то тут прятался, как увидел, что мы ошиваемся возле его схрона, нервы и сдали.
Разумеется, я несу хрень. Никаких прячущихся бандитов и тем более контрабандистов с винтовками на Бештау быть не может. Но хрень эта произнесена убедительно, уверенным, спокойным голосом. Мне верят. Миладка наконец осторожно высвобождает руки и достает из кармана платок. Вот так, глаза-то вытри.
Невредно еще носик припудрить, для женщины лучшей психотерапии не придумано — кроме шопинга, разумеется. Жаль, в горы с собой косметичку обычно не берут…
Серега тем временем подбирает брошенный карабин. Это тоже психотерапия — заполучив в руки такую игрушку, нормальный мужик забывает обо всем. Поспешно отбираю ствол — так и есть, старый добрый «Маузер», только очень уж короткий… Орудуя загнутой вниз рукояткой затвора, выбрасываю один за другим три оставшихся в магазине патрона. Аст кидается их подбирать, после чего снова завладевает трофеем.
— Между прочим, еще со времен войны, — сообщаю. — Посмотри на затыльник приклада, там должно быть клеймо.
Серега послушно переворачивает карабин и рассматривает выдавленный на тонкой стали значок — нацистский орел, сжимающий в когтях свастику.
— Ух ты… — Голос его просел до шепота. — Настоящая фашистская винтовка?
— Самая что ни на есть. Бои тут были страшные, осталось полно брошенного оружия. У здешнего народа по сараям много чего заныкано. Только это не винтовка, а карабин, он короче. Видишь, боковая накладка на прикладе? Это «Маузер» Кар98 33/40, горная модель. В этих краях воевала дивизия «Эдельвейс», горные егеря. Они в горах использовали карабины как опору, вот и защитили приклад, чтоб не выщербливался на камнях.
Кошусь на Миладу. Та слабо улыбается — мальчишки говорят о своих игрушках. Ф-фух, значит отпустило…
— Может, с собой возьмем? — предлагает Серега. На «Маузер» он смотрит с вожделением. — Я куртку сниму, завернем, пронесем в общагу, засуну в рюкзак. Галиша не заметит.
Отпускаю театральный вздох и сажусь на камень.
— И за что мне такое наказание божье? Одни идиоты вокруг…
Аст насупился, Миладка, наоборот, ухмыльнулась.
— А что такого?
— Думать не пробовал? Сам, без подсказки?
— Ну…
— Гну. Галиша, может, и не заметит, а как насчет ребят? Думаешь, и от них можно скрыть? И подумай, кому они расскажут, что мы втроем лазали в горы и приволокли оттуда настоящую винтовку?
— Карабин, сам же сказал… — Аст уже пытается защищаться, и это хорошо.
Но я неумолим:
— Пофиг дым, хоть миномет. Главное — боевое оружие в руках школьников. Как думаешь, сколько пройдет времени, прежде чем родители кинутся к директору школы? Пять минут, десять? И что потом будет за это и нам, и, главное, Галине с Татьяной Иосифовной?
Молчание было ему ответом…
— Ну… да, наверное…
— То-то что да. Давай сюда, наигрался…
Как тут устроено? Ага, помню еще… Сперва взвести ударник — ку-клукс-клан, полированная сталь скользит легко, за оружием ухаживали на совесть. Милка от этого звука вздрагивает. Прости, не хотел… Теперь поднять вертикально флажок предохранителя, затворная задержка влево, затвор долой. Переворачиваю карабин, достаю из кармана «Белку». Утопить стальной кромкой защелку крышки магазина, подать немного назад — механизм сам выпадает наружу. Так, теперь затвор. Разбирать? Лень, ограничусь тем, что вывинчу соединительную муфту с курком, ударником и боевой пружиной. И все, и довольно.
— Ловко у тебя выходит… — осторожно говорит Серега.
— Достигается опытом… — бурчу. — Не лезь под руку, а?
Осталось самое неприятное, от чего на душе у меня заранее скребут кошки. Даже не кошки — рыси! Вандализм в чистом виде… А как иначе? Перехватываю «Маузер» за ствол — и по камню, по камню! Миладка испуганно ойкает, отшатывается. Щепки летят во все стороны, затворная коробка смята, ствол согнут. Все, ремонту не подлежит. Замахиваюсь и забрасываю подальше в колючие кусты сначала изуродованные обломки, потом — потроха магазина, а вслед на ними — снятые с затвора детали.
— Бабай… — Серега смущенно кашляет и разжимает кулак. — Я, это… Можно возьму? На память?
На ладони — три длинных винтовочных патрона, тускло блестят желтым металлом.
— Лучше не стоит. Они же боевые. Начнешь расковыривать…
— Я что, совсем дурак? — Аст, кажется, обиделся, и я делаю заметку: надо сдерживаться. Конечно, друзья привыкли, что я все чаще претендую на роль лидера, но нельзя же вот так, бесцеремонно! Мягчее надо быть, мягчее…
— Вот, возьми лучше это.
Протягиваю ему стебель затвора. Полированный металл, ручка взвода с шариком — красивая вещь, однако…
— Патроны — это что, ерунда. А это — готовый раритет, там, сбоку, год выпуска должен быть выбит…
Аст тут же принимается вертеть затвор.
— Точно! — выдыхает он восхищенно. — Один, девять, четыре, два — сорок второй?
— Он самый, — отвечаю. — А патроны выбрось от греха. Это, между прочим, еще и статья УК за хранение боеприпасов. Оно тебе надо?
Последний вечер в Пятигорске. Прощальные посиделки с чаем, баранками, пирогами (завуч постаралась!) и импровизированным концертом. Ритуля поет романсы, гитара по кругу… Я тоже участвую, и на этот раз не в одиночку. С Марьяной все договорено — мы даже успели немного порепетировать. Она играет на кавказской гармонике под названием бузика — звук у нее сильнее и резче, чем у тех, что привычны нам. Кстати, гармошки завезли на Кавказ русские переселенцы, и они долго считались здесь сугубо женским инструментом.
Марьяна сегодня не одна, с ней подруга, тоненькая, как веточка, девушка кавказской наружности. Глаза — как ночь в горах… Она принесла бубен, и он нам тоже пригодится.
Ленка Титова из «Б» допела, отложила гитару. На этот раз «У Геркулесовых столбов» Городницкого. А что, народу понравилось… Потом наши классные читают стихи. Лермонтов, конечно, что ж еще? Кавказ, горы, «злой чечен ползет на берег, точит свой кинжал…»
Вот и наша очередь. Но сперва — небольшое вступление. Встаю.
— Сейчас говорили о войне на Кавказе. А вы знаете, что когда наступил мир, многие из тейповой, родовой то есть, знати, лучшие воины чеченского, ингушского, дагестанского и других горских народов, пошли служить Российской империи? Из них составили Кавказскую Туземную конную дивизию, и она наводила ужас на врагов.
Молчание. Слушатели озадачены — такого в учебнике нет. Галина одобрительно кивает, она-то в курсе, конечно. Расплывается в улыбке и завучиха — впрочем, кому об этом знать, как не местным жителям…
Марьяна растягивает меха бузики. Мелодия непривычна для уха москвичей — по сути, вариация чеченского зикра. Подруга помогает бубном.
Слова я выговариваю с нарочито гротескным псевдокавказским акцентом. Он тут еще не носит заведомо негативной коннотации — скорее комическую, из анекдотов про Гоги и «Армянское радио». Девушки подпевают, текст я им написал заранее.
Рассыпчатая дробь бубна вторит резкому звуку бузики. И все, хватит ломать язык, тем более что автор текста самый что ни на есть русак.
И припев, сразу подхваченный:
Марьянина подруга вскочила и пошла, пошла по кругу в кавказском танце — мелкими шажками, бросая на парней огненные взгляды, бубен звенит, не переставая. Ребята аж привстали, глаз оторвать не могут… Наша Ленка Григорьева присоединяется к ней — красава, молодчина, так бы и расцеловал! Остальные хлопают, отбивая зажигательный ритм. Галина — того глядишь, сама сорвется в импровизированный круг, поводя полными плечами, раскинув руки, держащие кончики ее любимой пестрой шали… Ну вот, как в воду глядел — не усидела!
Кошусь на Миладку. Она сидит в углу, нахохлилась, что твой совенок. Аст тоже не брызжет энтузиазмом. Понимаю вас, друзья: после того, что мы испытали сегодня утром, нелегко восстановить душевное равновесие. Подмигиваю. Слабая улыбка в ответ.
Снова припев. Многие пытаются подтягивать:
…а кто не поет — отбивает ритм ладонями, подошвами, стараясь поспеть за неистовым бубном…
— Ох, Жень… — Галина пытается отдышаться. — Вот скажи: почему у тебя что ни песня, то про спиртное?
— Понятия не имею, — отвечаю. — Это уж вам виднее. Кто из нас учитель русской литературы? «Веселие на Руси есть питие» — так, кажется? Или вот еще: «Пьян, да умен — два угодья в нем!» Почем мне знать, откуда оно повелось? А ведь повелось же…
Оживление в аудитории — публика безоговорочно поддерживает предыдущего оратора. Школьная дисциплина трещит по швам, куда ей против исторически выверенных аргументов!
Впрочем, для нас, восьмиклассников, эта тема пока не слишком актуальна. А вот через годик… Обе наши классные, что Галина, что ее подруга, понимали, конечно, что поездки со старшеклассниками «насухую» не пройдут. И методы борьбы с зеленым змием выбирали… нестандартные. Если, к примеру, в общем кругу сдвинуть кружки — так и ничего, можно и глаза закрыть, если, конечно, в меру. А вот по углам, втихую… Как-то в поезде Татьяна Иосифовна обнаружила бутылку, отобрала и пошла по вагону: «Кто будет пить? Давайте, мальчики угощают!» Потрясенное молчание, содержимое заветного сосуда с бульканьем сливается в унитаз. Дальнейшее вполне предсказуемо: кто-то из родителей стуканул, разгромный педсовет. Обошлось, слава богу…
— Что за туземная дивизия? Никогда не слышал. Где она воевала?
Это Андрюха Куклин. Нашему великому историку подавай подробности.
— Да хотя бы в Первой мировой, — говорю. — Ингушским полком командовал тогда полковник Георгий Мерчуле, блестящий кавалерист и кадровый русский офицер. Дикая дивизия участвовала в Брусиловском прорыве, дралась на румынском фронте. И в выступлении генерала Корнилова летом семнадцатого успела отметиться. А конники другого туземного полка, Текинского, состояли в охране Лавра Георгиевича — и после бегства из Быхова, и потом, во время Ледяного похода, до самой его гибели при штурме Екатеринодара.
Пауза. И недоуменные взгляды со всех сторон. Для них Корнилов — контра, палач, клейма негде ставить, душитель революции, шестьдесят первую годовщину которой страна отмечала два дня назад.
Так, пора разрядить обстановку…
— Кстати, о выпивке… — съезжаю с одной опасной темы на другую. — Ингуши никак не могли «заливать горе жизни». Они все были мусульмане, а Коран, чтоб вы знали, алкоголь запрещает. Так что припев — это от нашего, русского автора.
Снова смешки. Классная деланно хмурится и расплывается в широкой улыбке. Замечательная она все же…
Нет, ну как же здорово все получилось! И как же не хочется уезжать… А надо. Дома, в Москве, уйма дел.
Уже засыпая, безуспешно гоню прочь мысль: жаль, что не удалось выяснить, кто был тот стрелок с Бештау. Вот нипочем не поверю, что это случайность! И если он охотился за нами… за мной, целенаправленно, то наверняка придет снова, чтобы завершить начатое. Он или его приятели — ведь могут же они быть? Причем такие, что хорошо умеют стрелять, и не только из старенького карабина. Скажем, из пистолета с глушителем. Чем не вариант?
Вот кто мне скажет: это уже легкая паранойя или пока только чрезмерная мнительность?..
Будто и не было этих пяти дней. Снова поезд выводит свое вечное «та-ра-ра, та-ра-ра, та-ра-ра» на стыках, снова огоньки в глухой, чернильной ночи. Да и тех толком не видно — туман пополам с дождем. Ноябрь средней полосы — не самое привлекательное время года. Но в плацкартном вагоне тепло и по-своему уютно, особенно здесь, на верхней полке. Подушка подсунута под подбородок, руки скрещены поверх нее. Взгляд бездумно устремлен в стылое, сырое, непроглядное ничто за поднятым, несмотря на духоту, стеклом.
Мы возвращаемся домой. Альтер эго дрыхнет без задних ног (у сознания ведь нет ног, ни передних, ни задних?), а я занят привычным делом: укладываю на места фигурные кусочки своих воспоминаний.
…пришелец вышел на контакт с руководством Службы внешней разведки и рассказал о себе и своих намерениях. Почему ему поверили? Элементарно, Ватсон: всем было ясно, что полный и окончательный крах — дело недель, если не дней, и терять было совершенно нечего. Утопающий хватается за соломинку, а тут на дно шла вся земная цивилизация.
Помните, речь шла о том, что автор известной книги оказался провидцем? Так и есть: он вывел у себя точно такого же персонажа, борющегося против Пути. А ведь те, кто ненавязчиво подтолкнул его к идее сюжета, ни о чем подобном не подозревали…
В книге десантник-инсургент перебросил на планету Пути двоих подростков-комонсов. Задача — добыть схему устройства, распознающего десантника в теле землянина. Посланцы справились блестяще, что и позволило «штабу» переловить пришельцев, отведя угрозу от родной планеты.
Так вот, новый союзник предложил почти то же самое — только сознание (личность, «мыслящего», называйте как хотите, сути не меняет) посланца предстояло переправить не на другую планету, а в прошлое, в 1978 год, где ему предстояло сделать нечто, позволившее бы землянам через тридцать пять лет встретить вторжение во всеоружии. Понимаете? Не разгромить в последний момент, когда полпланеты уже выжжено ядерным огнем, а встретить «ноосферные коконы» десанта на подлете, не дав им развернуться и сделать свое черное дело. Разумеется, они согласились. А кто бы на их месте отказался?
А дальше предстояло подобрать кандидатуру посланца. Он должен был удовлетворять двум группам критериев. Первую выдвинул новый союзник землян. Если не вдаваться в подробности (которых все равно никто кроме «гостя» не понимал), кандидат должен быть комонсом, то есть иметь возможность, с одной стороны, подчинять себе другие разумы, а с другой — успешно противостоять попыткам вторжения в свой. Вторая относилась уже к компетенции землян и касалась биографии, области интересов, специальной подготовки (если таковая имеется) и степени лояльности «засланца». И, конечно, подростка, в чье сознание ему предстояло вселиться. То есть его самого в возрасте пятнадцати лет. Впрочем, об этом уже говорилось в одном из флешбэков, повторяться нет необходимости.
Как именно должен был произойти перенос, мой собеседник не упоминал, ссылаясь на соображения секретности, но я нисколько не сомневаюсь, что все рассказанное им — чистая правда. А с чего сомневаться, если я сам — живое, ходячее, говорящее тому подтверждение? Попаданец. Комонс.
Дома Женьку встретила бабушка — и с порога огорошила дурной новостью: отец угодил в больницу. Диабет. Вообще-то диагноз ему поставили два года назад, но вчера на работе случился обморок, вызвали «скорую», и та отца забрала. Мать сейчас у него в больнице, будет только к вечеру. Женьку встретили, обиходили, накормили обедом, и бабушка отправилась по своим делам — ей еще предстояло навестить гриппующую двоюродную Женькину сестру.
Оставшись в одиночестве, Женька немедленно полез на антресоли и вытащил чехол с дедовым подарком. Он думал об этом всю дорогу домой. Что бы там ни говорил Второй, а нападение на Бештау изрядно напугало всех троих.
И главное, как не было никакой ясности по поводу его причины, так и нет до сих пор. А вдруг таинственный злоумышленник или его подельники вздумают преследовать свои жертвы и в Москве? Нет уж, лучше заранее подготовиться к такому повороту…
На сборку ружья ушло три минуты, и на этом Женькина решимость иссякла. Он вдруг осознал, что сидит в старых, пузырящихся на коленях трениках в своей комнате, на диване, с опасной, но, похоже, бесполезной железякой в руках — и не знает, что делать дальше. Выть от тоски? Звонить в милицию и во всем сознаваться? Залезть под кровать и ждать, выставив наружу ствол?
На полное осознание собственного ничтожества ушло минут пять, а потом изнутри постучались. Второй. Женька испытал гигантское облегчение: как же надо было растеряться, чтобы забыть, что он рядом, наблюдает и готов прийти на помощь?
«И зачем тебе этот самопал?»
«Ну… я думал: мало ли что? Пусть будет под рукой».
«Или — под кроватью?» — уточнил собеседник.
«Или там. Можно еще в гардероб положить, оттуда тоже легко достать».
«И ты всерьез надеешься, что мать ничего не заметит?»
Женька опустил голову. Об этом он не подумал. Конечно, можно заявить, что он теперь сам будет убираться в своей комнате, но… мама все равно проверит. И обнаружит «контрабанду» самое большее через пять минут.
Второй прав: в комнате ружье не спрятать. Найдет, устроит дикий скандал и в итоге потребует, чтобы дед забрал подарок к себе, на Ленинский. И самое печальное, будет по-своему права.
«Да ты не расстраивайся, — попытался утешить Второй. — Проку от него все равно ноль. Из окна, что ли, отстреливаться станешь? Оружие должно быть таким, чтобы его можно было носить при себе, желательно скрытно. А с такой дурой куда пойдешь?»
Женька взвесил на руках длинный «ижак». Да, действительно… В памяти всплыли кадры виденных недавно серий «Вечного зова». Кажется, у одного из бандитов была подходящая штуковина…
«А если сделать из него обрез? — предложил он. — Отпилить ствол по цевье, приклад… Я в кино видел. Наверное, и здесь так можно?»
Второй удивленно крякнул и задумался. Впрочем, ненадолго.
«Вообще-то мысль здравая. Легкое движение ножовки — и ИЖ-18 превращается в эксклюзивную модель „Смерть председателя“ версия „лайт“, однозарядная…»
«Чего-чего? — не понял Женька. — Эксклю… Какая такая модель? Чего модель?»
«Забей. И стволы можно сделать сменные — двенадцатого калибра, для картечи, и нарезной, под люгеровский патрон. Получится одноствольный пистоль, такие были популярны во второй половине девятнадцатого века у европейских охотников…»
Второй уже говорил сам с собой, такое у него случалось.
«Нет, не выйдет… — Женька снова насупился. — Отец, когда выйдет из больницы, обязательно заметит. Что тогда?»
«Отец обязательно заметит. Что тогда?» — печально вздохнул альтер эго.
Я промолчал. Не рассказывать же, что об этом можно не беспокоиться. К сожалению. Потому что у отца развивается диабет, он не может обходиться без инъекций инсулина, поэтому к охоте больше не вернется. И оба ружья — и дедов подарок, и его собственный «Меркель» шестнадцатого калибра — так и пролежат на антресолях до самой смерти отца в декабре девяносто девятого.
Но все равно — нет. Прав «реципиент», и об этой затее (вообще-то вполне здравой, оружие нам не помешает) лучше пока забыть.
Женька тяжко вздохнул и принялся разбирать ружье. Надо бы чем-то его отвлечь, занять… Вещи уже разобраны, мама приедет еще не скоро — отца отвезли в шестьдесят четвертую больницу, а это далеко, на Нахимовском проспекте. Может, позвонить ребятам, Асту или Миладе? Но у них наверняка своих дел хватает — их встречают, расспрашивают о поездке. Завалиться на диван с книжкой? Можно, конечно… Вот!
«Жень, а Жень… — осторожно подталкиваю альтер эго. — Ты ведь поедешь завтра к отцу. Давай найдем ему что-нибудь новенькое почитать, а то в больнице скука, он наверняка обрадуется».
«Где искать-то? — растерялся парень. — Дома отец все уже перечитал, в книжном магазине ничего приличного не найдешь, да и ехать далеко, на Сокол. Аста разве спросить? Ему мать иногда приносит интересные книжки…»
«Не, к Сереге мы не пойдем, — отметаю его предложение. — Вот что, заглянем-ка мы в библиотеку. Она недалеко, через три дома. Ты ведь там уже был?»
Зачем спрашиваю? Знаю ведь, что так и не удосужился навестить это культурное учреждение — до самого окончания девятого класса, когда семья обменяла квартиру и перебралась с Речного на Войковскую.
«Нет, не был. — Женька помотал головой. — А меня запишут? Я думал, там только взрослые…»
«В любой библиотеке есть детский отдел, — отвечаю. — Только школьный дневник с собой прихвати, могут попросить показать. Ну что, пошли?»
«А какую книгу возьмем? — Альтер эго уже загорелся идеей. — Отцу бы про войну…»
А то я не знаю! Любимое его чтение — Симонов, «Воспоминания и размышления» Жукова, «Семнадцать мгновений весны», «Военный дневник» Гальдера, богомоловский «Момент истины»…
«На месте разберемся, — отвечаю. — Кажется, я знаю, что надо искать».
Женьку пустили наверх, в отделение, после четырех дня, когда начались положенные по графику посещения больных. А до этого он почти час скучал, ожидая, когда спустится мать — она-то сидела с отцом с самого утра. Его поместили в палату на четверых — правда, две койки были свободны, пациентов с них только-только выписали.
Мать отошла поискать лечащего врача, оставив Женьку с болящим. Тот смотрел на сына виновато, словно прося прощения за то, что испортил тому триумфальное возвращение — с объятиями, расспросами, рассказами, демонстраций сувениров и, конечно, праздничными пирогами. Сам Женька остро это ощущал и тоже чувствовал себя несколько не в своей тарелке. Нужные слова никак не находились, кроме дежурного «Как себя чувствуешь?» и «Когда выпишут?»
И тут — легкое прикосновение к сознанию, на самом пороге чувствительности: «Уступи на четверть часика, не жадничай…» «Щелк-щелк» — эта процедура, похоже, стала у них рутинной. Женька на секунду опустил голову, а глаза на отца поднял уже Второй, оставив напарнику-реципиенту роль пассивного наблюдателя.
— Помнишь, ты приносил домой книжку Пикуля про полярный конвой? Ее в журнале каком-то печатали, сокращенный вариант?
— «Реквием PQ-17»? — оживился отец. — Как же, конечно помню! Но ты, кажется, ее читать не стал?
— Дурак был потому что, — отвечаю. — Вот, держи, это тебе.
Кладу на одеяло нетолстый томик. Картонная обложка, нехитрый рисунок, изображающий морские волны.
— Вот. Почитай, не пожалеешь…
Книгу мы с альтер эго отыскали в библиотеке, на самой дальней полке. Судя по формуляру, ее брали всего пять-шесть человек. Неудивительно, Маклин в СССР не самый известный писатель… И для отца это новинка, это я знал точно, поскольку сам подсунул ему «Улисса» где-то в начале 90-х. Тогда отец мгновенно проглотил книгу.
Он взял издание, повертел его в руках.
— Странное название. «Корабль его величества» какой-то… Это что, про пиратов?
— Про полярные конвои, как и у Пикуля. Да ты открой, сразу все поймешь. А аббревиатура «Эйч, Эм, Эс» — «Хиз маджести шип» — это стандартное обозначение британского военного корабля.
Отец посмотрел на меня с удивлением.
— А ты, я вижу, подтянул английский…
Он открыл книжку — почему-то в самом конце, — перелистнул еще пару страниц, прищурился, поправил очки — и стал читать вслух:
«…самолет, пикирующий на изготовленную к бою зенитную установку, обречен. Так говорили преподаватели артиллерийского училища на острове Уэйл и, теша собственное тщеславие, доказывали и без того очевидную истину, используя в качестве наглядных пособий зенитные орудия и воссоздавая боевую обстановку. К сожалению, воссоздать пикировщики было невозможно.
„К сожалению“ — потому что в боевых условиях единственным решающим фактором был именно пикирующий бомбардировщик. Чтобы убедиться в этом, надо самому очутиться возле орудия, слышать пронзительный вой и свист „штуки“, падающей почти отвесно вниз, самому прятаться от ливня пуль, видеть, как с каждой секундой вражеская машина увеличивается в сетке прицела, и знать при этом, что никакая сила не предотвратит полет подвешенной под фюзеляжем бомбы. Сотни человек — из тех, кто был свидетелем атаки „юнкерса“ и остался в живых, — с готовностью подтвердят, что война не создала ничего более жуткого и деморализующего, чем зрелище „юнкерса“ с его У-образным изломом крыльев в ту минуту, когда он с оглушительным ревом падает на вас перед самым выходом из пике…»
— Сильно… — глухо сказал отец. — Словно автор видел это своими глазами.
— А он и видел, — говорю я. — С сорок третьего года он служил торпедистом на британском крейсере. Дважды ходил в полярные конвои, участвовал в операциях против «Тирпица». Потом — Средиземное море, Крит, а в сорок пятом — Дальний Восток, война с Японией. Я, конечно, уважаю Пикуля, но до Маклина ему далеко. Хотя, наверное, не стоит так говорить. У каждого своя война.
Отец посмотрел на меня с удивлением.
— А ты повзрослел, сын. Раньше ты такого бы не сказал.
— Что поделать, — пожимаю плечами. — Время-то идет. То ли еще будет…
— Вот только запугивать меня не надо! — Отец закрыл томик и положил на тумбочку, рядом с надкусанным яблоком и вчерашней «Правдой». — За книгу спасибо, прочту. А сейчас рапортуй, как дела в школе.
— Какая еще школа? — искренне возмущаюсь. — Сегодня — последний день каникул, мы только вчера из Пятигорска вернулись. Про это могу рассказать, если хочешь.
— Да, верно. — Отец смущен. — Как это я забыл? Работа, понимаешь, закрутился, а тут еще эта ерунда… Так что там у вас в Пятигорске?
Домой возвращаюсь в раздерганных чувствах. Альтер эго (после очередного «щелк-щелка» он охотно перехватил управление) ничего не замечает: размахивает руками, излагает матери подробности поездки, беззаботно озирается по сторонам. Мама слабо улыбается, поддакивает, вставляет вопросы — видно, что она мыслями с отцом, в больнице.
