В тот день, когда мы с мамой шли к бабушкиному дому, Зорька стояла на переезде и спокойно щипала траву. Жорик хлестал лошадь по давно не чувствующим боли бокам.

– Надеюсь, Зорька тебя переживет, – заметила мама, проходя мимо. – Бедная кобыла.

– Что? – Жорик будто призрака увидел, который еще и говорил.

– Да, это я. Хватит ее мучить. Себя по бокам хлыстом отходи, – заявила мама. – Увижу еще раз, сама тебя так отхлещу, что ни сесть, ни лечь не сможешь.

Мне она велела достать яблоко и дать Зорьке. Я не боялась домашних животных – ни коров, ни баранов, ни коз, ни гусей, норовивших ущипнуть. Петухов, которые, кстати, клюются очень больно, тоже не боялась. А вот с лошадьми дела не имела. И как нужно кормить их яблоком – не знала. Но маму ослушаться боялась. Так что взяла яблоко и подошла к Зорьке. Протянула его на ладони, надеясь, что лошадь не откусит мне руку. Но Зорька посмотрела мутным взглядом, взяла яблоко аккуратно, даже нежно. Я почувствовала на руке теплые губы, дыхание. Было совсем не страшно. Я порылась в кармане и нашла кубики сахара. Бабушка настаивала, чтобы я всегда носила с собой сахар на случай, если мне станет плохо. В детстве в селе я считалась достаточно болезненным ребенком – то у меня тепловой удар, то в обморок падаю от переизбытка эмоций, то кричу по ночам от приснившихся кошмаров. Бабушка считала, что все дело в городской жизни. А вот если бы я жила в деревне, ничем бы не болела. Каждый раз, отправляя меня к маме в Москву, бабушка заклинала, чтобы я носила с собой кусковой сахар. Если станет нехорошо, надо съесть кусочек.

Зорьке понравился сахар. Мы пошли дальше. Зорька последовала за нами. Жорик ее догнал, но свернуть на другую дорогу так и не смог, и на пороге бабушкиного дома мы появились вместе с лошадью.

– Господи, Ольга, ты хоть раз можешь нормально приехать? А Маша где? Это кто? Зорька, что ли? – ахнула бабушка, увидев, как в калитку заходит мама и заглядывает лошадиная голова.

– Маша на огород побежала за морковкой. Зорьку покормить, – ответила мама. – Я устала как собака. Вино есть?

– Ох… значит, и Жорик здесь. Надеюсь, ты ему ничего не сделала? – Бабушка всплеснула руками.

– Нет, но собиралась. Он опять Зорьку хлестал, – ответила мама.

– Ох, точно разговоры пойдут. Скажут ведь, что ты Жорика отхлестала и Зорьку у него забрала. Ну почему, как только ты появляешься, сразу скандалы начинаются? – причитала бабушка.

– Зорька сама за нами пошла. Я ее не звала, – пожала плечами мама.

Бабушка выбежала за ворота. Я кормила Зорьку морковкой, яблоками и сахаром. Жорик сидел на земле и тихо постанывал, обхватив голову руками. Соседи, конечно, уже узнали, что Ольга увела у Жорика Зорьку, и пришли лично в этом убедиться.

– Мария, уважаемая, все что хочешь для тебя сделаю. Отвезу, привезу, только прекрати это! – взмолился Жорик, увидев мою бабушку. – Мало Ольге своего позора, так она и меня опять…

– Ох, Жорик, ты вон уже седой совсем, а ума так и не нажил, – покачала головой бабушка. – Ольга за свой позор сто раз ответила, а ты со своим сам разбирайся.

Бабушка обняла меня и увела в дом. Зорька постояла еще немного и поцокала за хозяином.

– Бабушка, а что мама Жорику сделала? Почему «опять?» – спросила я.

– Ох, зачем я тебя научила слушать внимательно? Зачем ты слова чувствуешь? – ахнула бабушка. – У матери своей спроси. Захочет – расскажет.

Мама, конечно, тогда ничего не рассказала. И сделала это только годы спустя.

Раньше, в ее молодости, в селе проводились скачки. Съезжались из дальних сел, поселков. На лучших конях приезжали. И целые представления устраивали – джигитовки. С саблями, кинжалами. В моем детстве этого уже не было. А тогда… Жорик считался чуть ли не конезаводчиком. У него было четыре жеребца. И на всех соревнованиях его жеребцы побеждали.

– Никто не мог понять, почему жеребцы Жорика свежие, бодрые, а остальные вялые, еле ноги передвигают. Но проследили, узнали. Жорик ребят молодых и дурных подговаривал. За деньги те других лошадей водой поили. Пробирались в стойла и перед скачками давали и поесть, и напиться вдоволь. А какой конь побежит с полным брюхом? Обман раскрылся. Никто не хотел иметь с Жориком дел. Жеребцов ему пришлось продать. А потом перестали устраивать скачки, время было тяжелое. Жорик дом продал, чтобы Зорьку купить и нескольких жеребцов. Вроде бы воспрянул духом. Но тут как? Уже и люди умерли или уехали, которые помнили, как все было. И годы прошли. А слухи живут. Да и Жорик с годами лучше не стал. Лошадей он никогда не любил. Понимал в них, разбирался, но не любил. Хлестал их почем зря. Без кнута вообще не приближался к сараю. Так что случай с проданным на мясо жеребчиком меня не удивил. Пару кнутов я о Жорика сломала, пока не уехала. Увидела, как он Зорьку хлещет, ну и отхлестала его так же. Вот этого он мне простить не может – позора. Представляешь, какой это стыд? Девушка мужика хлыстом отходила. Он убить меня поклялся. Может, и убил бы, если бы я не уехала. Но не думаю. Он всегда был трусом. Только трус может животное избивать. Ну а потом мне еще и за это пришлось отвечать.

– Ты ведь была права, почему все равно виновата осталась? – не поняла я. – Почему тебя не простили и все равно из села выгнали?

– Потому что посмела с мужчиной бороться. Руку на него подняла. Не в свое дело влезла. Повела себя не так, как девушке положено, – пожала плечами мама. – Даже твоя бабушка твердила, что я не должна была так поступать.

– Почему? Ты же защищала лошадь! – возмутилась я.

– Бабушка считала, что я не должна была применять насилие. Отвечать жестокостью на жестокость, – объяснила мама. – Остальные не могли мне простить, что я смогла мужчину на место поставить. Понимаешь, Жорик хоть и самый распоследний мужичонка, которому грош цена, но все равно ценнее, важнее женщины считался. Лишь потому, что он мужского пола.

– Это нечестно!

– Конечно, нечестно, – ответила мама равнодушно. – И ничего не меняется. Ладно в селе, больше чем полвека назад. Сейчас, в городах. Сколько случаев домашнего насилия… Сколько покалеченных женщин… Ты знаешь, в чем разница? В селе поднять руку на женщину считалось для мужчины… Нет, не позором, скорее слабостью. Там не били – сразу убивали. Могли зарезать, если семью опозорила. В Терек помочь сброситься. Девушек и женщин, которые хоть каким-то образом запятнали репутацию, в лучшем случае отправляли в дальние села к родственникам, чтобы там до конца своих дней, которые наступали очень скоро, не поднимали головы от тяжелой работы. Или делали все, чтобы сама уехала куда угодно, лишь бы с глаз долой. Детей оставляли с отцом и его семьей, они принадлежали отцовскому роду.

В городе было не так строго, конечно. И разводы случались, если женщина родить не могла или если уж совсем с мужем характерами не совпадали. Тогда родственники собирались и решали все цивилизованно. А если девушка была из обеспеченной или знаменитой семьи, то есть за ней стоял целый клан, на многое закрывали глаза. Хочешь, разводись, снова выходи замуж, рожай или не рожай. Если муж происходил из семьи ниже по статусу, то уже он должен был жене чуть ли не ноги целовать, холить ее и лелеять. Впрочем, такие семьи редко встречались. Обычно сватали все-таки по статусу. Мезальянсы были скорее исключением, причем редким.

Об этом никто никогда не говорил, не писал. Даже твоя бабушка. Она хотела, пыталась, но ей сказали – не поймут. Поэтому я сбежала. Бесполезно что-то доказывать. Устои важнее всего. Пусть весь мир перевернется, встанет с ног на голову, здесь все будут жить так, как жили столетиями. Мужчине, самому последнему, дозволено больше, чем самой умной и прекрасной женщине.

Но согласно тем же традициям ни один муж не смел ударить жену – мать своих детей. Не смел даже замахнуться. При этом наказать сестру имел полное право. Там до сих пор устраивают настоящий пир по случаю рождения первенца-мальчика и тихо отмечают рождение девочки. Даже образованные, умные современные мужчины иногда ведут себя так же, как их прадеды, сохраняя в городах, в современных квартирах, сельские устои.

– Ко мне однажды приехал Эльбрус, – продолжала рассказывать мама, – мы в одном классе учились. Эльбрус в тот год, когда я сбежала, поступил в институт. Потом тоже в Москву приехал учиться дальше. Мы часто виделись. Он был мне как брат. Если бы не он, я бы не выжила. Я-то с одним чемоданом уехала, а у Брусика – богатые родители, каждый месяц ему деньги посылали. Он меня и подкармливал. Эльбруса за кого только не сватали. А он хотел учиться. Ему было по-настоящему интересно, он жил своей учебой, хотел стать врачом-исследователем. Придумывать вакцины, новые способы борьбы с болезнями… Не знаю. Если я получала образование ради того, чтобы потом зарабатывать, то Брусик учился ради самой учебы, ради новых знаний. Когда он приезжал домой, его уже у ворот встречали выстроенные в ряд невесты. Хоть не приезжай. Родители руки заламывали – выбери уже любую. Эльбрус любил Любу – обычную русскую девушку, блондинку с голубыми глазами. Ему уже исполнилось тридцать шесть лет, что в те времена считалось критическим возрастом. Если до этих лет не женился, значит, есть проблемы. Но никому из родных он не мог признаться, что уже нашел свое счастье. Любу.

– Ольга, что мне делать? – спрашивал он.

– Нашел с кем советоваться, – отмахивалась я. – Познакомь свою Любу с Таирой. Она тебя поймет. И сможет подготовить тетю Замиру.

Таира – младшая сестра Эльбруса. Тетя Замира – его мама.

– Таира не поймет. Ты же помнишь, как она к тебе ревновала?

Да, маме потребовалось много усилий, чтобы Таира поверила, что у нее с Эльбрусом только дружеские отношения. Таира обожала брата. И нашла себе мужа, похожего на него. Ну почти. Во всяком случае, муж Таиры обожал ее не меньше, чем Эльбрус. Можно было соревнования устраивать, кто ее больше любит – муж или старший брат.

Тетя Замира же, как считалось, страдала заболеванием сердца. Каким именно, никто из врачей так и не установил. Но все близкие берегли ее от лишних волнений. Эльбрус, уже взрослый, пришел к выводу, что болезнь мамы скорее ее выдумка, как и симптомы, на которые та жаловалась. Но не стал никому об этом говорить, даже Таире.

Он познакомил сестру с Любой. Таира заперлась в комнате, сославшись на внезапно поднявшуюся температуру. Не вышла, пока Люба не уехала.

– Ты понимаешь, что мама этого не переживет? – кричала Таира, убедившись, что потенциальная родственница уехала.

