Рамадан, мусульманский пост, длящийся тридцать дней, а не сорок, как у христиан, заканчивался. Жители Тафилалета ожидали пушечного выстрела, который должен был возвестить о начале ночного пира. Народ загодя высыпал на улицы и площади города, затерянного у южных рубежей марокканской империи, на берегу бескрайнего песчаного моря Сахары, чтобы поглазеть на святых и фанатиков. Ни один религиозный праздник не обходится здесь без отвратительных кровавых сцен. Будь то Мухаррам, приходящийся на начало года, Рамадан, большой или малый Байрам, разнообразные секты пускаются во все тяжкие, чтобы заработать райское блаженство.

Изменились Турция и Египет. Угас дикий религиозный пыл Триполитании[1] и Алжира. Лишь в Марокко и Саудовской Аравии, колыбели ислама, он сохраняется таким, каким был пятьсот или тысячу лет назад. Охваченные восторгом, граничащим с безумием, фанатики бегают по улицам со стилетами, кинжалами и ятаганами, нанося себе жуткие раны, брызгая кровью в лица своих приверженцев и взывая к Магомету. Нередко в неистовстве своем бросаются они со стен бастиона и разбиваются о камни оборонительного рва.

В Тафилалете, как и в прочих городах Марокко, хватало своих фанатиков и святых, ждавших конца Рамадана, дабы выказать религиозную страсть и заслужить право на магометанский рай. О начале представления объявляют крики и оглушительный рокот барабанов: фанатики покинули мечеть и готовы отправиться в кровавый марафон по улицам города.

Немногочисленные европейцы, живущие тут и ведущие торговлю с караванами, разбегаются кто куда, евреи запираются в домах и дрожат от ужаса над сундуками, полными золота. Все они в опасности. Однако если европеец — просто «неверный», то еврей — пес, которого любой фанатик имеет право безнаказанно оскорбить, а то и убить. Первых трогать побаиваются, вторых — ни капли. Ведь у евреев нет консулов, готовых встать на защиту.

Вот в конце улицы на белом коне появляется муккадим — вождь хамдуков, секты, каждый праздник собирающей богатую и кровавую жатву. В широком белом уазроце[2] и огромной чалме, он размахивает над головой зеленым с серебряным полумесяцем знаменем пророка.

Вождя сопровождают два десятка вопящих и кружащихся, точно турецкие дервиши, заклинателей змей, так называемые айсауа: почти голые, всей одежды — чалма и набедренная повязка. Одни бьют в бубны, другие пронзительно свистят на флейтах, третьи вращают в воздухе смертельно ядовитых змей, во все горло выкрикивая имя своего святого покровителя.

Айсауа не боятся змеиных укусов. Они невосприимчивы к яду, поскольку их защищает святой. Они дразнят змей, злят их, кусают за хвосты и, в конце концов, заживо пожирают рептилий, словно это — простые угри. Пожирают, но… не умирают. Почему? Необъяснимая загадка. От укуса этих змей гибнет и курица, и собака, и баран, и не принадлежащий к секте айсауа человек.

Вот появляются фанатики вместе со святыми. Их около пяти десятков, и все охвачены бурным религиозным экстазом. Это члены ордена хамдуков, самого рьяного из всех, какие только есть в Марокко. Лица перекошены, глаза мечут молнии, изо рта идет пена, тела — в крови. Воют, будто дикие звери, скачут, словно ступают по горячим углям, извиваются, как одержимые.

Их подзуживают крики верующих, визгливые мелодии флейт и оглушительный грохот барабанов. Некоторые режут себе грудь короткими клинками, чьи рукояти увенчаны медными шарами, цепочками и отполированными пластинками. Другие, даже не морщась, прокалывают себе щеки и языки стилетами. Третьи глотают скорпионов и усеянные иглами побеги опунции.

Из всех глоток непрерывно вырывается: «Аллах… алла… алла…» Это уже не крик, это рев, какой издают львы или леопарды.

Фанатики срываются на бег, обгоняют своего вождя. За ними бросаются адепты и айсауа. Начинается безумная, безудержная гонка, которая, без сомнения, закончится трагедией, ведь несчастные, охваченные галлюцинациями, достигли предела исступления. Горе неверному, что окажется у них на пути! А если не подвернется ни европейца, ни еврея, сгодятся собаки, овцы и ослы.

Люди набрасываются на невезучих животных, зубами и когтями вырывают куски плоти и глотают ее, еще трепещущую и истекающую кровью. Вот испуганный пес, убегая, метнулся им под ноги. Его тут же ловят и съедают живьем. Бедного ослика, привязанного на углу улицы, загрызают до смерти. Та же судьба постигает двух баранов.

Зверски вопя и продолжая взывать к Аллаху, фанатики приближаются к городским стенам. Базарная площадь остается позади. И тут на глаза им попадается человек. Раздается жуткий рев:

— Смерть кафиру![3]

Бедняга во всем черном, а цвет этот ненавистен марокканцам, предпочитающим белый или яркие краски. Безумцы сразу соображают, что перед ними — неверный, хуже того — еврей, которого можно убить безнаказанно. Человек, поняв, что замечен и не успеет укрыться в доме, бросается в арку дверного проема…

Юноше лет двадцать пять. Строен и красив, что редкость среди марокканских евреев, по большей части безобразных. Впрочем, их женщины по-прежнему сохраняют чистоту древнего семитского типа.

Видя несущихся к нему фанатиков, юноша выхватил из-за пояса пистолет, инкрустированный серебром и перламутром, в другую руку взял кинжал и решительно крикнул:

— Кто до меня дотронется, тут же умрет!

Фанатики в недоумении остановились. Чтобы им угрожал еврей? Неслыханно!

Марокканскому еврею не подобает защищаться. Ему надлежит покорно, как барану, умереть от руки первого же мусульманина, встреченного на религиозном празднике. К тому же у евреев не хватает духу обороняться. Да и что толку? Попытайся еврей поднять руку на мусульманина, будет тотчас же приговорен имперским правосудием к сожжению на костре.

Фанатики колебались недолго. Крики «Смерть кафиру!» возобновились. Сзади, готовая присоединиться к хамдукам, напирала толпа, подгоняя их воплями:

— Смерть неверному! Смерть еврею! Аллах и Магомет вас наградят!

Израильтянин, уже наверняка зная, что дело его гиблое, все же не потерял присутствия духа. Ствол пистолета был упрямо направлен на нападавших. Видимо, юноша собрался выпустить обе пули в безумцев, а потом взяться за кинжал. На побледневшем лице яростно сверкали черные глаза, красотой не уступающие очам самых прекрасных евреек.

— Назад! — отчаянно выкрикнул он.

Под ободряющее улюлюканье толпы фанатики начали, дико визжа, размахивать кинжалами и короткими ятаганами. Безумцы уже готовы были кинуться на юношу и разорвать его в клочья, когда дорогу им преградили двое незнакомцев:

— Стойте!

Оба они были в белых костюмах, какие европейцы носят в Марокко и прочих жарких странах. Первый мужчина выглядел лет на тридцать: высокий, стройный, черноусый брюнет с живыми глазами.

Второй — лет на пять-шесть старше, настоящий геркулес гренадерского роста и с толстенными ручищами: такой в одиночку способен противостоять целому отряду. Кожа смуглая, как у мулата, волосы цвета воронова крыла и огромные усищи, придававшие их обладателю несколько бандитский вид. Черты лица — грубоватые, нос — прямой, губы красные, точно вишни. На голове вместо пробкового шлема — странный черный берет, обвязанный алым платком. Веяло от этого великана такой мощью, что худосочные марокканцы смотрелись на его фоне довольно жалко.

Фанатики вновь притормозили. Речь уже шла не о еврейской собаке, перед ними стояли европейцы. Может, англичане, а может, французы или итальянцы. Короче говоря, те, кто мог обратиться за помощью к наместнику султана. Происшествие могло закончиться появлением у стен Танжера линкоров, что вряд ли понравится правителю.

— Прочь! — зловеще зашипел кто-то из фанатиков. — Еврей — наш!

Брюнет молча выхватил из кармана револьвер, направил его на марокканца и спросил у товарища:

— Ты готов, Рокко?

— Сделать из этих кретинов отбивные? Всегда готов! — ответил великан. — Я, маркиз, голыми руками с ними справлюсь.

Исступление толпы достигло предела. Так наводнение грозит прорвать плотину.

— Смерть неверным! — раздались вопли.

— Смерть! Смерть! — завопили в ответ фанатики и, намереваясь разделаться с евреем и европейцами, бросились вперед, размахивая ятаганами и кинжалами, с которых капала их собственная кровь.

— Назад, негодяи! — крикнул брюнет, заслоняя собой юношу. — Вы не прикоснетесь к этому человеку.

— Смерть европейским собакам! — заорали фанатики.

— Ах так? По-хорошему, значит, не хотите? — разгневался маркиз. — Тогда получайте!

Выстрел из револьвера поразил первого марокканца, и он замертво рухнул на землю. В тот же миг на толпу с кулаками кинулся «геркулес» и двумя ударами свалил еще парочку буянов.

— Браво, Рокко! — похвалил брюнет. — От тебя пользы побольше, чем от моего револьвера.

Наткнувшись на неожиданное сопротивление, фанатики застыли и со страхом уставились на гиганта, похоже отлично умевшего драться и собиравшегося вновь пустить в ход свои кулачищи.

Юноша-еврей пододвинулся поближе к европейцам и на безупречном итальянском произнес:

— Господа, благодарю за помощь, но, если вам дорога жизнь, бегите.

— Я бы с радостью, — ответил брюнет, — было бы куда. У нас нет дома. Не правда ли, Рокко?

— Нету, хозяин. Не нашли пока.

— Тогда позвольте пригласить вас к себе, — сказал юноша.

— И далеко ваш дом?

— Здесь, в гетто.

— Тогда ведите.

Выстрел из револьвера поразил первого марокканца, и он замертво рухнул на землю.

— Да поскорее, — прибавил Рокко. — Люди продолжают вооружаться, и скоро нам мало не покажется.

Действительно, кое-кто, наведавшись в соседние дома, выходил оттуда с карабинами, саблями, ятаганами, а то и просто с мясницкими ножами.

— Дело принимает серьезный оборот, — согласился маркиз. — Отходим!

Они бросились бежать по рыночной площади. Впереди — еврей, быстрый, точно олень. Вслед беглецам загрохотали выстрелы. По счастью, меткость стрелков оставляла желать лучшего.

Опомнившись, фанатики и их поклонники кинулись вдогонку, вопя:

— Смерть кафирам! Месть! Месть!

Все трое бежали без устали, показав, что у них стальные икры. Однако положение становилось все более угрожающим, и маркиз начал сомневаться, что удастся уйти невредимыми.

Толпа росла. Из узких проулков выбегали мавры, арабы, негры… И были они отнюдь не безоружными. Новость, что иностранцы злодейски убили трех дервишей, молниеносно распространилась по городу, и весь Тафилалет собрался воздать по заслугам ненавистным кафирам.

— Не думал я, что вызову такую бурю, — прокричал на бегу маркиз. — Если вдруг не появится гвардия наместника, моя миссия на этом завершится.

Беглецы миновали площадь и хотели свернуть на одну из улиц, но проход оказался перекрыт отрядом мавров, вооруженных саблями и карабинами. Они сразу бросились наперерез беглецам, намереваясь зажать их меж двух огней. И им это вполне удалось.

— Рокко! — Маркиз остановился. — Мы проиграли.

— Путь перекрыт, — мрачно сказал еврей. — Вы погибнете, и все из-за меня.

— Ну пока-то мы живы, — возразил великан. — У меня пять пуль, у маркиза — шесть. Давайте где-нибудь забаррикадируемся.

— Где? — спросил маркиз.

— Да хоть вон в той кофейне.

— Начнется осада.

— Попробуем продержаться до прибытия стражи. Наместник три раза подумает, прежде чем бросит нас на произвол судьбы. Мы — европейцы, представители двух стран, которые могут создать кучу неприятностей марокканскому императору. Но не будем терять времени! Они готовятся стрелять.

Прогремели выстрелы. Пуля пробила берет Рокко.

В конце площади стояло небольшое квадратное строеньице с террасой. В чисто побеленных стенах — ни одного окна. Перед входом — плетеные корзины, служившие сиденьями посетителям кофейни.

Все трое кинулись туда, столкнувшись в дверях с хозяином-арабом. Старик некстати выглянул наружу, привлеченный криками и выстрелами.

— С дороги! — рявкнул маркиз. — Это — тебе!

Швырнув арабу пригоршню золотых монет, он оттолкнул его и вбежал внутрь. Рокко и еврей — за ним. Снаружи подбегала толпа:

— Смерть! Смерть кафирам!

Кофейня, занятая беглецами без разрешения хозяина, состояла из двух тесных комнат, забитых мешками с кофе, стульями, корзинами, глиняными и медными кувшинчиками и чашками, в основном — оббитыми и потрескавшимися.

Кроме того, имелись массивный прилавок, койка и железная жаровня, на которой закипал котел с кофе. Маркиз осмотрелся:

— Рокко, сможешь забаррикадировать дверь?

— Пожалуй, стойки хватит. Она тяжелая, из доброй ореховой древесины, в которой крепко застрянут пули.

Сказав это, великан легко оторвал прибитую к полу стойку и подтащил к выходу. Проход оказался прикрыт до половины. Еврейский юноша взялся за кровать, маркиз торопливо подтаскивал мешки с кофе.

— Дело сделано, — заключил Рокко.

— Вовремя, — отозвался маркиз. — Вот они, эти проклятые фанатики. Ни дать ни взять стая бешеных шакалов.

Снаружи доносились жуткие вопли. Фанатики и их последователи, натолкнувшись на баррикаду, вконец взбеленились.

— Пристрелим их! — завизжал кто-то.

— Угомонись, дружище, — невозмутимо посоветовал маркиз. — Мы не фазаны, чтобы спокойно подставляться под выстрелы. У нас тоже есть пули, и уж мы найдем им применение.

— А заодно этому кипятку, — добавил Рокко. — Можно подняться на террасу и вылить его им на голову.

— Сейчас так и сделаю, — вызвался юноша.

— Послушайте, не показывайтесь им на глаза. Сдается мне, вас они ненавидят больше, чем нас.

— Это потому, что я еврей.

— И много у вас врагов в Тафилалете?

— Ни одного, господин. Я прибыл сюда всего два дня назад и…

Выстрел не дал ему закончить фразу. Один марокканец сумел незаметно подобраться к двери, прокравшись вдоль стены, и выстрелил в щель между мешками. Свистнула пуля, едва не задев маркиза и еврейского юношу.

Рокко схватил со стойки револьвер и пальнул вслед убегающему марокканцу. Тот завопил, однако не упал и тут же затерялся в толпе. Горожане сгрудились на площади шагах в пятидесяти от кофейни и не переставая выкрикивали страшные угрозы.

— Промазал? — поинтересовался маркиз.

— Не совсем. Я его ранил, — ответил Рокко. — У нас на Сардинии стрелять умеют.

— У нас на Корсике тоже, — засмеялся маркиз.

— Да, не поспоришь. Ловко вы отправили прямиком к Магомету того фанатика, всадив ему тридцать граммов свинца в тыкву.

— И вы еще можете шутить? — воскликнул юноша, пораженный невероятным хладнокровием своих спасителей.

— Что тут такого? Мы с Рокко развлекаемся вовсю, — ответил маркиз.

— Не думайте, что марокканцы оставят нас в покое.

— Не оставят, говорите? Ну это мы еще поглядим.

— Они перережут нас как цыплят.

— Вы их боитесь?

— Нет, господин маркиз, не боюсь. Клянусь в этом. Однако мне жаль вас и… свою сестру, — вздохнул юноша.

— А, так у вас есть сестра? Где же она?

— В доме одного моего единоверца.

— То есть в безопасности?

— Надеюсь.

— В таком случае выше нос, дружище. Вы еще с ней увидитесь. Гвардейцы наместника не позволят толпе растерзать двух европейцев.

— Европейцев, вероятно, да. Что до меня… Я-то — еврей. Меня наместник с чистой совестью бросит толпе.

— Скажите-ка, вы марокканский подданный?

— Да, я из Танжера.

— В Тафилалете вас кто-нибудь знает?

— Нет, господин маркиз.

— Тогда мы объявим, что вы находитесь под покровительством Франции и Италии. Посмотрим, осмелятся ли они вас тронуть. Ага! Кажется, началось. Рокко, надо кое-что сделать.

— Хозяин, — сказал Рокко, — снаружи прячутся четверо или пятеро бандитов. Сейчас примутся палить.

— По-моему, кофейник давно вскипел. Почему бы не угостить этих месье чашечкой мокко?

— Одной чашечкой? Мы же не жадные, господин маркиз.

— А вдруг они обожгутся?

— Тем хуже для них.

Маркиз и юноша встали у стены, чтобы не попасть под выстрел в упор, а сардинец взял тряпку, снял с жаровни огромный, чуть ли не десятилитровый, котелок с кофе и по лесенке поднялся на террасу. Прячась за парапетом, он поднял котелок и опрокинул его содержимое вниз, крикнув:

— Берегите голову, ребята! Горячо!

Из-за двери раздались кошмарные, душераздирающие вопли. Несколько человек бросились через площадь, держась за голову и визжа, точно дикие звери.

— Славный полив! — воскликнул великан.

Толпа отреагировала бешеной пальбой из ружей. Сардинец, однако, предвидя такую реакцию, уже присел за парапетом, по которому застучали пули, разбрасывая во все стороны каменное крошево.

— А стреляют неплохо, подлецы, хотя вряд ли у них имеется добрый английский порох, — проворчал себе в усы Рокко. — Спущусь-ка, поставлю опять котелок на огонь.

И сбежал по ступеням. Вслед грянул новый залп, пули градом забарабанили по стенам.

— Кажется, теперь они больше злы на тебя, мой дорогой Рокко, чем на этого месье, — заметил маркиз. — Кстати, вооружены они неважно. Карабины у них, может, и есть, но, по-моему, от них больше шума, чем вреда.

— Что слышно? — поинтересовался Рокко у еврея, наблюдавшего за площадью.

— Удрали, только пятки засверкали.

— Еще бы! Столько кофе разом выпить!

— Тем не менее остальные готовятся стрелять, — добавил юноша.

— Ничего, нам есть что им предложить, господин…

— Бен Нартико, — представился молодой еврей.

— Судя по имени, вы наполовину то ли араб, то ли испанец?

— Можно и так сказать, месье…

— Маркиз де Сартен.

— Вы корсиканец?

— Да, господин Нартико. Мы с моим верным Рокко оба островитяне. Он с Сардинии. Смотрите, они приближаются! Проклятье! Погодите, сейчас я вас…

С этими словами маркиз выстрелил из револьвера. Молодой еврей поддержал его огнем из пистолета.

— Отлично стреляет израильтянин, — пробасил Рокко, увидев, как один из нападавших крутанулся вокруг своей оси и рухнул на землю.

Толпа ответила столь мощным залпом, что трое осажденных вынуждены были присесть. Марокканцы, похоже, решили взяться за дело всерьез. Пули засвистели, глухо застучали по стенам и деревянной стойке, выбивая куски штукатурки и щепки.

Нападающие, сбившись в кучу, подбирались к кофейне, подбадривая себя криками. Решили, наверное, во что бы то ни стало добраться до трех кафиров, посмевших бросить вызов целому городу.

— Господин де Сартен, — произнес юноша, — настал наш последний час.

— У меня еще три патрона, — хладнокровно ответил маркиз.

— Я пока вообще ни одного из своих не потратил, — прибавил Рокко.

— Итого — минус восемь негодяев.

— А мои кулаки, хозяин? О них вы позабыли?

— Но их же там тысяча! — вскричал еврей. — У вас найдутся кинжалы?

— Найдутся. И мы ими воспользуемся, будьте покойны.

— Следовательно, у нас вполне хватит… Что это еще за шум? Не стук ли копыт?

В самом деле, сквозь многоголосый гомон донеслось ржание лошадей и по мостовой загрохотали подковы. Послышались повелительные крики:

— С дороги! С дороги!

— Похоже, помощь подоспела, — сообщил Рокко, выглянув наружу. — Толпа расступается перед всадниками.

— Выходит, здешний душка-наместник решил наконец вмешаться? — предположил маркиз. — Еще чуть-чуть, и уже ничто не спасло бы наши шкуры, а заодно — и шкуры его подданных. Представляю, что сейчас здесь начнется.

— Ничего, что нельзя будет решить золотом, — сказал Бен Нартико. — Если позволите, я вручу им его от вашего имени.

— От таких щедрых предложений грех отказываться. Сейчас у меня в кармане ни луидора, но потом я верну вам долг.

— Господин маркиз! — воскликнул Бен Нартико. — Это я у вас в неоплатном долгу!

— А он совершенно не похож на других евреев, — пробормотал себе под нос Рокко. — Неплохой, должно быть, парнишка.

Между тем всадники, разогнав собравшихся древками копий, остановились перед кофейней. Их было около трех десятков, все высокие, статные и черные, как вакса. Лучшие, самые надежные марокканские войска комплектуются из негров, которых в цепях приводят из африканских джунглей. Они не колеблясь пускают в ход оружие против местных жителей: мавров, арабов и евреев.

На стражниках были просторные голубые или красные кафтаны, белые накидки и остроконечные фески. На ногах — желтые кожаные бабуши с очень длинными двузубыми шпорами.

Лошади под тяжелыми седлами были коренасты, яркоглазы, с немного сплющенными лбами. Красивые, поджарые, быстрые как ветер и выносливые животные.

Во главе отряда гарцевал очень смуглый, чернобородый вельможа весьма важного вида. Наряд его составляли белая чалма, короткие штаны, желтые сапоги и невероятной красоты голубой уазроц из невесомого шелка, расшитого золотом.

Маркиз мигом узнал всадника:

— Наместник! Какой любезный месье, прибыл самолично!