В последние годы жизни отца мои отношения с ним испортились совсем. Трещину-то они дали еще раньше, когда он осознал, что к учебе в его любимой Бауманке сын относится спустя рукава, да и вообще по натуре не технарь. А через год после окончания вуза я и вовсе забросил выбранную специальность, занявшись совершеннейшей, с точки зрения отца, ерундой: какие-то книжные дела, издательство, фантастика… К тому же стремительно ухудшающееся здоровье не могло не сказаться на характере.
Уйдя на инвалидность, отец оторвался от своих любимых МиГов, да и новости, которые изредка приносили коллеги, не радовали: фирма вошла в стремительное пике, и конца этому видно не было. Это, как и творившийся в стране беспредел (на дворе стояли лихие девяностые), добили его окончательно. Отец стал брюзглив, чего за ним раньше не водилось, изводил мелочными придирками мать, а когда не изводил, часами неподвижно сидел в кресле и не реагировал на попытки заговорить.
Всякий раз, когда я приезжал навестить родителей, он демонстративно отсиживался на кухне и либо смотрел телевизор, либо делал вид, что читает, но я-то знал, что никакие диоптрии уже не помогают разрушенным диабетом глазам. На мои предложения — «давай почитаю вслух» — неизменно следовал раздраженный отказ. В итоге визиты мои стали реже, и даже в тот, последний раз я так и не успел навестить его в больнице…
Но это все будет — если будет, конечно — только через три десятка лет. Завтра попаданцу-комонсу, нацелившемуся спасать человечество, идти в школу. Альтер эго под бдительным присмотром матери (ей тоже надо восстановить душевное равновесие, и лучшего способа, чем забота об отпрыске тут не придумать) будет готовиться к первому дню новой четверти — а значит, я смогу без помех посвятить вечер «реставрации воспоминаний».
«…больше всего нас поразило, — рассказывал генерал, — как много „гость“ поведал нам о работе наших спецслужб. Увы, проверить большую часть полученной от него информации мы не могли — требовался тщательный поиск по засекреченным архивам, а времени не было совершенно. Десантники уже прорвали и восточный, и западный кордоны, и медленно, но верно расширяли плацдармы…»
Это мне было понятно: о разгроме спецотдела по борьбе с пришельцами я уже знал из предыдущих сеансов восстановления памяти. Как не удивляло то, что и десантник-инсургент, и мой собеседник использовали «книжные» термины. А что? Удобно, практично и никакой путаницы. Сказал «мыслящий» — и всем ясно, что речь идет о копии сознания, которое можно либо подсадить в чужое тело, либо передать через загадочные «эфирные» каналы на другой конец Галактики. Или, скажем, в прошлое, лет эдак на пятьдесят… Но я отвлекся.
Отдел по борьбе с пришельцами был создан после краха первого вторжения и сразу же включился в работу. Довольно быстро его сотрудники добились первых результатов — были взяты и изучены первые десантники. По результатам исследований удалось создать некое техническое устройство, аналог «детектора десантников», описанного в книге. Причем создать самостоятельно, без помощи десантника-инсургента и сведений, полученных с чужой планеты.
Успех? И еще какой! В считанные дни почти все десантники, обосновавшиеся на территории СССР, были найдены и обезврежены. Почему «почти»? Потому что кое-кто сумел отсидеться в «подполье», по большей части одиночки или автономные группы. Например, наш нынешний гость — он с самого начала был одиночкой, оставленным на длительное внедрение, без связи с остальными группами, это его и спасло…
Что? Да, были и другие. Минимум две группы, причем одной из них удалось просочиться за рубеж и добраться до высшего руководства одной великой державы. Им предстояло с помощью имеющихся у землян технических средств (собственные были на тот момент недоступны) подать сигнал на повторное вторжение. Но так уж вышло, что большая часть группы была перехвачена еще на подходах к границе, и тем, кто сумел прорваться (по большей части десантникам невысокого ранга, выполняющим технические, вспомогательных функции), пришлось в меру своих сил заменять менее удачливых коллег.
Их вычислили довольно быстро, в основном по публикациям в прессе и кинохронике. Нет, заграничные резидентуры КГБ и ГРУ не подключали, обошлись своими силами.
Ах, вы тоже догадались? Неудивительно: программа «Аполлон», негласная поддержка проекта «Озма» — это все его инициатива. Вернее, их. Да, пришлось застрелить. А что еще оставалось? Нет, обошлись без санкции, не хватало еще посвящать «кукурузника» в столь деликатные вопросы — он бы таких дров наломал… Да, Ли Харви Освальда готовил сотрудник «отдела по борьбе с пришельцами». Не он один, конечно, но только он понимал истинный смысл операции.
Увы, это было не все: двое из числа проникших за рубеж десантников пережили зачистку и продолжили свое дело. Как именно продолжили? Вся деятельность программы SETI, многие проекты NASA, особенно те, что связаны с дальним космосом, — их работа. Да, и в руководстве агентства тоже, только вот вычислить их было уже некому — отдел фактически прекратил свое существование. А времени пришельцы не теряли, программы «Вояджер» и «Пионер» — звенья той же цепи. Это потребовало много времени, но в итоге сработало.
У нас, в России? Вы ходите сказать — в СССР? Есть основания думать, что одна подобная группа осталась и у нас. Да, тоже не профессионалы-десантники — скорее наблюдатели, контролирующие деятельность своих коллег «в поле». Для этого у группы имелся особый инструмент, позволяющий дистанционно отслеживать пересадки «мыслящих». Нет, не приборы, разумеется, «не железо» — такой же «ноосферный исполнительный модуль», как и все, чем пользуются десантники.
Но вот что необходимо помнить: там, в 1978-м, эта группа функционирует, а значит, с высокой вероятностью сможет засечь факт вашего переноса. Что они предпримут? Трудно сказать, но что-то предпримут наверняка, и вам следует быть к этому готовым…
Я вынырнул из глубин собственной памяти, как из омута застойной, смешанной с ряской и жабьей икрой воды. Ф-фух… И почему это вызывает у меня такое отвращение? Причем каждый раз все сильнее и сильнее…
Ну ладно, хватить жалеть себя. Главное — получено объяснение пятигорскому инциденту. Значит, все-таки пришельцы. Скверно, конечно, но положительная сторона тут, безусловно, имеется. Генерал был прав: до профессиональных десантников-боевиков этим ребятам далеко. Им бы ручки приборов крутить, хотя бы и виртуальные, а не людей убивать… Шутка.
Женьке бы рассказать, пусть знает. Ну и, конечно, настрого предупредить, чтобы случайно кому не сболтнул. Никто, конечно, ему, конечно, не поверит, а вот загреметь на учет в ПНД — это сколько угодно, это запросто…
Вторая четверть раскручивается, как давным-давно позабытая игрушка «Тещин язык». На уроках стараюсь не высовываться. Хватит. Авторитет у Женьки теперь такой, что любой позавидует, вот и пусть собственные мозги тренирует. Между прочим, год «переводной», после восьмого класса нас сольют с «Б» — вместо четырех классов будет два. Недаром мама с начала учебного года твердит:
— Не хочешь отправиться в ПТУ, а потом в армию — придется постараться, чтобы и годовые оценки были хорошие, и на экзаменах…
Отец вышел из больницы и почти сразу укатил в очередную командировку — на Кольский, в Мончегорск, отрабатывать дозаправку МиГ-31 в воздухе. Но «Улисса» мы обсудить успели, и в больнице, во время моих посещений, и дома. Специально наблюдал, поинтересуется хоть раз содержимым чехлов с ружьями. Не поинтересовался, как я и предполагал…
Тренировки со сценическими фехтовальщиками. Изо всех сил стараюсь держаться в рамках, получается так себе. Через деда заказал две полосы каленого дюраля — помнится, ролевики из Кургана делали из этого материала игровые клинки. Хорошая штука, и полировку держат, и не зазубриваются даже от сильных ударов.
Эфесы из толстой проволоки я собственноручно сварил в отцовском гараже — получилось нечто вроде шотландских палашей. Под пару к ним выколотил на мешке с песком круглые щитки-баклеры, и теперь на репетициях мы вовсю упражняемся с этим инвентарем. Руководитель (слово «тренер» там не в ходу) относится с пониманием и сам нет-нет, да и возьмется за палаш.
По утрам мы с Астом по-прежнему бегаем на школьный двор и упражняемся там с палками. Только теперь это не черенки от лопат, а полутораметровые обрезки толстых арматурин. Старшеклассники, среди которых кое-кто уже ходит на новомодное карате, посматривают на нас с уважением. То-то, ребятишки, против лома нет приема…
— Сыграем?
Я взял с полки, где Катюшка держит учебники, коробку и положил на стол. Девчонки посмотрели на меня с неудовольствием — они как раз взялись перемывать кости студентам из института Крупской, которых прислали к нам на педпрактику.
— О, наконец-то! — Аст стоял в дверях, потирая руки. — А я уж думал, так и проболтаете весь вечер.
У нас новая традиция: раза два в неделю втроем после школы идем в гости к Катюшке Клейман. Это новый член нашего дружного коллектива, Миладкина душевная подружка. У нее дома — заморская диковинка, игра «Монополия», и мы проводим за ней и за чаем с булочками по полтора-два часа.
Катюшка вздохнула, развела руками — парни, что с них взять? — и стала освобождать стол для игрового поля. Я тем временем высыпал на диван карточки-купюры и главное — оловянные игровые фишки. Аст тут же сгреб сапожок — он почему-то всегда выбирает именно его. Я же удовлетворился утюгом.
Ну что, начали?
— Кто ходит первым, спрашиваю.
Серега думал недолго.
— Давайте по часовой: я, Катя, Милка, потом ты.
— Почему это с тебя начинать? — хором возмутились девочки.
— Ну… потому что я предложил.
— А-а-а… понятно. — Милада скептически поджала губы. — Может, тогда, наоборот, от тебя будем считать? Чтобы ты последний получился?
Серега впал в ступор, а я беру кубики.
— Хорош спорить! Кто выкинет больше, с того и начнем.
Протягиваю кубики.
— А вот кидать первым точно будешь ты. Заслужил!
Игра занимает часа полтора, после чего мы расходимся. Аст деликатно оставляет нас с Женькой одних. В смысле — наедине с Миладой.
Женька с некоторых пор увлекся ею всерьез — то за ручку невзначай возьмет, то плечом прикоснется, а уж провожает, считай, каждый день. Та, ясное дело, не против. До поцелуев в подъезде пока не дошло — ах, эти невинные семидесятые! — но дело к тому движется, и альтер эго уже пару раз намекал, что недурно бы поделиться опытом общения с противоположным полом.
Я, как могу, увиливаю: нет, детишки-шалунишки, это вы без меня. Успеете еще, а пока наслаждайтесь первой школьной любовью. Благо недолго осталось. Года не пройдет, как Милада сделает советской Родине ручкой, и ее место в Женькиных мечтах займет Катюшка. Но она предпочтет Аста, и это будет тянуться почти год после окончания школы, а потом он ее оставит ради отмороженной на всю голову девицы-КСПшницы.
Катя тогда кинулась за утешением ко мне — как к старому другу, разумеется. Дальнейшее вполне предсказуемо: невинности мы лишились вместе, в палатке, под моросящим дождем, на берегу подмосковной Пахры, по которой решили прокатиться на байдарке в попытке хоть как-то восстановить душевное равновесие…
Но, может, на этот раз все будет иначе? А ведь похоже на то: мы ведь с Миладкой в школе даже и не поцеловались ни разу, а эти того гляди…
О чем размечтался, старый развратник, гребаный педофил? Сами разберутся, без тебя, и нефиг подталкивать под локоток!
Любопытно, а если эта парочка все-таки решится наплевать на стеснительность и приличия раньше времени, получится у меня деликатно отвернуться? Надо заранее потренироваться, что ли…
Конец ноября. 27-го должен состояться обще школьный литературный концерт. На классном часе, посвященном подготовке к этому мероприятию, меня ставят перед фактом: «Ты в упряжке, парень, тяни». И ладно бы одна Галина — весь класс «за», от меня ждут чего-то яркого, необычного. Ждут — значит будет. Вернее, уже есть.
Я незаметно подмигиваю Асту: все давно придумано, отработано, отрепетировано. Осталось организовать музыкальное сопровождение, и тут без помощи не обойтись. Вы же хотите, чтобы все прошло на уровне? Вот и извольте пошевелиться. Мы, советские пионеры, за коллективное творчество, нес па?[11]
К подготовке выступления подошли со всей серьезностью. Певческую часть взяла на себя наша примадонна, Ритуля Дымшиц. Петь она собирается на пару со своей подружкой из восьмого «В». Кроме того, Ритуля сумела отыскать где-то ноты «Черной стражи» — их мы вручили нашей школьной учительнице пения. Уговаривать ходили вместе с Галиной и почему-то школьной библиотекаршей Валентиной Ивановной. Уговорили. Конечно, аккордеон — не волынка, но за неимением гербовой…
Милада и Катюшка тоже участвуют. Они где-то раздобыли маракасы и будут поддерживать заданный волынкой ритм. Это нам сильно пригодится — фехтовальные номера всегда проще ставить под определенный темп. Для этого мы даже пару раз водили девчонок на тренировки к нашим «театралам» и там откатали под маракасы все связки — не хотелось раньше времени раскрывать задумку…
В программе концерта от нашего восьмого «Б» заявлена «Старинная шотландская баллада». И когда на сцену вслед за девчонками вышли, сверкая голыми коленками, мы с Астом, зал дружно ахнул.
Килт я научился наматывать еще в бытность свою реконструктором и ролевиком, так что никаких пошлых клетчатых юбок — самые настоящие большие килты из двух сшитых кусков ткани, три с половиной и три четверти метра. Несколько дней мотались с мамой по магазинам «Ткани», пока не нашли подходящую «шотландку»… А уж как мы в них облачались, это отдельный цирк. Жаль, зрители, собравшиеся в актовом зале, не могли этого наблюдать, получили бы массу впечатлений.
Сперва надо расстелить килт на полу, собрать в складки по длинному краю, подсунуть под ткань широкий ремень. Потом лечь на заготовку, завернуть полы спереди, застегнуть на талии ремень. Теперь встаем. Нижняя, складчатая часть, сзади, под ремнем, а верхняя, та, что подлиннее, над ним. Остается перекинуть ее, как плед, через плечо, закрепить, за неимением фибулы, позаимствованной у мамы брошью… Все, готово! Теперь еще бы не размоталось в самый неподходящий момент на сцене…
К килтам прилагаются две простые, без воротников, рубахи со шнуровками у шеи — их сшила бабушка. Девчонки отыскали по сусекам две пары длинных, до колен, вязаных носков, и они вполне сошли за гетры. Завершили образы гордых хайлендеров два широких берета, сшитых из черной шерстяной ткани, и два пучка пестрых перьев какой-то безымянной птички. И, конечно, главное: у каждого в правой руке длинный, ярко блестящий в свете фонарей палаш с «корзинчатой» гардой, в которую вложен кусок красной ткани. В левой — маленький кулачный щит-баклер, и зрителям в первых рядах хорошо видны вмятины и зарубки на металле.
Людмила Николаевна устраивается на стуле, растягивает меха аккордеона, и зал наполняют торжественно-заунывные звуки марша сорок второго хайлендерского полка Британской империи. Играет она отлично, звук получается очень похожим на волынку — резкий, пронзительный. Девчонки с маракасами стараются вовсю, отбивая ритм.
Проигрыш, мелодия меняется, и Ритуля начинает:
Мы с Серегой дожидаемся конца первого куплета, кладем на пол палаши и, уперев руки в пояс, выписываем между скрещенными клинками па шотландской джиги. За это отдельная благодарность сценическим фехтовальщикам — отыскали, показали, помогли разучить…
Ритка замолкает, вступает вторая певица. А мы подхватываем палаши и идем по кругу, картинно уставив друг на друга острия.
Кто-то думал, что дело обойдется танцами? Думали, конечно — например, наша классная. Как и все, кто собрался в зале, за исключением тех, кто вместе с нами участвует в выступлении. Я бы и им не стал говорить, но взмахи, удары, лязг сталкивающихся полос металла — все это может испугать исполнительниц, сбить их с толку.
Снова поет Ритуля. Она слегка побледнела — стремительные клинки мелькают совсем рядом, — но ничего, держится.
А вот теперь все по-взрослому: серия сверху, по подставленному клинку, от которых невольно проседаешь, а удары болезненно отдаются в запястье. Подныриваю под взмах палаша, толчок баклером в открывшийся бок — Серега отлетает, проворачивается на пятке и останавливается, раскручивая перед собой стремительное мулине.
Моя очередь, и я рублю сверху, с широкого замаха. Аст закрывается сливом и, одновременно уходя в сторону, отвечает косым, с кистевого проворота, в шею. На долю секунды запаздываю с защитой, и клинок прилетает прямиком по ключице, вернее — по прикрывающему ее жгуту пледа. А-оу! Больно-то как…
Аст вовремя все понимает — делает три шага назад, свирепо вращает глазами, раскручивает палаш так, что тот расплывается в сверкающий туманный диск. Нормальный ход — дать партнеру перевести дух и снова включиться в ритм схватки.
А рука-то обвисла, как бы не перелом ключицы… Но — «шоу маст гоу он». Картинно роняю баклер — он с лязгом катится по доскам, пока не падает со сцены, — перехватываю правое запястье «а-ля Лиам Нисон»[12] и, пошатываясь, иду на партнера. Все, отработанная связка пошла псу под хвост, дальше импровизируем. Спасибо девчонкам, маракасы послушно отбивают ритм, помогая собраться.
Это не фехтование, а рубка, яростная, свирепая, в полную силу. И никакого романтического звона — скрещиваясь, палаши глухо дребезжат или отдаются гулким лязгом, когда удар приходится в подставленный баклер. Удар понизу с приседом, по ногам — Аст высоко подпрыгивает, пропуская клинок. Выпрямляюсь и с шагом бью горизонтально, целя в шею — так, чтобы слышен был на замахе свист лезвия…
Финальный удар Аст неожиданно пропускает — кончик клинка задевает лоб, над правой бровью. И Серега не подкачал: поднес левую руку ко лбу, картинно качнулся и с грохотом повалился на доски. А я победно вскидываю руку с палашом, поворачиваюсь к залу и встречаюсь взглядом с Галиной. Она рвется на сцену, Татьяна Иосифовна деликатно ее удерживает — но надолго ли этого хватит?
Секундой позже ко мне присоединяется Аст, и вместо аплодисментов зал испускает общий испуганный вздох. Оборачиваюсь и замираю от ужаса — с Серегиного лба стекает струйка крови, заливает глаз и капает на рубаху, расплываясь по светлому полотну багровыми пятнами.
Мне одному кажется, что мы слегка перестарались?..
— Вы что, совсем спятили? — Классная в бешенстве. — Абашин, ты же мог ему голову проломить, насмерть!
Дело плохо. Если называет по фамилии — значит, разозлилась всерьез. Пора пить горькую чашу ответственности. А кому ж еще? Затеял — изволь расплачиваться по полной.
— Ну, Галина Анатольевна… — Я делаю честные глаза и принимаюсь ныть. — Мы же не нарочно, и царапина пустяковая. Раны в голову, они всегда такие: крови много, а опасности никакой.
— Раны? — Галина задохнулась от возмущения — Ты вообще соображаешь, что несешь?! Рана у него!
— Правда, Галина Анатольевна, ерунда. И не болит совсем…
Это Аст. Вид у него живописный донельзя: голова замотана бинтом, на котором проступила кровь, рубашка заляпана красным. Но палаш не бросил, держит в руке.
Выражения лиц наших учительниц надо видеть, слова тут бессильны: Ужас, Армагеддон, Ад и Израиль. Хорошо хоть в тесной комнатенке за сценой только мы двое, Галина с Татьяной Иосифовной (и как она удержала ее, не позволила кинуться разнимать нас, ума не приложу?) да девчонки, участницы выступления.
Классная стряхивает с себя оцепенение.
— Рита, попроси кого-нибудь из ребят принести теплой воды. Нет-нет, вон тазик в углу… Да, и полотенце захвати, у меня в шкафчике, в классе есть вафельное, не тряпками же его вытирать! А ты, Астахов, снимай рубашку. Хватит уже изображать Щорса, красного командира…
Серега смурнеет. Он-то собирался пройти в таком виде по школе и получить свою порцию славы. Я, не сдержавшись, хихикаю — и получаю в ответ гневный взгляд. Классная надвигается на меня, как танк на сжавшегося в окопе новобранца, распространяя запах дорогих духов и дорогих сигарет.
— Женя, ну почему… — она понижает голос так, чтобы слышал только я, — собака-чертова, не мог сделать как надо?
Взгляд — прямо в глаза, с гневным прищуром, но мне уже не страшно. «Собака-чертова» — это единственное ругательство, адресуемое нам, ее ученикам. Значит — простила и взывает к совести.
Вваливается Куклин, на вытянутых руках — полный до краев таз. За ним — Ритуля с полотенцем на плече. Аст уже стоит голым по пояс, и Миладка с Катюшкой, смущенно хихикая, принимаются смывать с него следы сечи. Серега мужественно стоит столбом, на физиономии — неописуемое блаженство. Галина некоторое время наблюдает за этой комедией, после чего решительно завладевает полотенцем и берет дело в свои руки. Татьяна Иосифовна укоризненно качает головой и слабо улыбается.
Ф-фух, пронесло…
А праздник тем временем продолжается. Классы расходятся по своим кабинетам. Идем и мы — в нашем родном семнадцатом запланировано чаепитие. Парты сдвинуты вдоль стен, кто-то притащил из дома электрический самовар (противопожарные инструкции, ау-у!), кто-то — пакеты с домашними пирожками, обсыпными кольцами, сочниками, конфетами, разномастные чашки и блюдца — к событию готовились основательно. Главная тема разговоров, разумеется, наше выступление. Аст красуется с перевязанной головой. По требованию Галины повязку сменили, чтобы «не пугать детей видом свежей крови». Ага, таких испугаешь…
Одноклассницы в восторге, причем не понять, от чего больше — от Риткиного исполнения «Мак-Мэда» или от нашего с Серегой шоу. Одноклассники с некоторой опаской ощупывают замятины на дюралевых клинках. Попытки выйти в коридор и «пофехтоваться» Галина решительно пресекает, и тут я с ней полностью согласен: «на сегодня хватит дуэлей», как говорил король Луи Тринадцатый голосом актера Табакова. Хотя нет, еще не говорил — сериал покажут по телеку только в декабре, под самые новогодние праздники.
Я принимаю комплименты, отвечаю на вопросы, изо всех сил стараясь не кривиться от боли — плечо, чтоб его! Но — ш-ш-ш, об этом молчок. Довольно и Астовой окровавленной физиономии.
По-хорошему, завтра надо бы съездить в травмпункт, как бы не ключица… Спасибо, хоть левая, а то потом недели две, а то и месяц, ни ботинка завязать, ни, пардон за интимные подробности, подтереться со вкусом.
Чаепитие меж тем в разгаре. Шум, смех, кто-то разливает по столу кипяток, его гонят за тряпкой. Галина и тут нашла повод почитать стихи… А уж когда мы грянули хором «Джона Бэксворда» (похоже, эта песня станет у нашего класса фирменной) из учительской, где тоже имел место междусобойчик, на шум прискакали завучиха с биологичкой.
А что, нельзя? Нам, может, песен хочется?! Чтобы, как говорил известный персонаж из «Свадьбы в Малиновке», «душа развернулась, а потом обратно свернулась»…
Городское сочинение — это важно, внушала Галиша, и Женька целиком был с ней согласен. Восьмой класс — переводной, и если не хочешь, чтобы тебя в самом деле отсеяли, и тогда прямая дорога в ПТУ, изволь напрягаться и зарабатывать хорошие оценки. И потом (и тут он был согласен уже со Вторым) следовало поскорее реабилитироваться в глазах классной после недавнего скандала на литературном концерте. И лучшего способа, нежели успех с сочинением по ее обожаемому Грибоедову, не сыскать. Потому он и согласился скрепя сердце на активную помощь Второго на уроке — хотя и наотрез отказался пустить его «за руль». И вовсе не потому, что желал сам отработать на пятерку. Видел он, какие каракули выходят из-под пера, когда напарник берется за дело, видел и ужасался.
И тут начинало работать то, что они между собой называют «метод Цезаря». Помните историческую байку о том, что этот римский император умел делать сразу три дела — читать, писать и вести беседу, причем без ущерба для качества каждого из занятий? Так вот, недавно выяснилось, что «двойное» сознание позволяет проделывать похожие трюки, например, с одновременным чтением и беседой. Пару раз Женька на спор развлекал ими друзей, но вот сегодня пришло время приложить эти забавы к чему-то посерьезнее. Так что, годовое сочинение они со Вторым пишут вдвоем.
Пишем сочинение вместе. Происходит это так: я обдумываю содержание, выстраиваю фразы и нашептываю их альтер эго. На его долю остается контроль правописания и, главное, почерк. Это моя вечная беда, да и у «реципиента» с ним не все обстоит гладко, замечания «как курица лапой» на полях тетрадки — дело обычное. Но его строки учителя хотя бы разобрать могут…
Тем предложено три, и все они касаются Грибоедова — спасибо хоть не Радищев с его блогом о поездке по известному маршруту, который я так и не смог одолеть до конца. «Горе от ума» — дело совсем другое, это мы со всем нашим удовольствием.
Итак, тем предложено три. Две из них достаточно стандартные: «Молчалины блаженствуют на свете» и «Чацкий и фамусовское общество». Сразу видно, что присланы они из РОНО — наша Галина, насколько я припоминаю, предпочитала что-нибудь с подвывертом, способное порой вогнать в оторопь. К примеру: «Возможно ли расстреливать раненых?» — это по «Разгрому» Фадеева. Или «Почему Андрей Болконский не женился на Наташе?» Но сегодня вольнодумство в любых формах не приветствуется категорически, приходится выбирать из стандартного списка тем.
Постараемся соответствовать, ведь и оценивать нашу нетленку будут в РОНО. А потому из двух тем выбираем третью, так называемую свободную. Это значит, что можно писать о чем угодно, лишь бы оно имело отношение к предмету. В нашем случае — к «Горю от ума» или к личности самого Грибоедова. Это меня вполне устраивает: тыняновскую «Смерть Вазир-Мухтара» в свое время прочел, да и сериал посмотрел с немалым удовольствием. В СССР книга издавалась неоднократно, еще до войны, а что касается альтернативных оценок — оставим их на потом, сосредоточившись на стилистике и манере изложения.