– Мама переживет. Это я тебе как врач говорю, – ответил Эльбрус.

– Что о тебе будут говорить? – кричала Таира.

– Я люблю Любу. И она беременна, – признался наконец Эльбрус.

Свадьбу отпраздновали в Москве. Приехали Таира с мужем. Была моя мама. Родители Любы, друзья Эльбруса. Праздник получился радостным и душевным.

– Надо дома тоже отметить, вы когда собираетесь? – спросила брата Таира.

– Никогда, – ответил он.

– Как так? – ахнула сестра.

– Ты хочешь, чтобы Люба стояла в углу? Как ты ей объяснишь, что плевки в лицо – это нормально? У нее токсикоз, она не выдержит. Я хочу здорового ребенка, а не соблюдения традиций. – Эльбрус был категоричен.

Люба родила чудесную девочку, а потом еще одну. После этого сказала мужу, если ему нужен сын, пусть сам рожает.

Девочки росли настолько прекрасными, что тетя Замира была счастлива. Внучки проводили все каникулы с бабушкой и Таирой. Люба требовала, чтобы они выучили язык, танцы, знали традиции. Да и осетинские пироги она научилась печь так, что однажды Таира попросила рецепт теста. Но это было то самое исключение из правил. О котором рассказывают, как легенду, сказку.

– К бабушке однажды в дом залезли хулиганы. Не наши, не местные, – вдруг начала рассказывать мама. – Не знаю, почему в ее дом. Она, прошедшая всю войну, не стала защищаться. Позволила им уйти. Брать было нечего. Они только весь дом перевернули. Бабушка потом долго плакала, глядя на разбросанные книги, одежду. Никак не могла успокоиться. Я тогда решила, что никогда не буду сидеть и плакать. Никому не позволю рыться в моем белье, бросать на пол книги, рвать рукописи. Тех хулиганов нашли уже на следующее утро. Они вымаливали прощение, их родственники в ногах у бабушки валялись. Она простила, конечно. Я бы нет. И не прощала. Если на тебя нападают, защищайся. Не давай себя в обиду. Если позволишь ударить себя один раз, будут бить всю жизнь.

Однажды я случайно увидела, как на маму поднял руку мужчина. Мы тогда жили в Москве. Был какой-то праздник. Мама наготовила всего, накрыла стол, позвала гостей. Тот мужчина – ее непосредственный начальник, пришел с супругой. Мама выносила новые блюда. Видимо, начальник переусердствовал с выпивкой. Мама варила кофе на кухне, когда он зашел. Попытался пристать. Мама тихо уговаривала не начинать и отталкивала его руки. А потом он замахнулся для удара. Он бы ударил, и сильно. Казалось, этот жест был для него привычным. Когда на кухню забежали другие гости, включая жену начальника, тот сидел на полу и скулил.

– Случайно кофе опрокинула… И нож уронила, – пояснила спокойно мама.

Начальник держался за ошпаренную руку. В его ботинок был воткнут кухонный нож, аккурат между двумя пальцами. Мама, игравшая в ножички всю свою молодость, пришпилила ногу в дорогом ботинке к полу. Больше начальник к маме не приставал. Уволился через три дня. Но в тот вечер его жена посмотрела на маму… не знаю… с благодарностью, что ли. Она потом приходила, одна. Они с мамой долго сидели на кухне. Мама, уже успешный адвокат, предлагала развод. Обещала, что жена не останется ни с чем. Обретет свободу. Говорила, что обязательно нужно пойти в милицию, снять побои. Женщина сомневалась, плакала, пыталась как-то оправдать мужа. Я тогда зашла на кухню – есть уже хотелось нестерпимо. Мама, когда принимала частных клиентов, забывала о моем существовании. Я увидела синяки на руках этой женщины – одни желтые, другие свежие, черные. Даже сейчас я могу определить по синякам, сколько дней назад был нанесен удар. В своем детстве я видела слишком много женщин, маминых клиенток, со следами побоев – с едва сошедшими гематомами, замазанными, темневшими на губе сквозь густой слой тонального крема. Мама всегда смотрела на ногти таких женщин. Именно свежий маникюр выдавал настоящих жертв домашнего насилия. Они умели замазывать синяки не хуже профессиональных гримеров, но руки всегда говорили правду. Женщины, страдавшие от побоев, покрывали лаком ногти, всегда короткие, срезанные почти до подушечки. У мамы было свое объяснение:

– Любая женщина смотрит на свои руки каждую минуту. Я как-то купила у спекулянтов дорогущий лак. Цвет – невероятный. Бордовый, глубокий. Мне так хотелось именно такой оттенок. И чтобы без перламутра. В то время почему-то все лаки были с перламутром. Я накрасила ногти. Проходила день и стерла. Мне не шел цвет, кисти рук вдруг стали казаться старыми. Вот так и эти женщины. Они смотрят на свои руки и думают, что все хорошо. Не так больно и страшно. И можно потерпеть – ради детей, например. Или просто из-за страха остаться ни с чем. Или из-за характера – не все умеют бороться, многие просто смиряются.

Почему я вдруг об этом вспомнила? В салоне мне понравился оттенок лака. Мне как раз идут все оттенки красного – от темно-бордового до ярко-макового. И вдруг я увидела лак телесного цвета, как пенка на только что вскипяченном молоке. Я смогла проходить с ним сутки. Потом стерла. Мои руки вдруг стали старыми, бесцветными, будто принадлежавшими другой женщине. Память, как правило, реагирует именно на такие бытовые мелочи.

Ценностей в нашем доме никогда не имелось. Бабушка была равнодушна к предметам быта – чашкам, тарелкам, хрусталю в серванте. Она, увлеченная работой, могла и не заметить, из чего ест и какими приборами пользуется. Зато ей очень нравились кухонные полотенца. Каждый раз мама привозила новые. Бабушка любовалась и складывала их в шкаф, продолжая пользоваться уже совсем старыми и застиранными. Полотенца громоздились на полке увесистой стопкой. Мама с тем же упорством покупала постельное белье. И шелковое, и с каким-то невероятным рисунком, и цвета, от которого становится больно глазам. Но пользовалась старыми, самыми обычными комплектами. Новое белье лежало в шкафу.

Я с таким же трепетом собираю кухонную утварь – от сковородок во всех видах до детских вилок и ножей. Креманки, молочники, соусники… И да, у меня есть подобие серванта, где я храню столовый сервиз для гостей и прочие ценные предметы. Разница лишь в том, что я пользуюсь всем – и сковородками, и молочниками, и десертными вилками, и ножами. Все в ходу. Мне совершенно не жаль, что дети могут разбить креманку для мороженого или десертную тарелку со смешным рисунком. Я куплю новые. Но посуда не должна стоять в шкафу и доставаться по праздникам. Как и все остальные вещи. Наверное, поэтому я никогда не смогу переехать в другой дом с одним чемоданом. Не смогу расстаться с чашками и плошками. А еще с любимой сковородой для блинов. И детскими тарелочками, из которых ели мои дети, – их я тоже трепетно храню.

У каждого человека своя корневая система. Кто-то держится за место, я – за поварешки, формы для запекания и тарелки для фруктов.

У каждого своя память и свои триггеры, как принято сейчас говорить. В моем случае все связано с посудой, предметами быта, ручками на шкафах. Я верю, что можно в одночасье изменить жизнь, посмотрев другими глазами на пресловутую чашку со сколом, который раньше не замечал. Или, идя по улице, вдруг осознать, что больше не можешь видеть, например, вывеску на магазине. Или вдруг что-то толкает не идти привычной дорогой, а сделать крюк. Тогда и случается тот самый поворот судьбы. Таких историй много. Случайно увиденная газета с объявлением о работе. Подаренная ваза. Да что угодно… Однажды я сделала ремонт во всей квартире, вдруг осознав, что меня раздражают ручки на шкафах на кухне. Ручки потянули за собой двери, люстры, мебель. Мне хотелось все выбросить и построить заново.

Моя приятельница развелась с мужем лишь потому, что вдруг увидела паркет в собственном доме – с проплешинами, белыми полосами. Этот паркет заставил ее изменить всю жизнь, спокойную, налаженную, стабильную. Но тогда каждая проплешина на паркете кричала об изменах, предательстве супруга. И уже стало невозможно клеить накладки на ножки стульев, прикрывать потертости коврами, делать вид, что все хорошо… Реставрировать – себе дороже. Можно покрыть лаком, но иногда проще отодрать, не оставив ни единой половицы, и положить новый. Пусть не паркет, а ламинат, зато честный. Дать себе шанс на новую жизнь.

Еще одна подруга рассказывала, что не смогла жить со шторами и ушла от бойфренда накануне свадьбы. Шторы выбирала и вешала мама бойфренда. Что-то с золотом, богатое, тяжелое. Подруга несколько раз спросила, можно ли поменять шторы – они ее душили так, как иногда душит запах цветов. Но бойфренд ответил нет – мама обидится. И тогда стало понятно, что жить в этих шторах невозможно. Ерунда? Каприз? А может, знак судьбы?

У мужчин такого не бывает? Еще как бывает! Мой давний друг, по самые уши влюбленный в прекрасную барышню и мечтавший прожить с ней до конца своих дней, так и не сделал предложения. Он попал в анекдотическую ситуацию, когда пришлось прятаться под кроватью. Нет, появился не муж и не еще один бойфренд, а мама барышни. Та оказалась не готова к знакомству с родителями, да еще при таких обстоятельствах, и упихала моего приятеля под кровать. После этого они расстались.

– Ты хотел оказаться в шкафу? – смеялась я, когда он мне это рассказывал.

– Нет. Понимаешь, у нее под кроватью была идеальная чистота. Ни пылинки. Я лежал и думал: это она так каждый день убирает или до меня там еще несколько мужчин побывали и стерли всю пыль? – ответил совершенно серьезно приятель.

– Ты не спросил?

– Нет, потому что оба варианта мне не нравились. Знаешь, мне кажется, в любом доме должно быть что-то с изъяном. Пусть везде чисто, но хоть один шкаф забит хламом. Кухня блестит, а в холодильнике бардак. Не знаю, как объяснить… Она всегда была идеальна… слишком. И это меня пугало. Хотелось увидеть хоть какое-то несовершенство.

– Да уж… теперь я понимаю, почему на меня смотрели все мужчины, когда я шла по улице с одним накрашенным глазом, забыв накрасить второй. Или в деловом пиджаке, при полном макияже и в майке-алкоголичке и старых спортивных штанах, которые забыла переодеть, потому что меня отвлекли домашние дела, – рассмеялась я.

– Об этом я и говорю. А в ней было все настолько идеально, что мне становилось страшно. И чистый пол под кроватью стал последней каплей…

Мой приятель вскоре женился на другой, совершенно несовершенной барышне и был счастлив.

Я спрашивала у мамы, были ли у нее подобные триггеры. Что стало последней каплей, заставившей ее уехать из села в столицу?

– Нет, откуда? При чем здесь вещи или посуда? – удивилась мама.

Ее память не цеплялась за предметы. Ее решения никак не были связаны с подсказками судьбы. Она в это не верила. Как и бабушка.

В очередной приезд мама пошла в сельпо отдавать подарок тете Вале. Она привезла ей платок с какими-то немыслимо яркими цветами, прошитый люрексом, сверкающий на солнце. Я увязалась следом, хотя не любила ходить с мамой по селу. Но тетя Валя разрешала мне выбрать любые конфеты и насыпать в кулек. И мама как раз шла к вечернему завозу хлеба. А так хороша теплая корочка, оторванная от буханки.