— Любезный или перепуганный? — усмехнулся Рокко. — Держу пари, он, словно наяву, увидел французские и итальянские броненосцы, бороздящие песчаные волны Сахары.

— Точно! — захохотал маркиз. — Приплывшие разнести в пыль его город.

Сардинец мигом раскидал баррикаду. Наместник приблизился. Увидев маркиза, выходившего с револьвером, он нахмурился и заставил коня попятиться.

— Не бойтесь, ваше превосходительство, — успокоительно произнес корсиканец.

— Что вы тут натворили, если против вас ополчился весь город? — вопросил с сильным акцентом наместник. — Неужто забыли, что вы не просто чужестранцы, но христиане?

— Вините во всем ваших подданных, ваше превосходительство. — Маркиз сделал вид, будто возмущен до глубины души. — Иностранцам запрещено ходить по улицам Тафилалета? Во Франции или в Италии может спокойно прогуливаться любой иностранец. Даже марокканец, если вам угодно.

— Вы убили троих горожан.

— Не мог же я позволить им прикончить моего слугу!

— Мне доложили, что речь не о слуге, а о грязном еврее.

— Тот, кого вы столь презрительно поименовали грязным евреем, и есть мой слуга, ваше превосходительство.

— Вы держите в слугах еврея? — изумленно вскричал наместник. — Почему же нам об этом не доложили? Я бы заставил своих людей его уважать. Султан не желает ссориться с европейскими державами.

— Доложить? Не знал, что это необходимо.

— Поэтому и угодили в переплет, последствия которого трудно предвидеть. Жители города в гневе и требуют справедливости. Хотите добрый совет? Отдайте им этого еврея на растерзание.

— Не в моих правилах позволять убивать своих слуг, даже не попытавшись их защитить. Делать нечего, придется сразиться с вашими горожанами.

— Одному против тысяч?! Вас мигом убьют!

— За меня отомстит Франция, а за моего товарища — Италия.

Услышав такие речи, наместник помрачнел еще больше:

— Только этого не хватало! Мне не нужны дипломатические осложнения, которые могут закончиться войной. Война нам сейчас не по средствам… Не желаете выдать еврея, так хотя бы уезжайте отсюда поскорее. Я не смогу долго вас прикрывать.

— Хорошо. Дайте мне время собрать караван, и я уеду.

— Будьте осторожны. Великая пустыня опасна, кто-нибудь может вас там выследить.

— Ничего, отобьюсь.

— Следуйте за мной. Я отправлю вас из города нынче же вечером.

— Мы направляемся во дворец?

— Это сейчас единственное место, где вам не угрожает гибель. Встаньте все в середину моего отряда.

— Точно арестанты?..

— Доставьте толпе эту маленькую радость. Поверьте, в итоге не прогадаете.

— Да будет так, — кивнул маркиз. — Рокко, Бен, пошли. Но будьте начеку. Верить тут никому нельзя.

— А моя сестра?

— Дьявол! Совсем из головы вон. Ничего, найдем способ дать ей знать, что с вами все в порядке. Пока же удовлетворитесь тем, что живы.

Пока наместник беседовал с маркизом, толпа понемногу стягивалась к площади, побуждаемая безумцами, призывающими на головы кафиров гнев Аллаха и Магомета. Здесь собрались представители всех племен и сект, какие только есть в Марокко.

Мавры в пышных нарядах и огромных чалмах из разноцветного муслина, в красных, голубых или полосатых кафтанах, в белых шерстяных уазроцах, украшенных кисточками, или в полосатых шелковых плащах, легких, почти прозрачных.

Другие местные аристократы, арабы, щеголяли в бурнусах и шерстяных башлыках. Вооружены они были длинными старинными мушкетами, инкрустированными серебром и перламутром.

Были среди собравшихся и жители пустыни: худые как щепки, импульсивные, с желтоватой пергаментной кожей и в плащах сомнительной белизны. Были негры из Центральной Африки: высокие, мускулистые, черные, будто гуталин, с курчавыми волосами и огромными, словно фарфоровыми глазами.

Были тут заклинатели змей, святые, дервиши, нищие, работорговцы, бедуины. У каждого имелось какое-нибудь оружие, и все горели желанием растерзать кафиров, посмевших нарушить ход религиозной церемонии, из-за чего фанатики так и не попали в магометанский рай.

Больше всего, конечно, они злились на несчастного еврейского юношу, из-за которого начался этот тарарам. О погибших уже благополучно забыли. Человеческая жизнь в Африке стоит дешево. Собравшихся огорчало одно: товарищей на их глазах убили неверные.

Увидев, что осажденные покидают кофейню, толпа заревела:

— Справедливости! Справедливости!.. Казнить их! Отрубить им головы!..

Наместник выдвинул вперед два десятка солдат, приказав им держать копья наготове. Толпа поспешила расступиться перед вооруженными всадниками.

— Господин, — обратился наместник к маркизу, шагавшему рядом, — прошу вас, если вам дорога жизнь, не совершайте необдуманных действий.

— Не волнуйтесь, мы будем паиньками, — ответил де Сартен. — Напротив, разрешаю вам объявить, что на рассвете наши головы будут вывешены на крюках бастионов. Завтра этих подлецов ждет сильное разочарование, зато сегодня они удовлетворятся обещанием и возблагодарят султана и вас за справедливый суд.

— Э-э-э, синьор маркиз, не слишком ли много вы им обещаете? — хохотнул Рокко, в то время как наместник кисло скривился.

— Ничего! Завтра мы будем далеко в пустыне. Ищи нас там свищи.

Визги и вопли толпы слились в невнятный гул. Мавры, арабы и негры размахивали саблями и ятаганами, потрясали карабинами, однако, едва стражники наместника взяли копья наперевес, забияки поспешили сдать назад и пропустили процессию.

Горожане хорошо знали, что наместник — не тот человек, которого можно взять на испуг. Могло выйти, что завтра уже их головы окажутся вывешенными на крючьях. Суд в Марокко скор на руку, особенно если дело касается тех, кто восстает против властей.

Всадники, ни на секунду не поднимая копий и жестоко распихивая кричащую, но нерешительную толпу, пересекли площадь. Вскоре отряд достиг широкой эспланады, ведшей к великолепному, утопающему в садах зданию с террасами, галереями и беломраморными портиками.

Миновав разводной мост, вступили в просторный квадратный двор с мозаичным полом и стрельчатыми аркадами с изящными зубчатыми сводами. По периметру выстроились мраморные колонны с каннелюрами. Фонтан, с дельфином в центре, испускающий струю воды, поддерживал благодатную прохладу. И везде были разложены знаменитые цветастые рабатские ковры.

Маркиз приблизился к спешившемуся наместнику и незаметно передал ему тяжелый кожаный кошель, полученный от еврея:

— Разделите это между вашими солдатами, ваше превосходительство.

— Да-да, не беспокойтесь, — ответил марокканец, спрятав кошелек прежде, чем его увидели стражники.

— Благодарю за помощь, ваше превосходительство.

— Я всего лишь исполнял долг, хотя, признаюсь, ваша эскапада может доставить мне серьезные неприятности.

Передав коня слуге, наместник провел маркиза с его товарищами в зал, то и дело бросая неприязненные взгляды на еврея. Еврей в его дворце? Это уж слишком. Не оскверняет ли он своим присутствием резиденцию наместников Тафилалета?

Как и во всех домах богатых арабов и мавров, мозаичные полы во дворце наместника были устланы роскошными коврами. Было тут множество зеркал, ваз с цветами, шелковых диванчиков и столиков с серебряными и медными подсвечниками, в которых горели красные, желтые и зеленые свечи.

В углу дымилась красивая чеканная курильница, где тлел порошок алоэ, распространяя тонкий аромат. Наместник распорядился подать напитки, мороженое и маджум — мягкую фиолетовую пасту из меда, масла, специй и листочков кифа[4]. В небольших дозах маджум вызывает легкое опьянение, но, если им злоупотребить, одурманивает и вызывает болезнь. Сам наместник к еде не прикоснулся, ведь пост еще не закончился.

— Вы останетесь во дворце до тех пор, пока не будет собран ваш караван, — сказал он маркизу. — Я уже приказал снарядить для вас людей и верблюдов.

— Только не жадничайте, ваше превосходительство. Мне требуются сильные животные и надежные люди.

— Сколько хотите верблюдов?

— С полдюжины. И два коня.

— Двух человек вам хватит?

— Да, если они крепки телом и духом.

— Не сомневайтесь. Именно такими они и будут. Более того, я пошлю с вашим караваном человека, который сможет защитить вас от пустынных племен намного лучше оружия.

— Что же это за человек такой?

— Тот, на чьих руках благословение крови.

— Боюсь, ваше превосходительство, я вас не вполне понимаю. — Маркиз удивленно посмотрел на наместника.

— Он способен излечить любую болезнь, никто не посмеет тронуть человека, обладающего подобным даром.

— От кого же он получил сей дар?

— От самого Аллаха.

— Теперь понятно, — ответил маркиз, с трудом сдерживая улыбку.

— А вот я — ничего не понял, — пробормотал Рокко.

— Я прикажу подать вам ужин сюда или, если захотите, во дворик. — Наместник поднялся. — Пожелаете отдохнуть — в вашем распоряжении все мои диваны.

— Благодарю, ваше превосходительство.

Маркиз проводил наместника до двери, потом вернулся к Рокко:

— Ты ведь уложил перед уходом наш багаж?

— Да, хозяин. Осталось лишь погрузить на верблюдов.

— Господа, куда вы направляетесь? — спросил Бен.

— В пустыню. Хотите с нами? Сдается мне, климат Тафилалета для вас вреден.

— Я тоже собрал небольшой караван, чтобы ехать в пустыню.

— Вы? И что же вас гонит в раскаленные пески?

— У меня дело в Тимбукту.

— В Тимбукту?! Разве вы не знаете, что этот город опасен и для европейцев, и для евреев?

— Прекрасно знаю, маркиз. Однако мне нужно добраться до Царицы Песков[5].

— Но зачем?

— Об этом я поведаю позже. Было бы неосмотрительно беседовать на такие темы здесь, где у стен могут быть уши. Как только доберемся до адуара[6] моего друга Гасана, сможем поговорить спокойно.

— Кто этот Гасан?

— Мой единоверец. Его табор стоит на самой границе пустыни.

— Далеко отсюда?

— Часов десять ходу.

— Вам уже случалось пересекать Сахару?

— Да, маркиз.

— В таком случае вы можете быть мне полезны, — сказал де Сартен.

— Готов на все, чтобы отблагодарить вас за спасение моей жизни.

— Не стоит.

— Нет, стоит, маркиз.

Корсиканец помолчал, пристально глядя на юношу. Казалось, ему очень хочется о чем-то с ним посоветоваться. Наконец он пожал плечами и произнес:

— Да, поговорим обо всем позже.

— В чем дело? — поинтересовался Рокко.

— Бен прав. Здесь неподходящее место для доверительных бесед. А! Вот и наш ужин. Как раз вовремя. Согласен, Рокко?

— Еще бы! От всех этих воплей и выстрелов у меня разыгрался волчий аппетит.

В зал как раз вошли четверо негров, в красных, расшитых золотом шароварах и куртках с серебряными арабесками, и внесли богато накрытый стол.

Столовые приборы и блюда были из серебра, бокалы — из розового хрусталя, также инкрустированного серебром.

— Наместник обращается с нами будто с принцами крови, — заметил маркиз, повеселевший от аппетитных запахов, которые распространяли внушительные фарфоровые миски. — Внакладе он, конечно, не останется и заставит нас дорого заплатить за караван. Впрочем, нам ли жаловаться?

В последний день Рамадана повара его превосходительства, похоже, совершили настоящие чудеса. Ужин был превосходным, а по марокканским меркам так и вообще настоящим пиром.

Даже бравый Рокко, с сомнением относившийся к африканской кухне, с интересом принюхивался к кускусу. Это национальное марокканское блюдо готовят из крупы, бобов, рубленого мяса, лука, кабачков и приправляют сладкой подливой с ямайским перцем.

Были поданы огромные куски разнообразно приготовленной баранины. А еще — курятина, рыба, пахучие жирные соусы, пироги с финиками, сладости, мороженое и фрукты, доставленные из оазисов пустыни.

Вина не было, поскольку оно запретно для последователей Магомета. Зато апельсиновые и смородиновые шербеты имелись в изобилии. Шербет, конечно, далеко не то же самое, что бутылка выдержанного бордо или доброго кампидано, горячо любимого Рокко, но пришлось удовлетвориться шербетами.

Не успели маркиз с товарищами отужинать и раскурить поданные слугой трубки, как им доложили, что караван готов и ждет их у развалин древней мечети за городом.

— Наместнику не терпится отослать нас в пустыню, — хмыкнул маркиз. — Уж не боится ли он бунта?

— Боится не боится, но, если он будет продолжать нас защищать, неприятностей ему не миновать, — ответил Бен Нартико.

— И чтобы избавиться от докуки, он отправляет нас на съедение туарегам. Впрочем, мы в долгу перед наместником. Кто знает, чем бы без его помощи закончилась эта история? Месье Нартико, где мы можем отыскать вашу сестру?

— Я уже поручил дворцовому слуге переправить ее в адуар моего друга. К этому часу они должны были покинуть Тафилалет.

— А вы, смотрю, времени зря не теряли.

— Как и я, господин маркиз, — сказал Рокко. — Отправил негров за нашими вещами. Думаю, их уже навьючили на верблюдов.

— Значит, мы с легким сердцем можем покинуть дворец.

Во дворе товарищей ждали двенадцать всадников, которые должны были эскортировать их за городские стены и в случае чего защитить от горожан. Наместник вышел попрощаться с маркизом.

— Доброго вам пути, господин, — сказал он корсиканцу. — Надеюсь, вы поведаете французскому консулу, что встретили у меня хороший прием?

— Не сомневайтесь, ваше превосходительство, — ответил де Сартен. — Прежде чем пуститься в дорогу, отправлю курьера с письмом в Танжер. И как только доберусь до своего багажа, пришлю вам подарок.

— Можете передать его мне с эскортом, — торопливо вставил наместник.

— Так будет хоть какой-то шанс, что он получит свой подарок, — пробурчал Рокко. — Жадные и жестокие фанатики, вот кто такие эти марокканцы.

Трое товарищей вскочили в седла и в сопровождении стражи покинули дворец. Эскорт держал копья наперевес. Оставалось стойкое подозрение, что родичи убитых так просто от мести не откажутся.

К счастью, наместник выбрал удобный момент, чтобы избавиться от опасных гостей. Прогремел пушечный выстрел, возвещая, что до окончания поста осталось четверть часа, и все тафилалетцы уже сидели перед обильно накрытыми столами, готовясь отпраздновать завершение Рамадана.

— На улицах никого, — сказал Рокко, сжимая револьвер. — Одни бродячие собаки. Неужто горожане слепо поверили обещаниям наместника?

— Это вряд ли, — ответил маркиз.

— Я тоже так думаю, — согласился юноша.

— Господин, вон там ждет тебя твой караван.

Они скакали по опустевшим улицам. Из каждого двора доносились громкие возгласы, пение и музыка, террасы освещались множеством разноцветных ламп. Никто не выглядывал в окна и двери, заслышав частый стук копыт, не выходил на балконы и веранды. Люди веселились и воздавали должное кушаньям и напиткам, потому что конец Рамадана для магометан все равно что Пасха — для христиан: отличный повод собраться всей семьей за праздничным столом.

Минут через двадцать показались городские стены и полуобвалившиеся зубчатые бастионы. Солдаты назвали дозорным пароль, и отряд без происшествий покинул Тафилалет.

В безоблачном небе висела только что взошедшая луна, и равнина впереди была освещена, как днем. Нигде ни верхового, ни пешего. Места казались пустынными, однако это еще не была настоящая пустыня: тут и там вырисовывались четкие контуры алоэ и огромных опунций, акаций или великолепных пальм с листьями, напоминающими веера.

В стороне, в низине, можно было разглядеть несколько поставленных в круг палаток — адуар. В полном безветрии далеко разносились сладкие звуки теорб[7] и монотонный перезвон бубнов.

Арабы пустыни тоже справляли Рамадан.

Еще с полчаса отряд скакал по почти бесплодным песчаным пустошам, где лишь изредка попадались участки, поросшие жесткой травой. Наконец командир поравнялся с маркизом и показал на небольшую мечеть, тонкий минарет которой белел на фоне неба:

— Господин, вон там ждет тебя твой караван.

— Прекрасно. — Маркиз перевел дух. — Полагаю, теперь мы в безопасности. Рокко, если полковник все еще жив и находится в пустыне, мы его найдем, верно?

— Конечно, хозяин.

— О каком полковнике вы толкуете, господин де Сартен? — поинтересовался Бен, услышавший их разговор.

— О полковнике Флаттерсе, — тихо произнес маркиз. — Мы отправляемся на его поиски.

И, не говоря больше ни слова, пришпорил коня, направляя его к мечети.

Маркиз Гюстав де Сартен был прирожденным авантюристом. Впрочем, таковы все корсиканцы.

Неугомонный и пылкий юноша быстро понял, что родной остров слишком мал, тогда как окружающий мир — огромен и полон возможностей. Гюстав был крепок телом, до безрассудства смел и, что немаловажно, богат. Еще мальчиком он совершил кругосветное путешествие, гонимый ненасытным желанием пережить увлекательные приключения, непременно рискованные.

К пятнадцати годам Гюстав два раза пересек Атлантический океан, надеясь отыскать героев, о которых читал в книгах Фенимора Купера и Гюстава Эмара. К восемнадцати побывал в Индии и Китае. К двадцати четырем стал лейтенантом взвода спаги[8] и воевал на границе Алжира против берберов-кабилов.

Он как раз собирался подать в отставку и отправиться в Австралию, ибо уже и Алжир прискучил неугомонному корсиканцу, когда непредвиденное событие заставило его переменить намерения.

Случившееся точно громом поразило ученый мир, а также французских военных. На экспедицию полковника Флаттерса, отправленную в 1881 году в пустыню с целью разведки будущей трассы Великой Транссахарской железной дороги, напали разбойники.

Партия, состоявшая из самого полковника, капитана Массона, инженеров, проводников и охраны, была предана алжирскими наемниками и частью захвачена в плен, частью убита туарегами. Ужасную новость принесли проводники, которых нашли умирающими от голода и жажды на границе пустыни, куда они сумели добраться за несколько недель жуткого бегства от дикарей, висевших у них на хвосте.

Сначала все посчитали, что Флаттерс погиб в сражении. Однако поползли слухи, сначала робкие, затем все более настойчивые, что туареги пощадили полковника и увели его в Тимбукту, город, прозванный Царицей Песков.

Была ли в тех слухах хоть крупица истины? Неизвестно. Однако надежда на то, что полковник выжил, затеплилась во множестве сердец, в том числе в сердце маркиза де Сартена.

Ему выпал шанс отправиться в Сахару, побывать в загадочной Царице Песков и выяснить судьбу главы экспедиции. Упускать такое приключение было нельзя. Маркиза ждали слава и опасности, которым он мог бросить вызов.

Алжирская граница пустыни была закрыта для европейцев. Ее зорко охраняли туареги, готовые растерзать первый же спасательный караван, попытавшийся углубиться в раскаленные пески. Однако со стороны Марокко граница была открыта.

Маркиз де Сартен не желал терять ни минуты. Надо спасать полковника!

Он тут же взялся за дело. Выхлопотав внеочередной отпуск на пятнадцать месяцев и получив рекомендательные письма от столичного наместника, он отправился в путь. Не понаслышке знакомый с нравами арабов и мавров, этих гонителей христиан, маркиз благоразумно не распространялся о цели своей экспедиции. Ему не хотелось, чтобы марокканцы, добрые приятели туарегов, вставляли палки в колеса, поэтому он обставил предстоящий поход как простую прогулку по оазисам великой пустыни, и ничего более.

И вот, в один прекрасный день, де Сартен высадился в Танжере с Рокко, своим верным слугой и другом, следовавшим за маркизом по всему свету. Испросив покровительства французского посла, он немедля отправился в Тафилалет, самый южный город Марокко.

Благодаря рекомендательным письмам наместник хорошо принял маркиза и пообещал помощь в снаряжении каравана, надеясь, разумеется, изрядно пополнить собственный карман.

Остальное вам известно.

В караване, собранном наместником Тафилалета, было семь верблюдов, два коня, осел и три человека.

Одним из сопровождающих был тот самый, благословенный Создателем мавр: человек выше среднего роста, смуглый, с черными жгучими глазами. Двое других — бедуины: невысокие, худые и гораздо смуглее мавра. Люди, прямо скажем, сомнительной верности. Им ничего не стоит прирезать гостя, разделившего с ними хлеб-соль. Однако в пустыне от одного бедуина пользы больше, чем от всех марокканцев, алжирцев и триполитанцев, вместе взятых.

Мавр-чудотворец, перекинувшись несколькими словами с командиром эскорта, подошел к маркизу и сказал:

— Ас-саляму алейкум. Мое имя Эль-Хагар.

— Ты тот человек, которого наместник дал мне в провожатые?

— Да.

— Пустыню знаешь?

— Я пересекал ее более десяти раз.

— Если будешь служить мне верой и правдой, я тебя щедро вознагражу. Попытаешься предать — пеняй на себя.

— Отвечаю своей головой, господин. Я поклялся на Коране перед самим наместником.

— Хорошо ли ты знаком с этими бедуинами?

— Они часто путешествуют со мной, и мне еще ни разу не пришлось пожалеть об этом.

— Но будут ли они верны и мне?

— Это бедуины, господин.

— Хочешь сказать, доверять им не стоит?

Эль-Хагар промолчал.

— Мы за ними присмотрим, — сказал Бен Нартико, внимательно слушавший разговор.

— Мой багаж уже погрузили? — спросил маркиз. — За доставкой должен был проследить слуга наместника.

— Все погрузили, господин маркиз, — ответил Рокко, успевший осмотреть верблюдов. — Ничего не пропало.