Принимая работы, классная мельком проглядела мою тетрадь и удивленно приподняла бровь. Так-то, Галина Анатольевна: ваша школа не прошла для ученика даром. Пятнадцать лет в редакторах, да и сам пописывал, приходилось. А вот почерк… Да, сколько ни старался альтер эго сделать как лучше, все равно получилось в точности по одному премьер-министру независимой России. Есть вещи неколебимые, вечные, на век, как Баальбекская платформа.
А вновь освоенная способность делать два дела одновременно — это нам пригодится, и не только на уроках. Скажем, во время ответственных переговоров — можно обдумывать сказанное контрагентом, одновременно тщательно выстраивая ответные реплики. Жаль, мобильников тут еще нет, а то как удобно было бы трепаться за рулем! Или, к примеру, заниматься «реставрацией воспоминаний» не по ночам, а средь бела дня, не отвлекая альтер эго от текущих школьных забот. Впрочем, это занятие освоено уже давно и успело мне надоесть…
Итак, вопрос: зачем пришельцам понадобились земные радиотелескопы, антенны и уж тем более «Пионеры» с «Рейнджерами», если в их распоряжении «виртуальные», «ноосферные» инструменты, а также способность перебрасывать коконы информации через межзвездные бездны? Ответ дал десантник-инсургент: земная наука до таких материй доберется еще не скоро.
Личности пришельцев и эти самые «виртуальные инструменты», служащие для пересадки «мыслящих», их отслеживания и много еще для чего, оказывается, связаны накрепко с самими пришельцами. И связь эта самая прямая: чем больше группа пришельцев, чем больше задействовано их «мыслящих», тем мощнее используемый ими инструмент. Некий аналог вычислительных мощностей, если хотите: можно загрузить на домашний комп программу почти любой сложности, хватило бы емкости жесткого диска, а вот запустить ее и тем более заставить работать на всю полноту возможностей — это вряд ли.
С пришельцами и их «виртуальной машинерией» дела обстоят схожим образом. Группа из десятка-другого десантников с горем пополам могут осуществлять «пересадку» личности, но лишь с большими перерывами на восстановление и в тепличных условиях. Группа численностью в полсотни уже способна поставить эти операции на поток. А вот одиночка может разве что использовать инструмент для отслеживания таких «пересадок». Если же понадобится нечто большее, придется обращаться к «местному ресурсу». Например, создавать устройство (не виртуальное, в «железе»), использующее силу «мыслящих» землян. Пусть даже и без их ведома.
Примерно так и поступил наш новый союзник, пояснив, что обычные десантники этой технологией не владеют. Ею вообще никто не владеет, кроме его единомышленников, говорить о которых он отказался категорически. И это тоже можно понять — наш новый друг вынужден считаться с возможностью неудачи. Так, кстати, написано и в книге, и я подозреваю, что наш гость позаимствовал аргументы именно оттуда.
«Каждый заботится о своих интересах. Если Путь захватит Землю, наша организация будет расконспирирована и уничтожена. У нас с вами разные начала отсчета. Для вас Земля — центр Вселенной. Для нас — эпизод. Важный, многообещающий, и тем не менее…»[14]
Те же ограничения касаются и средств связи, особенно сверхдальней, межпланетной и тем паче межзвездной. Для того чтобы отправить сообщение в «материнский мир» пришельцев, нужна совместная мощь сотен тысяч их «мыслящих». Для связи внутри планетной системы хватит и пары сотен, но их-то у оставшихся на Земле десантников и не было, особенно после разгрома, учиненного спецотделом. А значит, о дальней «ноосферной» связи можно было забыть. Да и в пределах Земли максимум, на что они теперь способны, это обмениваться краткими сообщениями на расстоянии в две-три сотни километров.
Оставалось единственное решение — использовать аппаратуру землян. Да-да, те самые радио телескопы и «Пионеры». Пусть цивилизация пришельцев давным-давно не пользуется радиоволнами, подобно тому, как земляне не пользуются гелиографами, но в экстренных случаях они способны обратиться и к архаике. Так летчик сбитого самолета спешит просигналить спасательной вертушке при помощи специального зеркальца из НАЗа, и пилоты этот сигнал прочтут и примут меры.
Точно так же, чтобы наладить хотя бы одностороннюю связь с ожидающими на дальней периферии Солнечной системы «коллегами», застрявшие на Земле десантники готовы были на любые ухищрения. И тот, кто полагает, что на золотой пластинке, отправленной в дальний космос с «Вояджером», содержалась только презентация на тему Земли и ее обитателей, рискует сильно ошибиться.
Ну ладно, хватит о пришельцах, пора и о себе, любимом. Например: как обстоят дела с приснопамятным «обязательным списком попаданца в себя»? А что, не так уж и плохо, если вдуматься…
Пункт «Перепеть (переписать) хиты девяностых». Выполнено, если брать в зачет состоявшиеся концерты. Правда, хиты больше из числа «широко известных в узких кругах», да и выхлоп скорее моральный, нежели финансовый. Но все равно галочку ставим.
Начистить хари гопникам, третировавшим попаданца в детстве? Как-то пока обошлось, и даже без ущерба для дела — авторитет у альтер эго сейчас таков, что нелегко представить, как его попробуют чморить. И дело не в подвигах на ниве мордобоя, просто… не вырисовывается. Ни в школе, ни тем более в классе. Так что вполне заслуженная галочка.
Затащить в постель свою первую школьную любовь? Эта тема для меня сейчас табу. Что, кстати, довольно странно — с юношеской потенцией у альтер эго все тип-топ, да и стремление присутствует. Может, авторы попаданческих книг недооценивали степень пуританства нынешнего воспитания? Или сознание шестидесятилетнего «я» дает бонусы в плане самоконтроля в столь деликатной области? Как бы то ни было — прочерк.
Невиданные успехи в учебе и спорте. Достижения на ниве сценического фехтования и внезапно прорезавшийся интерес к серьезной литературе принимаются? Отлично, галочка…
Предупредить о предателях, маньяках, перебежчиках и грядущих солнечных затмениях? Здесь пока ставим вопросик. Тема серьезная, виды на нее имеются. Но — потом. Москва не сразу строилась.
Что там еще? Ага, деньги. Стремительно обретаемая финансовая самостоятельность, граничащая с неправедным обогащением? А, собственно, зачем? Вы удивитесь, как мало надо советскому восьмикласснику, при условии, что семья не бедствует, а взрослое «я», притаившееся в мозгу, подвергает столь вожделенные для прочих сверстников импортные джинсы и диски, пластинки американской жевательной резинки, плоские, размером с кирпич, кассетные «Панасоники» безжалостному осмеянию. К тому же осознание возложенной на нас миссии накладывает отпечаток, трансформируя реальность в сторону переоценки значимости большинства материальных благ. Нам бы мир спасти, а тут — какие-то штаны, хотя бы и заграничные…
Тем не менее отбрасывать тему «оборотных средств» не стоит. Конечно, Женьке приятно и Миладку сводить в кафе-мороженое, и свежий диск «АББА» купить на толкучке возле «Мелодии», но есть соображения и посерьезнее. Особенно в свете «вновь открывшихся обстоятельств» вроде информации о десантниках в текущем семьдесят восьмом году или стрелка с Бештау. А вдруг понадобится срочно бежать на другой конец страны, а то и вовсе за границу? Или раздобыть что-то такое, к чему без серьезной суммы не подступиться? Да, наконец, просто деньги на такси — полезно иметь возможность быстро перемещаться по городу, тем более что о пробках тут пока не слыхали. Так что деньги нужны, хотя бы для того, чтобы не думать о подобных коллизиях.
И способ добыть их имеется — точь-в-точь такой, что описан в чтиве про попаданцев. Клады. Нет, не запрятанные на чердаках или в подвалах жестяные банки с царскими червонцами или тещиными бриллиантами, самые обычные, советских времен, захоронки с пачками купюр, бывших тогда в ходу. Те, кто готовил меня к переброске, заставили вызубрить наизусть местонахождение дюжины таких «кладов», содержащих солидные суммы в рублях и валюте. Происхождение? Проще простого — из архивов Московского УВД. Мало ли в уголовных делах материалов о спрятанных, а потом найденных в рамках следственных мероприятий свертках, сумках, портфелях, даже чемоданах с неправедно нажитой наличкой? Так что попробуем поискать — глядишь, и пригодится.
— Спасибо, Людмила Антоновна!
— Держи уж… герой. Только смотри, не помни.
Школьная медичка-фельдшер захлопнула большую амбарную книгу, из которой делала выписку на желтоватом бланке с вызывающей уважение надписью поверху: «ФОРМА №…»
— Куда ехать-то собрался, не секрет?
— А у нас сборы, с секцией, — отозвался Женька.
Он аккуратно сложил справку вдвое, потом еще раз и запихнул в нагрудный карман. Женщина смотрела на него с неодобрением.
— В санатории, под Москвой, от театрального института. Будем там жить целую неделю и тренироваться… в смысле — репетировать. А справку я сегодня же отдам, не помнется.
— Ну тогда ладно, — великодушно согласилась медичка. — Как там твой друг? Голова не болит?
— Не… — Женька помотал головой. — Ему только кожу рассекло. Наложили два шва, говорят — останется шрам.
— Доволен, небось? — фыркнула женщина. — Ох, балбесы… Ладно, ступай, скоро звонок.
— У нас сейчас физра, я… — заговорил было Женька, но вовремя прикусил язык. Не хватало еще расспросов об ушибленной ключице!
Он выскользнул за дверь. Медкабинет располагался в правом крыле первого этажа, в конце длинного коридора, рядом с кабинетами биологии и НВП.
За спиной скрипнула дверь.
— Абашин, ты? А ну-ка поди сюда…
Женька обернулся. Так и есть — военрук, Георгий Палыч, в просторечии — Жора.
— Здорово, герой! — Военрук широко улыбнулся. — Наслышан про твои подвиги! Жаль, сам не видел, как вы на сцене рубились, девятиклассники вчера все уши прожужжали. Правда, что партнеру твоему лоб здорово раскроило?
И этот туда же!..
— Что вы, Георгий Палыч! Так, царапина.
— А сам как? Вижу, руку бережешь?
Он кивнул на Женькино плечо. Мальчик насторожился — оказывается, скрыть травму от опытного взгляда не так-то просто.
— Ерунда, уже почти прошло.
— Правильное отношение. — Жора посмотрел на него с одобрением. — Я, собственно, что хотел? У меня сейчас занятия в тире с десятыми. Надо отнести инвентарь, а под рукой, как назло, никого — их на комсомольском собрании задержали. Поможешь, или не стоит тебе напрягаться, с плечом-то?
— С удовольствием, Георгий Палыч! — закивал Женька.
Военрука в школе уважали. Правда, у них НВП еще не было — восьмиклассники сталкивались с преподавателем по большей части на всяких мероприятиях.
— Вот и славно! — обрадовался Жора. — Там немного: три винтовки, коробка с патронами и мишени. Я бы и сам, только рук не хватит, а еще подвал открывать…
Школьный стрелковый тир располагался в подвале. Оборудовали его своими силами, с помощью старшеклассников, чем военрук чрезвычайно гордился.
Он с лязгом отомкнул маленькую кладовку-оружейку (кроме обычной, обитой оцинковкой двери там имелась еще и решетка, запертая на здоровенный висячий замок) и по одной стал передавать малокалиберные винтовки. Женька их принимал, а заодно вытянул шею, заглядывая военруку через плечо. Вдоль стены в деревянной стойке выстроились в ряд обшарпанные воздушки, мелкашки и холощеные сокровища: пять АКМ и АКМС, два ППШ, два симоновских карабина и ручные пулеметы — РПК, ДП с плоским блином-диском и еще один, названия которого он не знал.
«РПД, — шепнул Второй. — Тоже дегтяревский, только послевоенный, под калашниковский патрон. Хорошая машинка».
Военрук тем временем передал третью винтовку, снял с полки коробку и пачку каких-то листков и запер оружейку. Женька последовал за ним вниз по короткой лестнице, ведущей в подвальный тир. Снова скрежет висячего замка, темнота, щелчок выключателя, и лампы одна за другой с треском загораются, озаряя убегающую во тьму стрелковую галерею.
— Вон туда поставь, в пирамиду! — велел Жора.
Пристроив винтовки в стойку у стены (такая же, как в оружейке, но сделанная аккуратнее, с гнездами, обитыми сложенным в несколько раз сукном), Женька прошелся по тиру. Барьер для стрелков, рядом, на полу, маты — позиция для стрельбы лежа. По стенам — плакаты со схемами сборки-разборки автомата, карабина и мелкашки… А это что?
Часть стены занимали большие черно-белые, под стеклом, фотографии. Реактивные самолеты — и на стоянке, и разбегающиеся по ВПП. А вот группа пилотов, улыбаются, в руках — шлемы. Стоп, да это же военрук! Ну да, веселый, молодой, загорелый — это видно даже на черно-белой фотке. А что за флаг на киле? Помнится, отец что-то такое показывал…
— Георгий Палыч, это вы в Египте?
Удивленный взгляд.
— Точно так, Абашин. Случилось побывать, лет шесть назад.
— Война Судного дня?
Вот теперь он удивился по-настоящему.
— Ты и это знаешь?
— Отец там был. Не летчиком, инженером. Они что-то там испытывали на двадцать пя… — И вовремя прикусил язык. Сколько раз сказано: «Болтун — находка для шпиона»!
Жора понимающе усмехнулся.
— На «МиГ-двадцать пятых», что ли? Не бойся, мне можно… А я, как видишь, летал на «сушках».
— Вижу, да. — Женька солидно кивает. И правда ведь, все ясно. — Истребитель-бомбардировщик, Су-7БМК?
Спасибо Второму, его подсказка…
— Ого, ты и в модификациях разбираешься?
— Ну, если египетский — какой же еще?
— Он самый, — кивает военрук. — Хорошая машина, только…
Тут в зал вваливаются десятиклассники, и сразу становится шумно. Жора кивает — «спасибо, мол», и отворачивается.
Попробовать? Пуркуа бы и не па? Хуже точно не будет. Снова Второй. И неймется же… «Щелк-щелк». Секундная заминка.
— Товарищ майор, разрешите вопрос?
Военрук обернулся, явно доволен правильным, «уставным» обращением.
— Ну, спрашивай… боец!
— Позвольте мне тоже пострелять? Если можно, конечно.
На лице Жоры отражается борение чувств. С одной стороны, хочется пойти навстречу толковому парню, будет на кого опереться через год, когда класс дорастет до НВП. Опять же, помог, отец-авиатор… Но, с другой, урок уже начался, девятиклассники дисциплинированно выстроились вдоль стенки, ждут.
— Пострелять, говоришь? Сейчас не выйдет, сам видишь… Ты заходи после каникул, что-нибудь придумаем. Лады?
— Есть зайти после каникул! — бодро отзываюсь. Так и тянет щелкнуть каблуками, но это будет уже перебор. Да и какие каблуки у кед?
— Ну, тогда свободен… боец!
Ура, у нас каникулы! Серебристый хрусткий наст, трескучий мороз — январь выдался морозный, ртутная нитка градусника стабильно держится ниже минус десяти — высоченные ели вокруг двухэтажного корпуса санатория. Тренировки по четыре часа с утра — лыжи, ОФП в спортзале, а то и прямо на улице. Компот из сухофруктов к обеду, тихий час — Женька и представить раньше не мог, что будет действительно спать посреди бела дня, — а после уже репетиция. То есть работа с клинками, растяжки, сцен-движение.
С первого дня группа разбита на пары, всем дано задание — к заключительному концерту подготовить показательное выступление. Мы в паре с Астом, а как же? Доводим до ума «шотландскую связку», причем работает альтер эго, а я играю роль эдакого внутреннего тренера. Для этих занятий специально привезли из Москвы дюралевые клинки с баклерами, а также килты и рубахи — здесь с одобрением смотрят на работу в антураже. Кстати, и волынка имеется, правда, не шотландская, а малая, славянская, с тремя тростями. На ней играет студент из Минска. Название — дуда. Народный инструмент, однако…
Вечером — каток под музыку, гирлянды разноцветных лампочек подсвечивают кружащийся снег. Потом расползаемся по номерам, гитара, песни, особые, театральные разговоры. Бутылки вина и портвейна, граненые стаканы, им, как школьникам, стараются не наливать, но если нельзя, но очень хочется, то можно. В меру.
На третий день устроили капустник — Женька с Астом животики надорвали. Театралы, у них все по-особому…
У Сереги большое несчастье — он влюбился. По уши, до слез, в нашу снежную королеву Илзе Эглитис, ту самую, с которой я фехтовал во время первого нашего появления в группе.
Блондинка относится к терзаниям восьмиклассника с нескрываемой иронией, принимая неуклюжие ухаживания и даже до какой-то степени подыгрывая им. Похоже, ей нравится лепить из него эдакого влюбленного пажа.
Я не вмешиваюсь, в таких делах каждый должен обжечься сам. Так-то, Серега, любовь зла, и всякие чухонские козы беззастенчиво этим пользуются…
На четвертый, предпоследний день сборов нас посетил Владимир Балон — сюрприз, подготовленный руководителем группы своим воспитанникам. Человек, как это принято говорить, удивительной судьбы: в детстве страдал туберкулезом и астмой, из-за чего учился в спецшколе и не занимался физкультурой. Совсем. В конце концов, это ему надоело, он раздобыл липовую справку о том, что совершенно здоров, поступил сначала в секцию фехтования при Ленинградском дворце пионеров, а потом и в институт физкультуры. В шестидесятые пользовался устойчивой репутацией стиляги и богемного прожигателя жизни. Статья в местной газете «Мушкетер на скользкой дорожке» — это про него, спасибо супруге, солистке ансамбля «Березка».
Наши «театралы» кое-что о нем, конечно, знают. Положение обязывает — и как причастных к кинематографической среде, и в силу занятий сценфехтом. Все же ведущий специалист Союза, это вам не жук чихнул…
А вот широкой публике он известен куда меньше. Эпизодическая роль адъютанта Кутузова в «Гусарской балладе», постановки сцен фехтования в «Берегись автомобиля» — Рязанов вроде пробовал его на роль Семицветова, но предпочел Андрея Миронова, и правильно сделал.
Его «час славы» впереди. Собственно, он уже наступил, когда под Новый год по телеэкранам с триумфом прошла четырехсерийная лента «Д’Артаньян и три мушкетера». Теперь зловещего де Жюссака, блестящего фехтовальщика и смертельного врага неунывающего гасконца, знает вся страна. Работа над фильмом продолжалась весь минувший год, а теперь вот «верный пес кардинала», устроившись в специально принесенном кресле, травит в кругу восторженных почитателей байки из склепа… В смысле — со съемочной площадки.
Я чуть было не спросил: правда ли, что шпаги для фехтовальных эпизодов делали зэки? Прочел как-то в Интернете, что во время съемок под Таллином кто-то залез на склад и украл часть реквизита, и пришлось договориться с администрацией местной колонии о «шефской помощи» в обмен на выступление великолепной четверки — Старыгина, Боярского, Смехова и Смирнитского, исполнителя роли Портоса, перед «контингентом». К счастью, в последний момент успел прикусить язык — вспомнил, что история эта приключилась (приключится?) на съемках «Двадцати лет спустя», аж в девяносто втором…
Ну, вот и все, воспоминания закончены. Руководитель группы дает сигнал к началу занятий. Первое выступление наше с Астом. Килты заранее намотаны по всем правилам, береты лихо сдвинуты набок. Берем палаши, выходим на середину зала. Балон, опершись подбородком на кулак, готов наблюдать за успехами подрастающей смены. Легкий толчок под локоть альтер эго — давай, не подведи учителя! Парнишка-белорус заводит «Черную стражу» на своей дуде, салют зрителям, и мы начинаем.
Вот это называется — настоящий мастер. Нет, даже Маэстро — именно так, с большой буквы. Полюбовавшись на наши пляски с палашами (без вступительной джиги на этот раз обошлось), он попросил у Аста палаш и сделал приглашающий жест: «А ну-ка, парень, покажи, на что способен!»
Кто бы знал, как хотелось мне устроить очередной «щелк-щелк». И ведь Женька был не против — честно говоря, он изрядно перетрусил, осознав, что сейчас предстоит.
Давай, парень, это твоя охота. Откажешься — так и будешь прятаться за чужие спины…
На самом деле никакого боя не было. Балон с самого начала задал довольно медленный темп, с фиксацией промежуточных стоек в начале и конце каждого приема. Он словно приглашал своего юного партнера: «Давай, бери инициативу на себя, я подыграю, не сомневайся…»
И альтер эго не подкачал. Сначала последовал обмен прямыми рубящими — с замаха, в ноги, торс, ноги, голову, — от которых оба уходили, страхуясь простейшими сливами. Потом Женька осмелел и включил левую руку с баклером — принимал удар на меч и щит одновременно, отбрасывал клинок в сторону и толкал партнера в грудь левым плечом. Тот картинно отшатывался и рубил навстречу — Женька отмахивал удар и снова шел в ближний бой, угрожая баклером, словно стальной боксерской перчаткой. А под конец продемонстрировал наш коронный номер: принял рубящий в левый бок на перевернутый острием вниз палаш, рука с баклером скользнула под клинок партнера, заплела, подобно змее, запястье — рывок вверх с шагом назад, и оружие по широкой дуге улетает за спину.
Балон картинно разводит руками, обозначает поклон, приложив ладонь к сердцу, и несколько раз хлопает в ладоши. «Театралы» присоединяются к аплодисментам. Финита.
Дальше были похлопывания по плечам, довольная улыбка руководителя — еще бы, такую смену воспитал! — и предложение обоим посетить семинары по сценическому, которые ведет Маэстро. Разумеется, благодарности и заверения: да, конечно, будем счастливы. Женька старается унять нервную дрожь, Аст улыбается до ушей и победно косится на Илзе. Та холодно улыбается в ответ.
А вот мне сейчас не до восторгов. Сегодня вечером, после репетиции намечена вылазка на поиски первого схрона. Он тут, недалеко, километрах в трех по шоссе, во дворе птицефермы местного совхоза, и это было тем бонусом, из-за которого я принял приглашение на сборы с таким энтузиазмом. Что до семинаров — спасибо, конечно, но бывал я на них, приходилось…
В узком снежном лазе тесно. Хорошо, что догадался захватить из дома круглый алюминиевый фонарик, работающий от двух картонных цилиндрических батареек. Его желтый свет выхватывает из темноты снег, смешанный с землей, голова упирается в тракторную гусеницу, холодную, как девятый круг ада.
А вот кое-что другое я прихватить не догадался. Например, малую саперную лопатку или туристический топорик на металлической ручке. И то, и другое хранится дома, на антресолях, рядом с закопченным котелком, свернутой брезентовой палаткой и чехлами с ружьями. Ну, дурак…
Белье под свитером и поддетыми под брезентовые брюки шерстяными спортивными штанами насквозь пропиталось потом. А вот кисти рук занемели от холода так, что «Белка» при каждом ударе так и норовит выскользнуть и сгинуть. Но я упорно ковыряю, бью лезвием ножа в мерзлую глину под вросшим в грунт траком, точно под вторым катком правой гусеницы, как и говорилось в инструкции. Выгребать кусочки промерзшей земли приходится пальцами, отчего вязаные шерстяные перчатки давным-давно изодраны и толку от них чуть.
Дз-занг! Маму твою нехорошим способом!.. Лезвие карманного ножика, не рассчитанное на такое варварское обращение, ломается у самой рукоятки. Просовываю фонарик дальше, освещаю получившееся углубление… Ура! Есть уголок чего-то, что вполне может сойти за жестяную коробку из-под печенья, в которой, согласно описанию, и хранится клад. Об нее-то и сломалась несчастная «Белка», вон, и углубление имеется от удара.
Отбрасываю обломок прочь, изворачиваюсь, лезу в карман, достаю явару — с некоторых пор я с ней не расстаюсь. Увы, проку от японской «боевой палочки» никакого. Пытаюсь зацепить вожделенный приз пальцами. Бесполезно, с тем же успехом можно позвать его «кис-кис-кис». Промерзший грунт крепко держит добычу. Угол коробки выглядывает из неглубокой ямки, каждый сантиметр которой дался такими усилиями.
— Аст?
— А?
Голос глухой — я затыкаю лаз в сугробе собой, словно пробкой.
— Слышь, найди там какую-нибудь железяку, небольшую. Арматурину там или что-нибудь в этом роде. Подцепить надо, а руками — никак!
Варианты захоронок, которым предстояло стать основой финансового благополучия попаданца, подбирались с таким расчетом, чтобы добраться до них было бы несложно и вместе с тем не вызвало бы сопутствующих проблем в виде хватившегося своего добра уголовника или оперативника, идущего по следу преступника.
Та, которую я решил навестить в первую очередь, казалась самой безопасной: она будет найдена через считанные месяцы, весной, когда ржавый остов решат оттащить в металлолом, тогда-то жестяная банка из-под печенья и вывернется из раскисшей земли. К великому сожалению рабочих, свидетелей окажется много, и среди них — главный механик совхоза. Находку сдадут в милицию (где та и была надлежащим образом задокументирована), а еще через полгода найдется и хозяин — ворюга-бухгалтер, попавший в семьдесят шестом под следствие и, прежде чем пуститься в бега, припрятавший часть нетрудовых доходов на родной ферме. Арестуют его только в восемьдесят первом, вот тогда и прояснится происхождение клада, о чем появится соответствующая запись в уголовном деле.
Помню, офицер, отвечавший за эту часть подготовки, особенно упирал на то, как легко извлечь «захоронку»: даже яму копать не надо, достаточно чуток ковырнуть землю, и вот она, бери — не хочу. Это меня и подвело — совершенно выпустил из головы, что январь и май несколько отличаются в плане погоды…
Главную примету схрона, раздербаненный ДТ-75, удалось разыскать довольно быстро — на заднем дворе совхозной птицефермы, длинного, низкого бетонного здания, светившегося в темноте редкими огоньками окошек. А как там пахло…
Да наплевать на вонь! Скверно другое: клятый агрегат по кабину оказался занесен снегом, и пришлось сперва руками прокапывать лаз спереди-наискось, между бульдозерным отвалом и гусеницей, потом расчищать траки, наощупь искать нужный каток. А дальше, матерясь сквозь зубы (не слушай дядю, альтер эго, дурному научит), долбить твердую как камень землю складным ножом. С известным результатом.
