Иногда мне кажется, что в народных сказках можно найти метафору абсолютно для всего, что есть в жизни. Даже для ужасного, для того, что не должно происходить, но происходит. «Маша и медведь» — не сказка. Жуткая реальность. История о девушке, вышедшей замуж за Медведя.
Маша сожительствовала с медведем. Огромный, он недовольно ворчал, заглядывая в кастрюлю с розовым борщом — навара мало, мяса любимому пожалела что ли, одна трава. Маша сжималась, надеясь, что ворчание не перерастёт в рык, и лезла в холодильник за салом. Резала покрупнее. Руки тряслись, лезвие соскальзывало с мерзлого куска, обжигало палец болью. Кровь марала белую плоть сала, марала деревянную доску. И Маша, глотая слезы, спешила к раковине. Шум воды хоть немного заглушал несущиеся в спину дуреха, неумеха и остолопка.
Ночью, когда насытившийся ужином и Машиным телом медведь впадал в кратковременную, до утреннего будильника, спячку, она съеживалась под его горячим боком так, чтобы не потревожить саднящее и припухшее плечо, вслушивалась в раскатистый храп и вспоминала Игоря.
Высокий и широкоплечий, иначе как «девочка моя» он хрупкую Машу не называл. В его объятиях она девочкой себя и ощущала, словно под защитой пухового одеяла, жаркого и надёжного, — ни один подкроватый монстр не достанет.
Подруги завидовали: платиновая блондинка Алиса призывно стреляла голубыми глазами, длинноногая Наташа в обтягивающих всё, что нужно, джинсах, намекала, что не прочь потанцевать и не только, а самый завидный красавец на вечеринке выбрал скромную Машу. Игорь, узнав, сколько стрел в тот вечер было нацелено в его сердце, только посмеялся: вы, дамы, обворожительны, но Маша… Русая коса до пояса, румянец на щеках, — как она зарделась, когда он подошёл — и трогательно-тонкие руки под кружевным рукавчиком белой футболки. Игорь ценил простоту, без блёсток и кроваво-алых губ. Маша не боялась быть собой. Такой видел её Игорь.
И Маша поверила. Как тут не поверить, когда на комоде перед зеркалом не переводились цветы. Красота в глазах смотрящего — правду говорят. Маша дольше обычного задерживалась перед зеркалом, и старомодная коса, которую она носила, чтобы не расстроить пожилую маму, начинала казаться ей богатством.
Мама Игоря одобрила: держись за него, дочка, парень ладный, работы не боится. Вон, с огородом помог, и полку мне поправил на кухне. Где ты еще такого найдешь? Вдвоём устроитесь, я-то, сама знаешь, одна всю жизнь билась.
Поля за огородом благоухали сладким ароматом жёлтых цветов, особенно к вечеру, когда они, уставшие от дневных забот, шли к реке. Солнце целовало до красноты загоревшие Машины плечи. Игорь смеялся над детской панамкой в горошек, под которой она прятала шелушащийся нос, смеялся, лихо вбегая в реку и брызжа водой в нерешительную, робко отдающуюся воде Машу. Она смотрела на его бронзовый живот и полоску тёмных волос на спине, и ей казалось, что она поймала счастье за хвост.
Куда всё это делось? Счастье, зыбкая вера в собственную красоту — всё растоптано тяжёлыми лапами медведя. Даже богатая коса, память об ушедшей матери, и та уничтожена. Добрая половина утекла сквозь пальцы — бренные останки её Маша каждое утро достаёт из забиваюшегося водостока ванной. Влажный волос, запутавшийся в сетке слива, склизкий и неприятный. Маша скатывает его в клубок и торопится выбросить: заметит медведь — жди оплеухи. Грязи он не терпит.
Маша и сама себя ощущает грязной. Все тело в отметинах, уродливых и синих. Медведь называет это наукой и громким заявлением миру: ты, Маша, моя. И больше никому ты, неряха такая, не нужна. А я из тебя человека сделаю, хозяюшку.
И заботливо покупает ей водолазки, чтобы в редкие выходы в люди позорной синевы никто не заметил. Мы же не хотим, чтобы друзья узнали, какая ты неумеха.
Маша кивает, хотя узкий ворот душит, а руки чешутся от плотно обхватывающей ткани.