— Что ж, тогда пора отпускать эскорт.

Де Сартен приказал открыть сундук, достал оттуда кожаный футляр и позвякивающий мешочек, передал их командиру эскорта, сказав:

— Футляр передай наместнику. В кошеле — оплата за караван. Там куда больше оговоренного.

Эскорт удалился быстрым галопом. Маркиз повернулся к юноше:

— Ну? Едем в адуар вашего друга? Полагаю, ваша сестрица уже там.

— Да, господин маркиз. В адуаре мы сможем отдохнуть, прежде чем углубиться в пустыню, а заодно получим разные полезные сведения.

Бедуины гортанными возгласами заставили верблюдов подняться, и караван по безмолвной равнине двинулся на юг.

Двугорбые верблюды, которых наместник приобрел для маркиза, известны под названием «гамалей». Они не такие умные, как одногорбые скаковые мехари, зато выносливее и лучше переносят жару и жажду.

Впрочем, как бы кто ни расхваливал их качества, животные эти непослушны и на редкость упрямы. Если они отдыхают или перегружены, вы не заставите их подняться ни лаской, ни палками. Пользу верблюдов нельзя переоценить, в этом сомнений нет, однако же верно и то, что погонщикам требуется бесконечное терпение.

За гамалеями нужен глаз да глаз. Пока их не свяжут в караван, они упорно пытаются разбрестись. Если на пути попадется дерево, начнут тереться о него, чтобы избавиться от груза, который едва-едва терпят. Прибавьте ко всему этому бесчисленных насекомых, живущих в густой шерсти, да вонь, и вы поймете, что многое в так называемых кораблях пустыни сильно приукрашено. Особенно это касается их терпения и покорности.

Однако нас по-прежнему будет восхищать выносливость верблюдов и способность по нескольку недель обходиться без капли воды, несмотря на царящую в Сахаре жару. И все только благодаря четырнадцати ячеям в рубце их желудка, которые позволяют им запасать жидкость.

В еде они тоже весьма умеренны. Немного фиников, горсть ячменя, пучок горькой травы, которой брезгуют даже козы, — и верблюд сыт. Более того, свежей и сочной травой он может подавиться.

— Что скажете об этих животных? — спросил де Сартен у юноши.

— Что их отобрали с тщанием и знанием дела, господин маркиз. Наместник вас не обманул.

— А каково ваше мнение о людях?

— Маврам верить можно. Они не такие фанатики, как арабы, и достаточно честны. Что до бедуинов… Хм… За ними лучше действительно смотреть в оба. Эти не погнушаются убить христианина на пороге своего шатра после того, как лицемерно разделили с ним еду. Жестокость у бедуинов в крови. Они не щадят ни друзей, ни благодетелей. Убивают из жажды убийства и всегда во славу Аллаха. Короче говоря, злобные свирепые предатели, вот кто такие бедуины Сахары.

— Что-нибудь еще? — поинтересовался Рокко.

— По-моему, я сказал достаточно, чтобы вы оба были настороже.

— Мои руки всегда настороже. Чуть что — придушу мерзавцев, — буркнул великан. — Надо же, каких каналий подсунул нам в спутники наместник!

— Тем не менее никто, кроме них, не сможет провести нас через пустыню, — возразил Бен Нартико.

Пока они так беседовали, караван неторопливо двигался к югу. Сколько ни кричали бедуины, ленивые верблюды и не подумали ускорить шаг. Напротив, они то и дело пытались остановиться. Похоже, им не нравилась затея идти куда-то глухой ночью.

Чем дальше, тем бесплоднее делалась земля. Алоэ и опунции попадались все реже. Лишь иногда путешественники замечали пышные кроны пальм, чахлые акации, а то и крошечное поле проса или ячменя, огороженное тростниковым плетнем или колючим кустарником. Нигде ни хижины, ни шатра, разве что кое-где белели куббы. Кубба — это часовня, устроенная у могилы святого. Однако местные святые по большей части — безумцы. Марокканцам человек, утративший рассудок и совершающий странные поступки, непременно представляется святым, осененным рукой Аллаха.

Уже занимался рассвет, когда путешественники заметили на окруженной пальмами поляне два ряда темных шатров.

— Адуар моего друга Гасана, — сообщил Бен Нартико маркизу. — Поскачем вперед, господа, а караван нас догонит.

Громко залаяла собака, нарушив окружающую тишину.

— Ага, нас заметили! — воскликнул юноша. — Значит, Гасан нас встретит.

Трое товарищей пришпорили коней и быстро достигли шатров. У входа в лагерь их поджидал благообразный старец с длинной белой бородой, впрочем, невзирая на годы, еще крепкий и сильный. На нем был грубошерстный плащ. Старик шагнул навстречу и произнес:

— Шалом алейхем.

— Мой старый добрый Гасан! — воскликнул Бен Нартико, целуя ему руку. — Позволь представить тебе моих друзей.

— Мой старый добрый Гасан! — воскликнул Бен Нартико, целуя ему руку.

— Добро пожаловать в мой адуар, — ответил патриарх. — Мои шатры, мои негры, мои верблюды и мои бараны в вашем распоряжении.

— Но где же моя сестра? — с тревогой спросил юноша.

— Приехала три часа назад и сейчас отдыхает в шатре, который я ей выделил.

— Спасибо, друг.

Чаще всего марокканские и алжирские адуары встречаются на границе пустыни. Поселки эти представляют собой скопища шатров, материалом для которых служит натянутая на веревки и шесты грубая ткань, сотканная из волокон карликовых пальм, сплетенных вместе с козьей и верблюжьей шерстью.

Длина шатров достигает десяти метров, высота — не более двух. Внутри они разделены на «комнаты» камышовыми или тростниковыми перегородками. Женщины живут отдельно.

Обстановка крайне непритязательна: два-три ковра, несколько сундуков, каменные жернова для зерна да глиняные горшки. Чтобы не закоптить шатер, очаг устраивают снаружи. Рядом с адуаром разбивают небольшой огородик. За ним тщательно ухаживают, притом что полив в тех засушливых землях требует массы сил.

Живут в таких адуарах обычно пастухи. Нередко рядом с поселком можно увидеть стада в сотни голов верблюдов, баранов и коз. Пастухи в основном — арабы, потомки славных воинов, подчинивших себе всю Северную Африку, вторгшихся в Испанию и угрожавших Франции, которая лишь чудом спаслась от их нашествия благодаря Карлу Мартеллу[9].

Вернувшись в Африку, арабы праздно зажили в адуарах, держась подальше от городов, чтобы уклониться от султанских податей. В любой миг пастухи могут превратиться в жестоких воинов, о чем прекрасно осведомлены имперские войска. Именно солдатам приходится вести с ними кровавые схватки при попытках собрать земельный налог.

Гасан, друг Бена Нартико, не был арабом, однако, подобно прочим евреям, живущим на юге Марокко, усвоил арабские обычаи и нравы. Он был пастух и торговец, хорошо известный караванщикам Сахары. Иными словами, человек, который мог оказаться весьма полезен маркизу де Сартену в его рискованном предприятии.

Разбуженные лаем собак, рабы-суданцы Гасана засуетились вокруг прибывших. Отдав слугам кое-какие распоряжения, старик повел маркиза и Бена в свой просторный шатер. Пол в нем был застлан рабатскими коврами, по которым были разбросаны расшитые золотом подушки. Гостям предложили свежее козье молоко.

— Как здесь спокойно… — Маркиз вытянулся на ковре, подложив под голову подушку.

— Увы, не всегда, господин, — вздохнул старик. — Под боком — пустыня. Спокойствие в любой миг могут нарушить воинственные кличи, несущие смерть.

— Вы о туарегах?

— И о них, и о шиллуках[10]. Поверьте, последние ничем не лучше первых. Все они наши враги.

— Вы хорошо знакомы с нравами туарегов?

— Мне доводилось иметь с ними дело. Ограбив богатый караван, они нередко являются сюда, чтобы сменять добычу на порох, оружие и одежду.

— Ага! — вскричал маркиз, многозначительно поглядев на входящего Рокко.

— Господин, что вы хотели сказать своим возгласом? — полюбопытствовал старый еврей.

— Вы что-нибудь слышали о полковнике Флаттерсе?

— Главе французской экспедиции?

— Да.

— Том самом, что был убит туарегами?

— Именно.

— О нем и о судьбе его экспедиции мне известно куда больше, чем знают в Европе. Хотите, покажу кое-какие купленные у туарегов предметы, происхождение которых крайне подозрительно? По-моему, они имеют прямое отношение к той экспедиции.

— Но это невозможно! — вскочил маркиз.

— Почему же, мой господин?

— На караван полковника напали далеко от этих мест, в Алжирской пустыне.

— И что с того? Расстояния ничего не значат для туарегов. И потом, разве мы сами не отправляем товары в Тимбукту или еще дальше?

Ответить маркиз не успел. Полог приоткрылся, и в шатер вошла девушка лет семнадцати в изысканном еврейском наряде. Она была прекрасна. Высока, стройна, но не худа, с идеально очерченным лицом, выразительными черными глазами и волосами цвета воронова крыла, оттеняющими алебастровую белизну кожи. Роскошное платье подчеркивало чарующие формы.

Красная юбка с разрезом и широкими парчовыми фалдами доходила до лодыжек. Поверх голубого корсажа со шнуровкой, также отделанного золотом, был накинут короткий зеленый жилет, расшитый серебром. Свободные короткие рукава белой сорочки, отороченные старинным кружевом, приоткрывали точеные ручки. Крошечные ножки были обуты в сафьяновые бабуши. Заплетенные в косы волосы подвязаны сфифой — лентой, украшенной жемчугом и изумрудами.

Увидев девушку, маркиз не удержался от восхищенного возгласа.

Он слышал о красоте североафриканских евреек, чудесным образом сохранившейся с незапамятных времен и столь резко контрастирующей с отталкивающей уродливостью их мужчин.

Можно сказать, что эти женщины вобрали в себя лучшие черты двух континентов: роскошь Востока соединилась в них с европейской утонченностью. Нежность черт особенно бросается в глаза, поскольку они отличаются от привычных европейских лиц: менее безукоризненны, чем греческий тип, зато изысканнее римского.

— Моя сестра Эстер, — представил девушку Бен Нартико.

Эстер.

Маркиз, похоже, был совершенно очарован. Девушка тоже не сводила с него сияющих глаз.

— Я не встречал никого красивее ни в Алжире, ни в Марокко, — проговорил корсиканец, пылко пожимая руку Эстер.

— А вот и завтрак, — сказал Гасан. — Отведайте даров пустыни.

Четверо слуг разостлали цветастую циновку, сплетенную из волокон карликовой пальмы, и расставили фарфоровые миски.

— Господин маркиз, — обратился к де Сартену старик, пока все рассаживались на подушках, — наша еда вряд ли похожа на ту, к которой вы привыкли, однако вам придется смириться. В Сахаре не найти того, что едят во Франции.

— Я ко всему привычен, — ответил корсиканец. — В Кабилии мне случалось есть весьма странные блюда, и ел я их с огромным удовольствием.

Вошел негр с целым ягненком, аппетитно зажаренным на вертеле, и положил его на плетеное блюдо. Гасан ловко разрезал ягненка со словами:

— Хвала Господу!

Каждый взял себе по куску, а остаток Гасан велел отдать караванщикам маркиза, которые уже добрались до адуара.

За первый блюдом последовало второе. Слуга принес котелок с какой-то желтоватой массой весьма подозрительного вида. Она состояла из крупного, как охотничья дробь, кускуса, приправленного пастой из толченых фиников и кураги.

Обитатели пустыни очень ценят это кушанье, однако маркиз и Рокко ели его не без содрогания. К счастью для них, Гасан почти сразу приказал подать хамис — тушеную баранину с курятиной, маслом, луком, финиками, курагой и ячменные лепешки.

Когда завтрак был закончен, принесли козий бурдюк, в котором оказалось разбавленное водой верблюжье молоко, неприятно отдающее мускусом. Патриарх первым отпил глоток и передал бурдюк дальше, проговорив:

— Ваше здоровье!

— Храни тебя Господь, — ответил Бен Нартико.

— Мой вам совет, маркиз, — продолжил старик, — если хотите уберечься от опасностей пустыни и не повторить судьбу полковника, вам следует притвориться арабом.

— То есть?

— Одеться как араб, молиться как араб и есть как араб. Европейцу в пустыне не выжить.

— Признаться, такая идея мне в голову не приходила. Вы дали нам очень ценный совет, и я немедленно им воспользуюсь. Однако… у меня нет арабской одежды.

— Об одежде не беспокойтесь, в моих сундуках ее предостаточно. Сейчас попьем кофе, и я дам вам все, что требуется.

Кофе, который варят в пустыне, по вкусу превосходит даже лучший каирский и константинопольский. Делают его довольно примитивным способом, растирая зерна камнями, однако при варке в воду добавляют щепотку амбры. Особенный интерес вызывают кофейные наборы пустынных арабов. Обычно это старый железный поднос и чашки, возраст которых нередко исчисляется несколькими столетиями. Чашки всех форм, размеров и видов: глиняные, фарфоровые, оловянные, зачастую довольно грязные и с оббитыми краями.

У Гасана кофе подали в фарфоровых чашечках. Кто знает, какими путями они попали в эту глухомань…

Когда гости допили, старик поднялся, открыл один из древних сундуков, расписанных арабесками, и достал фуражку.

— Французская фуражка! — воскликнул маркиз де Сартен.

— Прочтите, что написано на подкладке. Вам знакомо это имя?

— Массон! — Маркиз побледнел. — Он сопровождал полковника Флаттерса.

— Он был капитаном, верно?

— Да.

— И членом экспедиции, жестоко уничтоженной туарегами?

— Да, да! — повторил де Сартен, охваченный сильнейшим волнением. — Умоляю, расскажите, как к вам попала эта вещь? Как фуражка из песков Центральной Сахары могла оказаться в вашем сундуке?

— Я вам уже объяснял, что расстояния не пугают туарегов. Разбойники, ограбившие караван, скажем, в Ахаггаре, через две-три недели обнаруживаются на границах Марокко. Они подвижны, будто песок, несомый самумом. И все благодаря невероятной быстроте хода их верблюдов. Сейчас я расскажу, как попала ко мне эта фуражка.

И старик начал свой рассказ:

— Пятнадцать дней тому назад ко мне явился алжирец по имени Шебби в компании четырех туарегов. Они предложили купить кое-какие предметы, якобы найденные в пустыне: французское оружие, одежда, бутылки, тюки со всякими вещами. Я приобрел все это по дешевке, в уверенности, что они ограбили обычный караван. Фуражке особого значения не придал. Лишь перепродав оружие и одежду каравану, отправляющемуся в Могадор, обратил внимание на имя, выведенное на подкладке. Мне оно показалось знакомым, ведь несколько месяцев назад весть о судьбе экспедиции Флаттерса достигла и Марокко.

— Человек, сопровождавший туарегов, действительно был алжирцем?

— Вне всяких сомнений.

— Вероятно, один из местных солдат, трусливый предатель…

— Полагаю, вы правы.

— Тогда я должен найти этого человека!

— Признайтесь, господин маркиз. — Гасан пристально взглянул на корсиканца. — Вы отправляетесь в пустыню, чтобы выяснить судьбу полковника?

Маркиз молчал.

— Можете говорить открыто, — сказал Бен Нартико. — Гасан умеет хранить тайны.

— Ну хорошо, — решился маркиз. — Да, так и есть. Есть подозрение, что туареги не убили полковника, а продали его в рабство султану Тимбукту.

— До меня тоже доходили подобные слухи, — кивнул Гасан. — Доказательств смерти Флаттерса нет, следовательно вы можете надеяться на лучшее. Говорите, вам нужен тот алжирец? Что ж, я могу указать вам путь.

— Вы знаете, где он? — вскричал маркиз.

— Да. В Берамете, откуда собирается вместе с караваном отправиться в Кабару, что на Нигере. Два дня назад я слыхал это от погонщика верблюдов.

— Большой караван? — поинтересовался Бен Нартико.

— Три сотни верблюдов.

— Они еще в Берамете? — вскричал маркиз.

— Должны были тронуться в путь вчера вечером. Если поторопитесь, догоните их через неделю-другую.

— Я найду этого человека! Рокко, Бен, выступаем немедленно!

— Погодите, погодите, господин маркиз, — остановил его Гасан. — Вы с вашим товарищем говорите по-арабски?

— Еще бы!

— Молитвы магометанские знаете?

— Получше иного муллы!

— Тогда переодевайтесь в арабское платье. И помните: европейцу в Сахаре смерть, особенно теперь. Туареги убьют вас, если заподозрят в шпионаже в пользу Франции.

— Значит, мы сделаемся арабами, — решительно сказал маркиз. — Друзья, давайте готовиться.

— Я уже готова, господин маркиз, — произнесла Эстер.

Голос девушки был тих и мелодичен.

— И вы не побоитесь опасностей пустыни? — спросил удивленный корсиканец.

— Не побоюсь, — улыбнулась Эстер.

— А она не только красива, но и отважна, — пробормотал себе в усы Рокко.

Час спустя караван маркиза и Бена Нартико покинул адуар и углубился в пустыню, чьи пески, несомые самумами, появлялись даже на обжитых землях. Караван состоял из одиннадцати верблюдов, груженных припасами, товарами и бурдюками с водой, двух ослов и четырех прекрасных арабских лошадей — горячих, крепких и быстрых.

Во главе каравана ехали маркиз, Рокко и Бен, одетые по-арабски: в белые уазроцы и разноцветные кафтаны с кисточками. Вместе с ними ехал мавр-чудотворец. Все четверо были вооружены винтовками, заряжающимися с казенной части, и револьверами, которые лежали в седельных кобурах.

Следом бедуин вел крупного верблюда, на горбах которого покачивался балдахин из легкой ткани. На этом верблюде ехала Эстер. Девушка удобно устроилась в уютном гнездышке на мягкой шелковой подушке, подаренной ей Гасаном. Балдахин защищал от палящих лучей солнца, хотя Эстер и приподняла переднюю занавесь, чтобы иногда обменяться словом-другим со своими товарищами и любоваться окрестностями. За ее верблюдом длинной вереницей шествовали остальные под присмотром второго бедуина на ослике.

Между тем пейзаж становился все засушливее и пустыннее. Лишь изредка можно было увидеть вдали жалкий адуар, вокруг которого щипали чахлую траву, растущую в низинах, овцы и верблюды. Это была еще не пустыня: на южных возвышенностях зеленели пышные пальмы. Однако за холмами, увлажненными водами Игидена, начинались бескрайние пески.

Бедуины криками и ударами палок нещадно подгоняли верблюдов. Пока караван довольно быстро продвигался вперед, Бен и маркиз завели любопытную беседу.

— Мой дорогой друг, — сказал де Сартен юноше, — вы так и не открыли мне цель своего путешествия. Для того чтобы отправиться в Тимбукту вместе с сестрой, у вас должна быть исключительно веская причина.

— Я еду туда, чтобы принять большое наследство, — ответил Бен Нартико.

— Наследство? В Тимбукту? — Изумлению маркиза не было предела.

— Да, маркиз. Там умер мой отец, сколотивший приличное состояние.

— Но, насколько мне известно, иноземцам, в том числе евреям, в этот город ходу нет.

— Все так, господин маркиз, все так. Мой отец проник туда, притворившись правоверным магометанином. И судя по всему, притворился удачно. Ведь он сумел прожить в городе этих фанатиков семь долгих лет. Два месяца назад его верный слуга пересек пустыню с печальной вестью о смерти моего родителя, а также рассказал о ждущем меня наследстве в несколько сот тысяч золотых монет. Деньги отец спрятал в колодце своего дома, чтобы уберечь их от жадного султана и его прислужников.

— И где сейчас этот слуга?

— Отправился вперед и будет ждать нас в оазисе Эглиф.

— А ведь ему, может быть, что-то известно о судьбе экспедиции Флаттерса…

— Не исключено. Надеюсь, так оно и есть. Впрочем, мне думается, мы скорее получим нужные сведения из других источников.

— От кого же?

— От моих единоверцев в пустыне.

— Неужели в Сахаре есть иудеи?

— И во множестве. Туареги называют их даггатунами. Они рассеяны по оазисам великой пустыни. Это потомки тех, кто, не захотев принимать магометанство, бежал в свое время от завоевавших Марокко арабов.

— Чем же они занимаются?

— В основном торговлей.

— И туареги их не трогают?

— Нет, хотя и обращаются как с низшими существами. Браки между туарегами и евреями строго запрещены. Чтобы обезопасить себя, мои несчастные сородичи находят защитников среди туарегских вождей и платят им ежегодную дань.

— Похоже, они не отличаются смелостью, эти ваши даггатуны.

— Они не рождены для войн. Увы, временами туареги не только заставляют их браться за оружие, но ставят даггатунов в авангард своих войск, первыми посылая на убой.

— Вот канальи! — воскликнул Рокко.

— Хитрые, злобные предатели и воры, — кивнул Бен Нартико. — К сожалению, нам выпадет немало случаев познакомиться с ними поближе. Не сомневайтесь, в покое они нас не оставят.

Время близилось к полудню, и караван сделал первую остановку в тени пальм, где могли укрыться и люди, и верблюды. Рощица состояла из трех десятков карликовых пальм. Их тонкие, гладкие снизу стволы ближе к верхушке покрыты остатками черешков опавших листьев. Пучок листьев остается лишь на самой верхушке, увешанной гроздьями цветов и сладких плодов, похожих на финики, только не таких вкусных и крупных.

Карликовые пальмы, растущие даже в засушливых землях, очень полезные растения. Помимо съедобных плодов, в пищу годятся молодые листья, а содержащийся в стволе крахмал может с успехом заменить муку малайзийского саго.

Маркиз помог Эстер спуститься на землю и приказал разостлать в тени пальм ковры. Стоянка должна была продлиться до пяти пополудни.