Когда мы вошли в магазин, я не узнала тетю Валю – она покрыла голову черным газовым платком, который повязывали те, кто носил траур.

– Тетя Валя, кто-то умер? – ахнула я.

– Да, дочка моя, Светочка. В этот день, – ответила тетя Валя.

Я замолчала и посмотрела на маму. Та кивком велела мне выйти из магазина.

У тети Вали не было никакой дочки, я это точно знала. У нее вообще никого не было – ни мужа, ни другой родни. В этом я была уверена. Но многие женщины в селе говорили о погибших родственниках так, будто те живы. Многие носили траур годами, десятилетиями.

– Надо было ей уехать, – сказала мама, выйдя из сельпо и выдавая мне кулек с конфетами.

– Почему? Тетю Валю все любят, зачем ей уезжать? – удивилась я.

– Иногда нужно уехать, чтобы начать новую жизнь. Не цепляться за прошлое, – объяснила мама.

– Как ты?

– Да, как я.

– А что тетя Валя сделала? Тоже опозорила семью, как ты? – уточнила я.

– Откуда ты это взяла? Про то, что я семью опозорила? – строго спросила мама.

– Так все говорят. Ну все в селе. Но мне все равно, – поспешно объяснила я.

Вечером мама с бабушкой ругались. Мама кричала, что завтра же увезет меня и больше никогда не привезет. Что это ненормально – ее дочь, ребенок, думает, будто мать опозорила семью, даже уверена в этом. Кто ей такое в голову вбил? Как вообще бабушка могла это допустить? Бабушка отвечала, что не может отвечать за сплетни и слухи. И на каждый чужой рот платок не накинешь.

– Знаешь, а вот никуда я не поеду, – вдруг крикнула мама, – буду как Валя. Останусь и каждый божий день стану мозолить всем глаза. Чтобы те, кому надо, нервничали и спать по ночам перестали.

– Ольга, не надо. Подумай о дочери. Пока тебя нет, все молчат, – просила бабушка маму.

– А пусть говорят. Только им сказать нечего! – Мама ушла во двор курить.

– Бабушка, а у тети Вали была дочь? – спросила я.

– Да, была, Светочка, – ответила бабушка.

– Она умерла?

– Нет, пропала без вести.

– Это как?

– Когда кто-то пропал, и о нем нет известий. Когда труп не нашли и поэтому не могут признать человека мертвым. Но и среди живых его нет. Поэтому считается, что он пропал без вести, – объяснила бабушка. – Вырастешь, расскажу тебе… сейчас не время.

Бабушка так и не успела рассказать мне эту историю, а мама рассказала, не дожидаясь, пока я вырасту.

Тетя Валя была русской. Это важно. В селе всегда спрашивали, «чья ты девочка», и нужно было назвать фамилию. Тогда люди понимали, где ты живешь, в какой семье. По фамилии судили о твоем роде, о тебе. Если фамилия была уважаемой, знаменитой, то и к тебе относились соответствующим образом. Я не могла назвать фамилию рода – у бабушки одна, у мамы – другая. Она ее сменила, выйдя замуж. Поэтому всегда отвечала, что я внучка Марии. Этого оказывалось достаточно. У русских фамилию не спрашивали.

Так вот, тетя Валя была русской, как и ее муж. Он умер рано – производственная травма, попал под косилку, потерял руку, начался сепсис. Спасти не удалось. Светочка была для тети Вали счастьем ее жизни. Ради нее и жила. И так радовалась, когда у Светочки появился жених. Местный, из уважаемой семьи. Красивый парень. Все видели, что Аслан на Свету заглядывается. Видели, что любовь между ними настоящая, а не просто так. Аслан дышать без Светы не мог, а она без него. Родственники отговаривали Аслана как могли – Света девушка, безусловно, хорошая, но не его партия. Для него уже лучших невест подобрали. Аслан уперся – только Света и все. Светочка вообще днями и ночами плакала. Убегала по вечерам. Тетя Валя знала, что бежит к Аслану. Не препятствовала. Нельзя такую любовь, которая не каждому по судьбе выпадает, губить. Сама глаз сомкнуть не могла. Головой понимала, что не будет у этой любви продолжения. Не дадут, не позволят, запретят. А сердце говорило – отпусти, а вдруг получится? Разве можно против таких сильных чувств идти? Тетя Валя ходила к моей бабушке за советом – как поступить? Бабушка пожимала плечами. Тетя Валя ходила к Варжетхан – погадать на бобах. Бобы тоже растерялись и падали то так, то сяк.

Сейчас я уже могу представить себе тетю Валю в тот момент и ни одной из женщин такого не пожелаю. Ей самой было тогда тридцать шесть лет. Светочку она родила в двадцать. Той едва исполнилось шестнадцать, а она уже считалась девушкой на выданье. Тогда и в пятнадцать сватали и замуж отдавали. Тетя Валя – молодая женщина, уже вдова. Ей бы кто посоветовал, как жить, как поступить. В душе еще сама девочка. Как принимать решения? Моя мама овдовела в двадцать восемь. Со мной, грудной, на руках. Но мама всегда считалась особенной. За нее никто не переживал, не волновался. Знали, что она справится, выстоит. Тетя Валя такой не была. Она в душе оставалась наивной девушкой, еще вчера девочкой, которая влюбилась в Толика. Той самой первой, самой сильной любовью. Той, которая никогда не забывается. Толик умер, и Валя не могла ему это простить – почему оставил ее, как он мог взять и умереть? Не имел права!

Варжетхан рассказывала, что женщины на смертном одре вспоминают не мужей, не детей, не внуков, а свою самую первую любовь. Говорят о Жориках, Аланах, Тотразах… они уже с ними, одной ногой на том свете. Знахарка твердила Вале, что нужно отпустить Толика, не разговаривать с ним, не рассказывать каждый вечер про Светочку – мертвые все слышат, все чувствуют. Беды не миновать. Заберет Толик или жену, или дочь. Мертвые такие же эгоисты, как и живые. Лучших к себе призывают, самых любимых.

Варжетхан была убеждена – счастливые воспоминания действуют на психику сильнее самых несчастливых, горьких. Именно поэтому не советовала возить «сложных» детей на карусели в парк аттракционов или в другие поездки. Они после пережитого восторга возвращались неуправляемыми, будто и не было терапии, лекарств. Так и есть. Счастье бывает больнее горя. Счастливые мгновения с каждым годом жизни случаются все реже, а горе – пожалуйста, хоть каждый день ложкой ешь.

Когда умирала Варжетхан, она вспоминала Сослана, про которого не знала даже моя бабушка. Знахарка начала рассказывать, как он приехал к ней на мотоцикле с коляской. Она села и все время одергивала платье, которое задиралось выше колен. Ее не беспокоило, что волосы превратились в птичье гнездо, что лицо в пыли. Она всю дорогу одергивала платье, а Сослан не смотрел на дорогу, только на ее колени. И это стало самым сильным и самым счастливым воспоминанием. Перед смертью Варжетхан вспоминала Софочку – девочку, которую впервые приняла сама. Как держала ее на руках, сама обмывала, как Софочка закричала. Варжетхан приняла тысячу младенцев, но лишь Софочка осталась в ее памяти. Умирая, она не помнила мою бабушку, не узнавала ее, а меня да – была ласкова, тянула руку, чтобы потрепать за щеку, говорила, что я красавица. Бабушка тогда плакала, сидя во дворе.

Меня же волновало, кому достанутся знаменитые бобы Варжетхан, на которых она гадала. Те бобы предсказывали будущее. Их выбросили, сожгли. Я о многом жалела – не сохранила, не сберегла, выбросила, не подумав. Но ни о чем так не жалела, как о тех бобах. Ведь достаточно было протянуть руку и забрать.

Варжетхан умерла раньше моей бабушки, чего та не могла ей простить. Ведь они давно договорились – бабушка умрет первой, и знахарка ее похоронит. Тогда мне стало по-настоящему страшно. Такой я бабушку никогда не видела. Она была неисправимой оптимисткой, находила хорошее там, где его сроду не водилось. Верила в людей, в будущее, непременно светлое. Ни на кого не держала обиды – ни на друзей, ни на врагов. Умела прощать. Не жила прошлым. Варжетхан хоронили согласно традициям. Пригласили плакальщиц. Вой стоял на все село. Бабушка не могла проронить ни слезинки. Так бывает – человек впадает в оцепенение. И его горе не выливается слезами, а остается внутри. Я знаю, что бабушка, чтившая и ценившая местные обычаи и обряды, так и не смогла понять и принять традиционные похороны.

«Там, где стоит люлька, появится и гроб». Бабушка, восхищавшаяся пословицами и поговорками разных народов, эту отрицала категорически. Как и присказку про покойного: «Много слез унес с собой». Считалось, что, если по покойному прольют мало слез, он не будет счастлив на том свете. Поэтому плакальщица должна была заставить людей плакать, чтобы их сердца болели. Да и весь ритуал вызывал у бабушки отторжение. Она хотела подойти к подруге, ближе которой у нее не было, поцеловать ее и попрощаться. Но традиция диктовала свои условия – церемония была четко регламентирована. И бабушке в ней места не находилось. Она слышала только бесконечный вой приглашенных плакальщиц, профессиональный, заводивший других женщин на истерику – многие приехали из города и других сел, чтобы проститься со знахаркой, которая им когда-то помогла излечиться, выносить, родить. Одна из плакальщиц начала бить себя по голове. Бабушка ушла. Ее боль была сильнее всех слез, вместе взятых. Меня на похороны она не пустила вовсе, строго велев сидеть дома.

– Детям не место на похоронах, – заявила она.

– А почему все идут? – Я плакала и тоже хотела пойти на похороны. Знала, что все мои подружки там будут вместе с матерями, тетками. – И я уже была на похоронах. Когда Зарину хоронили, мы всем классом ходили прощаться.

Кажется, я училась в третьем классе, когда умерла наша одноклассница. И классная руководительница отвела нас в дом, чтобы мы прошли мимо гроба и простились. Когда бабушка об этом узнала, мне ничего не сказала. Но больше на похоронах я не была.

– Дети не должны видеть рождение и смерть, – резко сказала бабушка. – Они не могут понять, что это такое. Почему никто не тащит детей в роддом и не показывает, как рождается ребенок? Потому что это таинство. А еще боль, кровь, слезы, крики, страдания. Так же и со смертью. Дети не должны видеть родного человека в гробу. Смотреть, как его опускают в яму и засыпают землей. Это не прощание. Ребенок испытает только страх, не понимая, что такое смерть. Ребенок – это всегда жизнь. Никогда не води своих детей на похороны. Дай им бог как можно дольше не сталкиваться со смертью. Иначе им будет тяжело жить среди живых.

– Бабушка, а почему ты не любишь плакальщиц? – спросила я.