В темном углу шкафа, куда Маша заглядывает лишь украдкой, прячутся платья — нежно-голубое хлопковое и молочное в цветочек. В них, простых и воздушных, она так нравилась Игорю. Но Игоря больше нет, медведь слопал. Только косточки и остались. Маша даже оплакать любимого не успела.
Горе на их с Игорем недолгое счастье тоже выпало. Второй приезд в деревню оказался печальным: ушла мама. Тихо, как и жила. Игорь баюкал горюющую Машу, ограждал от хлопот с похоронами. Твое дело — оплакать и проводить, с поминками соседки помогут. А гроб, кладбище и прочее — дело мужское, требующее трезвого ума. Тогда же, после девяти дней, решили продать старенький домик. Недорого, но на первый ипотечный взнос молодой семье хватит. Маша не вникала: перед глазами стояли простой крест и родное лицо в строгом овале могильной таблички. Сил разбираться с наследством не было.
Через два месяца расписались. Была Маша сначала мамина, потом была ничья, стала — Игорева.
Свадьбу отмечали скромно, дома. Алиса и Наташа желали счастья, смеялись и пили вино. Подмигивали со значением Павлу, коллеге Игоря с новой работы. Маша улыбалась. Лишь вечером, когда гости разошлись, всплакнула: мама не дожила. Игорь спрятал её в одеяло горячих рук: тише, моя девочка, я уверен, мама всё видит и радуется.
Семейная жизнь потекла своим чередом. Игорь работал до вечера, нужно было закрепиться на новом месте. Маша подрабатывала в библиотеке на полставки, между делом писала диплом. Но совмещать оказалось трудно, пришлось взять академ. Игорь её решение поддержал: встанем за год на ноги, а там и доучишься.
Жили мирно, лишь раз поругались, из-за сущего пустяка. У Игоря на работе намечался корпоратив, сотрудников приглашали с жёнами. Семейный бюджет минус ипотека скрипел по швам, но молодые решили, что отказываться негоже. Фирма была статусная, коллектив слаженный, нужно было держать марку. Маша пораньше ушла с работы, нарядилась, сменила будничную косу на мягкие витые локоны и отправилась в ресторан.
Радостно было выйти в свет, тем более вместе. Игорь знакомил её с коллегами, обнимал нежно и приносил шампанское в красивых бокалах на высокой ножке. Обычно стеснительная, Маша так расцвела в лучах любви, что даже новых мужчин в стильных костюмах не испугалась. И на танцпол вышла легко, взяв пример с порядком разошедшегося Павла. Вот тут всё и сломалось.
Вернувшись к мужу после пары заводных хитов, Маша наткнулась на тяжёлый взгляд. Пойдём танцевать! Песня классная же. Что случилось? — на всё молчание. Маша не понимала. Устал? Всё же день рабочий был. Нужно домой, пойдём?
И только на улице Игоря прорвало, рыкнул сквозь зубы: ты перед кем космы распустила! Надеялась получше найти? Так Павел женат, Оля его на сохранении, вот и один пришел. А ты вьешься, гривой трясешь. Подруги, небось, научили?
Толчок оказался внезапным. Маша оступилась, подвернула ногу. Заплакала, больше от обиды, чем от боли. Игорь вдруг переменился, подхватил на руки, стал извиняться: дурак я, какой дурак, ревнивый. Прости, это напряжение на работе и шампанское, прости, девочка моя. Маша всё плакала, но обида понемногу уходила.
Могла ли Маша предположить, что обидные упрёки станут обыденностью, заполнят уши, прорастут к коже. А вместо красавицы из зеркала на неё ежедневно будет смотреть неряха и грязнуля. Всего-то и нужно впустить в свою жизнь медведя.
Его привёл Игорь. Чем чаще Маша думает об этом, тем больше убеждается.
С утра ей нездоровилось. Тянуло что-то внутри, было мутно и страшно. Маша отпросилась с работы и пролежала до обеда. Поднялась только после звонка: девочка моя, ты как, получше? Приду не один, уж прости — срочный проект. Маша понимала: Игорь метил на повышение, и это был шанс немного улучшить хромающее от ипотеки финансовое положение. Маша собрала ноющее тело, разморозила курицу и наготовила побольше. Встретила гостей, накрыла на стол, извинилась и ушла в спальню.