Над выжженной равниной висела душная тишина. Кончики пальмовых листьев пожухли и скрутились под палящими лучами солнца, кусты почти высохли. Не жужжали мухи, не звенели цикады. Одни только скорпионы, которыми кишит пустыня, разбегались во все стороны от каравана и прятались под камнями.

Все поужинали холодной ягнятиной и сушеными фигами, и караван за два часа до заката тронулся в путь, направляясь к лесистым холмам, где, по словам мавра, имелся родник. Несмотря на зной, сочившийся, казалось, изо всех трещин прокаленной почвы, последний участок равнины преодолели без труда. Около одиннадцати вечера маркиз с товарищами подъехали к роще, где росли пальмы, дубы, акации и высокие смоковницы, ломившиеся под тяжестью спелых плодов.

— Последняя остановка, — сказал Эль-Хагар. — Завтра войдем в пустыню.

— И поедем по ней, не теряя времени, — живо отозвался маркиз. — Мы торопимся в Берамет, чтобы присоединиться к большому каравану, который тоже идет в пустыню. В компании всегда безопаснее.

— Мы сможем добраться туда не ранее послезавтра, — заметил мавр. — Переход по пескам труден даже для верблюдов.

— Подгоним их. В конце концов, они не так уж сильно нагружены.

— Хорошо, попытаемся, господин.

— Где родник, о котором ты мне рассказывал? Надо запастись водой.

— Лучше пойти туда утром, господин.

— Почему не сейчас?

— Ночью на водопой приходят хищники. В здешних местах водятся львы, гиены и леопарды.

— Ха! Меня они нисколько не пугают. Я уже познакомился с алжирскими львами. Да и не верю, что их здесь много.

Тут же, словно в насмешку, послышался отдаленный раскатистый рык, еще долго отдававшийся эхом под густыми кронами деревьев.

— Вот дьявол! — воскликнул маркиз. — Царь зверей уже объявился! Твои слова получили немедленное подтверждение, мой дорогой Эль-Хагар.

— А я что говорил? — засмеялся мавр.

— Но не побеспокоит ли нас опасный сосед?

— Мы разложим по периметру стоянки костры и стреножим верблюдов.

Донельзя уставшая Эстер отправилась спать в палатку, поставленную для нее братом посредине лагеря.

Лев воинственным рыком давал время от времени о себе знать, но к каравану не приближался. Не собирался ли он попытать счастья попозже? Заслышав рычание, верблюды и лошади всякий раз жались друг к другу, а ослики настороженно прядали ушами и били копытами.

— Месье лев делается назойлив, — пробормотал маркиз. — Надеюсь, он соизволит подойти на расстояние выстрела.

В этот миг раздался новый рык, куда ближе, настолько громкий, что вздрогнул даже неустрашимый де Сартен.

— Хозяин, — сказал Рокко, — по-моему, этот зверь требует ужина.

— Вот и мне сдается. Дело принимает нешуточный оборот.

Эль-Хагар, следивший с бедуинами за кострами, подошел к маркизу, сжимая в руке длинный мушкет, изогнутый приклад которого был украшен пластинками серебра и перламутра.

— Господин, — сказал мавр, — лагерю угрожает лев. Наверное, это матерый зверь, который уже пробовал человеческое мясо.

— То есть он опасен?

— Очень, господин маркиз, — кивнул встревоженный мавр. — Стоит льву пристраститься к человечине, он ни перед чем не остановится, чтобы раздобыть еще.

— Пошли, Рокко. — Де Сартен поднялся, взяв винтовку «мартини». — Если этот месье потерял терпение, я утихомирю его добрым свинцом. Свинец пойдет ему только на пользу, я совершенно уверен.

— Что вы собираетесь делать, господин? — спросил испуганный мавр.

— Пойду навстречу зверю, — безмятежно ответил маркиз.

— Нет, не отходите от костров, иначе лев на вас обязательно нападет.

— Ну а мы нападем на него. Верно, Рокко?

— Нападем и убьем.

— Я с вами, — заявил Бен Нартико. — Никто не назовет меня плохим стрелком.

— А меня хотите здесь оставить, да? — прозвенел позади звонкий голосок.

Из палатки появилась Эстер и с гордым видом встала перед товарищами, опираясь на маленький американский карабин.

— Вы готовы идти с нами, госпожа? — Маркиз глядел на нее с неподдельным восхищением.

— Почему нет? — как ни в чем не бывало ответила храбрая девушка. — Я не хуже брата умею обращаться с оружием. Скажи им, Бен.

— Если не лучше, — улыбнулся юноша.

— Лев — опасное животное, госпожа, — предупредил корсиканец.

— Охота на львов мне не в новинку. Помнишь, Бен, того льва, что напал на нас в ущельях Атласа?

— Ты застрелила его, а я — промахнулся.

— Какая невероятная смелость! — вскричал маркиз. — Европейские женщины на такое не способны.

— Маркиз, лев теряет терпение, — заметил юноша. — Слышите, как ревет?

— Хорошо, господа. Пойдемте угостим зверя ужином из свинца.

— Приправленного порохом, — добавил Рокко.

Приказав бедуинам и мавру хорошенько присматривать за животными, маркиз с товарищами покинули лагерь, углубившись в заросли низкорослых дубов, удобных для засады. Лев должен был находиться в трех-четырех сотнях шагов. Он больше не рычал. Наверное, скрытно подкрадывался к добыче.

Пройдя шагов пятьдесят, маркиз остановился у края зарослей, за которыми открывалась пустошь.

— Лев наверняка где-то там. Это самая короткая дорога к нашему лагерю.

— Нельзя, чтобы он нас учуял, — сказал Бен. — Убежит и потом постарается напасть на караван с другой стороны.

— Не учует, — успокоил Рокко, — мы же с подветренной стороны.

— Все вместе стрелять не будем, друзья, — добавил маркиз. — Такого зверя одним выстрелом не уложишь. Госпожа Эстер, Бен, первые выстрелы за вами.

— Благодарю, маркиз, — ответила девушка. — Постараюсь не промахнуться.

— Тихо! — шикнул на сестру Бен. — Слышишь, ветка хрустнула? Лев приближается.

— Значит, пора занять свои места. — Эстер опустилась на колено за стволом дуба.

— Меня изумляет ваше хладнокровие, — любезно сказал маркиз. — Надо же! Женщина не боится царя зверей!

Эстер посмотрела на него сверкающими черными глазами и улыбнулась.

— Смотрите, — прошептал Рокко.

Темная, неясная фигура обрисовалась во мраке зарослей и осторожно, то и дело останавливаясь, двинулась к пустоши.

— Лев? — шепотом спросила Эстер.

— Непонятно, — ответил маркиз, присевший возле девушки, чтобы в случае чего ее защитить. — В этакой темени ничего не разберешь. Подождем, пока приблизится.

— Я пока прицелюсь.

— И я, сестрица, — произнес Бен.

Зверь находился в ста шагах от них и приближаться не спешил. Может быть, почуял опасность и осторожничал, оказавшись на открытом месте.

— По-моему, это не лев, — сказал Бен, понаблюдав за животным. — Слишком уж он медлит.

— Да, осмотрительная зверюга, — согласился маркиз.

— Опять остановился, — проворчал Рокко.

Животное укрылось за кустом, почти лишенным листвы.

— Ах, подлец! — воскликнул маркиз. — Никак не хочет подходить.

— Сейчас он — отличная мишень, — сказала Эстер. — Я его вижу и могу попасть.

— Я тоже, — отозвался Рокко.

Девушка пристроила ствол карабина на толстую ветку акации, чтобы удобнее было целиться. Эстер сохраняла такое спокойствие, словно находилась в тире, а не перед самым свирепым хищником Африки. Ее изящные ручки не дрожали, что было просто удивительно для женщины.

— Красивая и смелая, — пробормотал восхищенный маркиз. — Если…

Сухой треск карабина не дал ему закончить фразу. Животное, прятавшееся за кустом, подпрыгнуло, перевернулось в воздухе и упало, не издав ни звука.

— Отличный выстрел! — объявил маркиз. — Мои поздравления, госпожа Эстер.

— Как видите, это было несложно, — ответила девушка.

— Но кого же мы убили? — спросил Бен. — Льва?

— Сейчас узнаем, — сказал маркиз.

Они уже собирались покинуть заросли, когда со стороны лагеря послышались жуткие крики и три выстрела.

— На наших людей напали! — крикнул де Сартен, резко останавливаясь.

По лесу, точно раскат грома, пронесся зловещий рык. Один раз услышав такой, его уже не забудешь.

— Тысяча кабилов ему в глотку! — вскричал Бен.

Они бросились через заросли, пробежали пятьдесят шагов и увидели тень, выпрыгнувшую из кустов и мгновенно исчезнувшую меж деревьев. Маркиз и Рокко вскинули карабины.

— Слишком поздно, — сказал де Сартен.

— Лев был просто огромным, он чуть-чуть меня не задел, — сказал Бен Нартико.

— Глядите в оба! Он может вновь напасть.

Все направили винтовки туда, где исчез зверь. Там вроде бы что-то промелькнуло.

— Убежал? — предположил маркиз после минуты томительного ожидания. — Я ничего не слышу.

— Возвращаемся, — решил Бен. — Здесь слишком опасно.

Ощетинившись стволами карабинов, маленький отряд вернулся в лагерь. Мавр с бедуинами, перепуганные донельзя, размахивали горящими ветками.

— Господин, лев воспользовался вашим отсутствием и напал на осла, — доложил взволнованный Эль-Хагар. — Сломал ему хребет одним ударом.

— И унес?

— Не успел, господин. Мы начали стрелять.

— Промахнулись?

— Нападение было столь внезапным, что никто не успел толком прицелиться.

— Куда он побежал? — спросил Бен.

— Вон к тем деревьям.

— Следовательно, через нас перепрыгнул другой, — сообразил маркиз. — Получается, лев был не один.

— Конечно, — кивнул Рокко. — Тот, что перепрыгнул через Бена, был вторым.

— Дьявол! — выругался маркиз. — Дело плохо.

— Кто же тогда издох за кустом? — спросила Эстер. — Тоже лев?

— Хотелось бы мне это знать, — ответил корсиканец.

— Что будем делать? — задал мучивший всех вопрос Рокко.

— Преподадим хороший урок убийце нашего осла, — не раздумывая ответил маркиз.

— Но их двое, — напомнил Бен.

— О! У меня идея! — объявил Рокко.

— Выкладывай.

— Вам известно, что львы всегда возвращаются к добыче?

— Да. Чтобы доесть то, что осталось после гиен и шакалов.

— Ну так вот. Вытащим труп осла за пределы лагеря и будем ждать возвращения его убийцы. Он обязательно явится, я вас уверяю.

— За работу! — скомандовал маркиз.

Позвав бедуинов и мавра, он распорядился оттащить мертвого осла от лагеря, поближе к кустам. Пока те исполняли приказ, де Сартен, Бен и Рокко принесли к одному из костров охапки толстых веток, соорудив что-то вроде крепкого заслона высотой в метр.

— Здесь и спрячемся, — сказал маркиз. — Никого не заметив, львы решат, что люди уснули, и вернутся за добычей. Госпожа Эстер, вам бы лучше пока отдохнуть. Когда хищники объявятся, мы вас обязательно разбудим.

Маркиз приказал бедуинам и мавру лечь рядом с верблюдами, а сам с Беном и Рокко спрятался за изгородью. Окрестности вновь погрузились в тишину. На первый взгляд казалось, что львы, обескураженные неудачей, удалились. Однако ни маркиз, ни его друзья в это не верили.

…Североафриканские львы намного крупнее и сильнее львов Центральной Африки.

— Старый трюк, — бормотал де Сартен. — Голову дам на отсечение, они за нами наблюдают.

Кто бы что ни говорил, североафриканские львы намного крупнее и сильнее львов Центральной Африки. Они никогда не отказываются от добычи, даже если подозревают, что им могут устроить засаду. Эти звери не боятся ни арабов, ни европейцев, особенно после того, как отведают человечины, чем весьма напоминают индийских тигров. Те тоже, раз попробовав человеческого мяса, становятся особенно кровожадными и на все готовы, лишь бы добыть его вновь.

Обычно лев, питающийся животными, старается убежать от охотника. Но не дай бог, если ему удастся задрать человека! Тогда пиши пропало. Ночами он будет нападать на адуары и похищать спящих арабов и бедуинов. Не остановят его ни костры, ни колючие изгороди, ни даже высокие заборы, которые хищник с легкостью перепрыгивает.

Безумную храбрость этих животных наглядно демонстрирует следующий случай.

Дело было в угандском Цаво, где строили ветку железной дороги. Однажды утром там недосчитались двух китайцев-рабочих. Оказалось, их утащил лев, не побоявшийся пробраться в лагерь, окруженный изгородями и траншеями. Его не смутили ни огни, ни множество людей. Через несколько дней тот же зверь, которому пришлась по вкусу человечина, вернулся и сожрал индуса. От несчастного осталась только голова.

Что делать? Управляющий стройкой господин Паттерсон, обеспокоенный растущим количеством жертв, велит организовать засаду. Однако лев без труда ее обнаруживает, проникает в лагерь с противоположной стороны и задирает очередного рабочего.

Удваиваются заслоны, охрана и костры. Все без толку. Еще через два дня безжалостный людоед врывается в палатку, служащую госпиталем, смертельно ранит двух больных, убивает одного санитара и уносит второго, чтобы спокойно поужинать им на лоне природы.

Паттерсон устраивает новую засаду, уже у госпиталя. А утром обнаруживает пропажу водоноса, от которого остаются лишь огрызок черепа и рука.

Льва, успевшего обзавестись товарищем, сумели убить лишь несколько недель спустя. К тому времени хищники умертвили пять десятков рабочих: негров, индусов и китайцев-кули.

Маркиз де Сартен ни минуты не сомневался: львы вернутся. Или за брошенной добычей, или за новой жертвой. Действительно, не прошло и часа, как Рокко заметил тень, мелькнувшую в окружавших лагерь кустах.

— Они идут, маркиз, — шепнул он.

— Я так и думал, — ответил корсиканец. — Надеюсь, оба вернулись?

— Я видел одного.

— Где же второй? Не зевайте. Нельзя допустить, чтобы зверь напал исподтишка. Первым буду стрелять я. Вы же будьте наготове.

— Вон там, маркиз… — прошептал Бен Нартико. — Глядите.

— Каков зверюга! — восхитился корсиканец. — В жизни не видел такого громадного льва. Даже в Кабилии.

Лев вышел из кустов и остановился напротив костра, хлеща себя по бокам длинным хвостом. В самом деле, зверь был великолепным представителем львиного рода: от кончика носа до кисточки на хвосте не меньше трех метров, с темной густой гривой, придававшей ему истинно царственный вид.

Сверкающие глаза не отрывались от заслона из сучьев. Лев словно бы понимал, что именно там засели его враги. Тем не менее он держался уверенно, с гордо поднятой головой. Весь напружинился, готовый в любой миг прыгнуть на противника и вступить с ним в решительную схватку.

Маркиз неслышно просунул между ветками ствол своего «мартини» и тщательно прицелился. Он уже собирался спустить курок, когда сзади раздался громоподобный рев, за которым последовали крики туземцев и лошадиное ржание.

— Лев! Лев! — вопили караванщики.

Маркиз мгновенно развернулся, сжимая карабин в руке.

Посредине лагеря стоял второй лев, легко перемахнувший через горящие костры. Зверь застыл, видимо приведенный в замешательство воплями бедуинов и мавра, а то и собственным нахальством.

— Хозяин, лучше займитесь тем, первым! — крикнул Рокко, стреляя.

Одновременно с ним выстрелил и Бен Нартико. Зверь взревел еще громче прежнего и упал, но тут же вновь поднялся, прыгнул, сбив палатку Эстер, и исчез в темноте.

Тут в баррикаду что-то сильно ударило, повалив ее на маркиза, и в лагере появился второй лев. Увидев верблюда, он набросился на него, ужасающе рыча. Бен и Рокко кинулись к упавшей палатке, под которой барахталась Эстер.

Маркиз не утратил ни грана своего хладнокровия. Быстро придя в себя, он вскочил с винтовкой в руке и вскричал:

— Три тысячи чертей!

Лев находился в каких-нибудь десяти шагах. Зверь пытался прижать верблюда к земле, а тот старался сбросить с себя страшного наездника.

— Осторожно! — крикнул Бен, перезаряжая винтовку, пока Рокко помогал Эстер выбраться из-под палатки.

Маркиз бесстрашно шел на зверя. Хищник разинул пасть, свирепо рыча. Де Сартен прицелился ему в грудь, намереваясь пробить пулей сердце. Бен Нартико и Рокко подняли винтовки, Эстер — свой карабин. Бедуины и мавр попрятались за кострами.

Лев прекратил терзать горбы верблюда, спрыгнул на землю, весь подобрался, пригнув голову и оскалив зубы.

Маркиз был уже рядом.

— Он сейчас прыгнет! — закричал Рокко. — Стреляйте, хозяин! Стреляйте!

Грянул выстрел. Лев тяжело рухнул, но сразу же вскочил и угрожающе взревел. Хищник собирался напасть на маркиза, перезаряжавшего оружие, когда Эстер, Бен и Рокко нажали на спусковые крючки.

Лев упал и больше уже не поднялся. Несколько раз дернулся, разрывая бок мертвого верблюда когтями, потом застыл.

— Черт возьми! Ну и крепкая же у него натура, — невозмутимо произнес маркиз. — А ведь моя пуля угодила ему прямо в сердце.

Остаток ночи прошел спокойно, несмотря на отдаленное рычание второго льва. Впрочем, зверь рычал скорее от боли, нежели от ярости, хотя пули вряд ли привели его в благодушное настроение, наверняка причиняя немало мучений.

К шести утра караван, сократившийся на одного верблюда и одного осла, готов был покинуть стоянку и направиться к пустыне. Маркиз приказал освежевать убитого льва и преподнес великолепную шкуру смелой еврейке. Та поблагодарила за подарок.

— Нам бы нужно забрать и вторую, — напомнил Бен, когда караван уже тронулся в путь.

— А ведь точно! — воскликнул маркиз. — Есть же еще зверь, убитый госпожой Эстер.

— Сейчас мы и его освежуем, — сказал Рокко.

Эстер устроилась на верблюде, и бедуины повели караван к последним холмам. Трое приятелей сели на лошадей и поскакали на место ночной охоты. Найти кусты, за которыми прятался зверь, убитый отважной девушкой, оказалось несложно. Однако труп, по-прежнему лежавший там, принадлежал отнюдь не льву.

Это была полосатая гиена, которые во множестве обитают в Марокко и припустынных районах. Грубая желтоватая шерсть этих зверей образует вдоль хребта щетинистую темную гриву. Голова крупная, морда вытянутая, тело удлиненное. Несмотря на острые зубы и крепкие когти, гиены трусливы и не осмеливаются нападать на людей, питаясь в основном падалью.

— Хороший выстрел, — похвалил маркиз, осмотрев труп. — Точно в голову.

— Снимать шкуру смысла нет, — заключил Рокко. — Ценности в ней никакой, одна вонь.

— Тогда в путь, господа, — сказал Бен. — Неразумно надолго покидать караван.

Они пришпорили лошадей и догнали верблюдов на середине холма.

Те, непривычные к ходьбе по камням, шли с большим трудом. Кроме того, им не нравилось идти в зарослях. Верблюды — дети пустыни, привычные к пескам и колючим кустарникам. В лесах они чувствуют себя неуютно, испытывая своего рода недомогание.

Караван, теряя силы, стремился к песчаному морю.

В десять утра сделали остановку около крошечного адуара, состоявшего из двух драных палаток, обнесенных изгородью, за которой блеяли три дюжины черных овец. Похоже, этот адуар был последним. Южнее овцам уже нечего было есть.

Хозяин адуара, тощий, как и все обитатели пустыни, старик-араб с длинной бородой, белеющей на фоне черного шерстяного уазроца, гостеприимно встретил путешественников, нараспев повторяя: «Ас-саляму алейкум, ас-саляму алейкум…»

Приказав мальчишке принести гхирбу — бурдюк со свежим молоком, он сказал Эль-Хагару:

— Пей первым, человек, чьи руки благословил сам Всевышний. Мне требуется твоя помощь.

— Ты меня узнал? — спросил мавр.

— Да.

— Чем же я могу тебе помочь?

— Мой сын болен.

— Я вылечу его, — невозмутимо ответствовал мавр.

— Ишь ты! — хмыкнул Рокко. — Караванщик превратился во врача.

— Он чудотворец, — возразил Бен Нартико.

— И вы в это верите? — спросил маркиз.

— Сами увидите.

Старик сходил в палатку и вернулся, неся на руках мальчика лет пяти. Безволосая голова ребенка была вся покрыта отвратительными язвами.

— Мой сын очень болен, — повторил старик. — Исцели его, и Аллах тебя вознаградит.

— За исцеление ты отдашь мне одного барана, — сказал Эль-Хагар, которого нельзя было назвать бессребреником.

Посадив малыша перед собой, он с самым серьезным видом достал из мешочка на поясе кремень и кресало и принялся выбивать искры так, чтобы они падали на изъязвленную голову. Одновременно он читал Аль-Фатиху, первую суру Корана, время от времени восклицая:

— Бисмиллях!

Затем Эль-Хагар поднял мальчика на ноги и сообщил:

— Все, ты скоро выздоровеешь. А теперь отдавайте барана.

— Да он просто наглый мошенник, — возмутился де Сартен.

— Нет, господин маркиз, — ответил Бен. — Он искренне верует.

— Что это за благословение крови на руках? — поинтересовался Рокко. — Откуда оно берется?

— Дар, имеющийся лишь у тех, кто собственноручно срубил много голов.

— У нашего Эль-Хагара, должно быть, руки по локоть в крови. — Рокко едва сдерживал хохот.

— Скажите, Бен, вы действительно верите в так называемое благословение?