– Дело не в люблю – не люблю, – ответила бабушка. – Это такая же профессия, как и все остальные. Я однажды брала интервью у одной такой женщины… Она была настоящей актрисой. Потрясающей. Двор, где стоял гроб с покойным, она считала театральной сценой. Несомненно, талантливая работа. Каждый раз полностью выкладывалась. Но именно отрабатывала. Плач – это не слезы, а прежде всего текст, речитатив. Плакальщица в тексте передает через умершего послания тем, кого он встретит на том свете, успокаивает его душу… Когда я начала ее расспрашивать… и других женщин. Самые знаменитые плакальщицы, лучшие, были или вдовами, или сиротами, или теми, кто потерял собственных детей. Не было среди них ни одной счастливой женщины. Они не чужое горе оплакивали, а свое. И чем больше личных потерь пережили, тем искреннее оплакивали чужие. Тогда мне эта плакальщица призналась, что, когда хоронила сначала сына, потом мужа, ни одной слезинки не проронила. Все нутро разрывалось, не слезами, а кровью истекало, а слез не было. Вот после этого она и стала плакальщицей – оплакивает своих над чужими. И верит, что, если заставит женщину расплакаться, той станет легче. Я так не думаю. Легче не станет. Хоть рыдай, хоть нет. Дело не в слезах, а во внутреннем устройстве каждого человека. Кто-то радуется и страдает внутри. А кто-то прыгает до потолка от счастья и заламывает руки от горя.

– А почему нужно обязательно звать плакальщицу?

– Не знаю. Считается, что покойный еще три дня слышит все, что происходит вокруг него. И ему будут приятны слова, которые произнесет плакальщица – каким тот был человеком, какие дела совершил, каким его запомнят потомки. Но я в это не верю, конечно. Это так, предрассудок, миф о загробном мире. Красивый, безусловно… Многие зовут, чтобы соблюсти традиции и не выглядеть хуже перед соседями. Похороны – как свадьба. Нужно пустить пыль в глаза, что и стол лучше, и людей больше, и устроено все на высшем уровне. Потом ведь еще вспоминать будут, как да что… Однажды был случай. Умер Азамат. Большая потеря для семьи. И на похоронах Роза, младшая сестра Азамата, вдруг стала вспоминать забавные случаи. Азамат был шутником, устраивал розыгрыши, любил посмеяться и над собой, и над другими. Роза, любившая брата больше всех на свете, всего лишь хотела напомнить, за что его все любили – за легкий нрав, юмор, какие-то невероятные сюрпризы, которые он устраивал. Все, вслед за Розой, стали вспоминать Азамата с улыбкой сквозь слезы, как тот, наверное, и хотел. Но после похорон Розу чуть со света не сжили. И много лет ей те похороны припоминали. Как она посмела шутить, когда положено горько плакать… Зачем приглашают плакальщиц? Слезы – такая же реакция, как и смех. Один человек засмеется, стоящий рядом обязательно улыбнется. Если кто-то плачет, ты тоже заплачешь. Только никому не говори то, что я тебе сейчас сказала. Не поймут. Я молчу, и ты молчи.

– Но ты же никогда не боялась говорить прямо, как есть, – удивилась я.

– Есть вещи, о которых лучше молчать. Неприлично обсуждать политику, религию, здоровье и деньги. Я бы добавила к этому списку – традиции и устои. Если ты живешь в месте, где приняты иные правила поведения, или подчиняйся им, или уезжай. В чужой монастырь со своим уставом не лезут… Никогда не рассказывай о своих болезнях – у всех свои болячки и твои никому не интересны. Религия у каждого своя. Ты можешь верить в бога, не верить, твое личное дело. Деньги? Никогда не считай деньги в чужом кошельке и свой не раскрывай. Политика… Про это я тебе расскажу позже, когда ты вырастешь и сможешь понять. Я уже старая, но так до сих пор и не могу…

Точно так же было и с мамой, когда она хоронила бабушку. Она не смогла выдавить из себя ни слезинки. Ей хотелось только одного – чтобы все ушли и оставили ее наедине с матерью. Проститься тихо, сказать то, что не успела при жизни. Но правила диктовали другое прощание. И тогда впервые мама не пошла против традиций. Лишь на одном настояла – меня она на похороны не привезла, о чем потом еще долго судачили. Но мама не могла мне позволить увидеть бабушку в гробу. Она хотела, чтобы в моей памяти бабушка осталась веселой, жизнерадостной. Настолько живой, какой могла быть только она. Многие люди ведь и живут так, будто давно умерли. А бабушка любила жизнь, радовалась ей. Мама тогда, выдержав все положенные ритуалы, впала в ступор, умерла внутри, сердце перестало биться. Она отходила несколько лет.

После похорон вещи покойного выбрасывались, сжигались. Оставляли только детские вещи. Не на продажу – их отдавали. Продать детское считалось грехом, чем-то ненормальным. Тогда почему нельзя было раздать вещи умершего тем, кому они были бы дороги? Те же самые бобы Варжетхан? Или заметки моей бабушки, сожженные на костре? Ее рукописи?

Светочка сказала матери, что без Аслана жить не будет, не сможет. Умрет. Наложит на себя руки. Тогда тетя Валя попросила Аслана прийти и потребовала – нет, скорее попросила: хочешь быть со Светочкой – женись. Тот кивнул. Был только рад такому предложению. Они уехали в дальний райцентр, чтобы зарегистрировать брак. Домой Светочка вернулась счастливая. Положила на стол паспорт с печатью о браке. Тетя Валя успокоилась и разрешила молодым жить так, как хотят. Только не учла, что для нашего села печать в паспорте ничего не значит. Печать и за деньги поставить можно. А главного – свадьбы согласно традициям – не было. По законам села Аслан все еще считался холостым.

Как тетя Валя радовалась, какая счастливая ходила Светочка, будто летала. Аслан оставался на ночь в квартире тети Вали. Та уходила к соседкам или ночевала в подсобке сельпо, чтобы не мешать молодым. Полгода счастья им было отмерено. Всего лишь полгода или целых полгода? Тогда Аслан сообщил, что уезжает в город. По работе. Его родители подыскали ему хорошую должность. Как устроится, сразу же заберет Светочку. Та кивала и улыбалась. Живот гладила. Она была уже в положении. Кто об этом знал? Варжетхан точно знала. Мои бабушка и мама тоже. Остальные если и знали, то молчали. Делали вид, что не замечают. Светочка верила всему, что говорил Аслан. Обещала подождать и потерпеть. Он уверял, что рожать она будет в городе. И ребенка уже в новую квартиру привезут. Он все подготовит.

Аслан уехал, но никаких вестей от него не приходило. Ни письма, ни телеграммы. Тетя Валя, глядя на дочь, которая превратилась в собственную тень, все глаза выплакала. Нашла в себе силы пойти к родителям Аслана – хотела поговорить, узнать, как дела, но те так и не впустили ее в дом. Тетя Валя постояла перед воротами и вернулась ни с чем. От женщин, приходивших в сельпо, узнавала, что у Аслана в городе все хорошо, работает начальником. Так взлетает, как орел. Скоро совсем большим начальником станет.

Был вечер. Светочку вдруг как подменили. Наряжалась, красила губы, причесывалась. Все платья, какие висели в шкафу, перемерила.

– Ты куда собираешься? – спросила тетя Валя.

– Аслан приехал, – ответила Светочка.

– Почему сразу к нам не пришел? – удивилась тетя Валя.

– Мам, не надо. Не сейчас. Мы на нашем месте встречаемся.

Светочка убежала. Тетя Валя тогда помнила, что легла спать, а в голове стучало, как молотом: «Наше место, наше место». Место у всех влюбленных было одно – берег Терека. Там, где видны звезды, где крутой обрыв, шум реки, заглушающий признания. Немыслимая красота и восторг, если смотреть вдаль. И столь же немыслимый страх, если смотреть вниз, на бушующую реку.

Тетя Валя выпила успокоительный отвар и наконец провалилась в спасительное забытье. Утром она зашла в комнату, но Светочка, судя по неразобранной постели, так и не вернулась. Тетя Валя ушла в сельпо – принять товар. Сегодня завозили муку и сахар. А значит, день будет долгим и тяжелым. Все стараются закупиться в день завоза – неизвестно, когда в следующий раз привезут. Тетя Валя допоздна пересыпала и отвешивала муку и «песок», то есть сахар. Без рук и без ног вернулась домой – Светочка так и не появлялась. Тетя Валя тогда подумала, что, наверное, все хорошо – уехали с Асланом в город. Завтра позвонит и скажет, когда приедет за вещами. Тетя Валя от усталости и волнений уснула сразу же, даже настои не понадобились. Спала глубоко. Но и на следующий день Светочка не объявилась. Тогда тетя Валя занервничала по-настоящему. Пошла узнавать у ее подружек – Светочку никто не видел. У всех соседей спросила – дочь будто исчезла. Никто не видел, не слышал. Тетя Валя отправилась в дом Аслана. Ей открыли дверь, но заверили, что Аслана не видели, он уехал в другой город. Новая должность, много командировок. Вернется через неделю. Сами переживают за него. Связь когда есть, когда нет. Светочку? Нет, не видели. Аслан не передавал для нее ни писем, ни телеграмм – не до того. А что квартира у него новая в городе – правда. И что должность престижная – тоже правда.

Спустя три дня после исчезновения дочери тетя Валя пошла в милицию, где рассказала все, что знала: Светочка долго собиралась, наряжалась, шла к Аслану, который назначил ей встречу. На том берегу Терека, где обрыв, где все влюбленные встречаются. А где еще? Милиция заявление приняла. Тетя Валя поехала еще и в город и там тоже пошла в милицию сообщить о пропаже дочери. Городская милиция посоветовала искать не у них, а в селе. Да и с чего мать взяла, что дочь в город поехала? На автобус провожала, билет есть? Нет. А если та на попутке уехала, так и не найдешь, сколько ни ищи. С мужем уехала? А где тогда муж? Он-то должен знать, где его жена находится. Может, и не муж вовсе…

Тетя Валя тогда пошла к моей бабушке и попросила помочь. Бабушка, конечно же, бросилась в атаку, как делала всегда. Лично ходила по селу и спрашивала – кто видел, когда видел. Зашла в милицию и заставила проверить тот самый берег Терека. Может, сумочка в кустах или платок. Ничего. Зашла к родителям Аслана – те поклялись, что сын был в командировке. В село не приезжал. Да, живет в городе. Теперь, скорее, они к нему будут ездить, чем он домой. Дел много, должность ответственная. Бабушка поехала в город, пришла на работу Аслана. Там ей показали выписанные командировочные, билеты на автобус. Все документы. Не было его в селе в тот день, не могло быть.

Тетя Валя все еще ходила по соседям и подружкам Светочки – может, что говорила, может, что слышали. Не бывает такого, что совсем ничего. В их селе ведь как? На одном конце кто-то чихнет, на другом – услышат. Сплетни и слухи разносились быстрее, чем ветер подует. А тут – девушка пропала, а никто ничего не видел.

Бабушка тоже не понимала, как такое возможно. Исчез человек в мирное время. Будто испарился и не было его. Она переживала за тетю Валю. Когда про Светочку стали ходить слухи, мол, могла пойти на берег Терека, только не с Асланом, а с кем-то другим, тетя Валя заперла сельпо и неделю на работу не выходила. По всему выходило, что Светочка сама виновата. Ее могли увезти парни из другого села – они иногда заезжали в наше. Могла пойти встречаться с другим, а матери сказать, что с Асланом.

– Почему они так про нее говорят? – плакала тетя Валя. – Потому что она русская? А если бы была осетинкой?