За стеной вилась рабочая беседа: тихое обсуждение порой всплескивалось напряжённым спором, и Маша качалась на волнах чужих голосов, уплывала в дрему. Боль словно засыпала вместе с ней. Вдруг — громовой хохот, потом снова и снова. И то и дело повторяющееся Михалыч. Маша ойкнула: живот свело раз, другой. В голове застучали молоточки. Потом ухнуло сильнее, словно вторя басовитому смеху за стеной. Машу мутило, и почему-то казалось, что именно неведомый Михалыч, над шутками которого покатывались на кухне, тому виной.
Она ворочалась, то и дело прижимая руки к животу, морщилась от громких звуков и поглядывала на экран телефона: одиннадцать, полдвенадцатого, полночь…
В начале первого она не выдержала. Сползла с кровати, и как была, в домашнем, двинулась к кухне.
— Игорь, — свет резанул, кухню размыло от выступившей на глазах влаги. Люди за столом показались тенями. — Ребята, вы извините, время позднее, а завтра на работу.
— Да, Михалыч, засиделись мы, — по голосу Маша узнала Павла. — Завтра продолжим.
Пропустив гостей в коридор, Маша со вздохом глянула на гору посуды, пустые бутылки под столом и груду костей в тарелке.
В прихожей снова громыхнул смех, потом хлопнула дверь и всё стихло.
— Игорь, поможешь? Или я завтра до работы уберу, нехоро…
— Ты охренела? Тебе кто позволил? — рыкнуло из темноты прихожей. Маша вздрогнула. Голос чужой, слова чужие.
Удар сбил её с ног, сверху навалилось тяжёлое, заворчало гневно: — Тебе. Кто. Разрешил. Лезть. В мужской. Разговор.
На каждое слово — удар. По лицу. По животу. По спине. Тяжелые лапы. И тухлая вонь из оскаленной пасти. Медведь.
И странная мысль сквозь боль и ужас: кости… кости в чашке — не куриные.
Была Маша Игорева, стала — медведева. И оказалось, что так жить тоже можно. Замазывать синяки тоналкой, бороться с желанием закатать рукава водолазки, а потом и вовсе привыкнуть. По ворчанию и возне в коридоре чуять, в каком он вернулся расположении духа. И становиться всё меньше, даже движения сковывать волей, если в ворчании слышно малейший намёк на рык.
Бывал медведь и ласков. Дарил подарки, следил, чтобы в доме всегда было изобильно: хороший кусок мяса, красная рыба и обязательно сладости. Для того муж-добытчик и нужен, благо, карьера медведя поперла в гору.
Мог быть неуклюже-нежным, особенно после хорошего ужина. Обнимал крепко, гладил по голове, даже настоял, чтобы Маша ушла с работы: главная забота хозяйки — дом. Ты же хочешь быть хорошей хозяйкой? Маша хотела, потому что плохую хозяйку ждала тяжелая лапа науки.
Особенно заботливым медведь сделался, когда выяснилось, что Маша в положении. В доме появились фрукты и маленькая синяя кроватка. А неуклюжесть и нерадивость Маши неожиданно стали оправдываться гормонами и богатырём под сердцем. Тяжёлую лапу над собой она больше не чуяла, но всё равно съеживалась, слыша недовольное пересолила, недосолила или плохо прожарила.
Маша боялась только одного: а вдруг девочка? Медведь, кажется, даже мысли такой не допускал. Но УЗИ показало крепкого мальчика. На радостях медведь пропал на пару дней, но вернулся довольный — с запахом сладких духов на одежде и шикарной шубой для жены.
К исходу зимы в квартире зазвучали агуканье и плач. Маша ворковала над сыном и думала, что маленький Ваня похож на Игоря. Только уши медведжьи. И аппетит звериный.
Медведь Ванюшу любил, совал мохнатую морду в кроватку, качал на огромных лапах. Но Маша видела: когда Ваня хныкал, медведь морщился. Смотрел тяжело. Если сын долго не успокаивался, в глотке мужа зрел рык. Маша подхватывала сына и шла убаюкивать на кухню:
Баю-баю-бай, бай,
Милый Ваня, засыпай,
А не то придёт медведь,
Станет топать и реветь.
Страх, почти отпустивший её за время беременности, вернулся. Занятая малышом, вечно недосыпающая, она не справлялась с хозяйством: то жаркое пригорит, то посуду перемыть времени не хватит. В спину снова понеслись неряха, неумеха, другие же справляются.