— Я лично наблюдал, как люди с подобным даром излечивали детей, страдающих от язв на голове. Благодаря искрам или еще чему — не знаю. Однако дети выздоравливали, это факт.

— То есть он способен лечить одну-единственную болезнь? — уточнил маркиз.

— Да.

— Вот жалость! — воскликнул Рокко. — Иначе цены б ему в пустыне не было.

— Вижу, вы оба сомневаетесь в силе благословения. Тем не менее я своими глазами видел арабов, излечивающих простым наложением рук. Знаете, что самое странное? Им удается вылечить даже неплодоносящие деревья.

— Ну это уже слишком! — фыркнул маркиз.

— Однажды мне пришлось заплатить за подобное чудо из своего кармана, — ответил Бен.

— То есть?

— В моем саду росли абрикосы и оливы, не дающие больше плодов. Люди посоветовали обратиться к одному из таких чудотворцев. Поскольку я сомневался в действенности его метода, мне предложили провести испытание. Шесть абрикосовых деревьев были накормлены, а одно оставлено поститься.

— Накормлены? И чем же их накормили?

— Дымом от трех сожженных бараньих голов. И что бы вы думали? Шесть деревьев принесли великолепные фрукты, а седьмое даже не цвело.

— Невероятно!

— Тем не менее, господа, в пору цветения местные садоводы обрабатывают так свои деревья и не могут пожаловаться на результаты.

— Да, а что сталось с оливами? — полюбопытствовал Рокко. — На моем острове много деревьев, не приносящих плодов.

— Между оливами закопали тонкую золотую трубочку, оба отверстия которой замазали глиной пополам с яичной скорлупой. Вы сами, дорогой Рокко, можете провести подобный эксперимент. Здесь же этот метод широко известен, и им пользуются многие.

— При случае я расскажу о нем своим соотечественникам, — с сомнением протянул сардинец.

Когда все отдохнули, маркиз, желавший войти в пустыню тем же вечером, отдал приказ отправляться. Зелени становилось все меньше, все чаще попадались низины, засыпанные песком, принесенным ветрами из Сахары. Верблюды ускорили шаг. Им не терпелось почувствовать под мозолистыми ступнями песок бесплодных барханов.

Местность плавно понижалась, на растениях появились отметины, оставленные палящим зноем Сахары. Теперь это были чахлые кустики с поникшими листьями и тонкими, слабыми веточками.

И вдруг, за поворотом ущелья, маркиз со спутниками увидели волнистое море песка, раскинувшееся до огненно-алого горизонта.

— Сахара! — выдохнул Бен.

— И надвигающийся самум, — прибавил Рокко. — Видите тучу над песком?

— Ты ошибаешься, — возразил маркиз. — Когда дует самум, барханы приходят в движение.

— Тогда что это за туча? Неужели в Сахаре идут дожди? Мне говорили, что здесь никогда не выпадает ни капли.

— Опять ошибаешься, мой бравый Рокко.

— Ошибаюсь? Да я сам в книжке читал!

— Значит, эта книжка лжет. Потому что дождь идет даже в Сахаре. Правда, Бен?

— Правда, маркиз. С июля по октябрь дожди случаются и здесь. Не везде, конечно, только местами. В других же районах дождя можно прождать и десять, и пятнадцать лет.

— А все ж таки я вижу облако, — упорствовал сардинец. — Да что я! Его увидел бы даже слепой.

— Не думаю, что это настоящее облако, — сказал Бен, внимательно присмотревшись.

— Пожалеем несчастного старика, живущего в том адуаре, — произнес, подойдя, Эль-Хагар.

— Почему? — спросил маркиз.

— Через два-три часа там не останется ни травинки для его овец и лес оголится. Впрочем, взамен он сможет устроить себе роскошный пир из саранчи.

— Из саранчи? — воскликнул Бен.

— Да. Это облако не что иное, как огромная стая саранчи. Яйца, отложенные в песок, вскрылись. На Марокко надвигается голодная саранча, пожирая все на своем пути.

— Разве вы, марокканцы, не умеете с ней бороться? — спросил Рокко.

— Каким образом?

— Например, разжигая костры и направляя огонь навстречу стае.

— Бесполезно, — покачал головой маркиз. — Ты и представления не имеешь о количестве насекомых, которое обрушивается на поля и деревни. Сейчас сам увидишь, как в мгновение ока от этих кустов останутся одни стволы. Не будет здесь ни травинки, ни листочка. Никакой ураган не нанес бы большего урона, чем эти насекомые.

— Саранча добирается и до Сардинии, однако мы ее останавливаем, хозяин.

— Далеко не всегда, мой друг. Европе тоже случалось подвергаться нашествиям саранчи, уничтожавшей посевы в целых странах. Такие нашествия вошли в историю. Например, в тысяча шестьсот девяностом году стаи саранчи вторглись в Литву и Польшу. Насекомых было столько, что ветви деревьев под их тяжестью склонялись до самой земли, а слой саранчи на полях достигал метра.

— Вот радость-то была тамошним земледельцам!

— Погибло все, вплоть до корней. Саранча забивалась в дома, и люди вынуждены были бежать.

— Какой ужас! — воскликнул Бен.

— В тысяча шестьсот тринадцатом году саранча объявилась во Франции, уничтожив урожай в нескольких провинциях. Чтобы избавиться от этих маленьких захватчиков, пришлось потратить гору денег. Марсель чуть не обанкротился, нанимая людей, которые сбрасывали саранчу в море. В середине восемнадцатого века такая же беда постигла Трансильванию. Насекомых было так много, что для их уничтожения отправили полторы тысячи солдат.

— А вот и передовые отряды крылатого легиона, — произнес Бен. — Углубимся в пустыню прежде, чем они свалятся нам на голову. Саранча не садится там, где нет зелени.

Верблюды миновали последние ущелья и, помедлив немного, бодро зашагали по песку. Саранча летала в полусотне метров над землей. Насекомые затмевали небо, их полет сопровождался слитным треском крыльев, немного похожим на гул водопада.

— Сколько же их! — воскликнул Рокко, с удивлением рассматривая бесконечную пелену, несущуюся над караваном. — Неужели ничего нельзя сделать? Быть такого не может.

— Думаешь, перебив их, избежишь беды? — сказал де Сартен. — Да, поля, наверное, будут спасены, но сколько людей погибнет! Если огромные массы этих насекомых начнут разлагаться под палящим солнцем, вспыхнет эпидемия чумы или холеры.

— Маркиз прав, — кивнул Бен.

— Много веков назад ураган принес из пустыни и сбросил в Средиземное море тьму саранчи. Это случилось как раз в Северной Африке. Волны вынесли дохлых насекомых на берег, и воздух сделался настолько ядовитым, что разразилась чума. Летописи говорят, погибло восемьсот тысяч человек, включая тридцать тысяч солдат из гарнизона Нумидии[11].

— Тогда пусть лучше жрут посевы, — буркнул Рокко.

— А нам следует поторапливаться. Иначе бераметский караван уйдет далеко вперед, и мы его не догоним. Господа, поприветствуем ее величество Сахару!

И вот люди и верблюды углубились в раскаленные пески пустыни, в то время как армия саранчи над их головами продвигалась на север. Насекомых становилось все больше. Они подняли настоящий ветер и неслись вперед под неумолчный трескучий гул.

Как всем известно, Сахара — не только самая большая песчаная пустыня на земном шаре, но и самая жаркая. Таких высоких температур, как на ее бескрайних равнинах, нет нигде в мире.

Сахара расположена между 16° и 30° северной широты и между 27° восточной долготы и 19–22° западной, то есть длина ее — около четырех с половиной тысяч километров, ширина примерно тысяча, а площадь — четыре с лишним миллиона квадратных километров. Впрочем, с последним можно и поспорить.

Дело в том, что не вся Сахара бесплодное, раскаленное море песка, где никогда не идут дожди, как привыкли верить люди. Не сухой океан, который невозможно пересечь. Наряду с равнинами и низменностями, там есть и плато, и скалы, и даже грандиозные горные хребты, где вода — что многим читателям покажется неправдоподобным — по ночам превращается в лед. Ведь горы эти чрезвычайно высоки, особенно горы Ахаггар, достигающие двух с половиной тысяч метров.

Хотите удивиться еще больше? В Сахаре текут реки! Да, они пересыхают, однако несколько недель в году в них весело журчит вода. Такие непостоянные реки называются уэдами. Их устья теряются в песках, почти не орошаемых дождями.

Надо сказать, что в Сахаре действительно есть места, где дождя не видят по пятнадцать, а то и по двадцать лет, и дневная температура превышает пятьдесят градусов. В оазисах, напротив, температура зимой может опускаться до семи градусов, так же как и на Имощаге[12], на Тассильском плато или на плато Эджеле, Муйдир, в горах Адрара, Мохтар, в провинции Варан и в оазисах плоскогорья Аир, самая высокая точка которого — гора Тиндже[13], возвышающаяся на 1330 метров над уровнем моря.

Таким образом, знаменитые песчаные барханы покрывают отнюдь не всю Сахару, как принято думать, а лишь низины, тянущиеся к югу и юго-востоку от Марокко и Триполитании, доходя почти до левого берега Нила.

Это и есть настоящая пустыня: раскаленная, безводная, бесплодная, где выживает лишь верблюжья колючка, именуемая айгуль, да отдельные виды молочаев. Там дует горячий самум. Он высушивает до капли все соки растений, испаряет воду из бурдюков и поднимает огромные тучи песка, способные похоронить под собой целые караваны.

Однако и в этих местах, если постараться, можно найти воду практически везде. В последние годы европейцы пробурили в северных оазисах немало артезианских скважин, воды которых хватает даже для полива окружающих садов.

Гораздо опаснее песка и ветров обитатели пустыни. Все они, от тиббу[14] до туарегов, живут исключительно грабежом караванов, пересекающих Сахару. Это смелые и свирепые люди, дикие фанатики, похваляющиеся убийствами христиан.

Караван маркиза де Сартена бесстрашно вступил в пустыню.

Впереди на осле ехал мавр, исполняя функции проводника. Для ориентации ему не требовался компас: жителям Сахары достаточно солнца и Полярной звезды. За мавром вышагивал верблюд с паланкином, около которого ехали маркиз, Рокко и Бен. Следом за первым двигались остальные верблюды, связанные цепочкой.

Перед глазами путешественников до самого объятого огненным закатом горизонта простиралась пустынная равнина. Впрочем, равнина отнюдь не была ровной, она представляла собой череду высоких и низких песчаных гряд. Там и сям торчала hedysarum alhagi — верблюжья колючка — худосочные растения, в полфута высотой, с разветвленными корнями, маленькими темными листочками и длинными колючками. До этих растений чрезвычайно лакомы верблюды. Вдали, на фоне неба, темнели силуэты финиковых пальм с длинными перистыми листьями, пожелтевшими от горячего дыхания самума.

— До чего тоскливая картина! — воскликнул маркиз. — И какая тишина стоит над этими песками.

— Тем не менее караванщики любят пустыню, — ответил Бен. — Оказавшись в Марокко, они ждут не дождутся дня, когда сюда вернутся.

— Но здешнюю жизнь вряд ли можно назвать веселой.

— Наверное, маркиз. Жизнь в пустыне трудна, полна тяжких лишений и опасностей. Ежегодно здесь гибнет немало отважных путешественников, чьи кости остаются лежать под палящим солнцем. Однако другие не теряют силы духа и продолжают странствия.

— Наверное, самумы пожинают богатый урожай жертв? — поинтересовался Рокко.

— Сами поймете по скелетам, что нам встретятся. Дорога в Нигер усеяна костями людей и животных. Нередко в песках навеки исчезают целые караваны.

— Разрази меня гром! — воскликнул Рокко. — Звучит не слишком обнадеживающе.

— Это если еще не учитывать тех, кто умирает от жажды, — произнес маркиз.

— В Марокко до сих пор помнят тысяча восемьсот пятый год, когда пересохли все колодцы.

— И много тогда караванов погибло? — спросил Рокко.

— Две тысячи человек и тысяча восемьсот верблюдов и ослов.

— Неужто все они погибли от жажды?

— Их трупы нашли рядом с сухими колодцами.

— Вот так гекатомбы… — протянул маркиз.

— Надеюсь, нам подобная судьба не грозит, — сказал Рокко.

Пока они беседовали, караван медленно продвигался с бархана на бархан. Жара сделалась невыносимой, свет, отражаясь от граней песчинок, резал глаза. Верблюды и кони поднимали пыль, от которой у людей начинался сильный кашель.

Временами казалось, что земля так пышет жаром, словно они ехали не по песку, а по озеру лавы, извергнутой невидимыми вулканами. От тишины, не нарушаемой ни щебетом птиц, ни гулом насекомых, корсиканцу и сардинцу, непривычным к таким местам, сделалось не по себе. Душу разбирала такая тоска…

Маркиз начал было мурлыкать под нос какую-то корсиканскую песенку, но вскоре умолк: пыль сушила губы. Да и голос, теряясь в пустоте, не веселил, а только усиливал грусть. Из-за отсутствия эха казалось, он мгновенно глохнет, словно жара поглощала звуки так же, как влагу.

В полдень, после четырех часов пути, караван остановился в крошечном оазисе с несколькими кустами саксаула[15] и десятком финиковых пальм, чуть ли не сгибавшихся под тяжестью гроздьев спелых плодов.

Пустыню по праву можно назвать родиной фиников. В оазисах они растут сами по себе, стойко сопротивляясь натиску песка, долгим засухам и палящему зною. Без верблюда обитателю пустыни пришлось бы плохо. Без финиковой пальмы — совсем худо. Поэтому понятно почтение, которым пользуется здесь это растение. Из него туареги и тиббу получают практически все, что требуется для жизни.

Нежные молодые листья легко усваиваются и идут в салаты. Старые надрезают и извлекают освежающий млечный сок, так называемое финиковое молоко. Он очень вкусен, однако быстро прокисает, и пить его надо сразу же. Сухие листья размягчают, отбивают и плетут циновки, корзины, головные уборы и крепчайшие веревки. Свежие цветы финика — прекрасная, здоровая пища, а из очищенных от цветов гроздей получаются удобные мётлы.

Из плодов, содержащих, как известно, большое количество сахара и крахмала, туареги делают свой основной продукт питания: сытную муку, хранящуюся долгие годы. Помимо муки, из фиников готовят вкусный сироп, «финиковый мед», который используется для заправки кушаний из риса и проса. Из заквашенных фруктов выходит отличное вино, а из вина — уксус и дистиллированный спирт.

Ценится и твердая, почти не подверженная гниению древесина этих удивительных пальм. Уголь из нее лишь немногим уступает каменному.

Можно ли требовать большего от растения, которое не нуждается в уходе и выживает там, где все прочие гибнут?

Стоянка должна была продлиться до вечера. Пока маркиз, Эстер и мавр ставили палатки, а Рокко готовил еду, Бен с бедуинами отправились рвать финики. Вскоре их корзины были полны отборных продолговатых плодов: мясистых, с блестящей кожицей желто-красного или желто-коричневого цвета.

— Замечательный урожай, — похвалил Бен. — Можно сделать мед.

— И кто же этим займется? — спросил де Сартен.

— Я, господин маркиз, — отозвалась Эстер, отправляя очередной плод в свой маленький ротик с алыми, как кораллы, губками.

— Готов помочь, хотя подмастерье из меня, наверное, выйдет весьма неумелый, — сказал маркиз.

— Хотите помочь? Ловлю вас на слове, — засмеялась Эстер и тут же покраснела. — Ничего сложного в этой работе нет.

— А я нацежу бурдюк финикового молока, — сказал Бен. — Пальма, правда, потом погибнет. Ну да ничего. Их здесь много. Одной больше, одной меньше.

— Почему погибнет? — поинтересовался маркиз.

— Засохнет. Вот почему туареги выбирают для сбора молока лишние или неплодоносящие растения.

Прихватив бурдюк, юноша влез на верхушку пальмы, срезал венчающие ее листья и сделал сначала глубокий круговой надрез, потом другой, вертикальный. Через несколько минут потек молочно-белый сок.

Пока Бен наполнял бурдюк, маркиз, Эстер и Рокко занялись изготовлением меда. Это действительно оказалось несложно, требовались лишь сила и глиняный дуршлаг. Надо было протереть через него плоды так, чтобы отделить мякоть от шкурок и косточек. В итоге у них получилось четыре больших кувшина отменного финикового меда, которым можно было разнообразить рацион.

Выпив молока и с аппетитом позавтракав, путешественники устроились в палатках или просто улеглись в тени пальм и задремали. Верблюды, будто саламандры, предпочли спать под палящим солнцем, совершенно им, по-видимому, не мешавшим.

На закате, когда солнце почти утонуло в огненном океане, караван тронулся в путь.

Дневное светило быстро опускалось к горизонту, окрашивая в оранжевый цвет безбрежную песчаную равнину. На востоке всходила красноватая, будто раскаленный медный диск, луна. Верблюды, хорошо отдохнув, шли быстрее обычного, несмотря на жару, которая долго держится над барханами даже после захода солнца.

Над пустыней висел зной, дышать было тяжело. Зато исчезли отблески солнечных лучей, причинявшие сильную боль глазам, особенно непривычным к пустыне, так что маркиз и Рокко испытали немалое облегчение. Их веки еще саднило после утреннего перехода.

Смеркалось. Тени быстро удлинялись. Казалось, они наползают с востока, накрывая Сахару вуалью, становившейся все темнее и темнее. Запад еще пламенел, словно там извергали багровую лаву вулканы.

Закаты в Сахаре не имеют себе равных. Благодаря немыслимой тишине, царящей на ее просторах, они полны поэтического очарования и меланхолии.

В лесах, горах, глубоких ущельях и на равнинах всегда есть какие-то звуки: монотонный стрекот сверчков, гудение ночных насекомых, шелест листьев на ветру, журчание реки или рокот далекого водопада.

В пустыне нет ничего. Там правит смерть.

Лишь изредка ночную тишину нарушает плач шакала, рыщущего по барханам в поисках падали. Однако плач этот только навевает еще большую тоску.

Солнце окончательно скрылось за горизонтом. По безоблачному небосводу неторопливо взбиралась луна. В ее неверном свете тени верблюдов сделались преувеличенно длинными.

— Уж не занесло ли нас ненароком в царство мертвых? — пробормотал маркиз. — Так и мерещится, что за нами по пятам следуют легионы призраков. И все же какая романтика! Я и представить себе не мог, что ночи в пустыне столь прекрасны. Душу охватывает грусть, что правда, то правда, но это невероятное спокойствие, эта безмятежность!.. Что скажешь, Рокко?

— Что взопрел так, точно меня посадили в печь, — буркнул сардинец, не разделявший восторгов своего хозяина. — На редкость жарко, маркиз, даже вы не сможете этого отрицать. Так и пышет. Уж не таятся ли тут под землей вулканы?

— В Сахаре, мой бравый Рокко, нет ни одного вулкана.

— Скажите, хозяин, она всегда такой была, эта Сахара?

— С незапамятных времен.

— А нельзя ли ее как-нибудь изменить?

— Французы в Алжире уже начали возделывать здешние земли, создавать новые оазисы, где благоденствуют финиковые пальмы и молочаи.

— Неужели? — воскликнул Бен. — Хотите сказать, им удалось превратить бесплодные пески в сады?

— Да. Через несколько лет легенда о том, что Сахара — это засушливое и необитаемое место, будет развеяна. До сих пор считалось, что под песками нет пресных источников. Однако выяснилось, что вода есть почти везде. Сами подумайте, как могли бы расти в оазисах пальмы, если бы их корни не достигали водоносного слоя?

— Истинная правда, маркиз. Давно замечено, что в тех оазисах, где пересыхали колодцы, все растения умирали.

— Знаете, наш генерал Дево, убежденный, что в воде тут недостатка нет, решил провести эксперимент. Результат превзошел всякие ожидания. Предположив, что под Сахарой находится огромное озеро, зажатое между двумя водонепроницаемыми слоями, Дево поручил инженеру Юсу пробурить артезианскую скважину в Джелиде. Бурение закончили в июне тысяча восемьсот пятьдесят шестого года. Генерал оказался прав. Скважина дает четыре тысячи литров воды в минуту, что позволило создать один из самых больших оазисов. За первой скважиной последовали новые. А сколько их еще будет пробурено! Песок рано или поздно победят. Уже сейчас на юге Алжира, там, где прежде была голая пустыня, можно увидеть великолепные финиковые плантации, каждый год приносящие богатейшие урожаи.

— Замечательно! — воскликнул Бен.

— И это только начало. Через сотню-другую лет, благодаря энергии и изобретательности европейцев, бо́льшая часть Сахары превратится в сад.

— А еще я слыхал о грандиозном замысле, реализация которого позволит преобразовать часть пустыни в море.

— Да, Бен, и не удивлюсь, если в один прекрасный день этот план воплотят в жизнь. Фердинанд де Лессепс, построивший изумительный Суэцкий канал, проанализировал сей прожект и пришел к заключению, что он вполне осуществим. Предполагается с помощью канала длиной сто шестьдесят километров, прокопанного из Габеса, затопить пустынные низины площадью восемь тысяч квадратных километров. Всего-то и нужно что десять лет работы. Ну и деньги, конечно. А идея-то грандиозная!

— Но под водой окажутся многие оазисы.

— Тут вы, конечно, правы, Бен. Зато какая польза для коммерции! Средиземноморские державы смогут легко торговать с богатыми внутренними регионами Судана.

— Полагаете, план когда-нибудь воплотят в жизнь?

— Кто знает? Французское правительство заявило, что пока не намерено поддерживать проект. Однако то, что отвергнуто сегодня, завтра может быть принято.

— И тогда — прощайте, караваны! — сказал Рокко. — Прощай, романтика пустыни.

Бен собирался что-то ответить, когда над барханами неожиданно разнесся резкий крик. Жуткий предсмертный вопль человека.

— Кто-то зовет на помощь! — воскликнул де Сартен, осаживая коня и берясь за винтовку.