Аст все это время стоял на стреме — договорились, что при появлении посторонних он обрушит в лаз пласт пушистого снега, а дальше будет действовать по обстановке. Он, конечно, напросился со мной, да я особо и не возражал. Теперь вот ждет, приплясывает на морозе и гадает, что это такое затеял неугомонный Бабай? Хоть в этом нам повезло — никто из сотрудников фермы и не думал выбираться из провонявшего куриным пометом тепла в темень, на мороз…
Минут через десять — я уже успел закостенеть от холода — Аст возвращается и просовывает мне полуметровый обрубок сплющенной водопроводной трубы. Живем!
Через четверть часа, пятясь, как рак, выбираюсь из снежного тоннеля. Отряхиваю непослушными руками снег, коробка — за пазухой, отчего куртка на груди встопорщилась горбом. Аст, увидав мои руки, испуганно ахает — перчатки висят клочьями, пальцы сбиты в кровь, два ногтя, на указательном и безымянном, сломаны. Ничего, Серег, нам бы только до санатория добраться, а уж там как-нибудь. Завтра с утра домой, может, никто и не заметит…
Три километра до санатория мы рассчитывали преодолеть примерно за час — на заснеженном, продуваемом всеми ветрами шоссе быстрее не получится. Сюда-то добирались на попутном ЗИЛе, но сейчас уже совсем темно, начинается метель, на дороге — ни души, ни огонька, ни машины. Расписание на автобусной остановке (железная клетушка на обочине, шагах в ста от птицефермы) тоже не порадовало — ближайший рейс только в шесть утра.
На остановке-то он к нам и подошел.
— Эй, пацаны, закурить есть?
Голос хриплый, надтреснутый, какой-то придушенный.
— Ты, мужик, еще бы спросил, как пройти в библиотеку!
Напряжение осталось позади, но нервная трясучка не отпустила, и меня тянет на дурацкие шутки. Оборачиваюсь — и взгляд сразу натыкается на светлую полоску ножа.
— Мужик ты че, охре…
Вместо ответа он колет меня в живот — неуклюже и слишком медленно. Легко ухожу от удара, сорванная с головы шапка-ушанка летит супостату в лицо. Прием из испанской школы боя на навахах, хорошо известный по той, прошлой жизни. Незнакомец, невысокий дядька лет примерно сорока — сорока пяти со следами бурных возлияний на физиономии, от неожиданности отшатывается. И этого мгновения нам с Серегой хватает, чтобы сориентироваться и перейти к наступательным действиям. Все же занятия фехтованием — великое дело, реакцию они вырабатывают отменную.
Аст с воинственным воплем наскакивает на мужика, толкает обеими руками так, что тот отлетает и впечатывается плечом в гулкое железо. Я же пробиваю с ноги в пах, а когда вражина с воем складывается пополам, выхватываю из кармана явару и, изо всех сил зажав ее в кулаке, бью граненым кончиком точно в висок. С размаху, не испытывая ни малейших душевных терзаний. Сколько раз я отрабатывал именно такую связку…
Супостат мягко оседает на снег, пару раз дергается и замирает. Нож отлетел в сторону. Подбираю… Зоновский самопал, даже рукоятка наборная, из кусочков разноцветного плексигласа. Забрать себе? Нет уж, нафиг-нафиг. Размахиваюсь и забрасываю улику подальше, в снежную целину. Все, теперь раньше весны не отыщут. От явары тоже придется избавиться, но позже, когда подальше отойдем, километра на два. Не забыть бы только протереть рукавом на предмет отпечатков…
А мужик-то не шевелится. И, похоже, не дышит…
— Бабай, ты его что, убил? Взаправду?
Вот теперь Аста проняло по-настоящему.
Женька глубоко внутри тихо скулит от ужаса.
Прости, альтер эго. Что, лучше, чтобы ты валялся сейчас здесь, на кровавом снегу, путаясь в собственных кишках? Этот тип ведь не шутил, бил с намерением не порезать для попугать, а завалить насмерть. И ты, Аст, извини, свидетеля он в живых бы не оставил. Что до мук совести, это не по адресу. Данный тип не человек вовсе — десантник, к гадалке не ходи, как и тот, с Бештау. Предупреждали ведь умные люди, что следует быть осторожнее… Еще бы понять, как они сумели меня разыскать?..
— Не знаю, Серег… — отвечаю. — Может, и убил. Сам виноват, не мы первые начали. Давай-ка лучше сбросим его в кювет — глядишь, за час-другой заметет.
Двигаясь, словно во сне, он подхватывает тело за лодыжки и вместе со мной стаскивает в глубокую канаву на обочине. И завороженно наблюдает, как я закидываю следы инцидента снегом. Запоздало думаю, что надо было обыскать труп на предмет документов. Нет, это, пожалуй, перебор: неокрепшая Серегина психика такого точно не выдержит.
Озираюсь по сторонам — снова повезло, никого. Подбираю шапку, цепляю Аста за рукав.
— Ну что, пошли?
— Погоди!
Он подается назад, сбрасывает мою руку.
— Не хочешь объяснить, что все это значит? Раскопки, придурок с ножом… Он что, специально тебя выслеживал?
Молодец, парень, соображаешь…
— Слушай, не знаю, как ты, а я уже задубел. Вот и руки… — Показываю ободранные кисти. — Давай вернемся в санаторий, согреемся, приведем себя в порядок, и я обещаю, что все тебе расскажу. А пока — ноги в руки и шагом марш, пока до смерти не простудились!
На часах — половина второго ночи, и завтра с утра автобус отвезет наш дружный коллектив в Москву. Притомившиеся куролесить сценические фехтовальщики и фехтовальщицы давно спят по своим и чужим номерам. Ну, или не спят, это уж как кому повезло… Мы с Серегой обитаем в двухместном номере, так что лишних ушей можно не опасаться. Но все равно говорим вполголоса, почти шепотом.
— А если нас найдут? Милиция в смысле? Они же будут расследовать убийство?
— Будут, конечно. Но, во-первых, это случится далеко не сразу. Видел, как мело? Пока снег не стает, тело не найдут, разве что случайно повезет. У них даже термин есть на такой вот случай: «подснежники», трупы, обнаруженные по весне, при таянии снегов. А когда найдут, то убийцу станут шукать среди местных гопников и алкашей, а их тут, поверь, предостаточно. Рана-то вполне характерная — типичный удар тупым твердым предметом, вроде кастета или, скажем, молотка. И о каких-то там студентах, живших в санатории неподалеку, к тому времени давно и прочно забудут — мало ли кто там отдыхал? Так что появится у местных Аниськиных еще один глухарь — ну так дело привычное, переживут…
Мы с альтер эго старательно тянем время. Аст, наоборот, ждет. Смолчать нельзя — слишком сильно потрясение, да и соображения элементарной справедливости отметать не стоит: «Во что ты меня втянул?» Загадочная вечерняя прогулка с раскопками на заснеженном совхозном дворе, внезапно обернувшаяся нападением неведомого психа с ножом. И не просто нападением — самым настоящим убийством, пусть и совершенным при очевидной самообороне. А тут еще и это…
Проржавевшая коробка из-под печенья. Надписей не различить, краска облупилась, на крышке — вмятина от удара погибшей на боевом посту «Белки». У Сереги перочинного ножа не нашлось, крышку пришлось отколупывать сначала ногтями, потом ключом от номера, а когда и из этого ничего не вышло — черенком чайной ложечки.
Содержимое захоронки высыпано на стол, где и пребывает в художественном беспорядке, живо напоминая сцену из боевика: бандиты после налета делят награбленное. Пять пачек купюр в банковской упаковке — пять, десять, две по двадцать пять и одна — в сто рублей. В сумме — шестнадцать тысяч пятьсот рублей. В пересчете на нынешние советские цены на столе сейчас лежат «Волга» и вазовская «двойка».
— Тот тип был хозяин этих денег? — в очередной раз вопрошает Аст. — Хотел отобрать у нас?..
— Не говори ерунды… — устало отвечаю. — Я что, похож на грабителя? Деньги запрятал один тип, взяточник и вор. Запрятал, а сам сбежал, потому что его милиция искала.
— Так значит, надо сдать все это в милицию?..
Кто бы сомневался! Советское воспитание, «Пионер — всем ребятам пример», «Следствие ведут знатоки» по телевизору. Альтер эго, что характерно, готов согласиться с другом, но общее понимание ситуации не позволяет рубить с плеча…
Часть купюр подпорчена, размокли по краям, слегка заплесневели. Но это пустяки. Когда захоронку нашли в моей реальности (Найдут?
Нет, теперь уже точно не найдут.), коробка была расплющена проехавшейся по ней многотонной железякой, и большая часть денег попросту пришла в негодность.
Аст перебрал пачки, отложил. Смотрит на меня в упор, ждет. Бабай обещал, а как же… Сказать? Можно, конечно, что-нибудь наврать, но… Намечаются такие дела, что верный друг не помешает. А если Серега почувствует сейчас фальшь или, хуже того, заподозрит в каких-то темных делишках, мы с Женькой можем его потерять. Нет, закладывать он не побежит, но и говорить будет больше не о чем.
— Ты уверен? На самом деле? А то ведь знаешь, как говорят…
— Да-да… — Аст нетерпеливо заерзал. — «Много будешь знать — скоро состаришься» и все такое. Давай уже, а?
— Состаришься? — Я невесело усмехаюсь. — Да ты, как я погляжу, оптимист. Тут бы до завтра дожить… Ладно, слушай, и не говори, что я тебя не предупреждал…
Делаю паузу, собираясь с духом. Альтер эго нетерпеливо подталкивает, мол, давай, не тяни, сколько можно?
Ну, хорошо, хорошо…
— Все началось с того, что в начале шестидесятых годов маленький городок, расположенный где-то на Южном Урале, подвергся нападению пришельцев из глубокого космоса…
Третья четверть в разгаре. На горизонте день ото дня все отчетливее маячат переводные экзамены. Подтвердили — классы будут сливать, девятых в нашей школе будет два вместо четырех восьмых. Женька зубрит русскую грамматику — спохватился, когда я категорически заявил, что со всеми этими заумными правилами я ему не помощник. Писать без ошибок — это завсегда, все же редактор с многолетним стажем, а вот остальное…
«Указательные слова во многих случаях являются необходимыми членами главного предложения, без которых сложноподчиненное предложение не может быть построено…»
Б-р-р-р… Нет, это точно без меня. Пусть заучивает наизусть, иного способа тут нет, я в свое время поступил именно так. И, разумеется, благополучно забыл всю эту заумь на следующий день после сданного на «отлично» экзамена.
С остальными экзаменационными предметами дело обстоит попроще. Диктант для нас с альтер эго не проблема, алгебру и геометрию удалось за вторую четверть изрядно подтянуть — собственными усилиями, без помощи бабушки — профессора математики. Так что этот сегмент нашего будущего если и не радужный, то внушает определенный оптимизм.
Аст. До сих пор в голове не укладывается, как это он нам поверил. Сразу, с первого раза. Видимо, альтернатива с Бабаем, вляпавшимся в темную уголовщину, казалась настолько ужасной, что Серега предпочел пришельцев и попаданца из будущего. Доказательств-то у нас с альтер эго не было никаких, разве что туманное «Ты посмотри на меня, разве не видишь, как все переменилось за эти полгода?». Видит. Но все равно сомнение нет-нет да и мелькнет в глазах. И заметно отдалился в последнее время…
Мы с Женькой не обижаемся. Узнать, что в черепушке у школьного друга сидит гость из двадцать первого века, вознамерившийся воевать с инопланетянами, — это не каждому по плечу. Аст пока справляется. Чтобы еще больше развеять его сомнения, выдаю предсказания, из числа тех, которые можно проверить сравнительно быстро. Благо даты событий вызубрены заранее, в рамках подготовки к «попаданству».
Итак, первое: в середине января иранский шах Реза Пехлеви бежит из страны. Когда Димка Якимов на политинформации прочел об этом в вырезке из «Правды», надо было видеть Серегины глаза! Он глядел на меня как на призрака, облизывал внезапно пересохшие губы, порывался что-то сказать… Я незаметно (урок все же!) развел руками: а что делать, я предупреждал.
Осуществление второго пророчества на подходе — ранним утром семнадцатого февраля боевые части НОАК после артподготовки перейдут границу с Вьетнамом, и начнется «первая социалистическая» война. К счастью, недолгая, всего месяц, но достаточно кровопролитная. Это уже через четыре дня, и Аст заметно нервничает. Я тоже, поскольку предвижу многочисленные «А что будет дальше…». Нет уж, ставить предсказания на поток не входит в мои планы.
Пятый урок, химия, позади; первоначальные сведения о характеристике элемента по его положению в периодической таблице получены и усвоены. Мы с шумной толпой одноклассников скатываемся с третьего этажа. Какое же наслаждение — усесться на серые пластиковые перила и проехаться по ним с ветерком до площадки между этажами. И там попасться патрулю мрачных дежурных-десятиклассников, а то и самой завучихе, караулящей нарушителей в засаде. Народ растекается по гардеробу, и ноги несут нас с альтер эго в подвальный тир, где военрук Георгий Палыч ждет нас на занятии по стрельбе.
— Хорошо, Абашин. Спуск только не дергай и за дыханием следи.
— Слушаюсь, тащ майор! — отзываюсь. Эту серию я отстрелял из положения стоя.
— Давай еще серию, и хватит на сегодня.
Еще серию — это мы с радостью, это мы завсегда. Ловлю мишень в отверстие диоптра. Выстрел, затвор назад, патрон, прицел, задержать дыхание, выстрел…
— Ученик Абашин стрельбу закончил! Жора приникает к трубе.
— Восемьдесят два из ста — неплохо, очень неплохо. Если и дальше так пойдет, можешь идти на второй взрослый.
— Спасибо, тащ майор! Разрешите приступить к чистке оружия?
Кроме меня в тире трое десятиклассников. На выскочку они косятся с неодобрением — им-то Жора такую ответственную операцию не доверяет.
— Валяй. Гильзы только собрать не забудь.
Стреляные мелкашечные гильзы мы не сдаем — кому нужен этот хлам? Ссыпаю горсть желтых, остро воняющих порохом цилиндриков в карман школьного пиджака — завтра на переменке раздам первоклашкам. Они уже привыкли к таким подаркам и всякий раз осаждают меня весело гомонящей стайкой…
Отвожу затвор, заглядываю в канал ствола. Эх, баллистольчиком бы спрыснуть… но чего нет, того нет. А потому ограничиваюсь тем, что прохожусь по нарезам ершиком из медной проволоки, потом наматываю на шомпол кусок пакли, капаю на нее скипидаром — бутылка хранится у Жоры тут же, в шкафчике, вместе с прочими принадлежностями для чистки — и гоняю его туда-сюда, пока пакля не перестает выносить из ствола свинцовые блестки.
Отстрелявшиеся старшеклассники выслушивают Жорины замечания и по одному просачиваются за дверь. Вот и хорошо, мы с альтер эго только того и ждали…
— Георгий Палыч, разрешите вопрос?
— А? — Военрук оторвался от классного журнала. — Чего тебе, спрашивай…
— Можно я друга приведу, Сережку Астахова? От тоже хочет поучиться стрелять.
Жора глянул на меня поверх очков. Вообще-то он их не носит — разве что, как сейчас, когда надо читать в полутемном тире.
— Это, что ли, тот, с которым ты на концерте рубился?
Киваю.
— Вообще-то у меня в плане стоит организация стрелковой секции для седьмых-восьмых классов, — говорит он задумчиво. — Хорошо, приводи, лиха беда начало. Ты как там, закончил с оружием?
Жора торопится — ему надо в больницу, на плановый осмотр. Да, старые раны — это не фигура речи.
— Так точно, тащ майор!
— Ладно, я винтовки тогда отнесу, а ты приберись тут, подмети, мишени собери… — Он кивает на мусорную корзину с бумажками, издырявленными пулями. — А ключ потом оставишь в учительской, на моей полке. Знаешь, где?
Конечно, знаю. Тир — не оружейка, ключ от него вполне можно доверить ученику. Тем более с некоторых пор я хожу у него в доверенных помощниках.
Уже заканчивая наводить порядок, я вдруг поймал себя на мысли. Тир, стрелковая секция — я это все затеял по необходимости или же неосознанно подгоняю свои поступки под книжный сюжет? Там мальчишки, вычислившие пришельцев, тоже ходили в подвальный тир к тренеру, бывшему военному… Н-да, задачка… Надо бы обдумать на досуге. Интересно, что еще способно подкинуть сознание комонса?
У нас в школе концерт, посвященный Дню Советской армии. Когда я заявил классной, что намерен принять участие, она посмотрела на меня с нескрываемым подозрением — и успокоилась, только узнав, что на сцене я буду один, с гитарой и в школьной форме. Но все равно сомнения, как мне показалось, остались…
Программы выступлений по классам надо сдавать в школьный комитет комсомола, который и курирует это мероприятие. Что именно я собираюсь петь, они уточнять не стали, удовлетворились вполне политкорректным названием. Зря, между прочим, узнали бы много нового. И не только они.
— Пап, завтра у нас концерт на двадцать третье. Придешь? Суббота же, на работу не идешь…
— Ну, не знаю. А надо?
— Родителей разрешили пригласить. А я там буду петь.
— Ты? Петь? — Отец заинтригован. — И что именно, не секрет?
— Пока секрет. Есть одна песня, про летчиков-интернационалистов.
— Это про Испанию, что ли?
— Почти. Ты приходи, сам и услышишь.
Мое выступление сразу после трио девчонок из девятого «Б». Песня из «Белорусского вокзала». Что ж, вполне душевно вышло. Софья Игнатьевна, наша историчка, воевавшая на Севере, в морской пехоте, украдкой смахивает слезу.
Моя очередь. Выхожу, сажусь на стул, пристраиваю поудобнее гитару (выпросил у Ритули, своей нет), кладу рядом белый, полусферический, с темным светофильтром пилотский шлем. Его я одолжил для выступления у Жоры — он стоит у него в кабинете, на почетном месте, на шкафу. Дал, хотя и удивился. Сказал, что не хочу портить сюрприз, сам все поймет.
Да-да, Георгий Палыч. Эта песня — для вас. Да, есть и директор-танкист, и Софья, но для них найдется кому и спеть, и прочитать стихи. А для вас — нет. Не знают мои одноклассники о вашей войне, не принято у нас о ней… Так что это будет справедливо.
Отец здесь, стоит возле окна, прислонившись к стене. Поймал мой взгляд, помахал рукой. Спасибо, папочка…
Ага, уловил, понял — выпрямился, вытянулся в струнку на стуле, весь обратившись в слух. Ищу отца — у него глаза на лоб лезут от удивления. То ли еще будет…
Теперь — припев. Жора смотрит мимо меня, только уголок рта подергивается…
Может, стоило пропустить, не расчесывать мужику лишний раз нервы? Но — из песни слов не выкинешь.
Отец серьезен как никогда. Жорин кулак сжался так, что побелели костяшки. В глазах — расчерченное инверсионными следами и дымными трассами «Сайдвиндеров» небо Синая.
Да, товарищ майор, я знаю, что такое «речевой информатор РИ-65Б»[16]. Как и вы, и мой отец. Трое во всем актовом зале.
А председатель школьного комитета комсомола уже насторожилась, приняла охотничью стойку. Не понимаешь? Тебе и не надо. А попробуешь потом вякнуть, я на тебя Жору натравлю!
Вечер в кругу семьи. Отец в восторге:
— Где взял такую песню? Только не говори, что сам сочинил, все равно не поверю…
А я и не собираюсь.
— Пел один парень, студент. На сборах. Может, его?
— Сомнительно. Написано человеком, который сам все испытал. Ты вот что: слова запиши, покажу летчикам, в ЛИИ. У нас есть те, кто воевал в Египте.
Разговор переходит на арабо-израильские войны, потом на авиацию вообще — и так, пока мать не зовет к столу. Мы с альтер эго вполне довольны, отец сияет, как начищенный медный пятак.
За ужином мать преподносит свежую семейную новость: с Кубы вернулся дедов родной брат, дядя Костя, на секундочку — генерал-майор КГБ. Я спешно дожевываю котлету с рисом и, оговорившись усталостью, смываюсь к себе в комнату.
Так. Вот мы и дождались. Пора делать следующий шаг — и это надо очень, очень крепко обдумать.
Обратиться за помощью к двоюродному деду-ГБшнику — это, конечно, сильный ход. Правильный. И те, кто меня сюда прислали, наверняка на это и рассчитывали. Потому что: «…вас выбрали далеко не в последнюю очередь из-за родственников и близких — причем не вас нынешнего, шестидесятилетнего, со всем вашим жизненным багажом, а того, подростка…»
Что ж, пришло время задействовать этот ресурс. Только вот идти к Константину Петровичу со сбивчивыми пересказами собственных снов не стоит. Это в кругу семьи дядя Костя большой, шумный, добродушный. А на деле — жесткий профессионал, не склонный ни к сантиментам, ни к досужим фантазиям. За спиной у него яростные схватки с троцкистами в довоенной Мексике. Потом — работа в Аргентине, где он срывал поставки стратегических материалов в Третий рейх, наводил местных левацких боевиков на конспиративные квартиры нацистов и сливал американцам с англичанами координаты точек рандеву ребятишек Карла Деница с «дойными коровами» в Атлантике. А как-то уже в середине пятидесятых (он тогда состоял в должности атташе по культуре при советском консульстве в Буэнос-Айресе) знающие люди посоветовали обратить внимание на одного парня. Врач, мотоциклист, отчаянный левак — приглядитесь, товарищ, глядишь, и вый дет толк…
Толк вышел. Потом был пик карьеры, Куба, где он помогал Кастро ставить службу безопасности, а заодно воплощал в жизнь замысел, родившийся где-то в недрах Политбюро: содействовал запуску серьезного, стратегического наркотрафика из стран Центральной Америки в Штаты. Тогда казалось, что это способ убить сразу двух жирных зайцев: получить средства для борцов с проамериканскими режимами и начать процесс разложения американского общества, прежде всего молодежи, что казалось вполне разумным на фоне войны во Вьетнаме и всплеска революционного движения во всех, почитай, странах к северу от Рио-Гранде. Что из этого в итоге вышло… Но нет, не будем о грустном. Претензии к тем, кто принимает политические решения, а никак не к исполнителям — они просто делают свою работу.
Вот такой человек. И для того, чтобы убедить его помочь в нашем, как ни крути, бредовом деле, аргументы нужны архиубедительные. И, по счастью, я знаю, где их раздобыть.
— А тебе точно надо туда?
Киваю.
— Это как-то связано с…
По молчаливому согласию мы с Астом не произносим этих пугающих слов — «десантник», «пришельцы», «мыслящие», «вторжение». Зачем? И так все понятно.
— И зачем? Многозначительное молчание.
— Ясно. — На это раз кивает уже он. — Не доверяешь?
— Ты что, дурак? Кому мне еще доверять, как не тебе?
— Миладке, — отвечает. И ухмыляется, подлец!
— Она, конечно, хорошая… — отвечаю. — Но не знает за наши расклады. И потом, мне что ее, в катакомбы за собой тянуть?
— А меня, значит, можно?
— Тебя — можно.
— Это правильно. — Серега расплывается в улыбке. — Я, знаешь, тоже могу пригодиться. Вот, к примеру: у тебя карта Силикатов есть?
Делаю предельно честные глаза. Альтер эго (он уступил мне этот разговор) скептически хмыкает внутри.
— Нет, откуда?
— А у меня есть. В смысле у матери. — Он хитро прищуривается. — Могу попросить.
— А как объяснишь, зачем это тебе понадобилось?
— Она не спросит.
Пауза.
— Серег, ты серьезно насчет карты?
— А то!
— Тогда это большая удача.
Как же, удача! А то я не помню, как Аст сманил меня в Силикаты весной восемьдесят первого. Карту он тогда позаимствовал у матери — и я, прекрасно об этом помня, рассчитывал на то же самое. И, как выяснилось, не зря: геологиня и отчаянная горная туристка, она была не чужда и спелестологии[17], и дома у нее имелись схемы чуть ли не всех систем-каменоломен. Так что Аст прав, скорее всего, не спросит. Тем более что мы не планируем заброску на двое-трое суток, постараемся обернуться за день.
Про одесские катакомбы, где добывали для строительства города ракушечник, знают все. Про римские — слышали многие. А вот о подмосковных каменоломнях, снабжавших столичных зодчих строительным материалом еще со времен Дмитрия Донского и первого каменного Кремля, знает весьма ограниченное число людей.
Камкинские каменоломни, знаменитые «Кисели», в долине реки Пахра на правом берегу у деревни Киселиха. Мартьяновские каменоломни, они же «Никиты», под Домодедовом. «Сьяны» — возле деревни Новленское, Гурьевские каменоломни, они же «Бяки». И масса «подсистем», ответвлений от главных подземных лабиринтов: «Алхимовская», «Жабья», «Ежевичная», «Чурилковская»… Список можно продолжить.
Меня же интересуют Девятовские каменоломни, обширный комплекс заброшенных подземных выработок известняка — того самого «белого камня» — под Подольском. Первые подземные работы здесь начались в восемна дцатом веке и продолжались еще перед Первой мировой войной. Вход в систему находится рядом с деревней Девятское, к северу от Подольска, которая и дала каменоломням имя. Неофициальное же название, «Силикаты», происходит от близлежащей железнодорожной платформы «Силикатная» Курского направления.
Лезть под землю в одиночку не хочется категорически, и лучшего спутника, чем Аст, мне не найти. Тем более что и уговаривать его особо не надо — только намекни. А вот любопытства, увы, никто не отменял.
— Хоть объяснишь, что на этот раз будем искать? Снова деньги?
— Слушай, можешь верить, можешь — нет, но объяснять пока нечего. Вот найдем, тогда что-то и прояснится.
— Найдем? Что? Нет, точно не успокоится…
— Прости. Правда толком пока не знаю. Вот вернемся…
— Если вернемся… — Ухмыляется.
— Тьфу на тебя! — сплевываю через плечо. — Накаркаешь еще… Так ты идешь?