– Валя, я со всеми поговорила, в город ездила, – пыталась успокоить ее бабушка. – Ты меня знаешь, я всегда за правду. Но никаких доказательств. Я лично видела билеты, командировочные. Никто Аслана не видел в селе в тот вечер. И по документам – он был в другом городе.

– А то ты не знаешь, как это бывает… – тяжело вздохнула тетя Валя. – Тебе за деньги любой билет нарисуют. Если личные связи подключить, так хоть на Северный полюс билет выдадут.

– На берегу в том месте тоже ничего. Я лично проверила. Никаких следов. Никто не видел. Всех спросила, – сказала бабушка.

– Какие следы? Когда надо – есть следы, когда не надо – нет, – отмахнулась тетя Валя. – Я чувствую, Аслан виноват. Был он здесь. Не стала бы Света ни с кем другим встречаться. Ты же ее видела – она, кроме Аслана, вообще ни на кого не смотрела. Да еще и беременная. Сейчас из нее делают… будто она последняя… не могу это слышать. Света не такая. Ты же ее знаешь!

– Да… но я смотрю на факты, – ответила бабушка. – Прости, но ничего не могу поделать. Нет доказательств.

– Ты веришь в исчезновение? – закричала тетя Валя. – Ее инопланетяне украли, да?

– Как только Аслан вернется в город, я лично с ним встречусь и поговорю. Это я тебе обещаю.

– Как мне жить? Только Светочка у меня была. Я же хотела, чтобы она была счастлива… – заплакала тетя Валя. – Вот смотри, в ее паспорте печать о браке. Они официально поженились. И забеременела она после этого. Все как положено. Зачем они так с ней поступили?

– Не знаю…

– Они ее убили. Аслану и его семье Светочка была не нужна. А ребенок тем более. У него новая жизнь. Родственники все и устроили. Свадьбы не было, а печать – все покупается и продается. У меня нет мужа, у Светочки – отца и братьев, которые могли бы за нее постоять. Она никто. Была – и вдруг исчезла. Даже никто не ищет. А была бы осетинкой, за которой стоит семья, род… Ты думаешь, так бы все оставили? Смирились? Твоя Ольга… разве она мало страдала здесь?

– Не сравнивай. Ольга не твоя Света. Ольга сама себе неприятностей на одно место наживала, – отмахнулась бабушка.

– Нет. Тебе повезло, что Ольга не исчезла, как моя дочь. Успела сбежать из этого села. Моя Светочка не успела.

– Если я что-то узнаю, сразу тебе сообщу. Попрошу наших еще раз все проверить. Поговорю в соседних селах. Если ее украли, мы узнаем. Если хоть одна собака видела ее в тот вечер, мы узнаем, – пообещала бабушка.

– Знаешь, чего я себе простить не могу? – призналась вдруг тетя Валя. – Я ведь ничего не почувствовала. Даже сердце не кольнуло. Спала спокойно. Про сельпо думала, про отчетность по муке и песку. Представляла, как Светочка домой вернется счастливая, как мы чемодан ей будем собирать. Как я ее в город повезу. Никакого знака не увидела, что с моей дочерью что-то плохое случилось. Как такое возможно? Когда Светочка маленькая была, она еще заплакать не успевала, как я уже рядом – качала, успокаивала. Всегда знала – пить хочет, описалась, зубки режутся. А тут – ничего. Материнское сердце ведь все чувствует, правда? Так говорят, в книгах пишут. Ты вот чувствуешь, что с Ольгой происходит?

– Нет, никогда, – призналась моя бабушка.

– А я всегда чувствовала. Светочка еще не знала, что беременна, а я знала. Мне сон приснился, будто я младенца на руках держу и укачиваю. Всю ночь ему колыбельные пела. Утром проснулась, будто и не спала вовсе. Не помню, как день отработала. Муку тогда завезли, а я руки поднять не могу, не то что мешок поднять. Все гадала, к чему такой сон? А потом Света сказала, что беременна. Пусть что хотят говорят, никого у нее, кроме Аслана, не было. Ребенок был желанным. Она верила Аслану, каждому слову. Она к нему спешила в тот вечер.

Бабушка кивнула. Больше ничего сказать не могла. Спустя месяц Светочку признали пропавшей без вести. Тете Вале предлагали взять свидетельство о смерти, но та наотрез отказалась. Пока не найдут тело, пока она его не опознает, никакого свидетельства не будет. А вскоре по селу пронеслась новость, что Аслан женится. Свадьбу будут праздновать в городе. Невеста из богатой, знаменитой семьи. Очень уважаемый род. Родители Аслана принимали поздравления. Обещали, что в селе тоже такую устроят свадьбу, каких прежде не видели.

Тетя Валя прибежала к бабушке. У нее тряслись губы, руки.

– Он не может… – заикаясь, говорила она, – а как же Светочка?

Тетя Валя пришла в дом родителей Аслана. На сей раз ей открыли сразу же. Она показала печать в паспорте дочери. Рассказала про беременность. Те посочувствовали ее горю, сказали, что печать в паспорте ничего не значит. Да и у Аслана в паспорте никакой печати нет и никогда не было. А то, что Света беременна была, так еще неизвестно от кого. Сейчас уже точно никто не узнает. Сватов в дом к тете Вале не отправляли, свадьбу не праздновали. Так что, считай, не было никакой Светы.

– Они ее убили, ты понимаешь? – кричала тетя Валя моей бабушке. – Специально все подстроили. И его командировку, и отъезд. Они его давно сосватали. Знали, зачем отправляют в город. И работу ему купили. А Света им мешала, не нужна была. Вот они ее и убили.

– Только нет доказательств, – ответила бабушка.

– Какие еще доказательства нужны? Я знаю, что они ее убили! – кричала тетя Валя.

Аслан женился, в селе не появлялся. Свадьба, по слухам, была шикарная.

Тетя Валя работала в сельпо, как и работала. Светочкину комнату сохранила такой, какой та была при ее жизни, – меняла постельное белье, заправляла кровать, но ничего со стола не убирала. Платья перестирала, перегладила и развесила в шкафу, чтобы вернувшаяся дочь могла выбрать любое. Каждый день ходила на тот самый берег Терека. Стояла или ходила по кустам.

– Хватит себя изводить, – умоляла ее бабушка.

– Нет. Все ждут, что я уеду, а я не уеду. Специально. Буду своим присутствием напоминать, что они сделали. Как загубили мою дочь, невинную душу, и нерожденного ребенка. Если они верят хоть в какого-то бога, наступит расплата. Рано или поздно. И я доживу до этого часа. Посмотрю им в глаза, когда они будут корчиться от боли, изъедающей изнутри. Когда начнут молиться всем богам, и ни один их не услышит. Они ответят за то, что совершили. Непременно ответят, – твердила тетя Валя.

Родители Аслана в сельпо не появились ни разу. Она ждала. Каждый день репетировала, что им скажет при встрече. По ночам представляла, как все расскажет про дочь, про то, что они могли стать дедушкой и бабушкой. Про то, что загубили не одну жизнь, а две. И как теперь будут искупать вину…

Когда все выяснилось и почему? Как всегда, случайно. Аслан стал счастливым отцом прекрасной дочери. Потом, через год, – еще одной. А спустя три года – третьей. Опять девочка. После трех тяжелых беременностей и сложных родов врачи запретили жене Аслана даже думать о еще одном ребенке. В один голос твердили, что не выносит, не родит. Если только ценой собственного здоровья, а то и жизни. Но семья ждала мальчика. Точнее, две семьи: и со стороны Луизы – так звали жену Аслана, – и с его стороны. Луиза умоляла, плакала, просила. Говорила, что больше не может, не хочет. Да и зачем? Есть три прекрасные дочери, одна другой краше. Чего еще желать? Ее смерти? Аслан не требовал сына. Но родственники с двух сторон… Все твердили – нужен мальчик, Луиза еще молодая и вполне способна выносить еще одного ребенка. Без сына ни один отец не будет счастлив, некому продолжить род. Два года Луиза только и слышала, что обязана родить мальчика. Все разговоры лишь об этом. Она сдалась, устав от уговоров, давления. От того, что все вокруг именно ее винили в том, что не способна родить сына. Чуть ли не ущербной считали. Да и она в это уже поверила. Если даже ее собственная мать каждый божий день твердила, что Аслан рано или поздно от нее уйдет и найдет девушку, которая сможет родить ему сына. И будет прав. Его все поймут как мужчину. А она должна исполнить свой долг. Их знаменитый род, породнившийся с уважаемым родом Аслана, не может остаться без наследника по мужской линии.

Люди тоже судачили, им только дай повод. Из дома не выйдешь – все спрашивают, когда она подарит Аслану сына. Как такому натиску сопротивляться? Луиза плакала и даже матери не могла признаться, что смотреть на мужа не хочет, не то что лечь с ним в одну кровать. Он тоже пропадает на работе и в командировках, чему она только рада. Что хочет лишь одного – чтобы ее все оставили в покое. Хочет заниматься дочерями и радоваться. Она не могла рассказать матери, что они с Асланом давно спят в разных комнатах. И этому она тоже только рада. Даже если он случайно до нее дотрагивается, ей плохо становится. Не только беременности ей тяжело дались… После первой брачной ночи ничего, кроме отвращения, Луиза к мужу не испытывала. Никакой любви не случилось. И не стерпелось. Каждый раз через боль. Он будто мстил ей за что-то. Не было в Аслане ни нежности, ни благодарности, ни уважения. Только гнев, жестокость. На рождение дочерей Аслан дарил драгоценности, огромные букеты роз, делал все как положено. Но и девочки не растопили его сердце, как ни надеялась Луиза. Подходил к ним редко. Ни разу ни одну не приласкал. Луиза оправдывала мужа как могла. Все женщины ее в этом уверяли – девочек должна мать воспитывать. Отцу что с ними делать? Вот родит сына, тогда и Аслан будет рад.

– Твой отец тоже к тебе не подходил, – рассказывала ей мать. – Когда я твоего младшего брата родила, тогда он и тебя увидел и полюбил.

Чего им стоило лечь в одну кровать – никто не знает. Луиза забеременела, родственники радовались. По всем приметам сбывалось – точно родится мальчик. Но она потеряла ребенка. Потом еще одна беременность – и опять выкидыш. Луиза превратилась в тень. Ходила как привидение. Похудела так, что смотреть страшно. Ее ничто не радовало.

Аслан чувствовал свою вину. Он никогда не любил жену, но все же был ей благодарен, хотя никогда этого не выражал ни словом, ни поступком. Тогда, в первую брачную ночь, вместо Луизы увидел перед собой Светочку. Она смотрела на него и улыбалась. Он закрыл глаза и ждал, что почувствует, как Светочка проводит рукой по его щеке, прижимается. Но Луиза так не сделала. Аслан разозлился на себя, на то, что оказался слабаком, трусом, и всю злость вылил на Луизу. Он не мог признаться молодой жене, что каждый раз видит перед собой не ее, а Светочку. И для него это невыносимо. Поэтому он хотел сделать больнее. Не Луизе – себе. Наказать за случившееся.