Все приподнялись на стременах, пытаясь разглядеть, что происходит, но барханы были чересчур высоки. Послышался новый крик, на сей раз более отчетливый.

— Помогите! Помогите! — кричал кто-то по-арабски.

— Там кого-то убивают!

Маркиз собирался дать шпоры коню, однако Бен его остановил:

— Постойте, господин маркиз. Не забывайте, мы в землях туарегов.

— Ничего, у нас отличное оружие.

С этими словами маркиз поскакал на крик. Бен и Рокко последовали за ним. Мавр с бедуинами окружили верблюда Эстер, взяв ружья на изготовку.

Миновав несколько дюн, маркиз оказался перед низиной, поросшей чахлой верблюжьей колючкой. Человек в темном бурнусе сражался не на жизнь, а на смерть с каким-то крупным зверем. Заметив всадников, животное отскочило, припав на короткие сильные лапы, и оскалило пасть, полную острых зубов. Зверь был поменьше льва, с вытянутой головой, мощной шеей и сильным телом, покрытым рыжеватой шерстью в черных пятнах.

— Леопард! — вскричал маркиз, мгновенно узнав врага.

Де Сартен спешился, опасаясь промахнуться, стреляя с коня, уже занервничавшего, и крикнул товарищам:

— Позаботьтесь о человеке! Леопардом займусь я.

Хищник, поняв, что ему не победить в схватке, начал отступать к темным скалам, торчащим из песка. Маркиз прицелился, но зверь уже исчез в расщелине.

— Ага, испугался! — воскликнул корсиканец. — Ничего, я еще с тобой поквитаюсь.

Убедившись, что зверю некуда деться из укрытия, он подошел к Бену и Рокко, помогавшим подняться на ноги несчастной жертве пустынного хищника.

Это был худой мужчина лет пятидесяти пяти, очень смуглый, с длинной седой бородой и черными глазами, горевшими яростным огнем. На голове — пропыленная белая чалма, бурнус весь в заплатах. Оружия у незнакомца не было, если не считать суковатой палки. Тем не менее он, по-видимому, сумел как-то защититься от зверя, поскольку отделался лишь царапиной на левой щеке.

— Да вознаградит вас Аллах, — сказал он Рокко, промывавшему ему рану.

— Кто вы и что делаете один в пустыне? — спросил маркиз.

— Я бедный марабут[16], отставший от каравана. Вот уже пять дней бреду по пустыне.

— Идти можете?

— Я умираю от голода, добрый господин, и еле держусь на ногах.

— Тогда садитесь на моего коня, — предложил Бен. — Но прежде скажите, откуда вы прибыли?

— Из сердца Сахары, где находятся оазисы Арган и Бир-эль-Дехеб.

Бен и де Сартен обменялись быстрыми взглядами, говорившими: «Этот человек может обладать ценными сведениями».

— Рокко, — сказал маркиз, — отведи этого несчастного к Эль-Хагару и скажи, чтобы разбивали лагерь. Мы же попытаемся достать леопарда.

— Да не связывайтесь вы со зверем, хозяин.

— Нет, мой дорогой Рокко, мне нужна его великолепная шкура.

Здоровяк-сардинец подхватил на руки тощего паломника, взвалил на своего коня и скрылся за барханом.

— На что вы намекали своим взглядом, Бен? — спросил маркиз, когда они остались вдвоем.

— Если этот марабут в самом деле прибыл из Центральной Сахары, он может знать о судьбе экспедиции Флаттерса куда больше, чем мы себе представляем.

— Я и сам подумал о том же, но…

— Что вас смущает?

— Можно ли ему доверять? Марабуты — известные фанатики.

— Он не успеет нас предать, потому что наверняка торопится в Марокко. Я заметил, что сума у него набита битком. Похоже, туареги не поскупились на милостыню. Мы подарим ему верблюда и отправим в Тафилалет.

— Хорошо. Тогда — на охоту. Вы же не против?

— Полагаю, много времени это не займет.

— Главное, чтобы хищник не решил отсидеться в логове.

— Мы выкурим его, маркиз. Здесь нет недостатка в сушняке, который можно зажечь.

Стреножив лошадей, они двинулись к скалам, не снимая пальцев со спусковых крючков. И сразу же увидели в глубине расщелины два зеленоватых огонька и услышали рычание.

— Ждет, — прошептал де Сартен.

— Осторожней, маркиз. Если это самка с детенышами, она будет защищаться до последнего.

— Глаза потухли. Интересно, какова глубина этой щели?

— Сейчас попробую выстрелить. Вы же, маркиз, будьте готовы подарить зверю coup de grâce[17].

— Я готов, — ответил корсиканец, на лице которого не дрогнул ни один мускул.

— И я, — произнес голос у них за спиной.

— Господи, Рокко, это ты!

— Неужто вы думали, будто я брошу вас на произвол судьбы? Марабута я сдал с рук на руки синьорине Эстер, ему я больше не нужен.

— Внимание! — сказал Бен.

Он подобрался на пять шагов к расщелине и выстрелил. Из темноты послышался рык, но зверь и не подумал выходить.

— Наверное, расщелина шире, чем кажется, — предположил маркиз.

— Или там имеется изгиб, и моя пуля угодила в стену, — ответил Бен.

— Давайте окурим логово дымом, — сказал Рокко. — Начнет задыхаться — выскочит как миленький.

Маркиз остался сторожить расщелину. Бен и Рокко насобирали верблюжьей колючки и сложили ее перед отверстием. Леопард, словно угадав их намерения, вновь зарычал. Тон его голоса изменился, сделавшись более низким и угрожающим. Стало ясно: зверь вот-вот нападет.

— Наши приготовления ему не по вкусу, — заключил маркиз.

Рокко чиркнул спичкой, с безрассудной храбростью подошел к расщелине и поджег собранные ветки. Он уже собирался отойти, когда наружу выскочил зверь и, перемахнув через огонь, метнулся к нему. Нападение оказалось столь неожиданным, что гигант отшатнулся и упал, не удержавшись на ногах.

— Беги! — закричал маркиз.

Увы, совет запоздал. Леопард с яростью набросился на Рокко, намереваясь разорвать его в клочья мощными когтями. По счастью, сардинец обладал поистине геркулесовой силой. Поняв, что отступать некуда, он обхватил леопарда мощными ручищами и сдавил так, что зверь взвыл.

Никакой гризли не смог бы сотворить подобного с пумой. А Рокко все сжимал и сжимал свои железные объятия. Позвоночник и ребра хищника подверглись суровому испытанию.

Маркиз и Бен кинулись было на помощь, но не решились стрелять из опасения случайно задеть друга: человек и зверь сцепились клубком.

— В сторону, Рокко! — кричал маркиз. — Отпусти его!

Однако сардинец не сдавался. Не желая попасть под стальные когти хищника, он удвоил усилия. Его могучие мускулы напряглись, и кости зверя затрещали.

— Ничего, хозяин! — просипел Рокко. — Справлюсь…

Леопард, чувствуя, что задыхается, отчаянно бился, рычал и пытался вцепиться клыками в горло врага. Из пасти у него пошла кровавая пена, хвост судорожно задергался. Зловеще мерцающие глаза вылезли из орбит.

Вдруг хищник издал хриплый рык и обмяк. Руки сардинца стиснули его еще крепче. Наконец Рокко отшвырнул бестию и крикнул:

— Так тебе! Хозяин, подарите же ему удар милосердия.

Поняв, что отступать некуда, сардинец обхватил леопарда мощными ручищами и сдавил так, что зверь взвыл.

Две пули пробили череп леопарда, успокоив его навсегда.

— Тысяча чертей! — воскликнул маркиз, еще не пришедший в себя. — Рокко, ты нечеловечески силен!

— Всего-то две крепкие руки, — засмеялся тот.

— Которыми возгордилась бы даже горилла.

— Повстречаем гориллу — вызову ее на дуэль.

— Ну и человечище! Один двадцати стоит! — восхитился Бен. — Если туареги решатся на нас напасть, не хотел бы я оказаться на их месте.

Вернувшись в лагерь, устроенный у подножия дюны, они обнаружили марабута, за обе щеки уплетавшего пшенную кашу, приправленную финиковым медом, — настоящий деликатес для коренных обитателей пустыни. Бедняга, оголодавший за пять дней, ел с такой жадностью, что возникало опасение, как бы он не отправился в магометанский рай раньше времени из-за заворота кишок.

Видно было, что горемыка настрадался в пустыне. Марабуты вообще отличаются худобой из-за своих долгих постов и паломничеств, но от этого остались буквально кожа да кости.

Марабуты — самые рьяные приверженцы ислама и пользуются репутацией святых, принадлежа к секте, считающей своим долгом проповедовать учение арабского пророка. Их встречаешь на окраинах великой пустыни: в Южном Марокко, Алжире и Триполитании.

Они обитают в крошечных глинобитных храмах, увенчанных двумя-тремя куполами. Марабутов можно назвать монахами: некоторые из них благонравны и подвергают себя суровой аскезе, другие — жестоки, заносчивы и склонны к мошенничеству.

Кое-кто из них женат, но по большей части марабуты влачат одинокую жизнь. Грамотные посвящают себя изучению Корана и постам, неграмотные отдаются диким пляскам, кружась вокруг своей оси до изнеможения или обморока.

Встречаются среди них и замечательные плуты, якобы творящие чудеса, вещающие устами умерших, предсказывающие победы и поражения армиям и продающие амулеты против вражеских клинков и даже пушечных ядер. Иные похваляются врачевательским даром, однако все их лекарства — обрывки бумаги с накорябанными строчками из Корана, которые они потом бросают в чашку бульона.

Как бы то ни было, люди это суровые, а иногда даже опасные. Одно их слово — и между местными племенами может вспыхнуть война, доставив массу хлопот марокканскому султану. По счастью, хитроумные эмиры нашли способ держать их в узде, заодно изрядно пополняя казну.

Шиллуки, тамазигхты или горцы Эр-Рифа, то есть все более или менее независимые марокканские племена, испытывают непреодолимое отвращение к выплате императорских налогов и податей, в то время как император считает себя вправе их собирать.

Прежде эмиры прибегали к помощи армии, теперь же обращаются к марабутам, совмещающим функции религиозных, гражданских и военных вождей. Святые охотно идут на выгодную сделку и отправляются… просить милостыню.

Бродя по пустыням и горам, они встречаются со старейшинами непокорных племен, проникновенно беседуют с ними, проповедуют направо и налево, причем делают все это с таким жаром и красноречием, что им удается выклянчить столько дани, сколько не по силам отобрать войскам.

Набив карманы, марабуты возвращаются в Марокко. Бо́льшую часть добычи оставляют, разумеется, себе, остаток сдают султану. А тот и рад. Ведь иначе казна не получила бы даже таких крох. Взамен он не скупится на восхваления и почести этим талантливым сборщикам дани.

Оказалось, что марабут, подобранный нашими друзьями в пустыне, посещал оазисы туарегов, обещая им, что пожертвования пойдут на уничтожение неверных в Европе. Сложно сказать, что им двигало. То ли религиозное рвение, то ли желание потуже набить суму.

К несчастью, караванщики, к которым он прибился, однажды утром отправились в путь, не разбудив его. Бедолага проснулся в песках без припасов, без верблюда и едва не закончил свои дни в желудке голодного леопарда.

Досыта наевшись и отдохнув, марабут как ни в чем не бывало встал. Словно и не он пять дней бродил по Сахаре. Пора было его допросить и поспешить в Берамет, пока нужный им караван не ушел слишком далеко на юг.

Маркиз предложил туземцу трубку, набитую отличным табаком, и в лоб сказал:

— Я знаю, что вы были свидетелем расправы с французской экспедицией полковника Флаттерса.

Опешивший марабут вытащил трубку изо рта и уставился на маркиза. Немного придя в себя, он с некоторым беспокойством спросил:

— Вам-то что за дело?

Потом приподнялся и, внимательно разглядев де Сартена, воскликнул:

— А! Так вы не марокканец, вы — европеец в арабском платье. Или я не марабут!

— Вы не ошибаетесь, — спокойно подтвердил маркиз.

— Наверное, француз?

— Почти. Алжирец.

— Что вы делаете в Сахаре?

— Направляюсь в Сенегал по торговым делам.

— А мне почему-то кажется, что вы направляетесь к туарегам.

— Зачем? Чтобы повторить судьбу Флаттерса? Ведь все члены экспедиции были убиты.

— Все? Ха-ха!

— Так вам что-то известно? Неужели кто-нибудь из несчастных выжил?

Марабут молчал. Теперь он смотрел на маркиза и его спутников с тревогой, не ускользнувшей от зоркого взгляда корсиканца.

— Послушайте, — предложил де Сартен, — расскажите мне честно все, что знаете об этой трагедии, и я подарю вам верблюда и хорошую винтовку. С ними вы легко доберетесь до Марокко.

— Разве вы не возьмете меня с собой?

— К чему? Нам надо на юг, вам — на север.

— Давно ли вы покинули Алжир?

— Два месяца тому.

— Следовательно, не слыхали, что один из проводников был арестован и отравлен?

— Нет. Я уехал из Алжира, когда пришли первые вести о случившемся с экспедицией. Смелее же! Рассказывайте! Я уже и сам догадался, что вам многое известно об этой драме.

Поколебавшись, марабут произнес дрожащим голосом:

— Надеюсь, меня не посчитают сообщником туарегов…

— На этот счет не беспокойтесь. Все знают, что марабуты — святые люди, а не разбойники.

— И если я все расскажу, вы меня отпустите? — продолжал допытываться марабут.

— Слово чести.

— У этого святоши явно рыльце в пушку, — пробормотал Рокко. — Сам же, наверное, и натравил туарегов на «неверных».

Какое-то время марабут сидел в задумчивости, точно старался получше все припомнить, затем приступил к рассказу:

— Когда напали на французов, я находился совсем рядом, в оазисе Рхат. Можно сказать, в главной крепости туарегов-азгаров. Будьте уверены, я надежный свидетель. Как вам, наверное, известно, полковник Флаттерс, капитан Массон и инженеры имели при себе охрану из алжирских егерей первого полка, среди которых были и два будущих предателя: Белькасым Бен Ахмед, известный под кличкой Башир, и Аль-Абьяд Бен Али.

— Да, мне это известно, — кивнул маркиз.

— Однако эти двое на самом деле были не алжирцами, а туарегами. Когда экспедиция достигла сердца пустыни, Башир сговорился со своим товарищем совершить предательство. Им хотелось завладеть оружием, припасами, а также деньгами и подарками, которые, как они подозревали, имеются в багаже. Предложив полковнику проводить экспедицию к месторождению золота, предатели завели их к Бир-эль-Гараму и дезертировали, отправившись прямиком к туарегам. На следующий день тысяча двести разбойников пустыни обрушились на экспедицию, подавив ее своим числом. Сам Флаттерс, капитан Массон и несколько унтер-офицеров живыми попали в руки врагов. Еще кое-кому, под руководством сержанта, удалось вырваться из окружения. Но большинство были зарублены саблями. Кстати, перед тем туареги уже пытались уничтожить французов, продав им отравленные финики, от которых в животе начинались жуткие колики. Часть солдат после жестоких мучений погибла еще тогда, на горячем песке Сахары. Выжившие в бою бежали на север, преследуемые туарегами, не дававшими им ни минуты передышки. Несчастные, умиравшие от голода и жажды, едва не перебили друг друга, дойдя до безумия, и почти все погибли, грызя песок в последних судорогах агонии.

— А что с полковником Флаттерсом и капитаном Массоном? — спросил маркиз.

— Выжил или нет полковник, я не знаю. Слышал, будто туареги переправили его в Тимбукту. То ли для того, чтобы казнить, то ли — продать в рабство султану.

— Значит, вы не исключаете возможности, что полковник еще жив? До меня тоже доходили слухи насчет Тимбукту.

— Увы, наверняка не могу сказать.

— Поклянитесь в этом.

— Клянусь Кораном.

— А капитан Массон?

— Я своими глазами видел его голову, насаженную на пику. И его, и сержанта.

— Мерзавцы! — вскричал Рокко.

— Вы говорили, один из предателей арестован? — напомнил маркиз.

— Да. Башир. Он имел наглость заявиться в Бискру, надеясь убедить наместника отправить спасательную экспедицию, чтобы и ее заманить в засаду туарегов. Кто-то из выживших его узнал. Башира арестовали, напоили допьяна и подвергли допросу.

— И он во всем сознался?

— Да. Прибавив, что полковника Флаттерса тоже убили. Якобы за отказ написать письмо с просьбой выслать спасательную партию.

— Полагаете, Башир сказал правду?

— Сомневаюсь, господин.

— Башир еще жив?

— Насколько мне известно, восьмого августа он был отравлен в тюрьме Бискры трактирщиком, поставляющим еду заключенным. Трактирщика, судя по всему, подкупили туареги. Они испугались, что Башир под угрозой смерти или соблазнившись щедрой наградой согласится стать проводником для отряда, отправленного отомстить за полковника.

— А приятель Башира? Этот Аль-Абьяд Бен Али? Вы знаете, где его найти? — поинтересовался Бен.

— Говорят, он нанялся погонщиком верблюдов в караван, что сейчас идет в Тимбукту.

— Похоже, тот самый, о котором нам рассказал старый Гасан, — заметил Бен по-французски.

— Да, — согласился маркиз в глубокой задумчивости. — Наверное, он и скрывается под именем Шебби. Ничего, мы их догоним.

Де Сартен приказал развьючить одного верблюда и передать его марабуту, которому Рокко уже вручил винтовку и патроны.

— Это вам, — сказал маркиз. — Доброго пути.

— Благодарю за щедрость и за то, что спасли мне жизнь. Да пребудет с вами милость Аллаха, — ответил марабут, садясь в седло. — Будьте осторожны. Туареги зорко следят, чтобы нога европейца не ступала в пустыню. Опасаются мести французов.

С этими словами он поднял верблюда и тронулся с места.

— Хозяин, что вы думаете об этом святоше? — спросил Рокко, глядя вслед марабуту, уже почти скрывшемуся за дюной.

— Что он явно был свидетелем расправы с экспедицией.

— И наверняка подзуживал туарегов напасть на неверных, — прибавил Бен. — Эти марабуты — опасные хитрецы.

Полчаса спустя караван возобновил путь к песчаным равнинам юга.

Переходы по безводному морю, как поэтически именуют арабы необъятные, безжизненные равнины Сахары, становились все утомительнее и тоскливее. Один песчаный бархан сменял другой, и казалось, нет конца этим недвижным волнам. Взгляду не на чем было остановиться, и сердце охватывала беспредельная печаль.

Лишь изредка у подножия скал, островками торчавших из песка, можно было найти хилые, высохшие под палящим солнцем кустики, на которые набрасывались верблюды, жадно вырывая их друг у друга.

Это была настоящая пустыня. Ни деревца, радующего взор, ни колодца, чтобы смочить пересохшие губы, ни единой живой души. Все звери и птицы, обитающие в Сахаре, будь то хищники, газели или страусы, стараются держаться поближе к оазисам.

Над этим морем песка и пламени висел зной, превращающий кожу в пожелтевший пергамент и алчно поглощающий влагу из тел и тощих бурдюков. А еще был свет. Временами складывалось впечатление, что глаза больше не выдержат яростных бликов, тысячами игл впивающихся под ставшие прозрачными веки.

Горизонт полыхал. Наверху — ослепительное солнце, внизу — раскаленный, блестящий до рези в глазах песок.

Караван упорно продвигался к Берамету. Надо было пополнить стремительно сокращавшиеся запасы воды и нагнать Аль-Абьяда. Тем не менее вскоре пришлось отказаться от дневных переходов, хотя маркиз и Рокко, непривычные к такому климату, страдали даже лежа в палатках, превращавшихся под лучами солнца в настоящие печи.

В дорогу пускались незадолго до заката и шли до самого рассвета. Жара не спадала и ночью. Пески продолжали дышать зноем даже перед утренней зарей, воздух был тих и недвижим.

На девятый день путешественники с облегчением увидели высокий тонкий минарет Берамета, с которого муэдзин, обернувшись лицом к Мекке, как раз затянул утреннюю молитву:

— Ашхаду анна мухаммадар-расуулюл-лаах… Я свидетельствую, что Мухаммед — посланник Аллаха…

Караван остановился. Все, в том числе и Эстер, тоже притворявшаяся магометанкой, разостлали коврики и опустились на колени. Помолившись, они омыли лица песком, как предписывает делать Коран в отсутствие воды, и вступили в небольшой оазис, надеясь обнаружить там желанный караван.

Берамет — крошечный перевалочный пункт в нескольких милях от уэда Игидена, чье русло остается сухим по многу лет. Свои скудные воды Игиден несет в соленое озеро, протянувшееся почти до южных границ Марокко.

Берамет состоял из небольшой мечети, двух-трех адуаров, где жили несколько семей, и был окружен тощими финиковыми пальмами, акациями и алоэ. Его жители принадлежат к амаргам[18] — самому красивому и воинственному марокканскому племени. Амарги — заклятые враги арабов, на которых нападают при каждом удобном случае.

На девятый день путешественники с облегчением увидели высокий тонкий минарет Берамета…

Амарги не только хороши собой, но и сильны. Они отменные охотники и неутомимые бегуны. На их лицах отпечаталась странная смесь дикости и мягкости. Амарги гостеприимнее шиллуков, борющихся с другими народами Марокко за пальму первенства в высокомерии, склонности к воровству и насилию. В молодости амарги пробавляются охотой и земледелием, к старости становятся пастухами и могут весь день проваляться с непокрытой головой под палящим солнцем рядом со своей отарой.

Едва войдя в оазис, маркиз с товарищами с огорчением обнаружили, что каравана нет и в помине.

— Неужели мы опоздали? — с досадой спросил де Сартен.

— Караван ушел пять дней назад, — доложил Эль-Хагар, успевший переговорить со старостой.

— В каком направлении?

— К колодцам марабутов.