— Куда я денусь! Не одного же тебя отпускать… Да и времени терять нельзя, раз уж ты туда собрался.
Тот он прав — если идти, то в ближайшие неделю-две. Самое позднее, до середины марта, потом снег начнет таять, и входную штольню затопит. И тогда раньше конца апреля и думать нечего. Да и потом некоторое время лучше не соваться, так как размытые талыми водами известняковые пласты могут давать просадки.
Я сознательно кривлю душой, и это совсем не нравится моему альтер эго. В пятнадцать лет непросто понять, что порой приходится быть неискренним даже с близким другом, хотя бы для того, чтобы не испугать его раньше времени. Ведь мы оба прекрасно знаем, что собираемся искать в подземных лабиринтах Девятковских каменоломен — эти сведения мне удалось восстановить во время одного из сеансов «реставрации воспоминаний» во всех деталях.
После ликвидации отдела по борьбе с пришельцами, учиненного сразу вслед за смещением с должности Хрущева (генерал, курировавший вопрос, преданный сторонник опального генсека, застрелился, узнав о перевороте), в курсе остались считанные люди, и все они погибли в течение года-двух. Кто их убирал, сотрудники Семичастного, зачищавшие Комитет от лояльных «кукурузнику» кадров, или те, для борьбы с кем спецотдел и создавался, установить не удалось. Да и времени на это особо не было — на расследование у тех, кто готовил мой перенос, были считанные дни, а хаос в стране, осознавшей скорый и неизбежный крах, царил поистине апокалиптический.
Но кое-что выяснить им удалось. Например, что дольше других спецотделовцев прожил один молодой сотрудник. Он не успел засветиться в операциях отдела, а потом сумел скрыться и прятался аж до середины семидесятых. На этот раз не бывшие коллеги, а десантники — из числа тех, кто сумел пережить разгром, учиненный им в шестидесятых.
Сотрудник этот последние годы жизни провел в подмосковном Подольске, где и сошелся близко с тамошними любителями пошастать по заброшенным катакомбам. Когда почуял слежку и осознал, кто за ним пришел, запаниковал и решил уйти на дно. В самом буквальном смысле, то есть спрятаться в малоизвестном ответвлении «Силикатов», разведкой которого и занимался вместе со своим приятелем, ярым энтузиастом спелестологии.
Через него-то на парня и вышли. Поняв, что пересидеть не удалось и все кончено, он взорвал тоннель, ведущий в убежище, завалив явившихся за ним убийц. А заодно обрек себя на мучительную смерть от голода и жажды — другого выхода из отнорка не было.
Все это моим инструкторам поведал десантник-инсургент. Разумеется, его сообщение решили проверить, насколько это было тогда возможно. И представьте, добились успеха: пробили завал, проникли в отрезанные тоннели (их за все эти годы так никто и не обнаружил), где и нашли то, что осталось от трупа спецотделовца. А также то, что несчастный хранил как зеницу ока — устройство, которое после изучения было опознано как «детектор десантников». Вернее, жалкие его остатки. В подмосковных каменоломнях круглый год царит сырость, и она оказалась безжалостна как к электронной начинке прибора, так и к блокнотам, содержащим дневники и рабочие записи погибшего. Но даже окажись детектор исправным, это уже мало что могло бы изменить. Пришельцы захватили полпланеты, земляне из последних сил огрызались ядерными ударами, и появление такого устройства не смогло бы переломить ситуацию, ставшую к тому моменту поистине катастрофической. Другое дело, появись он на каких-то полгода раньше…
Все это и рассказал инструктировавший меня высокий чин СВР. И показал заключение экспертов, согласно которым за два года, прошедшие между гибелью спецотделовца и моим появлением в прошлом, детектор и записи не должны были пострадать особенно сильно. Гарантий, разумеется, никаких, но шанс заполучить их в целости и сохранности был.
Разумеется, я не питал иллюзий, что смогу самостоятельно воспользоваться и прибором, и полученной из дневников информацией. Это не уровень одиночки, да и подготовки не хватит. А вот убедить дядю Костю в том, что все это не дурацкий розыгрыш и не бред моего помраченного сознания — дело другое. Но сначала надо до них добраться. И все, что у меня есть — это схема завала, которую я заучил в далеком 2023 году, и карта «Силикатов», добытая-таки Астом. Что ж, спасибо и на том, есть с чего начинать…
Но сначала надо хорошенько подготовиться. Во-первых, шанцевый инструмент. Саперные лопатки есть и у меня, и у Аста, но ими не обойтись, разве что пригодятся раскапывать снег, чтобы освободить входной лаз в систему.
Но там, внизу, предстоит ковырять не снег и не грунт, а слежавшийся каменный завал, и тут нужен инструмент посерьезнее.
Идем на ближайшую стройку, где за четыре рубля (стоимость бутылки водки плюс плавленый сырок на закусь) нам из куска арматуры изготавливают две большие фомки. Делов-то на рыбью ногу: раскалить ацетиленовой горелкой, один конец загнуть и расплющить, другой — расплющить, на манер лома. Инструмент получился мощный, таким можно орудовать, как киркой, и несколько… двусмысленный. Работяги косились на нас с подозрением: вы что задумали, парни? Честно признаемся: собираемся лезть в каменоломни, а это — чтобы разгребать завалы. Отстали, смотрят с уважением…
Пункт второй — оружие. Без этого никак, и яварой не обойтись, тем более что ее больше нет. Если после Пятигорска у нас с альтер эго еще сохранялись иллюзии, то после январского нападения от них не осталось и следа. На меня охотятся, и охотятся целенаправленно. А потому приходится совершить давно спланированное надругательство над несчастным «Иж-18». Спасибо, в гараже у отца есть все необходимое, и я знаю, где лежит ключ. Так что справился за два дня, работая урывками по три-четыре часа.
Для начала — убрать все лишнее. Ствол я укоротил по цевье, приклад отпилил вовсе, оставив только шейку — в таком виде она напоминает изогнутую рукоять старинного пистоля. В этой рукояти я просверлил горизонтальное отверстие и вклеил в него на эпоксидной смоле кусок толстостенной трубки с нарезанной внутри резьбой. После чего отпилил торец приклада сантиметров примерно на десять. В получившийся обрубок вклеил, тоже на эпоксидке, стальной прут с нарезанной на другом конце резьбой. И напоследок — штрих мастера! — пристроил на цевье подобие патронташа, сделанного из двух полосок толстой кожи — на пять люгеровских патронов. Кажется, это называется «ускоритель заряжания»?
В итоге получилось весьма своеобразное изделие, вроде и обычный обрез, но с выдвижным прикладом, который можно даже до некоторой степени регулировать. А при необходимости — снять вовсе и стрелять, как из обычного пистолета.
Разбирается эта штука на четыре части: ствол, казенник с пистолетной рукояткой, штырь с затыльником и цевье. Прут с прикладом фиксируется гайкой — не слишком эстетично, зато надежно и практично, да и приклад не вертится туда-сюда. Сборка занимает меньше минуты, если не считать установки прицела.
Да-да, оптика тоже есть, поскольку мушка канула в Лету вместе с отпиленным куском ствола. Зато имеется ТО-6С, спортивный прицел для стрельбы по мишени «бегущий кабан» — дед приобрел его по моей просьбе еще в октябре, в дополнение к «ижаку». Мы даже успели опробовать его во время очередного визита в Запрудню. На консервных банках.
Теперь «ижак» по праву может носить гордое имя «покемонган» — было такое словечко у друзей-страйкбольщиков. Компактный, легкий, в разобранном виде помещается даже в мою школьную сумку. И бой вряд ли сильно хуже, чем у артиллерийского «люгера» с пристегнутым прикладом — длина-то ствола примерно одинаковая…
Получившееся творение обязательно надо пристрелять, и это проблема. Нет, можно, конечно, съездить за город, скажем, в Малино. Есть там километрах в трех от станции глубокий овраг — хоть из пулемета стреляй, никто не услышит. Но… что-то мне боязно. Оба нападения десантников (предполагаем пока, что это были они) случились, когда я был за городом, причем людей вокруг практически не было — Аст да Миладка. Стоит ли рисковать снова? Не уверен. А значит, надо искать другой выход.
Он нашелся буквально на следующий день. Жора угодил в больницу. У девятых и десятых классов праздник — как же, свободные уроки! Шалите, мальчики и девочки, завуч не дремлет… А вот мне это очень даже в кассу. Потому что — тир. Кроме военрука туда никто не спускается, звукоизоляция отменная, выстрелов не слышно, даже если стоять рядом с дверью, с обратной стороны. Так что — вполне реально.
На следующий день, улучив момент, когда в учительской никого нет, беру ключ от тира. Вместо него кладу в Жорин шкафчик похожий по форме и даже с прикрученной картонной биркой с буквой «Т». А вы как думали? У нас теперь все по-взрослому…
Обрез ждет своего часа в сумке. Ради этого пришлось отпроситься с последнего урока, сбегать домой, а потом, озираясь, чтобы не попасться никому на глаза, залезть в предварительно оставленное открытым окошко во втором корпусе.
Воровато, крадучись, добраться до лестницы в подвал, ключ скрежещет в замке… Черт, не догадался, надо было маслица взять… Все, готово! Ныряю внутрь, на ощупь накидываю железный засов и в кромешной тьме шарю по стенке в поисках выключателя. Щелчок, длинное помещение озаряется десятком лампочек. Дергаю еще раз засов — ничего, сидит крепко. Все, я в танке…
А ничего так бьет, на четверочку. Даже, пожалуй, с плюсом. В стандартную круглую мишень укладываю пять из пяти. Прицел, правда, пришлось сдвинуть вперед, с учетом укороченного приклада. Ну и патроны пожег, осталась одна неполная пачка. Запас есть, но он у деда, на Ленинском. Съездить, что ли, попросить? Представляю, как бросаю небрежно, скажем, во время партии в шахматы: «Дедушка, я тут пострелял на досуге, мне бы патрончиков…» Нет, не поймет.
Итак, ствол у меня есть. Одна беда, стрелять из него под землей категорически не рекомендуется. Запросто может случиться обвал, а разделять судьбу пропавшего комитетчика меня что-то не тянет. Но ничего, существуют и другие методы.
— Серег, у тебя дома противогаз есть?
— Найдется. — Аст понимающе ухмыляется. — Собираешься ставить волок?
— Ну… — Пожимаю плечами. — Вообще-то нет, но плекс и целлулоидные дымовухи прихватить надо. Мало ли что?
К началу восьмидесятых годов система «Силикаты» приобрела в кругах московских любителей катакомб устойчивую репутацию проходного двора. Особенно это касалось «нижней», самой обжитой южной части системы — следы человеческого присутствия тут на каждом шагу, да и встречи с поклонниками подземного образа жизни — далеко не редкость.
Здешнее сообщество спелестологов (на подземном жаргоне — «грязная спелета» или «спелеолухи») живет по своим законам, за нарушение которых можно запросто схлопотать по физиономии, а то и вовсе лишиться права доступа под землю. Сильнее всего наказуемо крысятничество. Нельзя трогать чужие вещи, оставленные на стоянках, нельзя брать продукты, топливо, посуду и прочее из нычек. Захотелось пожрать, а нечего — не греши, дождись хозяина, попроси вежливо.
Не уважают «чайников» — в основном за то, что те ставят где попало свои маркеры, вместо того чтобы запоминать уже имеющиеся. Встреча под землей, даже с незнакомым человеком, — это особый ритуал. Принятая формула приветствия: «Доброго времени суток». Собственно, здесь и возник этот всем известный интернет-мем. Происхождение его очевидно: под землей все равно, день или ночь, а при отсутствии часов вообще легко потеряться во времени и сбиться с природного ритма.
Как ни странно это прозвучит, но многие из здешних гротов имеют своих законных владельцев; их имена всем известны и даже порой отмечены на карте. Чужакам останавливаться в таких гротах нельзя — только с разрешения хозяина. Если его нет, ищи гостевой грот, которых тоже хватает.
Определить, что грот чей-то, можно по двум признакам. Первый: если территория обжита, то там присутствуют нычки с продуктами, пенки, посуда и прочие предметы быта, свидетельствующие о частых визитах владельца подземной недвижимости. Второй признак — наличие маскировки. Если вход в грот заложен кладкой, то это ясный намек: незваным гостям здесь не рады. Но в любом случае, даже если вы остановились в гостевом гроте, надо обязательно убрать за собой, вынести мусор наружу или в крайнем случае заныкать его в специально отведенных под помойки тупиках.
Все это я изложил Асту в электричке. Он и сам был немного в курсе — мать немало успела порассказать о нравах обитателей подземелий…
10 часов 25 минут утра, мы на месте. Ночью выпал снег, и по дну оврага, где находится вход в «Силикаты», тянется натоптанная дорожка, причем все следы ведут от входа наверх — ясное указание на то, что по крайней мере сегодня утром подземная братва покидала систему, а отнюдь не наоборот. Мы нарочно выбрали для вылазки понедельник, сочинив для классной руководительницы байку о чрезвычайно важной тренировке со сценическими фехтовальщиками. Расчет на то, что народу в системе будет все же поменьше.
Лаз, отмеченный на карте как «Вход I», прячется под нависшей глыбой известняка — десятиметровый узкий тоннель, где пробираться можно только ползком, толкая поклажу перед собой. Выводит он к гротам «Келья», «Надежда» и «Тихий океан»; у развилки на большом плоском камне лежит отсыревшая, тронутая плесенью амбарная книга, куда принято записывать время входа в систему, примерная цель заброски, а также ставить отметки об убытии. Принято считать, что эти сведения могут спасти неосторожным посетителям жизнь; на деле же многие пренебрегают этой формальностью, и книга давным-давно стала местной достопримечательностью, ритуалом.
Миновав входной тоннель, заново перекладываем рюкзаки, приводим в порядок снарягу. Перед тем как лезть под землю, мы переоделись. Я — в рабочие брезентовые штаны и штормовку, старательно заправленную под ремень, иначе будет задираться к голове, если придется пятиться ползком в узком лазе. Серегин танковый комбинезон из «чертовой кожи» тоже доработан под подземные реалии: откидной клапан на пятой точке (предназначенный для целей сугубо физиологических) наглухо зашит, дабы пуговицы не поотрывались в шкуродерах.
За комбезом и брезентухой пришла очередь касок. У меня обычная, строительная, из красного пластика, у Сереги же — рубчатая «стахановка» из бурой фибры. Поверх каски он пристроил на лоб шахтерский налобник, соединенный толстым резиновым шнуром с увесистой аккумуляторной батареей. Мечта спелестолога, у матери позаимствовал. Заряда такой батареи хватает часов на десять непрерывной работы.
Я фонарик пока поберегу, запасных батареек не так много, всего один комплект. Взамен вытаскиваю из кармашка рюкзака полосу толстого плексигласа, поджигаю. Грот озаряется колеблющимся оранжевым светом. Аст одобрительно кивает и выключает налобник — действительно, с таким «факелом» под землей куда комфортнее…
Напоследок пристраиваем противогазы поверх клапанов на рюкзаки — и достать в случае чего можно быстро, и висящая на боку противогазная сумка не будет цеплять и мешаться в узостях и шкуродерах. Вперед!
Путь по системе, против ожиданий, не занял много времени. Мы просто прошли, следуя за узкими рельсами для вагонеток под ногами — ходят слухи, что они проложены еще в середине девятнадцатого века. Над головами вдоль стен кое-где попадаются столь же древние крепи — почерневшие от сырости дубовые столбы и поперечные брусья под потолком. Аст ткнул в одни из столбов пальцем, и он по фалангу провалился в труху. На потолке — надписи, сделанные копотью от плекса, по стенам, на каждой развилке — малопонятные непосвященному взгляду значки. Обращаюсь к карте — такие же значки присутствуют и там…
И — летучие мыши. Их реально много. Света они не боятся, висят себе на потолке в зимней спячке — снаружи снег, мороз, ловить нечего. Можно взять крошечное тельце в ладонь и ощутить еле заметное биение крошечного сердца…
Гроты — «Любовь», «Тайвань», «Море Франца», «Курилка»… Коридоры-ответвления уходят только вправо, мы следуем по большой дуге, замыкающей систему с севера и с запада. Ни черта не помню, хотя бывал тут не раз и не два — правда, давненько, году в восемьдесят втором — восемьдесят третьем. В той, прошлой жизни, разумеется.
Следов недавнего пребывания людей не так много — мусор тут принято убирать. Тем не менее в «Любви» мы нашли еще мягкие натеки парафина от свечей на каменном блоке, традиционно заменяющем обеденный стол, в «галерее» остро, свежо пахло бензином — здесь на выходные обосновались люди хозяйственные, солидные, с примусом. Но из посетителей мы никого так и не встретили.
«Верхняя», северная часть системы, куда можно попасть, лишь преодолев несколько хитро запрятанных шкуродеров за гротами «Море Франца» и «Кис-88», освоена гораздо меньше. На Серегиной карте ее нет вовсе, и сомневаюсь, что из завсегдатаев «Силикатов» о ее существовании знают больше полудюжины человек. Туда нам и надо попасть, а для этого предстоит по известным мне приметам (вызубрил, готовясь к переброске в прошлое, как и многое другое) отыскать эти тайные лазы, и лишние глаза при этом точно ни к чему.
Как ни странно, нашли мы их довольно легко. Нужный нам тоннель уходит вбок посредине длинного шкуродера, соединяющего западную, основную, и северо-восточную части «Силикатов». Натолкнуться на него случайно почти невозможно — надо пошарить рукой под нависающей слева глыбой, потом извернуться, заползти под нее — и вот тебе заветный лаз! Он короткий, не больше трех метров, после чего тоннель приобретает привычную высоту, так что можно идти, не скрючившись в три погибели.
Здесь подземная братия наследила гораздо меньше и довольно давно. Вот и хорошо, вот и славно — меньше всего нам нужны сейчас свидетели или добровольные помощники, а они наверняка появились бы, увидь кто, как мы раскапываем завал. Короткий язык осыпи, высовывающийся в коридор из ответвления. Сверяюсь с картой, потом дохожу до следующей развилки, проверяю маркеры, отмеченные на бумаге, — оно!
Завал мы расковыривали часа три с половиной. Поначалу по одному бегали к ближайшей развилке, караулили. Потом бросили это занятие — «верхняя» система пуста, можно работать вдвоем. Воткнули в щели между известняковыми блоками два длинных куска плекса, зажгли, так, чтобы свет падал на «операционное поле» с двух сторон. Спасибо Асту, прихватил с собой две пары особых «сварочных перчаток» из грубого серого спилка — обычные, кожаные, не помогали, кисти рук запросто сбили бы до костей. А так — ничего, обошлось, разве что прищемили пару пальцев.
В какой-то момент Серега выколупнул фомкой что-то длинное, желтое. Пригляделся — крупная кость, треснувшая вдоль. А дальше, под россыпью мелкой гальки, еще две…
— Это человеческие? — придушенно произнес Аст. Побледнел, лоб весь в капельках пота, несмотря на промозглую подземную холодрыгу.
— Нет, блинский нафиг, летучих мышей! Копай давай…
Череп, расколотый придавившей его глыбой известняка, нашелся чуть позже, как и клочья полусгнившей ткани — остатки одежды. Серегу трясет уже конкретно, да и мне, признаться, стало слегка не по себе. В самом деле, натуральный Голливуд, фильм ужасов: раскопки в зловещем подземелье, человеческие кости, расколотый череп… Альтер эго предусмотрительно забился поглубже в наш общий мозг и подсматривал оттуда одним глазком — давай, Второй, отдувайся…
Сплошной завал тянулся метра на два с половиной, и оставалось удивляться, почему любопытная подземная братва раньше его не раскопала? Видимо, дело в том, что в «верхней» системе народу вообще немного.
…Он лежал во втором от завала гроте. Человеческий скелет, кое-как прикрытый клочьями сгнившей одежды. Кости очищены дочиста — местные крысы не привыкли терять времени и способны найти лазейки куда угодно. Осторожно сдвигаю то, что осталось от брючины — берцовая кость сломана пополам. Видимо, тоже попал под завал…
И это не единственное повреждение: череп зияет круглой дырой в районе виска, и второй, чуть побольше, — слева, ближе к затылку. А вот и причина: «ТТ», проржавевший так, что знакомые очертания едва угадываются — подземная сырость неумолима. А вот черные пластиковые накладки на рукоятке сохранились в целости.
Аст подобрал валяющуюся возле скелета армейскую фляжку, потряс над ухом. Мятый дюраль отозвался плеском — не пустая…
Луч налобника выхватил из темноты мелкие, похожие на куриные, косточки. Тоже очищены дочиста.
— Крысиные? Он их что, ел?
Киваю. Неведомый сотрудник спецотдела не стал дожидаться мучительной смерти от голода или от заражения крови, перелом-то явно был открытый… Жажда ему точно не грозила — вон, и сейчас вода сочится с потолка, при необходимости за пару часов можно набрать полную флягу. Сколько же он просидел, собирая капли, обгладывая крысиные косточки, пока не осознал, что помощи не будет?
То, зачем я сюда пришел, валяется рядом со скелетом. Брезентовый, прогнивший насквозь детский рюкзачок хранит большой сверток — несколько слоев коричневой упаковочной крафт-бумаги, туго перетянутые черной матерчатой изолентой. С угла пакет прогрызен, крысы постарались. Потому содержимое и не долежало в целости до того момента, когда посланцы генерала-СВРщика разобрали завал и добрались до трупа — почти на четверть века позже нас с Серегой в этой реальности.
По-хорошему, надо поскорее спрятать находку в рюкзак и разбираться с ней уже в Москве, дома, но… вы бы удержались? Взрезаю упаковку складным ножом (купил перед вылазкой взамен безвременно почившей «Белки»). Внутри оказывается еще два пакета. Первый, побольше, содержит четыре завернутые в промасленную бумагу толстые тетради, жиденькую пачку купюр, перетянутую аптечной резинкой (сторублевки, бумажки по пятьдесят и двадцать пять рублей), и еще один пистолет — маленький, плоский, кургузый, вроде дамского «браунинга». Ты смотри-ка, «коровин»! Раритет, однако…
Но я-то пришел сюда не за деньгами и даже не за пистолетом! Главная добыча — во втором пакете, из нескольких запаянных слоев толстой полиэтиленовой пленки. Неизвестного назначения прибор, разобранный на части, каждая упакована отдельно в промасленную бумагу. Тот самый «детектор десантников»? Будем надеяться. Но трогать мы его сейчас точно не будем — замотаем в полиэтилен, потом, для верности, в запасной свитер, — и в рюкзак, поглубже.
Напоследок обшариваю то, что осталось от одежды покойника. Ага, есть — плоский мешочек из непромокаемой ткани-серебрянки висит на шнурке, накинутом на шею скелета. Туристы и КСП-шники называют такие «ксивник» и носят в них документы. Тревожить череп не решаюсь — перерезаю шнурок ножом, снимаю, заглядываю внутрь. Ну да, так и есть: два паспорта, простой и заграничный, права, еще какие-то удостоверения, корочки. Посмотреть? Потом, наверху…
Аст озадаченно следит за моими манипуляциями, но вопросов не задает. Молодчина Серега, все понимает… Киваю: «как договорились, все объясню…»
Задерживаться тут не стоит. Бумаги, деньги — тоже в рюкзак. А вот «коровина» далеко убирать не будем — пистолет в отличном состоянии, можно сказать, в консервации. Носовым платком убираю лишнюю смазку, выщелкиваю один за другим мелкие патрончики из обоймы — вроде все порядке. Снаряжаю магазин, прячу пистолет в нагрудный карман штормовки. Вроде все?..
— Серег, — поворачиваюсь к спутнику. — Надо бы наш раскоп того, засыпать. Нечего тут кому попало шастать, как думаешь?
Аст тяжко вздыхает, поправляет налобник и тянется к фомке. Хороший у меня все-таки друг…
Перед тем как покинуть грот, достаю из кармашка рюкзака свечи — четыре штуки, все, что есть, — пристраиваю в головах скелета, зажигаю. Прости, что потревожили твой покой, парень, но ты ведь и сам должен понять… И — спи спокойно, ты свой долг выполнил сполна. А мне это еще только предстоит.
Волок[18] ставят так. Сворачиваешь кулек из бумаги. Напихиваешь в него мелко нарезанный тонкий целлулоид — лучше всего из-под шариков от пинг-понга, но можно и обломки обычной расчески, — туго закручиваешь и подпаливаешь с одного конца. И все, беги — выделяемый «сюрпризом» желтый густой дым содержит разную химическую дрянь вроде окислов азота, окиси углерода и даже, кажется, синильной кислоты. Можно, конечно, изготовить и продвинутый, селитряной, но с ним куда больше возни: вымачивать полосы газетной бумаги в растворе аммиачной селитры (которую надо еще раздобыть!), сушить, скручивать в тугие рулончики… В общем, я предпочел дешевую, проверенную классику.
Химическая война «по-силикатски» — это давняя недобрая традиция. Подземная братва травит друг друга почем зря, как правило, потехи ради. Дело это требует тонкого понимания устройства подземных тоннелей и прежде всего направлений господствующих здесь сквозняков — на практическом, прикладном уровне, то есть умение не только ставить волоки, но и преодолевать их последствия.
Ни того, ни другого нет ни у нас с Астом, ни у двух подозрительных насквозь типов, окрикнувших нас на подходах к гроту «Море Франца». Сначала на стенах заплясали пятна света от мощных фонарей, потом из темноты (мы шли с плексом, освещавшим лишь небольшое пространство непосредственно вокруг нас) раздалось: «Эй, пацаны, а ну канайте сюда!» Голоса грубые, но вроде доброжелательные. Но я сразу напрягся: а где обязательное «Доброго времени суток»? Чтобы взрослые мужики, вряд ли «чайники», и не были знакомы с азами подземного этикета?
Я попятился, и незнакомцы, вероятно, это увидели. Один из них сделал шаг вперед — и оказался на свету, отбрасываемом нашим «факелом». Так и есть!..
— Валим отсюда, скорее!
Поворачиваю и кидаюсь прочь, по дороге дергая Аста за рукав. Карта накрепко отпечаталась в мозгу — прямо, снова прямо, потом влево и еще раз — развилка практически незаметна, если не знаешь об узком ответвлении, наверняка проскочишь, особенно если гонишься за кем-то, яростно матерясь и спотыкаясь на бегу.