Когда у Вани стали резаться зубки, медведь сорвался. Ваня плакал целый вечер и ночь, ничего не помогало. Маша баюкала сына до рассвета, руки онемели от усталости, ноги гудели. Хотелось сесть на холодный кухонный пол и расплакаться вместе с сыном. Под утро Ваня затих. Приоткрыв дверь спальни, Маша наткнулась на красные глаза медведя. Воздух будто кончился. На одеревеневших ногах она доплелась до кроватки, осторожно уложила Ваню. И, склонив голову, двинулась на кухню. Тяжёлый взгляд ощущала спиной. И знала: она виновата. Не справилась с сыном, нарушила священную спячку.
Медведь нагнал её в коридоре, схватил за растрепанную косу, поволок на кухню. Бил молча, но сильно. По спине, по животу, по лицу. Маша только всхлипывала. А после лежала на холодном полу, рассматривала пятна крови на линолеуме.
— Прибери за собой, — рыкнул медведь из прихожей. И вышел из дома, даже не позавтракав.
Маша прислушалась: в спальне было тихо. С трудом села, провела пальцами по распухшему лицу и тихо завыла:
А не то придёт медведь,
Станет топать и реветь.
Станет топать и реветь,
Маму Вани бить и рвать.
Побои вернулись в Машину жизнь. Стали обычным делом. Теперь упрёки касались не только хозяйства, но и Машиного тела. Орыхлевшее после родов, оно никак не хотело возвращаться в прежнюю форму.
Жри меньше и займись собой. Полгода прошло, пора бы уже. Всё равно дома сидишь. Пока сын спит, могла бы гимнастикой заняться.
А стряпать когда? Убираться? Сил даже на это у разбитого Машиного тела едва хватало. Красивой быть и не хотелось. Разве можно стать красоткой с синяком на всю скулу?
Маша, кажется, и поднималась-то с кровати только ради Вани. Не будь его — давно бы сдалась, позволила бы медведю себя растоптать. До смерти. Но сын в ней нуждался. Потому Маша после каждого избиения поднимала себя с пола. Ковыляла за тряпкой. Ставила на плиту кастрюлю и варила. Запихивала в себя еду. Ворковала над сыном. И молилась, чтобы вечером медведь вернулся довольным. С флером чужих духов, смутно напоминающих давно пропавшую с горизонта Алису, — Маша то и дело ловила аромат на рубашках мужа — но довольным.
Уйти было некуда. Маша об этом даже не думала. Матери давно нет. Кому она с сыном нужна? Ещё и без диплома. Пусть медведь бьёт — главное, чтобы её. Она привыкла.
Сын рос. Лепетал первые слова. Иногда болел. И казалось, медвежья наука обойдёт его стороной. Казалось.
У фирмы медведя начались трудные времена. Маша поняла это по участившимся побоям и резко пошедшему на убыль количеству мяса. Даже закрытая наконец ипотека не помогла. Медведь зверел.
Однажды он вернулся особенно не в духе. Пах потом и алкоголем. Маша сжалась. Хорошо, что сын спит. Попробовала заманить медведя свежим варевом. Он тяжело протопал на кухню, недовольно сморщился, сунув нос в сковороду — опять курица. И вдруг схватил Машу и ткнул лицом прямо в горячее нутро сковородки: сама жри это говно, тварь. Маша взвыла, упёрлась руками в столешницу, силясь отпрянуть.
— Мама, — донеслось испуганно от двери. Медведь сильнее нажал на Машину голову, и вдруг отпустил. Маша толкнулась руками и рухнула на пол.
— Иди спать, Ваня, — всхлипнула она. Закрыла голову руками и сжалась. Над ней ворочались огромное и яростное. Маша ждала. Удара не было.
— Куда лезешь, — рыкнул медведь, что-то глухо ударилось о стену. Ваня завизжал.
Маша взвыла. Обваренный глаз слезился, она почти не видела. Но слышала. Надрывный плач сына и тяжёлое пыхтение за спиной. Маша забыла про боль, откинула спутавшиеся волосы:
Баю, баюшки-баю,
Я медведя прогоню,
Чтобы спал Ванюшка,
Мироно на подушке.
Руки сами нашли нужный ящик. Маша с силой потянула на себя и вслепую нашарила широкую рукоять ножа. Цепляясь за всё, что попадалось под руки, она поднялась и рыкнула:
— Не трожь ребёнка, Игорь!