— Сколько дней займет дорога туда?

— Не меньше трех недель.

— Госпожа Эстер, — обратился маркиз к юной еврейке, — не желаете передохнуть день-другой?

— Нет, — отвечала храбрая сестра Бена. — Я привыкла ездить на верблюдах и совершенно не устала.

— Значит, мы покинем оазис нынче же вечером, если вы не возражаете.

— Не возражаю. Мне не хочется заставлять вас терять драгоценное время.

— Благодарю.

Путешественники поставили палатки за пределами адуаров, чтобы чувствовать себя свободнее. Бен, Эль-Хагар и бедуины отправились к колодцам напоить верблюдов и наполнить бурдюки.

Все колодцы Сахары похожи друг на друга как две капли воды: их роют люди, принадлежащие к особой гильдии гхатассинов, причем роют самыми примитивными методами, поскольку век сахарских колодцев недолог: копают яму, потом понемногу расширяют ее, укрепляя стены стволами пальм, чтобы не обвалились. Конструкция, прямо скажем, ненадежная, и со временем песок засыпает поры, откуда сочится влага.

Однако колодцы Берамета были в превосходном состоянии и давали достаточно воды. Причем великолепной, что весьма редко в пустыне, где вода обычно солоновата.

Верблюдов вдоволь напоили, потом, вставив им в ноздри что-то вроде воронок, принялись насильно вливать в них воду. Операция неприятная для этих двугорбых бедолаг, но совершенно необходимая для пополнения их внутренних запасов.

Сразу после заката караван, увеличившийся на двух беговых мехари, купленных маркизом, и основательно запасясь водой и провизией, покинул Берамет и направился на юг. Пустыня, казалось, стала еще суше. Не попадалось больше ни скал, ни чахлой растительности, ни мелких зверьков. Только песчаные барханы, за которыми вырастали все новые и новые.

— По-моему, местность постепенно понижается, — заметил де Сартен, ехавший стремя в стремя с Беном.

— Наверное, мы едем по дну древнего океана, — ответил еврей.

— Вы тоже считаете, что в незапамятные времена Сахара была покрыта водой?

— Так многие говорят, маркиз.

— А вот ученые в этом сомневаются, мой дорогой Бен. Сахара находится на высоте примерно четырехсот метров над уровнем моря. Вода никак не могла стоять на такой высоте, даже если бы пустыня сообщалась с океаном.

— Но здесь же есть и низменности.

— Есть, не спорю. Однако их немного.

— Какое же объяснение предлагают ученые люди?

— Они утверждают, что Сахара, подобно пустыням Туркестана и Гоби, стала таковой вовсе не из-за понижения уровня воды. Напротив, она возникла вследствие подъема геологических пластов в доисторические времена. Песок же образовался в результате эрозии скал под действием воды и ветра.

— Может, они и правы, маркиз. В Сахаре много скальных пород, притом довольно мягких. О, кстати!

— В чем дело?

— Видите во-он ту скалу впереди?

— Вижу.

— Это Красавица Афза.

— И что?

— Историю о ней знают в Сахаре все, от мала до велика.

— Мне она незнакома.

— Это повесть о страшной мести.

— Расскажете?

— Извольте, расскажу на стоянке, маркиз.

Пустыня по-прежнему сохраняла тоскливую однообразность. И жара никуда не делась. Воздух был неподвижен, а если изредка и налетал порыв ветра, он обжигал так, что перехватывало дыхание. Переход продлился до рассвета. Де Сартен стремился во что бы то ни стало догнать караван.

Едва занялась заря, путешественники поставили палатки и спрятались в них, чтобы поесть и отдохнуть. Пока Рокко готовил сытный завтрак, состоявший из бобового супа и оладий, Эстер сварила восхитительный мокко и подала его вместе с отличным коньяком, фляжку которого маркиз никогда не забывал прихватить в дорогу.

— Что же, друг мой Бен, вот и стоянка. Жду обещанной истории, — напомнил де Сартен.

— Давайте ее расскажу вам я, маркиз, — предложила Эстер.

— В таком случае я удвою внимание. Афза была женщиной, я правильно догадался?

— Первой красавицей Сахары.

— За всем этим явно скрывается некая драма.

— Драма о мести, которая позволит вам лучше понять обычаи людей пустыни.

И Эстер начала свой рассказ:

— Давным-давно у подножия этой скалы стоял адуар, утопавший в финиковых садах, ибо колодцы здешние полнились водой, а земля была тучной. Вы уже знаете, что стоит воде уйти — Сахара берет свое, превращая даже самые прекрасные оазисы в мертвую пустыню, где не сыщешь и травинки. В адуаре жил бедуин по имени Аль-Озджан, отважный охотник, знаменитый на всю Сахару. Аль-Озджан слыл счастливчиком, ведь, помимо бесчисленных стад верблюдов, он обладал самой красивой женщиной пустыни — Афзой из племени туарегов, за которую заплатил почти столько же золота на рынке Анаджема, сколько весила она сама. Увы, счастье Аль-Озджана продлилось недолго. У Аллаха имелись свои намерения на его счет. Как-то раз, погнавшись за антилопой, Аль-Озджан оказался на песчаной низменности, усеянной сломанными копьями, окровавленными саблями и бездыханными телами. Судя по всему, там столкнулись два враждующих племени туарегов. Боясь повстречать победителей, Аль-Озджан уже повернул назад и тут услышал стон. Оказалось, один из молодых воинов еще не умер. Аль-Озджан был добрым человеком. Он положил раненого на своего верблюда и отвез домой, где велел заботиться о нем, как о собственном брате. Прошло долгих четыре месяца, прежде чем юноша, которого звали Фарис, совершенно выздоровел. «Что ж, — сказал ему Аль-Озджан, — больше ты не нуждаешься в моей заботе. Если хочешь вернуться к своим, я отвезу тебя, хотя и буду скучать. Если же останешься в моем адуаре — будешь мне названым братом. Моя мать станет тебе матерью, а моя жена — сестрой». — «О благодетель! — воскликнул юный воин. — Где я найду родичей, подобных вам? Без тебя я был бы давно мертв, моя плоть стала бы пищей стервятникам, а кости лежали бы непогребенными на раскаленном песке. Если ты желаешь, я с радостью останусь в твоем адуаре и буду тебе слугой по гроб жизни». Следует, однако, сказать, что Фарис надумал остаться по другой, куда менее благородной причине. Он полюбил прекрасную Афзу, пока та его выхаживала. Миновало еще два месяца. Однажды Аль-Озджан, ни о чем не подозревавший, попросил Фариса проводить свою мать, жену и двоих детей в оазис, где собирался разбить новый адуар. Но, как говорится, что плохо положено — страхом не огорожено. Фарис поддался соблазну. Он навьючил на верблюда свернутую палатку, поверх посадил старуху с детьми и отправил вперед, пообещав, что вскоре они с Афзой их догонят. Старуха долго ждала, но не дождалась ни Афзы, ни Фариса. Юноша вскочил на горячего жеребца и увез Афзу в свое племя. Вечером, когда Аль-Озджан приехал в новый оазис, он нашел там одну мать, горько плакавшую под пальмой. «Где Афза?» — закричал он страшным голосом. «Не знаю я ни где твоя жена, ни где Фарис, — отвечала старуха. — С самого утра их дожидаюсь». И тут злые подозрения закрались в сердце преданного мужа. Он помог матери поставить палатку, взял саблю, сел на быстроногого мехари и в отчаянии ускакал в пустыню. Добравшись до адуара, где жило племя Фариса, Аль-Озджан попросился на постой к одной старушке. Та удивленно взглянула на него и спросила: «Почему бы тебе не поехать прямо к шейху? Сегодня в адуаре великий праздник, никто не откажет в ночлеге даже врагу, не то что благочестивому путнику». — «Что же за праздник у вас?» — поинтересовался Аль-Озджан. «Фарис Эль-Меидо, которого считали погибшим в бою и давно оплакали, вернулся, да не один, а с прекраснейшей женщиной. Сегодня играют их свадьбу». Аль-Озджан сдержал гнев и дождался ночи. Едва все жители адуара уснули, он бесшумно прокрался в палатку Фариса и, прежде чем юноша успел открыть глаза, одним ударом отрубил ему голову. Проснулась Афза. Аль-Озджан схватил ее за руку и прошептал: «Иди за мной». — «Неблагоразумный! — воскликнула Афза. — Беги! Беги отсюда, пока родичи Фариса тебя не убили». — «Молчи, женщина, — зло бросил ей Аль-Озджан. — Вставай и молись Всевышнему, проси Его избавить тебя от шайтана, что подбил бросить мужа и детей». Афза, приметив жуткий блеск в черных очах обманутого супруга, попыталась позвать на помощь, но Аль-Озджан связал неверную жену и закинул на спину верблюда. Однако ее крики разбудили людей. Отец Фариса и два его брата бросились в погоню.

Отец Фариса и два его брата бросились в погоню.

Аль-Озджан, увидев их, спрыгнул с мехари и выхватил саблю. Он защищался, как лев. Между тем Афза освободилась от веревок и присоединилась к его врагам. Она начала кидать в Аль-Озджана камни. Один камень разбил ему голову в кровь. Но Аль-Озджан убил обоих братьев и повалил на землю их отца. «Я не убиваю стариков, — сказал он. — Садись на коня и возвращайся, откуда приехал». Затем он изловил Афзу и отвез в свой адуар, ни разу не заговорив с ней по дороге. Добравшись до скалы, под которой мы сейчас сидим, Аль-Озджан велел слуге позвать отца и братьев Афзы, после чего рассказал им, что произошло. «Отец, суди свою дочь», — закончил он. Старик поднялся и, не вымолвив ни слова, обнажил саблю. Удар — и голова прекрасной Афзы покатилась по песку. Так свершилась месть. Аль-Озджан с горя развалил колодцы, чтобы здесь погибло все живое, засыпал их песком, сел на своего верблюда и уехал в пустыню. Больше его никто никогда не видел. Скала же осталась напоминанием о мести злосчастного охотника неверной Афзе.

Десять дней караван упрямо продвигался на юг, пока однажды утром, после тяжелейшего ночного перехода, в палатке, где де Сартен с товарищами как раз попивали кофе, не появился расстроенный Эль-Хагар.

— Господин, — произнес он с тревогой, не ускользнувшей от маркиза, — впереди страшная опасность.

— Туареги? — предположил корсиканец.

— Нет. Надвигается самум. Скоро разразится ужасная буря. Надо искать укрытие, иначе нас погребут под собой пески.

Маркиз, Эстер и Бен выскочили из палатки, однако, к своему удивлению, не обнаружили ничего, что возвещало бы о грозном ветре, который вытягивает всю влагу на своем пути: соки из растений, воду из бурдюков… Но главное — поднимает тучи песка, способные бесследно поглотить целые караваны.

Но везде было тихо, у горизонта — ни облачка. Песчаные барханы оставались неподвижны. Разве что в воздухе висела невинная, на первый взгляд, белесая дымка.

— Я не чувствую даже намека на ветер, а ты заявляешь, будто приближается самум! — воскликнул маркиз. — Уж не приснилось ли тебе чего, любезный Эль-Хагар?

— Нет, — ответил мавр, не сводя глаз с юга. — Я его вижу.

— Но где?

— Разве ты не различаешь черной точки, вон там, вдали?

— По-моему, это просто гора.

— Увы, хозяин. Это туча, предвещающая самум.

— И что ты посоветуешь нам делать?

— Выезжать немедленно. В трех-четырех милях отсюда есть скалы, за которыми можно будет спрятаться.

Палатки немедленно разобрали и навьючили на верблюдов. На сей раз стронуть караван с места удалось, не прибегая к палкам. Животные определенно нервничали. Осел и верблюды мотали головами и ревели, лошади ржали и пытались укусить друг друга.

Тем временем молочно-белое марево затянуло весь небосвод. С юга то и дело налетали порывы горячего ветра. Черная точка заметно увеличилась в размерах, поднимаясь все выше. Теперь стало понятно, что это — мутное облако, которое самум с невероятной быстротой гонит перед собой.

Мавр и бедуины принялись громко петь, чтобы подбодрить запаниковавших животных. У лошадей, которые, точно бешеные, продолжали скалить зубы, на шеях вздулись вены.

— Похоже, этот самум действительно нечто невероятное, — пробормотал маркиз, также охваченный странным смятением. — Мое сердце трепещет, словно предчувствуя неведомую беду.

— Приближается ужас караванов, — произнес Бен.

— Если мы доберемся до убежища, обещанного мавром, все для нас закончится песчаным дождем. Но хватит ли нам потом воды, чтобы доехать до оазиса марабутов?

— Неужто ветер высушит всю нашу воду? — изумился Рокко.

— Знал бы ты, сколько караванов осталось без капли воды после самума! И сколько их потом погибло от жажды! — воскликнул маркиз.

— Нам следует принять решение, и принять быстро, — сказал Бен.

— Какое же? — спросил де Сартен.

— Выслать вперед двух мехари с бурдюками. Боюсь, самум обрушится на нас прежде, чем мы достигнем скал.

— Я хотел предложить то же самое, — сказал Эль-Хагар, шедший рядом. — Верблюды устали, того и гляди упадут.

— Маркиз, вы умеете управляться с мехари? — спросил Бен.

— Да. Мне доводилось ездить на них в Кабилии.

— Позаботьтесь о моей сестре, а я помогу Рокко.

— Защитника надежнее вы бы и пожелать не могли. Итак, пересаживаемся на мехари. Они крепче и быстрее лошадей.

— Поторопитесь, — посоветовал Эль-Хагар. — Пески пришли в движение. Я пригляжу за караваном.

Громадная туча уже затянула небо. В ее чреве что-то грохотало, будто телеги, груженные булыжником, на безумной скорости неслись по железному мосту. Огненный ветер, завывая, летел над пустыней, вздымая оранжевые песчаные завесы, мечущиеся в дюнах. Казалось, они сотканы не из песка, а из языков пламени.

Маркиз вскочил на мехари, что вел мавр, и подхватил на руки Эстер. Бен и Рокко взобрались на второго.

— О нас не беспокойтесь, — сказал Эль-Хагар. — Уляжется буря, и мы встретимся.

Мехари рванули вперед, скача наперегонки с ветром.

Если верблюды — корабли пустыни, то мехари среди них — клиперы. Они красивее, благороднее, уравновешеннее прочих верблюдов и искренне привязаны к своим хозяевам. Ход у них более ровный и во сто крат быстрее, чем у других.

Мехари предпочитает бежать размашистой рысью, приподнимая хвост и голову. Его горб при этом сильно раскачивается, что доставляет значительные неудобства неопытному всаднику. Зато какая скорость! Мехари способны без отдыха проскакать шестьдесят миль, а то и больше, если их подстегнуть.

Маркиз крепко сидел в седле, имевшем высокие луки впереди и сзади для того, чтобы всадник не свалился. Он прижимал к груди прекрасную еврейку, пытаясь защитить ее от хлещущего песка. Бен и Рокко скакали следом, вцепившись в луки и ремни и пригибаясь, чтобы хоть как-то прикрыть лица.

Караван же скрылся за непроницаемым полотнищем, стремительно надвигавшимся на север. Ветер ревел над барханами, перемещая их по пустыне, вдруг ставшей бушующим океаном. На людей и верблюдов обрушивались настоящие волны, но не воды, а песка.

Небо пылало. Туча выглядела жидкой, пышущей нестерпимым жаром смолой. Беглецы чувствовали, что пекутся заживо, будто угодили в раскаленную добела печь.

Мехари, однако, не останавливались. Они бежали во весь опор, вытянувшись в струну: шея напряжена, голова опущена, чтобы меньше вдыхать горячий воздух, сушащий легкие. Под шквалом песка и гравия верблюды перебирались с бархана на бархан, даже не замедляя бега.

— Не бойтесь, госпожа! — прокричал де Сартен. — Мехари чуют, куда надо бежать!

— Ветер сейчас сбросит нас с седла, — ответила Эстер, плотнее прижимаясь к маркизу.

— Не бойтесь, я с вами.

— А как же караван? И Эль-Хагар?

— Их не видно.

— А мой брат?

Маркиз повернул голову и вроде бы заметил тень в просвете летящего песка, становившегося все гуще и гуще:

— Думаю, следует за нами.

Верблюд бежал как бешеный, временами издавая придушенные стоны. Куда он бежал? Этого маркиз знать не мог, ему оставалось только довериться инстинкту животного.

Порывы ветра ужесточились, песчаные вихри сделались яростнее. Вокруг уже ничего нельзя было разглядеть, в том числе мехари Бена и Рокко. Жара нарастала. Маркиз почувствовал, что сейчас задохнется. Раскаленный воздух резал потрескавшиеся губы, обжигал глотку и легкие. Голова кружилась, глаза саднило от попавших под веки песчинок, в ушах звенело.

Однако де Сартен не сдавался. Лишь сильнее стискивал ногами бока задыхающегося верблюда и прижимал к груди Эстер, чьи длинные черные волосы, растрепавшиеся на ветру, били его по лицу, обвивались вокруг шеи.

Вдруг верблюд остановился. Подняв голову, маркиз увидел сквозь пелену песка какую-то темную массу.

— Неужели спасены?.. — пробормотал он.

Мехари рухнул на землю и спрятал морду между колен. Де Сартен слез с верблюда и, по-прежнему прижимая к себе Эстер, укутанную в хайек[19], бросился туда, где что-то темнело. Песок и мелкие камешки градом падали с неба, страшно завывал ветер, горячий, словно исходил из жерла вулкана. Маркиз решительно направился к черноте впереди.

Это оказалась пещера, вероятно когда-то служившая логовом какому-нибудь зверю. Довольно высокая, неправильной формы, она уходила вглубь скалы на несколько метров. Песок под ногами был усыпан пожелтевшими от времени костями.

Осторожно опустив девушку, де Сартен обнаружил, что она не подает признаков жизни.

— Умерла?! — воскликнул он в ужасе. — Нет! Невозможно! Вода, ей нужна вода!

Забыв о песчаной буре, свирепствующей снаружи, и об опасности быть погребенным под толщей песка, маркиз выскочил из пещеры и подбежал к мехари, оставшемуся лежать на том же месте. Верблюда уже почти занесло песком. Де Сартен снял два изрядно похудевших бурдюка и побежал обратно, спотыкаясь и падая. Ветер валил с ног, песок слепил, забивал нос и рот, грозя задушить. Когда де Сартену удалось наконец добраться до расщелины, девушка уже очнулась.

— Маркиз! — вскричала она. — Я испугалась, что вы погибли.

— Я принес воду, попейте, — ответил тот, еле ворочая языком.

— Нет-нет, сначала вы…

— Не спорьте, пейте-пейте, я потом…

Сухие губы Эстер приникли к бурдюку. Она пила большими глотками, не сводя благодарных глаз с маркиза. На ее алебастрово-белом лице — оттенок, столь характерный для марокканских евреек, затмевающих красотой даже креолок, — мало-помалу расцвел румянец.

— Спасибо, — произнесла она так нежно, что на сердце у маркиза стало горячо.

Он улыбнулся девушке, принял у нее бурдюк и, в свою очередь, прильнул к горлышку, еще влажному от ее губ. Ему почудилось, что вода, смочившая губы прекрасной Эстер, от этого стала еще слаще, еще свежее и придает ему новые силы.

Бережно, чтобы не пролить ни капли драгоценной влаги, маркиз положил оба бурдюка у стены и оглянулся на вход, словно избегая смотреть в черные, ярко блестевшие глаза Эстер. Та не отрывала от него взгляда.

— Где же ваш брат?.. И Рокко… — прошептал он.

— Вы их не видели? — с тревогой спросила Эстер.

— Нет, не видел, — ответил маркиз, сам изумляясь тому, что совершенно позабыл о товарищах.

— Может быть, они тоже нашли какую-нибудь пещеру?

— Хотите, я пойду их поищу?

— Это слишком опасно, маркиз. Разве вы не слышите, как воет ветер? Как бьет о камни песок?

— Вы правы, Эстер, но я не могу сидеть сложа руки, в то время как мои друзья погибают.

Сказав это, он направился к выходу, однако тут же понял, что ничего не получится.

В Сахаре свирепствовала песчаная буря. Зрелище было жутким. Барханы исчезали на глазах, будто снежные сугробы под ветром, делавшимся все горячее и беспощаднее. Песчаная муть окончательно скрыла весь небосвод.

Огненный полог метался туда-сюда, то взмывая вверх, то падая вниз и вновь круговертью вздымаясь в высоту. Временами сквозь мглу пробивался ярко-алый солнечный диск, и тогда казалось, что пустыня объята пожаром, а в небе извергаются сотни вулканов. Со всех сторон неслись рокот и завывание усиливающегося ветра.

У входа в пещеру начал скапливаться песчаный вал, грозя похоронить беглецов. То и дело с вершины скалы с грохотом падали камни и, подпрыгивая, катились по земле, погоняемые ветром.

— Маркиз, — Эстер прижалась к корсиканцу, — я боюсь!

— Здесь нам нечего бояться, — отвечал де Сартен, обнимая девушку. — Не мы должны бояться, а люди, оставшиеся с караваном.

— И мой брат?

— Эстер, я уверен, он тоже добрался до какого-нибудь убежища. Может быть, они куда ближе, чем мы думаем. Отдохните, мадемуазель, вы же устали. Подождем, пока самум не утихомирится.

— Вы правы, я едва держусь на ногах. Дышать тяжело.

— Прилягте в том уголке, а я останусь на страже. Если что-нибудь случится, разбужу вас.

Девушка, чувствуя себя совершенно разбитой и оглушенной, свернулась калачиком в дальнем конце пещеры, маркиз же растянулся прямо у входа. Он вслушивался в рев бури, надеясь различить голоса друзей.

Де Сартен ощущал, что впадает в дурманное оцепенение, вероятно вызванное сильной жарой и недостатком воздуха. Веки отяжелели. Он оглянулся на Эстер, сжавшуюся на песке, подсунув локоть под голову: глаза закрыты, дыхание частое и лихорадочное. Ей тоже определенно не хватало кислорода.