Иногда Аслан чувствовал, что скоро сойдет с ума – или убьет себя, или ни в чем не повинную Луизу, которая ни разу ни на что не пожаловалась. Если бы она только закричала, начала сопротивляться, ударила его, в конце концов, приводя в чувство… Если бы они хотя бы раз поговорили. Он бы рассказал, признался во всем. Вылил бы все, что хранил все годы в душе. Поделился бы болью. Возможно, тогда все было бы по-другому. Луиза не смогла бы с ним жить или, наоборот, приняла бы его со всеми грехами. Но Луиза оставалась покорной женой, идеальной, как того и желали его родители. И именно поэтому Аслан не мог лечь в одну постель с ней – да, милой наивной девушкой, но совершенно чужой. Будто все его чувства, любовь, сердце и душу, физическое наслаждение, страсть забрала с собой Светочка. Первая и последняя любовь.

Аслан понимал, что мучает Луизу, что любое его прикосновение вызывает у нее истерику и страх. А он… напивался, чтобы заставить себя исполнить супружеский долг. Чтобы было уже все равно. Он не хотел такой жизни. Ни для себя, ни для жены. Ни для дочерей, которые видели, как мама плачет и еле передвигается по квартире. Они все время спрашивали, чем мама болеет и когда выздоровеет. Что он мог ответить? Родственники не отставали. Мальчик, семье нужен мальчик. Зациклились на этом. Что ни день, в дом приходила теща, Луизина мать, и, закрыв дверь, разговаривала с дочерью. А он ни разу не вступился за нее. Мог ведь как мужчина, глава семьи, сказать, что ему сын не нужен. И Луиза не нужна. Да, они оба пошли на поводу традиций, не хотели принести горе в свои семьи, исполняли сыновний и дочерний долг в ущерб собственным чувствам. Они с Луизой оказались в заложниках. От них ждали невозможного. И искали виноватого.

Семья Аслана утверждала, что в их роду мальчики рождались постоянно, значит, дело в семье Луизы. Там действительно чаще рождались девочки. Но прабабка Луизы родила четырех сыновей. Луизе вбили в голову, что она не способна родить мальчика. Аслану – что он не мужчина, раз не может зачать мальчика. Оба оказались связаны по рукам и ногам. Разочаровали старшее поколение. Столько надежд на них возлагалось, столько средств и усилий было вложено в их брак, а они не смогли соответствовать. Сделать так, чтобы ими гордились. Никого не волновало, что Луиза едва ползает по дому, выглядит так, будто ждет и желает скорой смерти. Никого не волновало, что Аслан места себе не находит. Что не может даже прикоснуться к жене, боясь сделать и ей, и себе больно и увидеть отвращение на ее лице. Кому можно признаться, что жена шарахается от мужа, потому что не может терпеть боль? А муж боится лечь в кровать с женой, потому что перед глазами тут же возникает другая женщина, и он знает, что виновен. Во всем виновен. С кем поделишься самым невыносимым?

Когда каждый день маленькие дочки видят, как страдает мама, но не понимают, что происходит. Почему маму опять отвозят в больницу, откуда она возвращается не мамой, а не пойми кем. Выглядит как мама, говорит как мама, но от нее осталась лишь оболочка. Ни нежности, ни ласки – ничего. Хоть бы за двойку отругала или за невыполненное домашнее задание. Девочкам говорили, что они должны радовать маму. И они старались изо всех сил – хорошо учились, клеили цветы-аппликации, приносили полевые цветы, плели венки. Но мама лежала в кровати, и у нее не было сил даже поставить букетик в вазу. Девочки клали букетики на кровать, а потом забирали, уже засохшие. Как на кладбище. Они уносили старые, засохшие цветы и выкладывали на кровать новые. Мама находилась будто в полусне, дурмане. Иногда просыпалась, обнимала дочерей, улыбалась, радовалась цветам. А иногда даже не замечала их присутствия.

Как бы назвали это сейчас? Депрессия, наверное. Сейчас бы не удивились, а прописали антидепрессанты, другие препараты… А тогда… Луизе повезло больше, чем другим женщинам в то время. Она не осталась один на один со своим горем. Кажется, двоюродная тетка или кто-то из дальних родственниц посоветовала ей поехать к знаменитой знахарке. Той, которая стольким женщинам помогла выносить и родить ребенка, когда уже никакой надежды не оставалось. Или могла убедить семью – да что там семью, хоть целый клан – отстать от женщины. Поставить перед выбором – или откажетесь от мысли о еще одном ребенке, или потеряете любимую дочь, оставив уже рожденных детей без матери. Той знахаркой по случайному совпадению оказалась Варжетхан. Луиза поехала, не сказав Аслану. Она знала, что ее супруг не хотел возвращаться в родное село, а свекор со свекровью всегда приезжали к ним в город. К себе никогда не звали. Дочки тоже не проводили лето в селе у дедушки с бабушкой. Луиза поехала на автобусе, никому не сказав, куда и зачем едет. Хотела лишь спросить у знахарки: почему она такая слабая и никчемная, что не способна выносить и родить сына? Почему все время ходит в слезах и не может себя вести как нормальная замужняя женщина – заботиться о муже, о семье, рожать столько детей, сколько потребуется. Она хотела спросить, нормально ли, что она не любит мужа, не хочет его, даже видеть не может, настолько ей становится плохо. И каждый раз, когда ложится в кровать, ей кажется, что ее насилуют. А еще та же дальняя родственница, которая про Варжетхан рассказала, как-то мимоходом заметила, что она, Луиза, расплачивается за грех Аслана. Поэтому и мальчика родить не может.

– Какой грех? – спросила Луиза.

– Да мало ли какой? У всех свои грехи, – ответила родственница, прикусив язык.

Луиза хотела узнать у знахарки – за какой грех она расплачивается. И какова цена? Ее жизнь? Разве мало уже двух нерожденных детей, чтобы искупить тот грех. И что такого сделал Аслан?

Варжетхан сразу догадалась, кто перед ней сидит. Но, как знахарка, она свято блюла врачебную тайну. Все, что говорили ее пациентки, пусть и пришедшие не за лечебной настойкой, а только погадать на бобах, оставалось в комнате и не выносилось за двери. И никакая сила не заставила бы Варжетхан пойти против этого правила. Об этом знали все. Варжетхан тогда вызвала к себе мать Аслана и оставила ее и Луизу одних. Вышла. Дала им возможность поговорить так, как они никогда не разговаривали и не решились бы. Наверное, Луиза, у которой на лице остались одни глаза, да и те как у подбитой лани или умирающего животного, заставила мать Аслана сказать правду. Или у той тоже не осталось больше сил хранить на сердце горе и грех на душе. Кто знает, почему вдруг случаются откровенные разговоры и признания? Комната Варжетхан в тот вечер стала чистилищем, где невозможно врать. Где все тайны выходят наружу. А может, Варжетхан подсыпала в чай сыворотку правды, кто знает? Многие были уверены, что старая знахарка знает рецепт.

Варжетхан никому ничего не сказала. Только Луиза, вернувшись в город, объявила семье, что больше не будет жить с Асланом. Пусть что хотят делают, но она разводится. Аслан не спорил, согласился сразу же. Семья, конечно, требовала объяснений, но Луиза, объявив о разводе, замолчала. Ее семья имела большой вес, так что развели их быстро и тихо. Аслана уволили с высокой должности под благовидным предлогом. Он вернулся в село. Развод совпал со смертью его матери. После похорон Аслан уехал из села, и больше о нем никто не слышал. Его отец жил долго и скончался в девяносто два года. Хоронить его было некому. Похороны оплатил сельсовет. До конца жизни отец Аслана не произнес ни слова, будто взял обет молчания. Его похоронили с почестями, положенными долгожителю.

Варжетхан нарушила обет молчания спустя много лет, когда истек срок давности и преступления, и наказания.

В тот вечер мать Аслана призналась Луизе, что ее сын виновен в смерти девушки, Светочки. Он действительно приезжал в тот вечер в село. Был в родительском доме. Сказал, собирается встретиться со Светой. Рассказал про брак и беременность. Домой вернулся в слезах, дрожал, его вырвало прямо во дворе. Твердил, что не хотел… получилось случайно. Просто оттолкнул от себя Свету, а она оступилась и сорвалась с обрыва. Это было не преднамеренно. Аслан, заливаясь слезами, задыхаясь от рвоты, кричал, что не виноват. Что оставалось делать? Да, невесту, Луизу, ему давно подыскали, и ее семья помогла все устроить – и командировку, и билеты. Они рассчитали все правильно – Аслан после этого оказался в полной их власти, слова поперек не смел сказать, стал покорной марионеткой. На должность его пристроили, чтобы его руками действовать. Он и был благодарен, послушен. Все было бы хорошо, так, как спланировали семьи, если бы не судьба, которая не позволила Луизе родить мальчика и привела ее к Варжетхан. Луиза, узнав правду, нашла в себе силы развестись. Жить с убийцей, пусть и невольным, она не могла и не желала.

– Ты расскажешь Вале? – спросила бабушка у Варжетхан.

– Она и так все знает, давно почувствовала, кто виноват, – ответила та.

– А мне что делать? – спросила бабушка. У нее было тяжело на сердце – она в своем расследовании так и не докопалась до истины, не поставила точку.

– Ты сама говорила – доказательств нет, – пожала плечами Варжетхан, – новые не появятся. Судьба уже наказала виновных.

– Он, Аслан, где-то ходит. Возможно, нашел себе новую жену… – заметила бабушка.

– Пусть ходит. Жить с таким грузом – врагу не пожелаешь, – ответила знахарка.

У моей мамы своя память. Она росла в селе в те времена, когда девушка не могла выйти за ворота дома с непокрытой головой, чтобы не навлечь позор на семью. Когда обычай кражи невесты не просто существовал, а процветал. Маму трижды крали замуж. Я уже об этом рассказывала в книгах, в забавных зарисовках. Но, если вы их не читали, расскажу еще раз – так, как это помнит мама.

Ей едва исполнилось пятнадцать, когда ее украли в первый раз. Моей дочери сейчас тринадцать, и она абсолютный ребенок. Я боюсь отпускать ее одну гулять в парк, где одна знает все дорожки, всех белок и всех собак. Вряд ли она вдруг станет взрослой в пятнадцать. В пятнадцать лет девочки еще маленькие, беззащитные дети. Им страшно. Они не знают, как себя вести, как вдруг оказаться без всякой защиты. Да, моя мама отличалась от всех девушек села. Бабушка не запрещала своей единственной дочери заниматься стрельбой в школьном стрелковом кружке, ходить в шароварах, перешитых из юбки, дружить с мальчишками. Не заставляла ее носить платок. С чего вдруг? Бабушка и сама его никогда не носила. В жару предпочитала панамы. Зимой – шляпы, береты, которые ей мама привозила из столицы. Самые модные. Бабушка не спорила, когда ее дочь вместо кружка рукоделия выбрала шахматную секцию. Лишь один раз расплакалась, когда мама откромсала себе ножом косу. Но и тут слова поперек не сказала. Нравится ходить стриженой – ходи.

Так что к пятнадцати годам мама считалась девушкой своенравной, неуправляемой, невыносимой, вечно попадающей в скандалы. Чему была только рада. То есть она совсем не ожидала, что хоть кто-то решится украсть ее замуж. Уж слишком непривлекательной с точки зрения замужества она считалась.