— Спички, скорее!
Аст прикрывает рукой налобник, подсвечивает мне руки. Три «дымовые шашки» изготовлены заранее, еще дома, в Москве, осталось только разжечь и забросить по тоннелю в обе стороны, подальше.
— Эй, придурки, мы здесь!
Издали доносится взрыв матюгов, приближающийся топот.
— Ходу!
И, натягивая на бегу противогаз, прочь, сквозь ватные клубы дыма. Отбежав до следующей развилки, запаливаю третью, последнюю дымовуху. Все, ребята, теперь вам хода нет. Волок рассасывается не меньше полутора суток, придется вам искать обходные пути.
Мы остановились только в гроте «Надежда», в двух шагах от выходного лаза. Повалились без сил на рюкзаки, стянули противогазы и принялись жадно глотать сырой, пахнущий плесенью пещерный воздух.
— Бабай, ты чего шухер-то поднял?
Облизываю пересохшие, ставшие вдруг словно пергаментными губы — шершавый, как наждак, язык едва помещается в пересохшем рту. Лезу в карман рюкзака за флягой.
— Кхм… заметил, как они одеты?
Невыразимое наслаждение — ледяная вода, от которой ломит десны…
— Ну… — Аст поскреб натертый противогазной резиной подбородок, — я точно не помню. Кажется, спортивные костюмы и куртки, у одного кожаная. А что?
— То-то что кожаная. А в чем народ по системе ходит?
— Точно… — дошло до него. — И касок ни у одного нет, только шапочки вязаные. Это что, те?
Вот и к нам с Серегой прилипло это тревожное местоимение. В точности как в 2023-м, только тогда это захватит всех землян. Тех, кто сумеет остаться самим собой…
— А кто ж еще? — пожимаю плечами. — Местный народ так тупо наезжать бы не стал.
Аст поежился.
— И что теперь?
— А теперь — на волю, в пампасы. В смысле лезем наружу, пока эти козлы сюда не заявились.
Перед тем как вылезать, достаю из рюкзака обрез. Аст, увидев оружие, выпучивает глаза.
— Это еще зачем?
— Помнишь Бештау?
— Ну… помню.
— И я тоже. И не хочу повторения.
Серега задумался.
— А что не достал, когда те двое появились?
Я аж поперхнулся. Нет, ну надо же думать хоть немного…
— Сдурел? Тут все держится на честном слове, стрельнешь — посыплется. Или хочешь, как тот, под завалом?..
Так, приклад и оптика сейчас ни к чему. Позиционную войну мы затевать не собираемся, да и темно снаружи, прицельной стрельбы не получится в любом случае. А вот патрончики в прикрученный на цевье патронташ набьем…
Разобравшись с обрезом, достаю «коровина», выщелкиваю плоский магазин.
— Запомнил? Перед выстрелом надо дослать патрон в ствол, вот так… — Два раза подряд передергиваю затвор, вставляю магазин на место. — … Потом снимаешь с предохранителя, — вот эта пимпочка над спуском — и можно стрелять. Точность, конечно, никакая, но все лучше, чем ничего.
Аст с опаской принимает пистолетик.
— Думаешь, снаружи — тоже они… те?
Вот, опять!..
— Понятия не имею, — говорю. — Но меры принять стоит. Береженого Бог бережет, слыхал? Только как друга прошу: без команды не стреляй!
— Командовать ты будешь? — ухмыляется.
Демонстративно озираюсь.
— А что, ты видишь здесь других кандидатов?
— Ба-бах-вз-зиу! Ба-бах-вз-зиу!
Дежавю? А что, похоже, несмотря на то что стрелок вооружен на этот раз не с боевым карабином, а с обыкновенной двустволкой. Что ненамного лучше, с учетом дистанции в два десятка шагов, от силы…
И ведь как в воду глядел! Нас обстреляли, как только мы выбрались из «Силикатов». То есть сначала окликнули, грубо, требовательно, с угрозами, а когда мы нацелились рвануть вверх по тропке, открыли беглый огонь. Пришлось прятаться за глыбами известняка и принимать бой.
— Ба-бах-вз-зиу! Ба-бах-вз-зиу!
Дуплетами лупит, гад, и не жаль ему патронов… Судя по пронзительному визгу, турбинками или кустарной дрянью вроде жакана.
Обрез хлестко щелкает. К гадалке не ходи, мимо. А я чего ожидал? Темнота, снег валит крупными сырыми хлопьями, неприятель если и угадывается, то лишь в виде неясных силуэтов. Но и тем ничуть не легче, и это внушает некоторый оптимизм…
Приподнимаюсь. Силуэтов уже не видать. Ага, сучары, не ждали ответки?
— Ба-бах-вз-зиу! Ба-бах-вз-зиу!
И снова в ответ, по вспышкам дульного пламени. Щелчок, обрез послушно переламывается, гильза улетает в снег, новый патрон на ее место.
— Хлоп! Хлоп! Хлоп!
А это уже пистолет. Значит, их двое? Скверно…
Аст, придушенно матерясь, дергает затвор «коровина» — перекосило патрон.
— Ба-бах-вз-зиу! Ба-бах-вз-зиу!
— Хлоп! Хлоп!
До крайних домов всего метров двести. Вон они, проглядывают сквозь глухую темень… Мечтать не вредно — стенки оврага высокие, густой, хлопьями, снег съедает звуки. Нет, никто не услышит…
— Хлоп!
— Ба-бах-вз-зиу! Ба-бах-вз-зиу!
Напарник справился, наконец, со своим антиквариатом, приподнялся на локте и выпалил в темень три раза подряд. Я добавил из обреза, целя по вспышкам выстрелов.
Перевод боеприпасов в чистом виде. Впрочем, в них пока недостатка нет — в кармане перекатывается дюжина люгеровских цилиндриков, есть и еще, в кармане рюкзака. А вот попугать, заставить прижаться к земле при визге девятимиллиметровой смерти в медной оболочке — это дело другое.
Эх, дымовуху бы сейчас — закрыться вдобавок к темноте и снегопаду дымом, только нас и видели. Пока сообразят, что к чему, мы будем уже на станции. Но нету дымовухи. Все спалил там, внизу…
— Серега, на счет «три» вскакиваем, стреляем и бегом наверх!
— На само «три» или после?
— После. Готов?
— Угу.
— Раз… два… три! ПОШЛИ!!!
Все три километра до станции «Силикатная» я ждал тяжелого дыхания позади, повелительного окрика, выстрела в спину. Середина марта, но снега по сторонам от узкой тропки по пояс. Нам, пятнадцатилетним, и то бежать нелегко — каково же преследующим нас мужикам?
Обошлось. Снег валит по-прежнему, свет фонарей над платформой «Силикатная» едва пробивается сквозь его сплошную пелену. На самой платформе ни души; позади кирпичной будки с вывеской «Касса» приткнулся навес — там мы и прячемся.
Снимаю рюкзак. Серега отчего-то медлит. Берусь за лямки, чтобы помочь, и тут он болезненно охает.
— Ты чего?
Отвечает не сразу.
— Да вот, зацепило, когда из карьера выбирались…
Мать моя женщина, да у него из рукава капает кровь! И хорошо так капает, вон, снег потемнел…
— А ну снимай куртку!
Аст морщится от боли, но подчиняется. Когда дело доходит до раненой руки, мне приходится помочь — осторожно, осторожно!
Н-да… Рукав свитера весь пропитался кровью ниже локтя…
— Руку можешь сгибать?
Только бы не кость!..
Сгибает. Шипит от боли, но сгибает.
— Так, резать рукав не будем. Давай, аккуратненько, я помогу…
Общими усилиями стаскиваем свитер. Так и есть, пуля угодила в бицепс, но вскользь. Судя по довольно-таки приличной минус-ткани — жакан, или чем там палил тот гад с двустволкой. Но кость не задета, да и крупные сосуды тоже, иначе крови было бы куда больше.
Вытаскиваю индивидуальный пакет. Поливаю из фляги скомканную марлю, аккуратно обтираю кровь с руки. Когда принимаюсь обрабатывать кожу вокруг раны, Аст снова морщится.
— Сильно болит?
— Так… терпимо. Холодно только.
Ну разумеется: адреналин выгорел, и теперь его трясет. А на дворе, на минутку, верных минус три, даром что середина марта.
— Погоди немного, сейчас…
Выливаю остатки воды на рану, промакиваю окровавленным тампоном, заливаю перекисью. Хорошо хоть аптечку сам собирал, хватило ума… Кровь сразу вскипает белесой, стремительно розовеющей пеной. Снова промакиваю, щедро присыпаю стрептоцидом, после чего перетягиваю оставшимся индпакетом.
— Запасной свитер есть?
Помогаю Асту облачиться.
— Руку, конечно, хорошо бы в петлю и на шею, но сам понимаешь…
— Понимаю, — говорит. — Светиться не стоит.
— Точно. Ты уж поаккуратнее, а я рюкзаки понесу. Только с раной все равно надо что-нибудь придумать, а то заражение… Могли попасть клочья шерсти от свитера, я же ее толком не чистил.
— Может, в больницу? — предлагает. — Или в травмпункт? У нас ближайший на Соколе, круглосуточный.
— Нельзя, — качаю головой. — Хирурга не надуришь. Увидит, что пулевое, мигом в милицию позвонит, у них на этот счет инструкции строжайшие.
Серега задумался.
— Тогда к Миладке? У нее мать — врач «скорой», может, и она что-нибудь умеет?
Миладка — это хорошо, странно, что мне самому в голову не пришло. Да и матушка ее тетка толковая, понимающая. Есть надежда, что в случае чего прикроет. Или не прикроет. По моим расчетам, они уже должны были подать документы на выезд. Захотят ли рисковать, связываться с заведомо темной историей? Но других вариантов, похоже, нет.
Кое-как затираю ногой следы крови, набрасываю поверх свежий снег, и он сразу начинает краснеть. Нехорошо…
— Аст, ты подожди пока, я за билетами.
Расписание сообщает, что следующая электричка (Подольск — Москва-Курская) будет только через час пятнадцать минут. Слишком долго. Аст раскиснет, да и те типы вполне могут добраться до платформы. Народу нет, а мы тут торчим на свету, как три тополя на Плющихе. Подкрадутся — и засадят из темноты, дуплетом…
— Слушай, ты идти сможешь? Давай доберемся до Симферопольского шоссе. Тут недалеко, километра полтора — и прямиком в Москву. Автобус или тачку поймаем, деньги есть.
Так мы и поступили. В теплом салоне попутного «пазика» изо всех сил стараюсь не заснуть. Я «у руля» с самого утра, и хотя в последнее время это дается мне не так тяжко, как даже месяц назад, все равно явный перебор. А отрубаться мне никак нельзя, так как трудный день еще далеко не закончен…
Водитель высадил нас на Варшавке, на перекрестке с улицей Подольских Курсантов, примерно там, где в мое время будет станция метро «Пражская». Одиннадцатый час, и такси пришлось ловить довольно долго. Аст уже сомлел в тепле салона и, не скрываясь, цеплялся за меня. Я держался на одной силе воли: если повалимся на улице, сердобольные граждане вызовут «скорую» или милицию, и тогда каюк. Обошлось.
Загружая в багажник грязные, все в подземной пыли рюкзаки, подумалось: не зря все же мы слазили тогда за денежной захоронкой. Вот и пригодилось, хороши бы мы были сейчас в общественном транспорте.
Миладке позвонили из автомата на углу ее дома. Где вы, благословенные времена мобильников?.. И — невероятное, сказочное везение! — она одна, предки убыли на дачу к знакомым, на шашлыки по случаю какого-то юбилея, и вернутся только завтра. Дом — панельная двенадцатиподъездная кишка-пятиэтажка, без лифта, и Аст долго, мучительно карабкается по лестнице, гневно отвергая попытки подставить ему плечо. Между третьим и четвертым этажами он наконец сдается и повисает у меня на шее. В таком виде мы и предстаем перед распахнувшей дверь одноклассницей.
Все-таки настоящая еврейская женщина — это страшная сила, даже если ей всего пятнадцать, и она не знает ни слова на иврите. Мы с Астом умыты, загнаны на кухню, обруганы на чем свет стоит, напоены обжигающим чаем с лимоном, накормлены бутербродами с «Любительской» колбасой.
Серега сидит голый по пояс и мужественно терпит, пока Миладка, шипя что-то себе под нос, обрабатывает рану. Рядом, на полу — медицинский никелированный тазик, в который живописно набросаны куски окровавленной марли и ваты. Милка, словно настоящий хирург, промакивает рану марлевым тампоном, прихватив его длинными никелированными щипцами с загнутыми кончиками. Прочие блестящие штуковины — какие-то крючки, лопатки, ножницы — аккуратно разложены на вафельном полотенце и наводят на мысли о пыточной камере. Точь-в-точь как в подвалах таллинского гестапо из сериала «Вариант „Омега“».
Щипцы громко брякнули о дно тазика. Миладка полила рану чем-то из пузырька — Аст дернулся, но усидел. Сложенная стерильная салфетка, обильно покрытая пахучей мазью, — на рану, поверх нее — повязка. Крови не видно ни на коже, ни на марле.
— Ну вот, готово.
Миладка выпрямилась, вытирает руки куском марли.
— Может, теперь объясните, что с вами стряслось? Только не надо врать, что случайно забрели на стройку и напоролись на арматуру. Рюкзаки ваши я видела, и чем от вас пахнет — тоже понятно.
— И чем же? — задаю заведомо идиотский вопрос.
— Порохом, вот чем! Папа ездит иногда на стенд, потом дома чистит ружье. Нанюхалась. И пулевое ранение, касательное, от обычной царапины отличить могу. У мамы в учебнике по военно-полевой хирургии есть фотографии. А одна — так в точности, как у тебя, Сережа.
Мы с Астом потупились. Действительно, что тут скажешь?
Миладка уловила нашу слабину, и продолжает:
— В общем, братья-разбойники, рассказывайте, во что вы влипли.
— А то — что? — сощурился Аст.
Наивный чукотский… то есть московский юноша…
— …а то я вашим мамам позвоню, — ожидаемо заканчивает Милка. — Вот прямо сейчас.
Серега беспомощно глядит на меня — вся его решимость спорить и протестовать рассеялась, как дым. Развожу руками: «А я-то что могу?..»
— Так я жду!
Она стоит, уперев кулаки в пояс и нетерпеливо постукивает ножкой в пушистом махровом тапке. Про себя отмечаю, что короткий халатик, едва до середины бедер, ей очень даже идет. Или это мысли альтер эго? Алло, уймись, нашел время…
— Видишь ли, Милада… — начинаю. — Мы действительно попали в одну историю, и не хотелось бы, чтобы о ней узнал кто-то еще…
За пять минут выдаю более-менее стройную версию о кладе в катакомбах, демонстрирую в качестве доказательства «коровин» и купюры, найденные на трупе спецотделовца.
— А потом появились какие-то типы с ружьями и стали в нас палить. Ну, мы отстреливались, Аста вот зацепило…
Версия зияет прорехами, в каждую их которых запросто въедет давешний «пазик». Но нашей «следовательнице», по счастью, не до того, чтоб ловить клиентов на противоречиях.
— И что вы собираетесь делать дальше? Рану-то я обработала, но все равно придется идти к врачу. А он сразу все поймет. У них, что в «скорой», что в травмпунктах, строжайшие инструкции: при травмах с подозрением на насильственный характер, и уж тем более пулевых, немедленно давать телефонограмму в милицию.
— Да я в курсе… — чешу в затылке. — Послушай, а без врача никак? Шить вроде незачем, а ты потом еще разок обработаешь, а? Ну или сколько там потребуется?..
— А матери что он скажет? — сощурилась Миладка. — Она-то уж точно заметит, что рука перевязана…
— Соврет чего-нибудь, — отвечаю. — Да вот хоть твоя версия насчет стройки вполне сойдет. Скажем, что испугались, побежали к тебе, а ты обработала.
Мысль она подсказала действительно дельную. С тех пор как в 73-м году внутри нашего квартала стали строить экспериментальные башни-семнадцатиэтажки, получившие прозвище «Лебеди» (по прототипу, возведенному где-то в районе станции метро «Водный стадион»), количество травм, а то и несчастных случаев среди местной детворы резко пошло вверх. Не далее как этой осенью мальчишка из четвертого класса погиб, лазая по стройке. Напоролся бедром на арматурину. Пока сняли, пока дозвались взрослых, истек кровью. Помнится, в рекреации первого этажа висел портрет с траурной лентой, а матери страшными голосами внушали нам, раздолбаям: «Ни шагу на стройплощадки!» И сулили за ослушание ремень. С очевидным, впрочем, результатом…
— Ты еще и меня хочешь приплести? — взвилась Миладка. — Вот спасибо!
— Ну, Мил… — заканючил я. — Помоги, а то нам ваще вилы! А тебе его мама поверит, она тебя любит…
Что верно, то верно: в последние полгода наша троица (четверка, если считать Катюшку Клейман) стала у Сереги дома частыми гостями. И к Миладке его мама действительно относилась с особым трепетом, уж не знаю почему.
Сопротивлялась Миладка недолго — видимо, сказалось обаяние скромных героев, только что вылезших из зловещего подземелья, окровавленных, пропахших порохом.
— Хорошо. Но тогда уговор: больше в такие дела вы не лезете.
Одновременно киваем. Конечно-конечно, в такие дела не полезем, у нас, судя по всему, покруче намечаются…
Миладка скептически хмыкает и ставит передо мной телефон — красный, плоский, с логотипом рижского завода бытовой электроники на верхней панели.
— Завтра с утра посмотрю рану, перевяжу еще раз. А сейчас звони родителям, говори, что заночевал у друзей. Потом — Сережка.
— У друзей? — туплю. — В смысле — у тебя?
— Совсем спятил? — Делает страшные глаза и крутит у виска пальцем. — Твой дом через два от моего. Как объяснишь, что не можешь дойти прямо сейчас?
Умная она все-таки. Даже слишком…
Через четверть часа все уже позади. Мама успокоена, хотя и крайне недовольна: «Завтра в школу, опоздаешь!». Обещаю успеть вовремя, заодно прошу позвонить Астовой маме — у нас, мол, двушки закончились! — и с облегчением кладу трубку.
«Щелк-щелк», альтер эго едва успевает перехватить кормило нашего общего тела, и я проваливаюсь в блаженное забытье.
Семь часов, серенькое мартовское утро. Миладка будит нас пораньше — перед школой надо еще по домам забежать.
Как вставать-то не хочется… Давно не чувствовал себя таким разбитым. Аст, кажется, тоже — бледный, круги под глазами, снулый. Когда Миладка отдирает присохшую за ночь повязку, почти не реагирует, только шипит и дергается.
Прежде чем идти домой, забегаю в гараж, оставляю рюкзак, переодеваюсь — душ принял еще у Миладки, так что следов подземных приключений на мне нет. Уже дома принимаюсь уговаривать маму, чтобы она отпросила меня на сегодня из школы.
— Ну, ма-а-амочка, ну пожалуйста, я так устал… Контрольных сегодня нет, отметки за четверть у меня уже проставлены, почти все пятерки. Но о-очень прошу…
Тьфу, противен и сам себе, и своему альтер эго. Пятнадцатилетний здоровый лоб, а ною, как сопливый пятиклашка… Но ведь сработало! Мать хмурится, обещает разобраться, что там с нами делают на этих наших репетициях-тренировках, если после них ребенок приходит домой в таком виде, и уходит на работу, оставив подробные указания насчет обеда.
Выжидаю полчаса, спускаюсь в гараж за рюкзаком. Когда уже стою на пороге, в прихожей дребезжит телефон. Это Аст. Он тоже сидит дома. От матери влетело по первое число: втирать ей насчет стройки он не стал, честно признался, что был в «Силикатах» и там напоролся на какую-то железяку.
Итог вполне предсказуем:
— Никуда больше один не пойдешь. Не дорос до понимания ответственности и техники безопасности…
Для Сереги это — нож острый, мнение матери для него на первом месте, особенно в подобных делах. Ну да ничего, Аст, как-нибудь рассосется. Матери, они такие…
А у меня дела, и не сказать, что неприятные. Газета расстелена на кухонном столе — в два слоя, чтобы не поцарапать столешницу. Масленка с импортным немецким маслом (дед подогнал, у него все самое лучшее), пучок пакли, тряпка, шомпол, проволочный медный ершик… Не знаю, как на других, а на меня чистка оружия всегда действовала умиротворяюще. Так что разбираю, чищу, тщательно смазываю и снова собираю сначала обрез, а потом и «коровин». Эх, патрончиков к нему не осталось, Серега расстрелял весь магазин, все восемь «маслят». И новые взять негде: 6,35×15 «Браунинг» — не самый распространенный в Союзе калибр, у нас эти патроны перестали выпускать еще перед войной. Но ничего, он нам еще послужит. Если не по прямому назначению, то как вещественное доказательство — наверняка.
Так, с оружием все: обрез вместе с принадлежностями лежит в чехле, на антресолях, «коровин» — в моем персональном тайничке за плинтусом. Пора заняться прочей добычей, благо та важнее любых пистолетов.
Упаковки с «детектором десантников» я вскрывать не стал. Все равно не разберусь, а вот испортить что-нибудь — это запросто. Тетрадки же с документами, наоборот, стоит изучить.
Через два часа я откинулся на спинку стула и закрыл третью, последнюю по счету клеенчатую тетрадку. Ничего кроме разочарования их изучение мне не принесло. Какие-то разрозненные заметки, масса сугубо профессионального жаргона, математические выкладки. Кое-где автор пользовался скорописью, а то и шифром.
Единственное, что скрасило общую невеселую картину, это содержимое последних трех страниц. Скупые строки, написанные явно второпях, под конец — колонка из буквенно-цифровых групп. Прямое и недвусмысленное подтверждение того, что я сумел извлечь из тщательно отреставрированных воспоминаний.
— Вот, возьмите…
Таксист принял пятерку, буркнул что-то неразборчивое. Женька терпеливо ждал, пока тот не протянул сдачу (два рубля семьдесят одна копейка, согласно по счетчику), вежливо поблагодарил и выбрался на тротуар. За спиной хлопнула дверца, и двадцать первая «Волга» резко взяла с места, обдав не в меру скупого ездока смрадным бензиновым выхлопом скверно отрегулированного движка.
Женька проводил машину взглядом. Он никак не мог привыкнуть ездить в такси. То есть это и раньше случалось, но нечасто, и расплачивались обычно другие — родители или, как в последнее время, Второй. А тут напарник решил настоять: «Давай, альтер эго, привыкай, мало ли как дальше пойдет…» Вот и пришлось платить самому, замирая внутренне. А ну как водитель поинтересуется: «С чего это ты, сопляк, разъезжаешь в одиночку на такси, и откуда у тебя на это деньги?».
Он огляделся. Тротуар, прохожие, за спиной гудит, сверкает потоками огней Кутузовский проспект. Кажется, все правильно — знакомый дом, они с родителями не раз бывали тут в гостях. Чтобы попасть внутрь, надо сначала пройти через роскошную, розового камня арку и повернуть влево, к подъезду.
Мягко скрипнула высоченная дубовая дверь с фигурными бронзовыми ручками. Просторный, словно во дворце, холл. Тетенька-вахтер (Второй подсказал малознакомое слово «консьержка») с подозрением рассматривает малолетнего посетителя. Номер квартиры, фамилия жильцов — проходите, пожалуйста…
Низкие мраморные ступени ведут к лифту, но он ни к чему, всего-то третий этаж. Широченные лестничные пролеты, на ступеньках — колечки для прутьев, что, по замыслу строителей, должны прижимать ковровые дорожки, массивные дубовые перила. А вот и нужная дверь с глубоко утопленной кнопкой звонка.
«Щелк-щелк».
Я уложился в полчаса. Не знаю, учат ли в КГБ играть в покер, но из дяди Кости наверняка вышел бы настоящий мастер: все время, пока я говорил, он сохранял одно и то же выражение лица — равнодушное, слегка скучающее. Время от времени перелистывал без особого интереса тетради, повертел в пальцах «коровин», выщелкнул, проверил магазин. К сверткам с «детектором десантников» не прикоснулся, а вот документы погибшего изучил со всем тщанием. И все это без единого вопроса, без единого замечания, никаких «угу» или «да-да, конечно…». Порой казалось, что меня попросту не слышат.
— Вот, собственно, и все, если по существу, — заканчиваю я. — Доказательства перед вами, но они, скорее всего, вас не убедят. А вот это, может, и убедит…
Медленно, раздельно произношу накрепко заученные сочетания цифр и букв. Потом открываю третью тетрадь на последней странице.
— Эти сведения есть еще и здесь. — Я поворачиваю тетрадь так, чтобы собеседнику было видно. — К сожалению, только частично — видимо, ваш погибший коллега не обладал всей полнотой информации. В отличие от тех, кто готовил мою переброску в прошлое.
А ведь кончился невозмутимый покерист! Дядя Костя подобрался, в глазах вспыхнули тревожные огоньки. Достает блокнот.
— Ну-ка, повтори помедленнее…
Я повторяю, он записывает мелким, очень аккуратным почерком. После чего сверяет написанное с тетрадью.
— Так… — Двоюродный дед явно озадачен. — Ты прав, все это само по себе — никакие не доказательства. Во всяком случае пока с ним не поработают эксперты.
Он стучит карандашом по разложенным по столу «уликам».
— А вот то, что ты только что сказал… Признавайся, откуда ты знаешь про шифры хранения спецархива КГБ?
— А я и не знаю. Заставили заучить наизусть, без понимания, как попку, там, в будущем. Между прочим, ваши коллеги. Они же рассказали, что это как-то поможет разыскать сохранившиеся материалы отдела по борьбе с пришельцами. Они ведь и сейчас там, раз их обнаружили в 2023 году. Значит, легко можете это проверить — если, конечно, захотите.
— Легко… — Он покачал головой. — Это даже не «перед хранением сжечь». Это… Ты хоть понимаешь, Женька, во что ввязался? О родителях подумай, с ума ведь сойдут!
Я деликатно откашливаюсь.
— Простите, Константин Петрович, но вы беседуете не с пятнадцатилетним школьником. Биологический возраст не должен вас сбивать с толку — на самом деле я старше вас и обладаю весьма… хм… специфическим жизненным опытом.