По традиции, украденную девушку увозили не в дом жениха, а в дом к дальним родственникам. Украсть могли, запихнув в машину или в люльку мотоцикла. Могли и на лошади украсть. Маму украли на мотоцикле. Только не учли, что она умела управлять не только велосипедом, научившись ездить без рук, но и мотоциклом, и машиной, и трактором. Она могла водить все, что двигалось и имело колеса. Жениха, оказавшегося Борисом, влюбленного в нее чуть ли не с начальной школы, ходившего за ней тенью, мама легко скинула с мотоцикла, села за руль и вернулась домой. Друг Бориса, который должен был держать маму, чтобы она не сбежала, сидел смирно и не пытался сопротивляться. Да кто бы стал? Мама везде ходила с перочинным ножом и прилично его метала – традиционная мужская забава, которой она овладела в совершенстве. Мама показала другу Бориса нож, и тот умолк. Она доехала до дома и спокойно ушла. Друг Бориса еще десять минут не мог завести мотоцикл, чтобы уехать, настолько перепугался. Борис, которого мама называла Бориком, избегал ее всеми способами, но они все-таки столкнулись.

– Ты сдурел, что ли? – окликнула его мама. – Нормально же дружили. С чего вдруг-то? Пошли на канал купаться.

Борис был хорошим, добрым парнем, верным другом. Мама на него зла не держала.

Молодежь всегда ходила купаться на канал. В те дни, когда открывали дамбу, вода из Терека наполняла его для полива и прочих нужд. Если в канале попадалась рыба, устраивали посиделки, жаря на костре рыбу, картошку. Пили домашнее пиво, иногда удавалось достать араку. Мама плавала лучше многих парней, ловила рыбу, разжигала костер и ни разу не дала повода считать себя больше, чем другом.

– Ты на меня не сердишься? – уточнил Борик, который был убежден, что своим поступком обрек лучшую подругу на несмываемый позор.

– Нет, конечно, – рассмеялась мама. – Теперь меня точно никто не украдет. Ты только всем расскажи, как я от тебя сбежала.

– Ты ненормальная, – ответил Борис. Он как раз надеялся, что никто не узнает о том, что случилось. Не ради своей гордости, а ради моей мамы, которую, наверное, искренне любил.

– И это всем расскажи, что я ненормальная. Очень тебя прошу. Пойдем купаться на канал, – улыбнулась мама.

Это тоже было странным, непривычным. Мама никогда не стеснялась своего тела. Плавала в старом растянутом купальнике, не смущаясь. Легко раздевалась, не боялась показаться смешной или нелепой. Некрасивой, наконец. Она не плавала в шароварах и кофте с длинными рукавами, как многие девушки. Наверное, это дается от природы – не стесняться своего тела, веса, форм. Считать, что тело – лишь оболочка.

Когда маме исполнилось шестнадцать, ее украли уже по-настоящему. Сын председателя колхоза. Очень выгодная партия. Сына мама видела, конечно, общались. Она его несколько раз обыграла в шахматы, обстреляла в тире и еще пару раз переплыла канал быстрее, чем он. С чего вдруг ему вздумалось ее красть «в замуж», мама понятия не имела. Но дело обставили с размахом. Маму украли на «Жигулях», поймав на площади и запихнув в машину. Три человека помогали. Двое сидели на заднем сиденье, один – на переднем. Машину вел жених.

Мама, конечно, обалдела и решила «поговорить». Что уж она рассказывала жениху и его помощникам, никто не знал. Но они, не доехав до места, где невеста должна была оплакивать свою участь и готовиться к свадьбе, развернулись и вернули ее домой. Прямо к воротам подвезли. Дверь открыли. Даже умоляли: «Только уйди уже». Мама пожала плечами и ушла. Но этот случай все же стал достоянием общественности. Все-таки жених не абы кто, любая за такого пойдет. Много семей готовились к смотринам. Парень был видный. А тут – такой скандал: взял и украл Ольгу, которая не прыгала от радости, а сбежала. Собрались женщины, пришли к бабушке.

Опозоренные невесты, оказавшиеся, например, не девственницами или недостаточно покорными, отправлялись на берег Терека и бросались вниз с обрыва. Только так они могли искупить свою вину и смыть позор с семьи. Если учесть, что у многих были младшие сестры, которым тоже предстояло найти женихов, а позор старшей сестры сводил эти шансы к нулю, девушки кидались с обрыва регулярно. Женщины предложили бабушке такой же вариант. Пусть Ольга бросится с обрыва и смоет позор и с семьи, и с жениха, которого опозорила своим бегством. Точнее, унизила его достоинство. Такой прекрасный жених пропадет. А ведь мог бы составить счастье девушки из приличной семьи.

Бабушка посоветовала женщинам поговорить лично с Ольгой, которую вызвали в комнату на разговор.

– Сдурели, что ли? Вам надо, вы и бросайтесь. Мне и так хорошо, – ответила мама.

Она думала о том, что теперь ее точно никто не возьмет замуж. После двух-то случаев позора. Но весть о «сбежавшей невесте» донеслась не только до дальних сел, но и до города. Отчего-то все решили, что раз девушка настолько строптива, то непременно родит сына-первенца, настоящего джигита. И раз такая разборчивая, значит, точно цену себе знает. И завоевать такую – честь и вызов для мужчины. И маму украли в третий раз. Жених оказался сыном городского чиновника, а стало быть, при деньгах и возможностях. Маму запихнули в «Волгу», и никакие разговоры, продемонстрированный нож и попытки выскочить из машины на ходу не сработали. Да и в машине сидел не жених, а его друзья. Маму довезли до дома и заперли в комнате, что означало конец ее вольной жизни. После этого у девушки оставался только один путь – замуж. Мама сидела в комнате, жених все не появлялся. Зато появились сваты в доме бабушки. Объяснили, что ее дочь украли, так что нужно благословлять.

– Ох, да я бы с радостью, – искренне ответила бабушка, – только вы ее сначала убедите. Она ж меня не послушает. Уже утром будет дома, я ее знаю.

Сваты заверили, что в этот раз мама точно не вернется. Увезут в город и свадьбу быстро справят. Сейчас посидит, подумает и обязательно согласится. Так что завтра утром ждите вестей.

– Как бы беды не приключилось, – забеспокоилась бабушка. – Я ж не за Ольгу переживаю, за жениха сердце болит. Лишь бы с ним все хорошо было. Но, если что, мы его в лучшую больницу в городе устроим. И на всякий случай вызовите «скорую», когда он к моей дочери зайдет. Пусть машина рядом будет. И скажите водителю, чтобы мотор не глушил.

Про «скорую» и больницу сваты не поняли, хмыкнули. А напрасно.

Утром следующего дня дверь комнаты открылась, и на пороге появился жених, ожидая увидеть заплаканную, голодную, измученную жаждой несчастную невесту, готовую на все. Покорную и нежную. Чуть ли не в ногах у жениха валяющуюся.

Дверь-то они закрыли, но окно не проверили. Так что мама ночью выбралась в сад, наелась яблок, абрикосов, напилась воды, посидела на грядках с клубникой, думая, как поступить. Сбежать сейчас? Она не знала, где находится. Только понимала, что далеко от села. Проверила сарай – все закрыто наглухо, как и ворота. Пешком не добраться. Ждать попуток – тоже не вариант. Так что она приняла решение остаться и разобраться с женихом, которого в глаза не видела. Понимала, правда, что дело приняло серьезный оборот. Жених – явно не простой. И в этот раз все пойдет сложнее. Нож у нее отобрали. В комнате не нашлось ничего, что могло послужить средством самообороны. Мама лежала на кровати и разглядывала ковер, висящий на стене.

Ковры были таким же обязательным элементом декора, как и поднос с графинами, кружевные салфетки на телевизоре, сервиз в серванте. Как и сам сервант. Ковры на стенах висели и в богатых домах, и в самых ветхих, саманных. Большие, во всю стену, или не очень, не доходящие до углов. Толстые, шерстяные или обычные, нитяные. Ковры сохраняли тепло в доме. Их вешали не для красоты, а для того, чтобы пережить зиму, не топя без конца печку. С ковром на полу и на стене тепло в комнате держалось дольше, что позволяло дотянуть до шести утра, когда снова нужно затапливать печь, дабы не выстудить весь дом. Минусовые температуры были редкостью, но при высокой влажности даже легкий минус вымораживал дома насквозь. На ковры никто не обращал внимания, они были данностью. Наверное, поэтому из той комнаты, в которой заперли маму, не вынесли оружие, висевшее на ковре в качестве украшения – кинжалы, сабли, пистолеты, ружья. Она заметила, что висит у нее под носом, лишь когда отчаялась найти что-то годное для самозащиты.

У нее хватало времени проверить все сабли и ножи. Давно ржавые. Два пистолета оказались декоративными. Но одно ружье было в рабочем состоянии. С единственным патроном в обойме, видимо, забытым. Когда жених появился на пороге, мама сделала один выстрел. Потом все, кто ее знал, в один голос утверждали – если бы она хотела, попала бы именно туда, а не потому, что промахнулась. Мама выбивала десять из десяти в школьном тире. Она выстрелила жениху в бедро, рядом с гениталиями. Крови было много. Но она знала, что никаких важных артерий не задела. Да, если бы хотела, лишила бы род продолжения, в чем род заверили все – от Варжетхан до маминого тренера по стрельбе в тире. Он веско заметил, что Ольга намеренно попала в бедро, а не туда… И место выбрала идеальное – он сам ее этому научил. Если стрелять в бедро – ранишь, но человек выживет. Кровь, конечно, будет хлестать, боль нестерпимая. Но она точно не собиралась его убивать. Напротив, пожалела жениха, сохранив тому мужское достоинство в прямом смысле слова.

Бабушку срочно вызвали в город. Отец жениха оказался ну очень большим начальником. Про планы сына украсть невесту он не знал и не догадывался. Да и зачем ему Ольга сдалась? У него невеста есть и еще десять про запас. Но такой позор… Она ведь могла убить человека.

– А он ее похитил. Запер в комнате, оставил без еды и воды. Разве это не преступление? – возразила бабушка.

– Как будем решать? – спросил начальник.

– Как Ольга решит, так и будет, – ответила бабушка.

Когда она вернулась из города, во дворе уже собрались женщины. Говорили, что сейчас у Ольги только две дороги – или на берег Терека, чтобы сброситься головой вниз, или пусть уезжает немедленно, куда глаза глядят. Только не остается в селе. Хватит уже скандалов. Люди хотят жить спокойно. Парни пусть выбирают себе в невесты покорных девушек, благо их в селе хватает. А так не знаешь, что дальше будет. Может, все с ума сойдут? Все начнут Ольгу воровать? Что тогда с традициями и правилами станет? Как детей растить, если любая девушка может выстрелить в жениха?

Бабушка вынуждена была согласиться. Мама собрала чемодан и уехала в Москву.

– Не возвращайся, – попросила на вокзале бабушка.

– Не вернусь, – пообещала мама, но не сдержала обещание. Вернулась, но уже со мной, дочерью, единственной бабушкиной внучкой. Маму в селе так и не приняли, а меня встречали как родную. Я была похожа на бабушку, которую все обожали. Вела себя как самая обычная осетинская девочка. Соблюдала традиции, не спорила со старшими. Образцово-показательный ребенок. В качестве особого комплимента или похвалы мне говорили, что я даже смогу выйти замуж. Что означало – позор моей матери не ляжет на мои плечи. Только тогда я не понимала, почему про «смогу выйти замуж» все учителя произносят так торжественно, будто речь идет о чем-то небывалом. Сейчас понимаю.