Я нарочито резко меняю интонации на холодно-вежливые, бесстрастные — так собеседнику будет проще перестать воспринимать меня как сопливого восьмиклассника. Прием сработал: во взгляде генерала мелькнуло легкое недоумение, быстро сменившееся пониманием.
— Ладно, будем считать, что ты меня заинтересовал. Информацию я проверю, но… — Он замялся, подбирая слова. — …пойми меня правильно: отпустить тебя я сейчас не могу. Для твоей же безопасности — если, конечно, все, что ты рассказал о недавних приключениях, правда.
Киваю. Что ж, этого следовало ожидать.
— Это относится и к твоему приятелю, как бишь его?..
— Сергей.
— Вот-вот, Сергей, Серега. Давай-ка поступим так, внук… Ты не против, что я пока буду тебя называть так? Привычнее, знаешь ли.
— Конечно, нет, дядя Костя! — расплываюсь я в широкой улыбке. — Что здесь, что в будущем вы по-прежнему мой двоюродный дед.
— Вот и хорошо. — Теперь он тоже улыбается. — Так я о чем? Сейчас я вызову своего сотрудника, он отвезет тебя на одну квартиру. Там ты подождешь, пока я не проведу проверку. Да, твоего друга тоже туда привезут, говори его адрес.
Вот Аст-то «обрадуется»! Прости, друг, но раз уж попала собака в колесо — пищи, а беги…
— Может, мне сперва ему позвонить?
Задумывается на секунду.
— А что, и позвони. Только ни слова лишнего! Скажи, что надо срочно встретиться, предупреди, что за ним заедут, отвезут к тебе — и все.
— Ладно. Только он раненый, плечо пулей царапнуло.
— Вот заодно и подлечим. Да ты не переживай, если понадобится, мы и врача привезем, не проблема.
— Понимаю. Квартира конспиративная?
Дядя Костя усмехается.
— Да ты, внучок, как погляжу, книжек начитался про шпионов, того гляди цветочный горшок ставить на окно полезешь! Самая обычная московская квартира. Сотрудник мой с вами побудет, обеспечит всем необходимым, поесть приготовит, то-се… Выходить-то вам лучше не стоит.
— А родители?
— Вы оба, кажется, спортом занимаетесь?
— Не совсем. Сценическим фехтованием, это…
— Не суть. Сделаем бумажку, что вас срочно вызывают на сборы. Да вы не переживайте, это дня три-четыре от силы. Заодно и со школой вопрос решим, нам суета вокруг ваших персон ни к чему. Да, и пусть возьмет с собой учебники. Пришельцы — это, конечно, важно, но от учебы вас освобождать никто не собирается…
Третий день Женька с Астом сидели на конспиративной квартире — что бы ни говорил дядя Костя, а это она и была. Потому что нельзя выйти на улицу, и к окнам, тщательно задернутым плотными шторами, тоже лучше не подходить, хотя девятиэтажка, где их поселили, и выходит фасадом на широченный пустырь где-то на окраине столицы. И телефон не работает. То есть работает, но пользоваться им нельзя, о чем ребятам сообщил тот самый сотрудник, которого обещал приставить к ним двоюродный дед. Это была смуглая девушка латиноамериканской наружности, изящная, невысокая, быстрая, опасная, как мангуста.
В жилах Кармен (для друзей — Карменсита, мальчики!) перемешались все крови, что только можно найти в Южной Америке: испанская и англосаксонская, кровь индейцев майя и ацтеков, негритянских рабов с Берега Слоновой Кости и апачей с семинолами, обитателей Северной Америки. В итоге смесь вышла взрывоопасной и… обворожительной. Так и тянет представить ее то ли на узких улочках Гаваны, в пестрой юбке, с гитарой, то ли в латиноамериканской сельве, одетой в рубашку цвета хаки, с мачете и «гарандом» на плече.
А пока Карменсита с удовольствием смущает подопечных подростков суперэкономными домашними халатиками и соблазнительными позами, которые принимала как бы невзначай.
— Ты не смотри, что она так зад… э-э-э… бедрами крутит, — предупреждал дядя Костя. — Кубинки, они без этого не могут. Так-то она девчонка толковая. А уж готовит — пальчики оближешь, правда с перцем иногда может перестараться…
Позже выяснилось, что по поводу кулинарных пристрастий Карменситы генерал нисколько не преувеличивал: блюда, которые она готовит, больше подходят огнедышащему дракону, чем человеку. Женька даже подумывал попросить дядю Костю привезти обычных сосисок, что ли, чтобы варить их самостоятельно. Но вовремя сообразил, что нанесет тем самым кубинке жесточайшее оскорбление.
На вопрос, откуда в органах (насчет места службы Карменситы ни Женька, ни Второй иллюзий не питали) взялась жительница Острова Свободы, дядя Костя лишь хмыкнул:
— Считай, что она тут по обмену… студенческому.
Женька нацелился было расспросить, но двоюродный дед только коротко глянул на него, и рот захлопнулся сам собой.
Аст пребывает в недоумении. Он по-прежнему воспринимает происходящее как удивительное приключение, но как вести себя со старым другом, понять не может до сих пор. Главная трудность: с кем он беседует в каждый конкретный момент, с ровесником-одноклассником или с не вполне понятным гостем из будущего, который называет себя загадочным словом «комонс» и выдает порой такое, что впору за голову хвататься. Так что Серега предпочитает отмалчиваться и даже от нечего делать взялся за учебники, которые заставил его взять с собой явившийся за ним вежливый молодой человек спортивного телосложения.
Женька чем дальше, тем сильнее стал путаться в том, где он сам, а где его взрослое «я». Вот, к примеру: мелькнула какая-то непривычная мысль — как понять, принадлежит она ему самому или незаметно подсунута Вторым? А если и ему, в какой степени она возникла как следствие обращения к второй, взрослой памяти?
Память, да… Содержимое памяти Второго порой представлялось Женьке не слишком упорядоченным хранилищем то ли ящиков, то ли библиотечных шкафов. Одни гостеприимно раскрыты — залезай, смотри, что хочешь, все расставлено по полкам, снабжено ярлычками с краткими пояснениями. Другие — беспорядочная свалка книг и журналов, часть из которых без обложек, другие лишены половины страниц, и непонятно, как к ним подступиться. А есть и третьи — глухие черные ящики без дверок и ручек, в которые снаружи не проникает, кажется, ни единый квант света, и даже думать не хочется, что там, внутри…
Дядя Костя приезжает каждый вечер, и тогда Второй выбирается «из тины», отряхивается, и они садятся беседовать. Женьку при этом бесцеремонно задвигают в дальний угол сознания — Второй овладел каким-то особым приемом, позволяющим если не полностью скрыть от альтер эго содержание текущей беседы, то сделать его расплывчатым, неясным. Это как сон: пока спишь, все кажется понятным и простым, а стоит проснуться, и остаются какие-то разрозненные клочки, бессмысленные фрагменты, да и те рассасываются через считанные минуты.
Но эту беседу он скрыть не пытался.
Конечно, я не пятнадцатилетний пацан. Но как ни пытался соскочить с опасной, по моему мнению, темы, опыта шестидесятилетнего мужика оказалось недостаточно, чтобы противостоять такому волчаре.
Восьмидесятые. Афган, Горбачев, Чернобыль, перестройка. Фолкленды, ирано-иракская война, Польша, Прибалтика, крах СЭВ и Варшавского договора, падение Берлинской стены. Катастрофа Сумгаита, Карабах, «Буря в пустыне», ГКЧП, Ельцин, Беловежская пуща, распад СССР. Приватизация, Чубайс с Гайдаром, «святые девяностые», танки бьют прямой наводкой по зданию Верховного Совета, семибанкирщина, Чечня, Югославия, дефолт…
Дядя Костя говорит со мной так, словно уже поверил истории с пришельцами и переносом сознания, хотя о результатах проверки в архивах пока молчит. А может, эти наши беседы — тоже часть проверки? Так что рассказываю все, что могу вспомнить: «нулевые», Путин (да, он помнит этого курсанта Краснознаменного института КГБ, даже вел у них у них какой-то спецкурс). Что еще? Башни-близнецы, Интернет, «цветные» революции, «арабская весна», война 8-8-8, Крым, Донбасс, политкорректное и мультикультурное безумие, засилье мигрантов в Европе, ИГИЛ, Сирия… Да что там, он даже дату его собственной смерти в середине 90-х заставил вспомнить! Остановил маленький японский магнитофон, промотал назад, стер последние две минуты. Потом попросил повторить, несколько раз выписал дату на листке блокнота, вырвал и сжег в пепельнице.
— Ничего, времени хватит…
— Для чего? — спросил я, хотя ответ был очевиден.
Он коротко глянул, и я прикусил язык.
— Ладно, это сейчас не твоя забота.
— Забота? Какая?..
— Не прикидывайся идиотом. У тебя — свое задание, так?
— Ну, так. Правда, не очень ясно, в чем оно заключается.
— Вот и выясняй. А тем, что ты тут наговорил, найдется кому заняться, уж поверь…
Не выдерживаю и рассказываю о жанре попаданцев, о сценариях спасения СССР, которые во множестве обсуждаются на интернет-форумах.
Дядя Костя рассмеялся — весело, искренне, хлопая широкой крестьянской ладонью по подлокотнику кресла.
— Так ты, значит, такой попаданец и есть? Прелесть, прелесть! И что ж не побежал прямиком к Юрию Владимировичу, советовать, как Союз уберечь? Нет, ну что за наивные дурачки у вас там, в будущем! Их счастье, что остались у себя. Представляю такого умника, задумавшего поиграть в подметные письма с Конторой. А уж светлые идейки насчет Андропова, Машерова с Романовым и прочих наших деятелей…
И я поверил: да, найдется кому. Займутся.
В общем, он вытянул из меня всё. Вообще всё. Беседы продолжались несколько вечеров подряд, мы с альтер эго ложились в постель, только когда небо за окном становилось совсем светлым, и генерал, освежившись чашкой кофе, приготовленным Карменситой, прощался и спускался вниз, где ждала неизменная черная «Волга».
Нет, не получается из меня правильного попаданца. Одно слово — «комонс»…
Женька вынырнул из подсознания, как из проруби с ледяной водой. Голова шла кругом, мысли путались от услышанного и усвоенного. Падение Советского Союза… войны между вчерашними братскими республиками… советские люди — те, кто ходит, живет, радуется жизни вокруг — превращаются кто в сломленных жизнью нищих, кто в злобных хищников, готовых клыками рвать ближнего ради кусочка сладкой жизни. А кто и в циничных подонков, способных продать все и вся с усмешечками и прибаутками, кто в циников еще более отвратительных, изливающих с трибун и телеэкранов потоки самой отвратительной лжи, и толпа им аплодирует… Кровь, предательство, подлость, крах всего, во что хочется, до боли, до слез хочется верить…
Теперь понятно, от чего Второй оберегал его все это время, что прячется в тщательно запечатанных «черных ящиках» его памяти… А дальше — что? Как теперь жить?
— Дзинь-нь!
На оконном стекле возникли звездчатые трещины с маленьким круглым отверстием в центре. Во дворе снова щелкает выстрел, звонкий, хлесткий — винтовка или охотничий карабин. Карменсита перекатывается по полу под окно, высаживает раму стулом. Приподнимается, дает три короткие очереди из своего «Скорпиона» и тут же падает под защиту подоконника.
Стрельба кубинки едва слышна на фоне звона, дребезга, грохота, заполонивших дом. Оно и понятно: на ствол чешского коротыша навинчен вороненый, с насечкой, цилиндр ПБС.
Аст забился в угол, обнимает обеими руками скорчившуюся, поскуливающую от ужаса Миладку. Ему тоже страшно, по-настоящему, и нет «коровина», чтобы одолеть страх, ответить неведомому врагу на огонь. Простите, друзья, так уж вышло…
Толя присел у второго окна и время от времени постреливает наружу из «стечкина». У него тоже глушитель, и рация высовывается из нагрудного кармана ковбойки — солидно подготовились, однако…
Ну и мы не лыком шиты. На четвереньках пересекаю комнату. На голову сыплется штукатурка из выщербленной пулями стены. Ныряю под кровать, трясущимися руками расшнуровываю рюкзак. Так, вот он, мой хороший… Разматываю один за другим свитер, две рубашки, глубоко вдыхаю и выдыхаю — раз, другой, чтобы унять тремор. Клац-клац-клац — привычными, много раз отработанными движениями собираю «покемонган», нашариваю на самом дне рюкзака коробку с патронами, один загоняю в ствол, еще пять — в ускоритель заряжания на цевье. Все, я готов к бою.
На четвертый день дядя Костя приехал на конспиративную квартиру пораньше.
— Что ж, Женя, твои сведения в целом подтвердились. Удалось найти следы спецотдела. О нем действительно забыли, материалы лежали в дальнем углу хранилища под строжайшими шифрами секретности. Если бы не знали, что искать, нипочем бы не нашли. Сейчас изучаем. Многое непонятно, конечно, но хотя бы есть, за какие ниточки тянуть.
Что же, победа? Полагается ликовать, но я пока не тороплюсь. Мяч все еще на вашей стороне, товарищ генерал-майор.
— Да, и насчет того, с птицефермы, можешь не беспокоиться, — добавляет дядя Костя. — Ребята съездили, проверили. Его, слава богу, найти не успели. Ну, выкопали, отвезли подальше и снова прикопали — на тот раз основательно, чтобы и с собаками не нашли. Конечно, документики посмотрели — на морозе, под снегом, все осталось в сохранности. Пригодится.
— А труп в «Силикатах»? — говорю. — Его бы похоронить по-человечески.
— Не волнуйся, этим уже занимаются. А пока вот что. В Москве вам оставаться не стоит. Перевезем вас за город, на одну дачу, так будет спокойнее. Карменсита и мой водитель Толя сейчас с вами домой съездят, возьмете там, что вам нужно на неделю.
— Дядь Костя, а можно мы палаши возьмем?
— Что-о? — Глаза у собеседника полезли на лоб. — Какие еще палаши?
— Макеты тренировочные, мы с ними на сценическом фехтовании упражняемся. И на даче сможем поработать, на улице. Не хотелось бы терять форму.
— Палаши, говоришь? — Он покачал головой. — А что, и возьми, интересно будет понаблюдать. Да, и девочка, одноклассница ваша… Вы ведь после каменоломен сразу к ней поехали?
— Вы про Миладу? Да, поймали попутку — и к ней. В Москве, правда, пришлось делать пересадку и брать такси.
— Лучше бы на электричке поехали, так сложнее отследить. У них, видимо, была приготовлена машина — сели вам на хвост и пропасли до ее дома.
Леденею от страха.
— До чьего дома? Миладкиного? Как это — пропасли? Что с ней?
Он делает успокаивающий жест.
— Не психуй, ничего страшного не случилось. Но меры принять стоит. Заберем-ка пока ее сюда, так будет спокойнее.
— Но дома же спросят…
Он задумался. Ненадолго, всего на несколько секунд.
— У вас когда весенние каникулы?
— С двадцать седьмого по тридцать первое марта. Но в этом году — с двадцать пятого, с воскресенья. Один понедельник оставался, решили добавить…
— То есть послезавтра. Сочиним очередную историю про сборы, а ее пригласим отправиться вместе с вами. Вы же занимаетесь в театральной студии?
— Ну да…
— Вот и хорошо, скажете — репетиция какая-нибудь, спектакль ставите, без нее никак. Все бумаги обеспечим. Мы, конечно, действуем пока неофициально, без ведома руководства, но кое-какие возможности имеются.
А вот это действительно новость!..
— Неофициально? Но почему? Если вы поверили, то и другие, наверное, тоже поверят? Тем более вы и в архивах нашли…
Генерал усмехается, на этот раз невесело.
— Мне бы твою уверенность… И потом… Ты можешь дать гарантии, что кто-то из этих не проник и в Контору? Сидит там, глубоко законспирированный, и ждет своего часа?
— Не могу.
— Вот и я не могу. Так что не будем пока рисковать. В себе я уверен, в своих парнях — тоже, это курсанты института КГБ, и уж их-то твои пришельцы никак не могли завербовать заранее. Пока хватит. Понадобится — подумаем, кого еще подключить. Только уж девочку как-нибудь успокой, чтобы глупостей тут не наделала.
Как мы с Серегой по очереди ездили в Москву, чтобы забрать из дому все необходимое для внезапных «сборов», как уговаривали Миладу, убеждали, что ничего страшного, и родителям все объяснят, — это отдельная история. На «дачу КГБ» нас доставили в неприметном «рафике» с плотно задернутыми шторками на окнах. Карменсита осталась с нами, как и водитель Толя — дядя Костя велел помочь кубинке с растопкой печи и колкой дров.
А в первую же ночь дачу атаковали.
— «Третий», я «Первый»!
Карменсита тоже выудила откуда-то коробочку «уоки-токи» с короткой антенной и говорит в нее.
— «Третий», я «Первый»! Подошли со стороны леса, четверо, карабин, гладкие, автомат. Все целы, ведем бой.
Тут же, словно в подтверждение ее слов, во дворе — частое «тра-та-та-та!», и остатки оконных стекол сыплются на пол веселым искрящимся дождиком. Это не «калаш», уж его я по звуку всяко отличу. Похоже на пистолет-пулемет, вроде «узи» или того же «скорпиона».
— «Первый», я «Третий»… — захрипело в ответ. — Не высовывайтесь, пусть подойдут к дому, мы их держим. По сигналу дайте огоньку в окна, только поверху, нас не зацепите…
Проходит минута, другая, рация шипит: «Пошли!» — и двор взрывается перестрелкой. Толя и Карменсита по очереди приподнимаются, выпускают в окна очередь за очередью. За их спинами, пригибаясь, пересекаю комнату, мухой взлетаю по лестнице. Узкая мансарда, приоткрытое окошко… Выглядываю. На снегу два неподвижных тела, еще двое бегут по снегу к забору, за ним стеной высятся неразличимые в ночном мраке ели. Вслед им летят пули, поднимают фонтанчики снега — мимо, мимо! Вот первый уже добежал, подтянулся, одним движением перебросил свое тело через бетонный серый забор.
Упираюсь в подоконник, ловлю второго беглеца в перекрестье оптики. А у этого подготовочка хромает: пробует подтянуться, срывается в снег, испуганно пригибается — струйка пуль из Толиного «стечкина» выбивает бетонное крошево возле головы. В отчаянном усилии взгромождается на гребень бетонной плиты, и тут-то я плавно, на выдохе, нажимаю на спуск. Тело беглеца дергается, мешком падает на ту сторону, и двор наполняется людьми в белых маскировочных халатах, с короткими автоматиками наизготовку. Они тоже кидаются к забору, но оттуда, из промозглой мглы, раздается мотоциклетный треск, по соснам мельтешат яркие белые лучи, и звуки движка стремительно удаляются, тают в ночи.
Успокоить Миладку так и не удалось. Стрельба уже давно прекратилась, а она так и сидела, закаменев, вцепившись в Серегин свитер. А когда ее пальцы стали по одному разжимать, отлеплять от этой спасительной соломинки, внезапно впала в буйство, стала истерически рыдать, хохотать, молотила кулачками Карменситу, расцарапала физиономию ни в чем не повинному Асту… Пришлось, прижав ее к диванной подушке, предварительно брошенной на пол, вколоть дозу чего-то успокоительного из крошечного пластикового тюбика. Такой же укол девушка предложила и Сереге. Тот нахмурился, но спорить не стал, покорно подставил предплечье. Мне, что характерно, предлагать не стали — видимо, кубинка была в курсе моего особого статуса.
Уколы подействовали почти сразу. Мы с Карменситой уложили ребят по спальням (девушка аккуратно подоткнула Милке одеяло и ласково провела ладонью ей по щеке) и отправились осматривать плоды нашей победы.
— Что за disparates… ерунда? — От волнения кубинка мешает русские и испанские слова. — У ваших bandidos не нашлось ничего получше этого хлама?
Вооружение налетчиков в вправду иначе как жалким не назовешь: охотничье ружье, охотничий же карабин «Лось» с оптическим прицелом и непонятный уродец с дисковым магазином, при близком рассмотрении оказавшийся старичком ППШ со срезанным кожухом, укороченным вдвое стволом и грубо отпиленным по шейку прикладом. Плюс «макаров», найденный за поясом одного из убитых. И никаких тебе оперативных кобур и прочих приспособлений для скрытого ношения!
Похоже, история повторяется: противник, как и в трех предыдущих случаях, подготовился к нападению из рук вон скверно. Правда, планируя нападение, они сумели проявить некоторую смекалку: подошли к объекту не со стороны соседних дач и не с улицы, а со стороны леса, через забор. Логично вроде бы, если не учитывать глубокого, даже сейчас, в последних числах марта, снега. Любой, кому вздумается обойти дачный поселок вдоль общего двухметрового забора из бетонных плит, неизбежно оставит дорожку следов, ясно различимую в темноте. Потому и генеральские «ребята», засевшие на соседних дачах, об этом варианте особо не парились — двое их коллег, оставленных возле въездного шлагбаума, время от времени проверяли периметр поселка на предмет следов и каждый раз сообщали о том, что все в порядке, чужие здесь не ходят.
Но они пришли — через лес, по узкой просеке, от которой поселок отделяли какие-нибудь двадцать метров не слишком густого ельника. И не просто пришли, а с выдумкой: сперва нанесли визит в расположенное километрах в трех лесничество, повязали всех, кто там находился, изъяли стволы (карабин и ТОЗовский гладкий полуавтомат двенадцатого калибра) и, погрузившись на два «Бурана», двинули к поселку. На них и отступили, когда стало ясно, что нападение не удалось и на объекте ждала засада. Любые попытки преследовать их были заранее обречены на неудачу — побегай-ка пешком за шустрыми снегоходами по глубокому, пропитанному водой снегу!
Налетчики оставили двоих убитых. Еще как минимум один был ранен — моя работа. Осмотрев дорожки следов, Толя категорически заявил, что супостатов было пять — четверо участвовали непосредственно в атаке и еще один ждал возле «Буранов». Он и волок на себе раненого к снегоходу, о чем ясно свидетельствовала цепочка кровавых пятен на снегу.
Заурчал двигатель «Волги», вдоль улицы легли конусы ближнего света.
— Это сomandante Коста, — обреченно прошептала Карменсита. — La mierda del toro[19], сейчас он нам устроит…
Да, девочки и мальчики, лучше вам самим застрелиться. Пока, значит, не поздно…
Полосы каленого дюраля, соударяясь, издают дребезжащий звук — ничего общего с романтическим звоном стали, который так любят поэты. Мы с Астом впали в своего рода транс — взятый с начала схватки единый темп этому способствует, тело все делает само, без вмешательства разума.
На следующий день после нападения мы вытоптали в снегу за домом большую круглую площадку и стали по часу-полтора упражняться на ней: сначала обычная физуха, потом — упражнения на растяжку, с оружием, под конец — обязательный свободный бой. Мы оголялись до пояса и бились уже в полную силу, а потом отправлялись в заранее натопленную баню, щеголяя вздувшимися рубцами от ударов.
В зрителях недостатка не было. Толик с Кармен даже выразили желание попробовать свои силы в фехтовании, но довольно быстро выяснилось, что даже отличная физическая подготовка не заменяет искусства владения клинком. Кубинка не сдавалась дольше коллеги, но когда сообразила, наконец, что Аст попросту бережет ее, сдерживая удары, разозлилась, швырнула палаш в снег и удалилась, гневно шипя что-то по-испански.
На второй день снова приехал дядя Костя, как раз к тренировке. Увидав подъезжающую черную «Волгу», я хотел было бой остановить, но Карменсита не позволила: «сomandante Коста» хотел поприсутствовать, продолжайте, пожалуйста… Вот мы и продолжаем.
После душа (баню на этот раз топить не стали) все расселись в гостиной, за самоваром и привезенным из Москвы «берлинским» печеньем и бубликами с маком — их, оказывается, обожает Кармен. А когда чаепитие подошло к концу, дядя Костя, извинившись перед остальными, пригласил меня прогуляться по свежему воздуху.
— Значит, девочке все рассказали?
Мы идем по узкой, пробитой в снегу тропинке. В последние три дня стало ощутимо теплеть, сугробы сделались серыми, ноздреватыми, напитались влагой, но все равно кое-где доставали до пояса. Мы вдвоем. Толя, совмещающий должности генеральского шофера и телохранителя, следует на почтительном отдалении, шагах в двадцати.
— А что было делать? — развожу я руками. — Она ведь думала, что мы едем в гости к студентам-театралам, а тут пальба, нападение, трупы во дворе… и это, учтите, вдобавок к тому, что было в Пятигорске и потом зимой! Врать уже не имело смысла, и я решил рассказать все как есть. К тому же вы намекнули, что это может пойти на пользу делу…
— А что, поверила?
— Я сам удивился, но да. Сказала, что это единственное логичное объяснение тому, что творится вокруг нас.
— Ладно, — генерал кивает, — это уже не исправить. Надо подумать, как дальше с этим быть…
Говорить, не говорить?..
— Дядь Костя, тут такой момент. Ее родители собираются выехать из СССР. На ПМЖ. Насколько мне известно, в Вену, потом — в Израиль.
Он усмехается.
— Я все ждал, когда ты об этом заговоришь. Разумеется, я в курсе. Они еще весной подали документы в ОВИР. Не волнуйся, мы не собираемся ставить им палки в колеса.
Некоторое время идем молча.
— Жаль, конечно, что мои напортачили, — задумчиво говорит генерал. — Да и я хорош, мог бы получше проинструктировать, такой подход просмотрел, не учел… А на ребят обиды не держи: их, видишь ли, готовили несколько по другому профилю, как аналитиков, оперативная и боевая подготовка только базовая, основы. Но других людей у меня, извини, нет.
— А как же Карменсита? — спрашиваю я. Есть у дяди Кости такая манера: резко менять тему разговора, не давая собеседнику времени перестроиться. — Она что, тоже… аналитик?
Слабо представляю себе пылкую кубинку за письменным столом, изучающую оперативные сводки и газетные вырезки.
— Ты нашу Кармен не замай, — серьезно говорит двоюродный дед. — Она барышня серьезная, с биографией, не смотри, что всего на четыре года тебя старше. Кстати, давно собирался предупредить: если решишься при ней заговорить о Че, будь осторожен, можно ненароком и по ушам схлопотать.
— Это еще почему? — удивляюсь я. — Она его что, не любит? А я-то думал, что Че Гевара у кубинцев вроде идола…
— Так и есть. Но тут такая загогулина: матушка Карменситы в шестидесятом году была переводчицей при нашей делегации на открытии в Гаване советской выставки достижений науки, техники и культуры. Делегацию, помнится, возглавлял Анастас Иванович Микоян… Сама-то Эстебания — это имя матери Кармен — чистокровная испанка. Родители ее — республиканцы, бежавшие в Союз после победы Франко. Там-то, в Гаване, она с Че и познакомилась. Что у них было на самом деле, я не знаю, но через девять месяцев после возвращения с Кубы Эстебания родила дочь. Ну и, сам понимаешь, пошли слухи. Теперь, стоит только намекнуть нашей красавице на это обстоятельство, она сразу съезжает с катушек и кидается защищать поруганную честь матери. У нее ведь есть и законный отец, тоже кубинец, дипломат, состоял при посольстве в Москве, недавно умер от рака. Они тогда же, в шестидесятом, поженились, так что, сам понимаешь, возможны оба варианта.
Киваю, едва сдерживая ухмылку. Вон оно как: очаровательная Карменсита — незаконное дитя самого команданте Че Гевары? Дивны дела твои, Господи…
Понять бы теперь, зачем он это мне рассказал? Дядя Костя ничего не делает просто так, с этим я уже успел смириться…
— Кстати, я велел и Толе, и Кармен прочитать твою книжку, — снова меняет тему генерал. — И остальным ребятам из нашей группы — тоже. Ту, о мальчишках, вторжении и десантниках.
— Там же не о настоящих, а о придуманных, — говорю я. — На самом деле все совсем не так было, я же рассказывал…
— Не суть… — отмахивается дядя Костя. — Пусть овладевают терминологией. Вы же ею пользуетесь, как я понял? И не просто так, под роспись о неразглашении.
— Это еще почему? Обычная книжка, детская, вышла солидным тиражом…
— Не скажи, не скажи… — Он покачал головой. — Представь, что кто-то узнает, что сотрудники одного узкого подразделения в структуре Конторы одновременно взялись читать не самого известного фантаста, причем одну и ту же книгу?
— Ну… не знаю. А кому это может быть интересно?
— И я не знаю. И выяснять не собираюсь. И так мы в этом деле светимся, как новогодние елки…
Ужин подошел к концу. Карменсита было дернулась убирать со стола, но генерал пресек ее порыв, постучав вилкой по краю чашки.
— Имею сообщение. — Голос его звучал непривычно сухо и официально. — Группу, совершившую нападение на дачу, удалось обнаружить и ликвидировать. Кстати, спасибо Евгению: если бы не его подранок, на это ушло бы куда больше времени. А так мы его вычислили и сумели взять.
Женька кивнул. Он, как и затаившийся в подсознании Второй, несколько недоумевал: дядя Костя за весь день ни словом не обмолвился о захваченном десантнике.
— А двое других? — спросил Аст. — Их же трое ушло, верно?
— Трое, — не стал спорить генерал. — К сожалению, еще двоих живыми взять не удалось — отстреливались до последнего, а у моих людей не та подготовка. Зато пленник оказался старшим группы и уже поведал нам немало интересного. Так что, ребята, опасности, можно считать, нет, можете с чистой совестью отправляться по домам. Собирайтесь, отсыпайтесь, а завтра с утра и поедем.
— Что, и в школу сможем ходить? — недоверчиво спросила Милада.
— Ну, разумеется! У вас каникулы когда заканчиваются, послезавтра?
Все трое одновременно кивнули.
— Вот и хорошо. За вами присмотрят, конечно — ненавязчиво, вполглаза, вы и не заметите. Но пусть это вас не беспокоит, опасности, как я уже говорил, никакой, всего лишь штатная мера предосторожности.
Услыхав, что заточение подошло к концу, ребята повеселели, но Женька все же заметил, как хмурится Милада. Она, разумеется, давно поняла, что это за Контора, в которой служат гостеприимные хозяева, и особой радости по этому поводу, конечно, не испытывает.
«Естественно, — подсказал из тины Второй, — родители собираются в эмиграцию, и можно представить, что они налили в уши единственной дочке…»
Ночь. Наши дрыхнут без задних ног. Толя бдит на веранде, сейчас его очередь — в окошко видно, как улетел в снег огонек бычка. Карменсита поставила на стол чайник с заваркой, вазочки с вареньем и деликатно удалилась.
— В целом предположение о непрофессионализме наших противников подтвердилось, — рассказывал дядя Костя.
Он нацедил из электрического самовара (раскочегаривать настоящий, дровяной ради ночных посиделок не стали) кипятка, положил в блюдечко «изумрудного» варенья и теперь наслаждался сочетанием аромата индийского «со слоном» чая и вкуса варенья. Я же вяло ковырял вилкой в блюдечке, ловя прозрачную, бледно-зеленую ягоду — есть не хотелось совершенно.
— Ликвидированная нами группа состояла из технических специалистов, незнакомых даже с азами оперативной подготовки. Они, как ты заметил, даже приличным земным оружием обзавестись не удосужились за все эти годы — зачем? Пленник рассказал, что в операцию «Вирус» их ввели в последний момент, по требованию их руководителя, десантника высшего — как это в твоей книжке — «разряда», да?
Дядя Костя привычно пользуется книжной терминологией, как, впрочем, и я сам, и те, кто отправил меня сюда. Похоже, он не только сотрудникам своим велел проштудировать обе повести, но и сам сподобился.
— Ни «посредников», ни устройств, способных поддерживать связь с «коллегами», что на Земле, что за ее пределами, у них не имелось. Единственной функцией группы было отслеживание действий оставшихся на Земле десантников — сеансов связи, перемещений, пересадок «мыслящих». Собранные сведения они раз в месяц передавали своему руководству, тому самому… высшего звена.
— Значит, с ним связь у них все же была? — уточняю я.
Генерал кивает.
— Была, но только односторонняя, по этим своим хитрым «внеэфирным» каналам. Как ты понимаешь, нашими методами их отследить невозможно, как и выйти на этого самого «шефа». Так что придется нам теперь иметь в виду, что где-то в Союзе разгуливает резидент. И, в отличие от уничтоженной группы, у этого с подготовкой все в порядке. Одно утешение: он один, без группы, это наш пленник знает совершенно точно.
Отправляю подцепленную наконец ягоду в рот. Вкус изумительный — тонкий, с кислинкой и настоящим крыжовенным ароматом.
— Но раз они всего лишь техники, почему стали сами охотиться за мной?
— Чрезвычайная ситуация, не предусмотренная инструкциями, — усмехается собеседник. — Оказывается, не мы одни такие. Инопланетяне тоже действуют по шаблону, а когда он дает сбой, теряются и начинают делать глупости. Когда они засекли твою «переброску», то, разумеется, хотели сообщить руководству. Но связи с ним, как мы знаем, не было; старший группы решил подождать, но когда «шеф» пропустил один за другим несколько ежемесячных регулярных сеансов, запаниковал и принялся действовать на свой страх и риск. Он, видишь ли, вообразил, что зафиксированный неопознанный «перенос» — это своего рода заброска «мыслящего»-диверсанта, который ликвидировал «шефа» и намерен теперь действовать против земной резидентуры пришельцев.
— И он решился со своими неподготовленными технарями выступить против такой угрозы?
— А что ему оставалось? Руководство на связь не выходит, а «чужак», то есть ты, обосновался в Москве и, судя по всему, чувствует себя вполне вольготно. Они навели справки, а когда выяснили, что гипотетический диверсант вселился в тело подростка, решили рискнуть.
Я поболтал ложечкой в чашке — чай уже остыл. Добавить, что ли, кипятку? Ладно, сойдет и так.
— Все вроде ясно. Но остается вопрос: почему десантники не решались нападать в Москве, а ждали, когда я окажусь подальше от людей? Только лишь из осторожности?
— Зришь в корень, — кивнул генерал. — Разу меется, не только. Оказывается, это связано с их методами отслеживания. Своих-то они фиксировали без всякого труда — среди «мыслящих» землян десантники выделяются, как жираф в стаде буйволов. С тобой же — дело другое. Сам факт переноса они, как я уже сказал, засекли, а потом ты как бы растворился в большом городе. Но нечто вроде отпечатка у твоего «мыслящего» все же осталось, и они могли тебя нащупать — правда, очень грубо, с точностью в несколько городских кварталов.
— Ясно! То есть когда я уезжал оттуда, где много людей…
— …ты упрощал им работу. Отсюда и выбор мест нападения. И знаешь, что самое забавное? Они так до конца и не выяснили, кто именно засланец — ты или Сергей!
— Верно, мы и живем в соседних домах, и в школе вместе, и на тренировках…
— …а когда десантники устраивали нападения, вы тоже оказывались вдвоем — и на Бештау, и на птицеферме, и в «Силикатах». Вот они и путались.
Дядя Костя сделал паузу и добавил, как мне показалось, неохотно:
— Когда мы проанализировали три этих нападения, то заподозрили нечто в этом роде. И постарались спровоцировать их на новую попытку.
Вот, значит, как! Кто бы сомневался, впрочем…
— Значит, мы были вроде сыра в мышеловке?
Генерал виновато развел руками.
— А ты чего хотел, внучок? Это война, а на войне, знаешь ли, не до церемоний. Но о безопасности мы подумали, вам ничего не угрожало. И если бы ты не сунулся к окну со своим чудо-оружием…
— А что мне было делать? — возмущаюсь я. — Я же не знал о ваших планах. Вот если бы заранее предупредили…
Генерал сощурился.
— И ты бы согласился, чтобы твои друзья так рисковали?
— Ну, не знаю…
— Вот то-то и оно. — Он отодвинул чашку. — Ф-фух, больше не лезет, лопну… Ты вот что: винтовочку свою показал бы как-нибудь? Толик с Кармен мне уже все уши о ней прожужжали, любопытно, что это за чудо-оружие такое?
— Да, конечно, — киваю я. — Только почему «как-нибудь»? Она здесь, в моей сумке, разобранная. Нести?
— Валяй.
На цыпочках, чтобы не разбудить Аста, захожу в спальню, извлекаю из-под кровати сверток. На сборку «покемонгана» уходит не больше минуты.
— Вот, смотрите. Я с собой ее взял, потому что опасался — вдруг отцу вздумается в чехол заглянуть, а там только гладкий сменный ствол да железяки напиханы. Вообразит ведь невесть что, с ума сойдет…
Кривлю душой, разумеется — оружие я сюда перевез совсем с другими целями. И, кстати, любопытно, почему у меня его до сих пор не конфисковали?
Дядя Костя вертит бывший «ижак» в руках, поднимает к плечу, целится куда-то в темень. Потом переламывает затвор, заглядывает в ствол и одобрительно цокает языком.
— Молодец, в порядке оружие содержишь. Это, значит, ты сам сваял, из Саниного подарка?
Саней он называет моего родного деда, своего брата.
— Да… в некотором роде.
— Что ж, толково. Надо будет документик тебе на него состряпать как на спортивное оружие. Мало ли, пригодится?
— Спортивное? — не скрываю я удивления. — Так я же не занимаюсь стрельбой…
— Теперь займешься. И удостоверение сделаем, и разрешение на оружие, не проблема. Как она в деле, кстати?
— Удобная, — говорю. — И бой приличный. Я в того, на заборе, куда целил, туда и попал — в бедро, чуть выше колена.
— Сделано вроде аккуратно… — Он еще раз клацнул затвором. — А хочешь, я отдам нашим оружейникам? Доработают малость, то се…
— Конечно, — говорю с энтузиазмом. — Я даже прикидывал, что надо сделать. Давайте набросаю, а они посмотрят…
Генерал с удивлением смотрит на меня и подо двигает блокнот с карандашом.
Ну все, не спать мне сегодня…
Гроб беззвучно опустился в черную с осыпающимися краями яму. Ни траурных лент, ни канатов, перевитых красными и черными шнурами, — обычные веревки в трясущихся руках запойных работяг. Четверо стоящих возле могилы одинаковыми движениями вытащили из-за отворотов пальто и курток пистолеты, оттянули затворы. Негромко хлопнул залп салюта — видимо, в магазинах были холостые патроны, потому что гильзы, как это положено при стрельбе боевыми, не вылетели. С голых берез снялась с пронзительным карканьем стайка ворон. Четверо передернули затворы — новый залп, карканье, хлопанье черных крыльев. И еще раз.
Ваганьковские гробокопатели смотрели на этот ритуал равнодушно, опершись на лопаты — спасибо, хоть папироски попрятали в кулаки. Здесь давным-давно разучились удивляться и задавать лишние вопросы. Тем более таким серьезным людям.
Один из четверых подал знак, и лопаты дружно замелькали, обрушивая на крышку гроба комья оттаявшей земли вперемешку со снегом. Другой — вернее другая, смуглая, латиноамериканской наружности девушка, — присела на корточки и стала снимать мешковину с каменной плиты, дожидающейся своего часа на дощатом поддоне-волокуше.
— Ну, вот и все, Женя. Как там сказано в одной не самой глупой книге, «пусть мертвые хоронят своих мертвецов».
Дядя Костя надвинул на лоб каракулевую шапку-пирожок, типичный головной убор советских, выше среднего ранга, номенклатурщиков, прославленный на весь мир дорогим Леонидом Ильичом.
— Поехали-ка ко мне, пообедаем. Родители твои сейчас все равно на работе, а к вечеру я тебя домой отвезу, не переживай.
Я кивнул — говорить не хотелось — и пошел вслед за ним, к выходу с кладбища, где на стоянке, покрытой грязным весенним снегом, ждала его «Волга».
С «конспиративной дачи» мы уехали рано утром — на часах не было и восьми. Погрузились уже в знакомый микроавтобус с задернутыми шторками и засопели потихоньку в пропахшем бензином и машинном маслом тепле салона, добирая часы сна. Дорога не заняла много времени — меньше чем через час «РАФ» остановился. Дверь открылась, и в салон просунулась улыбающаяся физиономия Карменситы.
— Женя, выходи, сomandante Коста говорит, что дальше поедешь в его машине. Сompañeros Серхио, Мила — hola, скоро увидимся!
Сделала ручкой удивленным ребятам и исчезла, прихватив наш с альтер эго рюкзак.
Пересадка меня не удивила — мы еще вчера условились, что ребят развезут по домам, а мы с дядей Костей отправимся на Ваганьково, куда уже доставили гроб с останками спецотделовца. Так что наскоро прощаюсь, жму Асту руку, чуть помедлив, чмокаю Миладку в щечку — пора!
— Между прочим, знаешь, кто был погибший? Дядя Костя сам сел за руль — Толя с Кармен остались проследить за установкой памятника и завершить необходимые формальности. Водит генерал виртуозно, хоть в ралли, хоть в стрит-рейсеры…
— Документы видел, — отвечаю. — Имя, фамилия мне ничего не говорят, а вот место и дата рождения действительно наводят на любопытные мысли.
— То-то что наводит… Чтоб тебя, ослеп, что ли?..
Генерал резко выворачивает руль и сигналит подрезавшему его мусоровозу. Тот огрызается утиным кряканьем клаксона — конечно, этой публике наплевать и на черные «Волги», и на спецномера, и вообще на все на свете. Их дело — дерьмо возить.
— Так я о чем? — продолжает генерал, обогнав наглого коммунальщика. — Погибший — один из тех двух ребят, которые во время первого вторжения вычислили пришельцев и сообщили о них. По сути, благодаря им тогда удалось вовремя принять меры, тут твой писатель нисколько не наврал. А поскольку оба они были в курсе произошедшего, спецотдел взял их под опеку и даже оформил на какие-то мелкие должности — лаборантов, или что-то в этом роде. Так меньше был риск утечки информации, ты же понимаешь…
— Понимаю. На момент вторжения ему было пятнадцать? Значит, погиб в возрасте тридцати одного года?
— Так и есть. Да ты же видел паспорт, сам можешь посчитать.
— Я и посчитал. А второй? Вы же сказали, что их было двое?
«Волга» свернула на перекрестке вправо. Кутузовский проспект, до генеральской «сталинки» минут семь по прямой.
— Представь себе, жив, хотя и не очень здоров. Предваряя следующий вопрос — да, мы его разыскали.
— А можно…
— Встретиться? Обязательно. Но не сейчас, потом.
Говорить, не говорить? Опять этот проклятый вопрос…
— Дядя Костя, помните, вы говорили об их «шефе»? Я тут подумал… Можно попробовать выяснить, кто он.
Генерал бросил на меня взгляд. Он сразу подобрался, лицо хищно заострилось. Матерый волк почуял след.
— И кто же?
— Я же сказал: могу попробовать. Надо поработать с памятью, материалы захваченной группы тоже изучить не вредно… Вы же что-нибудь захватили?
Он кивнул.
— Захватили, конечно. Но тут наши возможности ограничены. У них какая-то нечеловеческая система криптографии, а специалистов у меня нет — ты же помнишь, мы работаем неофициально. Вся надежда на пленника, не может быть, чтобы старший группы не был знаком с шифрами…
«Волга» тормозит, заворачивает во двор. Неприметный гражданин в темном пальто, околачивающийся возле ворот, кивает: проезжайте. Дядя Костя загоняет машину на стоянку, мы выходим.
— Рюкзак оставь, нам еще тебя на Войковскую везти.
Запирать машину генерал не стал. Еще бы, во дворе такого дома можно не опасаться ни хулиганов, ни угонщиков.
Я так и не решился рассказать всё. Предположение у меня есть, но озвучивать его пока рано — надо проверять, анализировать, восстанавливать обрывки воспоминаний. Потому что если я прав, вся эта история предстает перед нами в совсем новом, неожиданном свете. А если неправ… Но об этом пока лучше не думать.
Голос певицы заполнял небольшое, камерное помещение целиком. Слушатели, в массе своей худосочные пожилые девушки с накинутыми на плечи шалями и пестрыми плетеными браслетами и такие же пожилые юноши, вечные студенты, завсегдатаи творческих вечеров, бородатые, в свитерах крупной вязки «под Хемингуэя», слушали, затаив дыхание. А Ритуля выводит цветаевские строфы страстно, призывно, заканчивая каждый куплет отрывистой, как удар степного акинака, строкой — так, что даже у анемичной барышни в крайнем ряду горят глаза, а тонкие до полупрозрачности пальцы нервно терзают бахрому.
На дворе — конец апреля, и на горизонте отчетливо маячат переводные экзамены. Поэтов Серебряного века в программе восьмого класса нет, до них еще год с лишком, но Галина с Татьяной Иосифовной все равно вывезли всех желающих на литературный концерт, устроенный ее знакомыми-музейщиками в усадьбе-музее «Архангельское».
От нас требовалось заявить по одному выступлению от класса, и Галина, конечно же, объявила конкурс идей. Я долго не раздумывал — подошел к Ритке Дымшиц и предложил сделать песенный номер.
— Стихи читать там будет каждый второй, не считая каждого первого, — убеждал я ее, — а надо сделать что-то нетипичное.
И когда я напел ей, в силу своих более чем скромных способностей, цветаевские «От стрел и от чар…» в варианте, который исполняла «Мельница», Ритка сразу загорелась и поскакала вместе со мной убеждать нашу классную. В итоге конкурс прекратился, так и не начавшись, мы с Ритулей и двумя ее подругами (гитара и блок-флейта) неделю репетировали после уроков, закрывшись в актовом зале.
Ее голос в чем-то даже похож на голос Хелависы — мне как-то привычнее называть ее Наташей, благо в конце девяностых мы частенько пересекались на фестивалях реконструкторов-скандинавистов. Сильный, глубокий, от которого мурашки разбегаются по коже… И песня выбрана правильно, реакция зала это подтверждает.
Серега с Миладкой сидят в углу и на песню особо не реагируют — успели наслушаться во время репетиций. Мы с альтер эго на правах постановщика номера стоим возле угла небольшого подиума. Отсюда видны и лица зрителей, и счастливые улыбки наших классных, и дрожание пальцев на отверстиях блок-флейты одной из наших исполнительниц, и царапины на деке старенькой «Кремоны»…
Аплодисменты. Ритуля раскланивается, довольная донельзя Галина встает, за ней поднимаются наши одноклассники. Я удовлетворенно толкаю альтер эго «под локоток» — а неплохо мы с тобой поработали? — и совсем было собираюсь впасть в привычный созерцательный транс. Мешает Аст. Из своего угла он делает страшные глаза, указывая то на Миладку, то на распахнутую по случаю духоты дверь на балкон.
Ну что ж, если девушка просит, надо уважить, тут я полностью согласен со своим вторым «я». А он времени не теряет, шаркает ножкой в ответ на расточаемые Ритулей дифирамбы и бочком, состроив виноватую физиономию — «я только на минуточку, Галина Анатольевна, сейчас вернусь…» — пробирается к выходу. Вместе со мной, ясное дело.
— Почему все у вас про кровь, убийства, войну? Вот и эти стихи, прекрасные, конечно, никто не спорит, но ведь — «Чтоб не жил — кто юн!..» Как можно жить с таким? А вы живете и даже в других стреляете! — Это она про мои подвиги на «конспиративной даче». Слава богу, хоть про труп у птицефермы не знает…
Вечереет, на небе — ни облачка, в синеве уже проступают первые вечерние звезды. Мы стоим на длинном, во весь фасад, балконе, возле массивных мраморных перил. За спиной светятся окна малого «камерного» зала — поэтический вечер идет своим чередом, и классная, наверное, уже с беспокойством поглядывает на дверь, за которой скрылась наша троица.
Миладка замолкла, ждет ответа. Я тоже затаился — интересно, как среагирует альтер эго? Вопрос-то поставлен ребром…
Нет, ничего интересного — Женька обошелся бессодержательным «ну, это как посмотреть…». В ответ в девичьих глазах плеснулось легкое разочарование.
— Знаешь, Жень, я не любительница фантастики, хотя все, что с нами творится в последнее время, это и есть самая настоящая фантастика. Но я не о том: я всегда верила, что там, — она показывает пальцем на темное небо, на которое уже потихоньку начали высыпать первые звезды, — …что там живет кто-то добрый и мудрый, и однажды они придут к нам и помогут стать такими же.
— Это тебя что, на День космонавтики пробило? — пытается острить Аст, но Миладка бросает на него такой гневный взор, что он замолкает и принимается лепетать что-то насчет недавно прочитанной «Туманности Андромеды».
— Не знаю, не читала… — прерывает мой поток сознания Милка. — Но ведь обидно же: столько всего понапридумывали, а на деле оказалось, что там обитают никакие не прекрасные и разумные существа, а наоборот, злобные твари. И ничего кроме беды от них ждать не приходится.
Нет, альтер эго, придется отвечать самому — так, как думаешь ты. Это ведь не такое уж скверное занятие — думать…
— Я, конечно, не знаю… — начинает он неуверенно, и тут его прорывает: — Права Милка, я тоже не верю, что там, у звезд, одни только десантники! Чтобы вся Галактика — и под властью такой мерзости? Ну не может быть все так погано, наверняка есть и другие!
— Другие? — хмыкает Аст. — Интересно, какие же? Как у Ефремова, «Великое Кольцо»?
С Серегой все ясно: ему и самому хочется согласиться с друзьями, но возраст требует крайностей, толкая к разным способам самоутверждения. В том числе — и к цинизму.
— А хоть бы и так! — горячо отвечает Женька. — Ну, может, не Великое Кольцо, а что-то другое, мало ли, какую форму может принять союз древних и мудрых цивилизаций? Но мы точно рано или поздно с ними встретимся, и никакие десантники нам в этом не помешают. Кишка у них тонка, вот что! — И счастливо улыбается, видя радостные огоньки в миладкиных глазах.
Нет, не надо мне лезть со своими пояснениями, тем более что у меня их нет. Что я могу им объяснить? Ведь это их надежда, их светлые — пока еще светлые! — мечты. И это не я, а они и все их сверстники, живущие на нашей планете, подлинные, самые настоящие комонсы. И это им, пусть они пока об этом и не догадываются, подвластно все, включая разумы инопланетных агрессоров.
А я… Что я? Всего лишь самозванец, попаданец в самом худшем смысле этого слова. Не зря ведь в той, прошлой жизни двенадцатое апреля в какой-то момент стало для меня чуть ли не самым грустным днем в году — днем, символизирующим то, от чего обитатели нашей маленькой планеты давным-давно отказались? И не просто отказались — разменяли детскую мечту о звездах на что-то неправильное, лишнее, мелкое, корыстное насквозь и насквозь же грязное. Может, потому приблудная инопланетная шпана и сумела так легко нас одолеть? И, может, если я — мы! — на этот раз поможем людям, всем, не разбирая, в какой стране они живут, на каких языках говорят, справиться с этой напастью, то и все остальное тоже пойдет иначе?
Песня на стихи Леонида Филатова. Написана в 1979 году.
Фильм 1976 года, производство Германия — Италия — Югославия.
«И тому подобное», «и так далее» (
«Так проходит мирская слава» (
Розуэлл, Розуэлльский инцидент — предполагаемое крушение НЛО близ города Розуэлл в штате Нью-Мексико (США) в июле 1947 г. Породил массу слухов, теорий заговора, стал основой многих книг, фильмов, комиксов.
«Сага о боевых лошадях», автор — Е. Сусоров.
Стихи Л. Бочаровой.
Стихи Е. Сусорова.
Подробнее — в фантастической дилогии А. Мирера «Дом скитальцев».
Речь идет о дилогии Александра Мирера «Дом скитальцев».
— Не так ли? (
Исполнитель главной роли в художественном фильме «Роб Рой» (1995 г., Великобритания).
Текст Романа Суслаева.
А. Мирер. «Дом скитальцев».
Стихи Михаила Калинкина.
Устройство для речевых подсказок и команд-предписаний экипажу в сложных или критических ситуациях. Стояло на большинстве летательных аппаратов, выпущенных в СССР.
Спелестология (от
Волок — искусственное задымление в пещере или искусственных подземных сооружениях (заброшенных каменоломнях, подземных коммуникациях), создаваемое с хулиганскими целями, иногда опасное для жизни.
Бычье дерьмо (
Стихи М. Цветаевой.