А теперь представьте – маме было всего шестнадцать лет. Она жила в селе, выезжая в город или в такие же, как наше, села. Она не знала жизни, не знала, как ей жить и где. И, главное, на что жить. Ее выгнали из родного села, выставили в один день. Она уезжала с одним чемоданом. В шестнадцать лет. Я помню себя в шестнадцать. Уже начала подрабатывать, но у меня хотя бы была крыша над головой, еда. Мама же уезжала в никуда, ни с чем. Только потому, что отказалась выходить замуж за человека, которого видела впервые в жизни. Который считал нормальным лишить ее еды и воды. Ограничить в свободе. У нее никто ни разу даже не спросил – чего она хочет, о чем думает. Она была как скот, который можно украсть, продать, поменять. И в то же самое время – приз, за который боролись, который хотели получить любыми способами. Но все равно – мама считалась неодушевленным предметом. Не просто без права на собственное мнение – вовсе без голоса. И если бы не бабушка, ее бы сбросили с берега Терека. Другие женщины. И считали бы, что так и должно быть. Так правильно. За что? Лишь за то, что пошла поперек традиций.

Мама приехала в Москву, где ей сразу поставили на лоб клеймо – «лимита», «лимитчица». Современная молодежь не знает этого слова, а тогда оно считалось приговором. Сейчас таких, как моя мама, называют «понаехавшие». Девушки, юноши, приехавшие в столицу за лучшей жизнью, в поисках заработка. В те годы это была «лимита» – низкоквалифицированная рабочая сила, которая требовалась большим городам. После определенного количества лет они могли претендовать на прописку. Потом так стали называть всех провинциалов.

Мама мечтала только об одном: чтобы я, ее дочь, родилась в Москве, имела московскую прописку. Только это заставляло ее жить и пробиваться. Бороться каждый день за кусок хлеба. Учиться, работать. Но когда она уставала бороться, ей от отчаяния хотелось вернуться назад, в село, и броситься с того самого обрыва в Терек. Там было все понятно – веди себя по правилам, как положено, и не придется думать ни о чем другом. И, главное, не придется выживать. В этой животной покорности – куда поведут, туда и идти – была некая привлекательность. За тебя несли ответственность, принимали решения, тебе оставалось лишь подчиниться. Рядом большая семья, многочисленные родственники. Разве не хочется жить так? Ведь самое тяжелое – понимать, что только ты в ответе за все. За себя, свою жизнь, жизнь своих детей. Мама признавалась, что в сложные моменты очень хотела оказаться именно в такой семье, с таким укладом. Передохнуть от постоянного страха за будущее…

Она была яркой, дерзкой, у нее хватало поклонников. Но она шла к своей цели – выйти замуж за москвича, смыть с себя клеймо лимитчицы. Все москвичи, которые ею восхищались, прекращали общение, едва их семьи узнавали, что любимый сын собрался жениться на девушке из села. Ей же явно нужна только московская прописка. И поэтому мама заранее считалась бракованной, что ли.

– Я всегда была такой, – вдруг призналась мама. – Нигде мне не находилось места. Нигде меня не хотели видеть. Там, в селе, меня ненавидели за дерзость и характер. Здесь, в столице, – лишь за то, что по рождению не была москвичкой. Я окончила институт, работала, зарабатывала, но все мои достижения ни во что не ставились. Я считалась чужой. Сколько раз я хотела вернуться домой? Каждый день… Только некуда было возвращаться. Дома не было…

Ей исполнилось двадцать шесть лет, когда она встретила мужчину, не побоявшегося пойти против семьи. Что осталось от ее кавказского воспитания? Девственность, которую она потеряла только после свадьбы. Я родилась ровно через девять месяцев после первой брачной ночи. Когда погиб мой отец, его семья выставила маму за порог. Она так и не получила прописку, но в моем свидетельстве о рождении значилось – «город Москва». Остаться вдовой в двадцать восемь лет… Стоять на улице с грудным ребенком на руках и одним чемоданом. Тем самым, с которым она приехала из села. Знать, что опять одна, никому не нужная. Что о ней хотят поскорее забыть, будто и не было ее в жизни той, новой семьи. Что ей оставалось? Мама отвезла меня к бабушке в село и сразу же вернулась назад, в Москву, – работать, зарабатывать. Чтобы всеми правдами и неправдами получить квартиру и сделать так, чтобы я жила и училась в столице. Двадцать восемь лет. Всего двадцать восемь.

У бабушки все было черное или белое. Правда или ложь. Она всегда говорила, что истина – одна. Не бывает половины. Она была максималисткой, идеалисткой. Боролась за добро и верила, что оно победит. Когда мама стала юристом, адвокатом, вела дела о разделе имущества, бракоразводные процессы, они часто спорили. Мама говорила, что иногда не стоит искать правду. Она не принесет ничего, кроме боли. Иногда лучше закрыть глаза, чтобы сохранить разум. Бабушка отвечала, что только правда важна. Мама твердила, что истину иногда и не узнаешь – женщинам свойственно подменять реальность фантазиями. Для того, чтобы не сойти с ума, помня о пережитых страданиях. Бабушка же считала, что фантазии – способ отвернуться от реальности. А жизненный опыт, особенно негативный, делает человека сильнее.

– Не делает. Многие ломаются. Ты это прекрасно знаешь. – Мама не переставала убеждать бабушку. Они были будто с разных планет и даже не пытались пойти на компромисс, уступить, промолчать, в конце концов. Бабушка верила в светлое советское будущее с той же категоричностью, с которой в него не верила мама. Бабушка считала, что период хрущевской оттепели – настоящее счастье, мама в ответ ругалась матом. Бабушка страдала от того, что ее дочь поддерживает спекулянтов, раз покупает билеты, одежду и еду втридорога и пользуется связями. Мама говорила, что это обычный способ выжить.

– Надо жить честно! – кричала бабушка.

– На честно не проживешь, – отвечала мама.

– Чему ты научишь ребенка? Какой пример подашь? – Бабушка заводилась еще больше.

– Научу, что все продается и покупается. Что верить в светлое будущее можно, если у тебя есть на него деньги, – пожимала плечами мама.

– А люди? Как же люди? – горячилась бабушка.

– Продажные, лживые, циничные. За три квадратных метра поубивают друг друга, – отвечала спокойно мама.

– А родственники? Почему ты отказалась от родственников? Почему лишила семьи свою дочь? – не понимала бабушка.

– Потому что родственники появляются только тогда, когда ты успешна, при деньгах и можешь решить их проблемы. Если ты никто, родственники о тебе и не вспомнят.

– Неправда! Семья всегда поддержит…

– Мам, ты сама-то в это веришь? Что-то меня никто не поддержал, когда я отсюда уезжала, а сейчас все звонят и пишут. Тут же все вспомнили о родстве. Разменять квартиру, отсудить квартиру, участок, алименты… Знаешь, я решила – не хочу, чтобы Маша о них знала. У нее нет родственников. Никаких. У нее есть я и ты. Этого достаточно.

– Как ты можешь решать за всех? Они же все равно захотят с ней видеться, – твердила бабушка.

– Нет, не захотят. Им с ней нечего делить. Нечего с нее взять, – отвечала мама.

– Время покажет, насколько ты заблуждаешься. Насколько не права!

Время показало. Родственники, которых лишила меня мама, так и не объявились. Лишь когда у моих книг появился массовый читатель, пришло сообщение в соцсеть. Женщина писала, что она моя троюродная сестра. Пересказала историю семьи. Были и совпадения, и явные нестыковки. Но я всегда имела в виду, что у моей мамы – своя память, у меня – своя, у людей – другая, не совпадающая ни с маминой, ни с моей. А семейная память вообще больше похожа на легенду, в которой все складывается из слухов и домыслов. Мне не понравился тон, стилистика послания. В нем не было тепла, участия. Я чувствую тексты… В том, безусловно вежливом, слышалась… обида, наверное. Не на что-то конкретное. Может, я так почувствовала, не знаю. Меня то послание, скорее, напугало. Писавшая женщина была моего поколения, может, чуть старше. Но я бы не смогла написать в соцсеть послание седьмому на киселе родственнику. Зачем? Чтобы что?

Спустя еще некоторое время ко мне на встречу пришла женщина, которая назвалась сестрой, тоже троюродной. Опять же, рассказала достоверную историю. Сообщила, что есть еще родственники, которым я могу написать, связаться с ними. У меня не было сомнений, что обе женщины говорят правду. Но в свои сорок пять лет я оказалась не готова к родственным связям, дружить семьями и домами. До этого я жила без сестер и братьев. Без племянников, дядей и тетей. Да, еще лет двадцать назад я бы прыгала до потолка от счастья, если бы у меня вдруг появились родственники, кровные. В сорок пять сложно восстанавливать родственные связи и уж тем более слушать истории о своей семье, состоящей из двух человек – бабушки и мамы. У меня уже сложилась своя история, свои легенды и мифы, в которые я поверила. В моей памяти не осталось никого, кроме бабушки, хотя, как выяснилось, у нее были и младшая сестра, и младший брат. И бабушка, приезжая в Москву, навещала всех племянников. Мне она про них никогда не рассказывала. Почему? Наверное, на то были причины, как и у моей мамы нашлись основания отрубить все родственные связи.

И уж тем более я оказалась не готова «узнавать правду» про маму. Ничего нового. Да, фантазерка, да, может устроить скандал или повести себя так, как не принято. Может обидеть походя. Наговорить гадостей, а потом этого не помнить. Да, у нее нет подруг. Она живет одна и совершенно не страдает от одиночества. Но она моя мама, и я верю, что она добрый, искренний человек. Всегда кидалась на помощь, защищала. Да, с чудинкой, так до сих пор с чудинкой. Я не знала, сообщать ли ей про объявившихся родственников или нет. Потом решила, что обязана.

– Ты не хочешь с ними поговорить? – спросила я.

– Нет. Иначе зачем я столько раз меняла номер телефона? – ответила мама. – Как они вообще тебя нашли?

– По книгам, биография есть в Википедии…

– Да, была бы ты продавщицей в магазине, они бы тобой не интересовались, – хмыкнула мама. – Вот почему нельзя отделять художественную литературу от реальности? Что им было нужно?

– Ну почему ты так плохо думаешь о людях? Ничего не нужно. Может, они действительно хотели восстановить родственную связь?

– Может… – ответила мама. – Знаешь, мне было очень тяжело. Бабушку все любили, обожали, ей были рады всегда. Я же считалась изгоем. И никто ни разу не спросил у меня, о чем я думаю, что творится в моей душе. Мне не с кем было даже поговорить. Я выживала, работала, чтобы обеспечить тебя и бабушку. Все мысли об одном – достать, заработать, прокормить, дать вам все необходимое. Так что не стоит меня винить в том, что я оборвала все связи. У меня не оставалось на них ни сил, ни времени, ни желания. А теперь эти люди появились и будут перемывать мне кости, рассказывая, какой я была в молодости.

Мама говорила горько, с болью в голосе.

– Ну ты уже столько придумала про себя, а я домыслила в книгах, что меня вряд ли можно удивить. Только скажи честно. Не появится ли однажды на встрече мужчина, который скажет: «Ну здравствуй, доча. Я твой папка»? Вот тогда я точно со стула упаду, – рассмеялась я.

– Ну, всякое может быть, – хохотнула мама и, кажется, готова была рассказать мне еще одну невероятную историю из своей жизни.