— Немного сна пойдет ей на пользу, — пробормотал маркиз.

Сам он, борясь с навалившейся дурнотой, остался на страже. Потом веки его сами собой закрылись. Вой ветра словно бы стих и доносился откуда-то издалека. Де Сартена охватила блаженная истома, манящая отдаться ей без остатка.

Некоторое время он сопротивлялся дремоте, затем провалился в темноту. А песок, гонимый ветром, продолжал заносить выход из расщелины, угрожая заживо похоронить двоих беглецов.

Проспав, должно быть, часа два-три, маркиз открыл глаза. Вокруг стоял полумрак, сильно его удививший. Неужели наступила ночь? Быть того не может. Де Сартен резко сел, огляделся, и ужас охватил его сердце: выход из пещеры оказался совершенно завален песком. Свет сочился из полуфутовой щели в потолке, пролезть сквозь которую не смог бы даже тощий подросток.

— Мы в ловушке! — вскричал маркиз, и кровь застыла у него в жилах.

Поднявшись на ноги, он вытянулся вверх, насколько было возможно, и прислушался. Судя по глухому гулу и злобному вою, самум продолжал бушевать.

— Буря еще ярится, — с дрожью в голосе произнес де Сартен, — следовательно песок будет скапливаться и дальше.

Он подошел к Эстер. Та спала, все так же положив прекрасную головку на локоть правой руки. Ее губы чуть-чуть улыбались, показывая белые зубки. Легкий румянец придавал коже оттенок розового шелка.

— Спит и видит сны, — прошептал маркиз. — Каким ужасным будет ее пробуждение.

Он направился было к куче песка, но вновь оглянулся на девушку. Ему послышался глубокий вздох.

— Эстер! — позвал де Сартен.

Она открыла глаза, села и спросила:

— Где я?

— В безопасности.

— Но… Маркиз, почему здесь так темно?

— Боюсь, у меня для вас плохие новости. Выход занесен песком.

— О господи! Где же мой брат? И… другие?

— Неизвестно. Полагаю, тоже сидят в убежище. Самум еще не закончился.

— А выход уже завален песком? Значит, мы погибли.

— Не теряйте присутствия духа. Мы выберемся.

— Как?! Я не представляю.

— Пока не знаю. Что-нибудь придумаем. Возможно, песка меньше, чем нам кажется.

— Я боюсь, маркиз…

— Чего, Эстер? Меня?

— Вас? Разумеется, нет! — живо воскликнула девушка. — Боюсь, что мы не сможем выйти отсюда, боюсь смерти. Мы одни и затеряны в самом сердце пустыни…

— У нас есть друзья.

— Откуда им знать, где мы? Они никогда не найдут нас под этими песками.

Маркиз побледнел и ничего не ответил. Действительно, даже если предположить, что Бен, Рокко и погонщики выжили, откуда они узнают, где искать их с Эстер? Как поймут, что два человек погребены в толще скал?

Оба замолчали. Эстер с тревогой смотрела на маркиза, ожидая ответа, хотя бы слова, которое могло вселить надежду в ее сердце. Увы, маркиз таких слов не находил.

— Да, мы затерялись в пустыне, это правда, — произнес наконец он. — Ничего, я попробую пробить толщу песка выстрелами из винтовки.

— Нас засыплет.

— Такая опасность есть. Однако мы попробуем.

Де Сартен взял винтовку, перезарядил, подошел к куче песка и с силой вогнал в нее ствол. Потревоженный песок начал с шорохом осыпаться прямо ему под ноги.

— Чересчур сухой, — пробормотал он и, пожав плечами, извлек ствол.

— Получается, путь к свободе нам преграждает гора песка, и, чтобы нас откопать, требуется дюжина крепких мужчин с лопатами, — заключила Эстер.

— Одна мысль о вашей смерти для меня невыносима, — с жаром сказал де Сартен. — Эстер, вы слишком юны и красивы, чтобы умереть.

В этих словах прозвучала такая сила, что девушка с удивлением взглянула на маркиза и покраснела.

— Мы умрем вместе, — произнесла она еле слышно.

Де Сартен промолчал. Его взгляд был прикован к щели, сквозь которую сочился красноватый свет.

— Наше спасение там, — сказал он. — Наверху! Жизнь, свобода, всё! Нет, Эстер, вы не умрете. Я вас спасу!

Щель находилась на высоте пятнадцати футов в углу пещеры, и по выступам неровных стен добраться до нее было несложно. Маркиз направился туда.

— Что вы задумали? — спросила Эстер.

— У вас есть патроны? — вместо ответа поинтересовался он.

— Да, две дюжины.

— У меня — четыре. Разберите ваши и вытряхните из них порох. Он мне понадобится.

— Собираетесь изготовить мину?

— Угадали.

— А если не получится?

— На все воля Божья.

И он с кошачьей ловкостью начал карабкаться вверх, хватаясь за каменные карнизы и упираясь ногами в трещины. Эстер ужаснулась, представив, как он оступается, падает вниз и разбивает себе голову.

— Осторожнее, маркиз, — проговорила она с дрожью в голосе, — не убейтесь.

— Не бойтесь, не свалюсь.

Девушка в смятении следила за тем, как он нащупывает выступы и углубления, вжимаясь в неровную скалу. Стоило ему пошатнуться или помедлить, ее сердце уходило в пятки, и она зажмуривалась.

К счастью, маркиз вполне мог потягаться силой и ловкостью с лучшими марсовыми матросами Средиземноморского флота. С усилием он в последний раз подтянулся и ухватился за край трещины, на миг повиснув в пустоте.

— Толщина скалы здесь всего десять-пятнадцать сантиметров, — сообщил он, шаря рукой. — Ага!

— Что там, маркиз?

— Ямка, прямо-таки созданная для того, чтобы в нее насыпали пороху.

Спустившись немного ниже, он спрыгнул на песчаный пол.

— Не будем терять времени, — сказал он. — Может быть, наши друзья уже нас обыскались.

И они принялись зубами вытягивать пули из патронов и высыпать порох в кожаный мешочек.

— Десяток оставим на всякий случай, — решил де Сартен. — Никогда не знаешь, что может случиться.

Когда они закончили, маркиз оторвал лоскут от своего уазроца, смочил его водой и посыпал порохом, получив запальный шнур. Из-за самума в пещере было так жарко, что через каких-то пять минут ткань высохла.

— Эстер, отойдите к выходу и заройтесь в песок. От взрыва потолок может обрушиться.

— А сами вы успеете спрятаться?

— Запал будет гореть секунд сорок.

Положив в карман мешочек с порохом, маркиз вновь полез наверх. Легко взобравшись, он опустошил его в найденную ямку, приладил запальный шнур и заложил всё несколькими осколками камней, чтобы взрыв был мощнее.

— Эстер, вы спрятались?

— Да, маркиз.

Де Сартен чиркнул спичкой, запалил шнур и, в мгновение ока оказавшись внизу, бросился к куче песка, торопливо разрыл ее и лег так, чтобы видеть трещину. Он с вполне понятной тревогой следил за тем, как медленно тлеет шнур, тихонько потрескивая и рассыпая искры: хватит ли пороха, чтобы взорвать скалу? И окажется ли дыра достаточно большой? Что, если взрыв обрушит пещеру, похоронив их под обвалом?

Вдруг все осветила яркая вспышка, раздался оглушительный грохот. Сверху посыпались камни.

Эстер, вообразившая, что рушится потолок, отчаянно закричала. Маркиз, напротив, рискуя попасть под обвал, кинулся в облако дыма, заполнившего пещеру.

Самодельная мина разнесла угол потолка. В образовавшуюся дыру спокойно мог проникнуть даже весьма крупный человек. Осколки посекли стены, но ни один из них не долетел до песка у выхода.

— Спасены! — вскричал маркиз, помогая Эстер подняться. — Вы видите? Сейчас мы вылезем отсюда и обязательно отыщем вашего брата и караван.

— Да, маркиз. Однако боюсь, что не смогу взобраться по стене. Мне не хватит силы и ловкости, которые в избытке есть у вас.

— Как же быть? Я не могу оставить вас одну!

— Почему же? Я посижу тут, пока вы не отыщете Бена и Рокко, а потом вы спустите мне веревки и поможете вылезти.

— А вдруг в мое отсутствие с вами что-то случится?

— Что, например? Пещера пуста, к тому же со мной останется мой верный карабин. Поспешите, маркиз, найдите моего брата и возвращайтесь.

— Эстер…

— Да.

— Вы не боитесь?

— Ни чуточки, — улыбнулась она. — Я буду вас ждать.

Де Сартен нежно пожал ее руку, взял свою винтовку и, буквально взлетев под потолок, подтянулся, выбрался наружу, оказавшись на скальном выступе.

Вокруг, на сколько хватало глаз, простиралась пустыня, совершенно преобразившаяся после самума. Длинные цепочки барханов исчезли, переместились или изменили форму. Там, где прежде были холмы, теперь темнели низменности. Где была равнина — высились причудливые горы песка, напоминая островки, затерянные в бескрайнем океане. Кое-где выступили скалы, которых не было прежде. Одним словом, хаос.

— Сахара сменила маску, — пробормотал де Сартен, оглядываясь в поисках Бена, Рокко или каравана. — Никого. Неужели все погибли? Может быть, они где-то там, за этими новыми барханами и скалами?

Он перегнулся через край выступа и посмотрел вниз. Скала оказалась не слишком крутой, так что спуститься не представляло особого труда. Де Сартен как раз внимательно осматривал скалу, когда его внимание привлекло движение. У занесенного песком входа шевелилась белая тень.

— Наш мехари! — восторженно воскликнул маркиз. — Умнейшее животное. Унюхал нас и подобрался к самой пещере.

Корсиканец вернулся к щели.

— Эстер! — позвал он.

— Вы кого-нибудь увидели, маркиз? — спросила девушка.

— Думаю, наши товарищи находятся за барханами, — осторожно сказал тот, не желая ее пугать. — Но наш верный мехари здесь. Сейчас я сяду на него и поеду на поиски. Вы не будете бояться, оставшись в одиночестве?

— Поезжайте, маркиз. Только умоляю, не забудьте, что я с нетерпением жду вашего возвращения.

Де Сартен спустился со скалы и подошел к верблюду. Увидев его, умное животное опустилось на колени, приглашая сесть в седло.

— Вперед, мой храбрец! — подбодрил верблюда маркиз. — Надо найти остальных.

Мехари поднялся, принюхался к горячему воздуху и поскакал тем странным, характерным для верблюдов аллюром, который создает впечатление, что животное хромает. Позади оставались дюны, барханы и низменности. Куда направлялся мехари? Маркиз не думал об этом. Он доверился замечательным инстинктам верблюда и его тонкому нюху, позволявшему издалека чуять воду и людей.

Верблюд бежал во весь опор. От головокружительной скачки у де Сартена захватило дух. Вот они поднялись на высокий холм, проскакали по гребню, спустились в низину и вновь поднялись на очередной бархан. Шея верблюда вытянулась, он громко сопел.

Так прошло с полчаса. Мехари бежал на юг, скалы остались далеко позади. Вдруг верблюд застыл перед очередным барханом и взревел. Почти сразу же на его зов ответили таким же резким ревом и конским ржанием. Маркиз с изумлением увидел, что из-под песка показались головы верблюдов.

— Наш караван! — воскликнул де Сартен и тут же побледнел, вспомнив о Бене и Рокко.

Вокруг, стряхивая со спин песок, поднимались верблюды и кони. Показалась полузасыпанная палатка, откуда выбрались бедуины и мавр, все в пыли.

— Это ты, господин?! — сказал мавр, увидев маркиза. — А где же остальные?

— То есть Бен и Рокко не вернулись? — ошеломленно спросил де Сартен.

— Мы никого не видели.

— Выходит, их занесло песком.

— Разве они не с тобой были?

— Мы потеряли друг друга в песчаной круговерти.

— А госпожа Эстер? Она тоже потерялась?

— Нет, она в безопасности.

— Вы с ней добрались до пещеры?

— Да, Эль-Хагар. Но нас там едва не завалило песком.

— Наверное, та же судьба постигла и Бена Нартико с вашим слугой, — подумав, заключил мавр.

— Ты хорошо знаешь те скалы?

— Мне уже случалось пережидать там самумы, господин.

— Сколько там пещер?

— Четыре.

— И все они рядом?

— Нет.

— Тогда пусть бедуины позаботятся о верблюдах, а ты прихвати веревки, садись на коня и следуй за мной.

Через минуту оба, один на мехари, второй на лучшем коне, оставили караван и поскакали к скалам.

Забравшись на вершину, они обнаружили, что храбрая еврейка спокойно сидит в центре пещеры с карабином на коленях. Ей были сброшены две веревки, к которым привязали крепкую палку, и девушка наконец выбралась из заточения на дневной свет, не забыв забрать драгоценные бурдюки с водой.

— Маркиз, — сказала Эстер, — я обязана вам жизнью.

Де Сартен не отвечал. Он чему-то улыбался, глядя в черные глаза.

Вызволив Эстер, маркиз вместе с Эль-Хагаром помогли ей спуститься, и они без промедления отправились на поиски Бена и Рокко. Все трое были чрезвычайно обеспокоены. Что, если беглецы попали в пещеру, откуда нет выхода? Песок, засыпавший вход, перекроет доступ кислороду, и несчастные умрут от удушья.

Они были уверены, что Бен и Рокко спрятались в пещере. Другой вопрос — в какой? В этих скалах их оставалось целых три.

— Первым делом надо найти верблюда, — сказал маркиз. — Если он не погиб, мы его обнаружим.

— Меня как раз больше всего заботит отсутствие мехари, — мрачно ответил Эль-Хагар. — Если бы он остался жив, уже давно учуял бы нас и поднялся.

— Может быть, он остался в пещере с Беном и Рокко? — предположил де Сартен, не меньше мавра озабоченный этим обстоятельством.

— Не исключено. Хотя на сердце бы у меня сильно полегчало, объявись это животное.

— Где находится вторая пещера?

— В пяти сотнях шагов отсюда.

Они двинулись вдоль каменной гряды, пристально вглядываясь в груды песка, нанесенные самумом, и уже почти дошли до второй пещеры, когда мавр закричал, показывая на песчаную кочку:

— Там! Там! Мехари! Я вижу лежащего мехари!

— Неужели задохнулся? Будь он жив, уже встал бы.

Подбежав, они поняли, что несчастный верблюд действительно умер. Он лежал на боку, поджав ноги, раскрытый рот покрывала кровавая пена, брюхо было разодрано, и оттуда вывалились внутренности.

— Кто же его убил? — изумился мавр. — Песок и самум такого не сотворят.

Маркиз склонился и внимательно осмотрел жертву.

— Верблюда прикончил хищник, — вынес он свой вердикт. — Только когти и зубы могут нанести такую ужасную рану.

— Наверное, голодный лев. — Глаза мавра испуганно зашарили по окрестным барханам, а руки судорожно сжали древнее ружье.

— Или леопард, — добавила Эстер. — Здешние пещеры, должно быть, служат убежищем этим хищникам.

— Но где же тогда Бен и Рокко? Неужели их тоже растерзали? — воскликнул маркиз.

— В таком случае здесь было бы куда больше крови, — возразил Эль-Хагар. — Нет-нет, во время самума на них напасть не могли.

— Тогда давай искать, Эль-Хагар, — сказала бледная как полотно Эстер. — Где пещера?

— Прямо перед нами, за этим курганом песка.

Мавр сходил за предусмотрительно захваченными из лагеря лопатами и киркой. Эстер с карабином встала на страже: хищник, прикончивший злосчастного мехари, мог находиться поблизости. Эль-Хагар и де Сартен принялись копать, будто спятившие терьеры.

Песка перед пещерой навалило много. Толщина слоя была в несколько метров, однако стоило вонзить лопату, и песок тек рекой. Скоро должен был открыться свод расщелины.

Работа тем не менее легкой не была. Песок, сползающий сверху, грозил завалить землекопов. Но когда показался каменный склон, мужчины вдруг прекратили копать и с тревогой переглянулись.

— Ты слышал? — спросил де Сартен у мавра.

— Слышал.

— Рычание?

— И человеческие крики.

— Получается, хищник, вспоровший брюхо мехари, забрался в пещеру?

— Звери боятся самума и ищут укрытия, когда пески приходят в движение.

— Надо копать, Эль-Хагар! Мне не терпится разгадать эту головоломку.

— Осторожнее, господин. — Мавр схватился за ружье. — Зверь может выскочить, увидев выход.

Маркиз взялся за кирку, мавр — за лопату. Первый разрывал песок, второй — отбрасывал.

Внезапно песок под их ногами пополз вниз, и показалось отверстие. Они докопались до свода расщелины, и часть песка посыпалась внутрь. Спасатели схватились за оружие, и тут что-то с силой налетело на них, сбив с ног.

Оказалось, из пещеры выскочили четыре антилопы, и, не успели наши герои подняться, они со скоростью ветра унеслись прочь. Эстер выстрелила им вслед, но промахнулась.

— Гром и молния! — воскликнул маркиз, поднимаясь с земли и держа винтовку наготове.

Из пещеры в ответ ему донеслось:

— Хозяин! Тут львы!

— Рокко!

Де Сартен ничего уже не понимал. Люди сидят в пещере вместе со львами и до сих пор живы?

— Не могут львы быть внутри! — решительно сказала Эстер.

— Но вы же слышали, что сказал Рокко.

— Бен! — позвала девушка. — Бен!

— Эстер! — глухо донеслось из недр земли.

— Где ты?

— Тут, в пещере.

— Вы одни?

Ответ юноши заглушил жуткий рык.

— Назад! — крикнул маркиз. — Цельтесь!

Вся троица отбежала от пещеры и залегла шагах в сорока за барханом, прямо напротив входа. Рычание становилось все более громким. Звери явно теряли терпение.

— Похоже, их здесь несколько, — сказал маркиз, целясь в зияющее отверстие.

— Целая стая, — согласился Эль-Хагар, стуча зубами.

— Думаешь, сейчас выскочат?

— Им наверняка не терпится на свободу.

— Смотрите, маркиз! — воскликнула Эстер.

Из отверстия показалась львиная голова. Зверь рвался наружу, и песчаная осыпь пришла в движение. Де Сартен, Эль-Хагар и Эстер прицелились.

— Подождем, пока хищник не окажется внизу, — сказал корсиканец. — Если убьем его сейчас, проход будет заперт для остальных.

Увидев охотников, лев на миг замер, потом неимоверным усилием пробился сквозь песок и мягко спрыгнул вниз. Эль-Хагар и Эстер выстрелили одновременно и, похоже, поторопились. Пули даже не задели зверя.

Лев одним огромным прыжком взлетел на дюну и остановился, словно бросая вызов людям. Над пустыней разнесся его могучий рык. Пока Эстер с мавром лихорадочно перезаряжали оружие, маркиз прицелился, но тут из пещеры показался второй зверь: великолепная львица, размером почти с самца и такая же опасная. Прыжок — и она очутилась на гребне дюны, рядом со львом.

— Отходим к пещере! — скомандовал маркиз. — Они сейчас нападут!

Оба зверя, рыча и скаля острые зубы, принялись кругами ходить вокруг бархана, за которым спрятались люди. Особенно был страшен лев, казавшийся невероятно огромным из-за косматой гривы.

— Держитесь за мной, — приказал маркиз Эль-Хагару и Эстер. — Я беру на себя льва, вы — львицу.

В своей меткости де Сартен был совершенно уверен, однако сильно сомневался, что мавр сейчас способен попасть даже в толстое дерево. Туземец, похоже, совсем потерял голову от страха. Бедняга дрожал, будто в лихорадке, и ствол его ружья гулял туда-сюда.

— Эстер, — сказал корсиканец, — я рассчитываю на вас. Цельтесь как следует.

— Да, маркиз, — ответила девушка слабым голосом.

В этот миг раздались крики и из пещеры выскочили Бен и Рокко, оба безоружные.

— Прячьтесь! — приказал им маркиз.

Львы, заслышав вопли своих несостоявшихся жертв, остановились в нерешительности, словно раздумывая, на кого же напасть. Момент был идеальным. Маркиз спустил курок. Лев взревел, крутанулся на задних лапах и упал. Потом поднялся, попытался прыгнуть, но вновь рухнул на землю и покатился по склону бархана.

Львица, решив, видимо, отомстить за друга, фурией кинулась на маркиза и сбила его с ног, ударив лапами в грудь. Но тут пули Эстер и Эль-Хагара пробили ей шею и голову. Не издав ни звука, львица повалилась на де Сартена.

Эстер, изменившись в лице, опустилась на колени рядом с корсиканцем и со слезами в голосе пролепетала:

— Маркиз… маркиз…

Де Сартен одним толчком спихнул с себя труп львицы и, улыбаясь как ни в чем не бывало, поднялся на ноги.

— Благодарю, Эстер, — взволнованно произнес он.

— Если бы вы погибли…

— Вам было бы меня жаль?

— Я бы оплакивала вас до конца своих дней, — прошептала девушка.

Если маркиз и Эстер пережили жуткие полчаса неизвестности в своей пещере, то Бену и Рокко досталось куда сильнее. Мало того, что их укрытие засыпало песком, им еще угрожали львы.

Потеряв в буре товарищей, они продолжали скакать на юг, доверившись инстинкту верблюда, пока не оказались перед скальной грядой. Увидев полузасыпанный вход в пещеру, они бросились внутрь, спасаясь от безжалостного вихря, оставив мехари снаружи.

Пещера, куда более просторная, чем попалась маркизу и Эстер, явно служила логовом хищникам: весь пол был усыпан костями, причем свежими. Едва беглецы вошли, снаружи послышался жалобный крик верблюда и страшное рычание. Бен и Рокко так спешили спрятаться от самума, что забыли оружие, притороченное к седлу.

По счастью, стены пещеры были неровными. Им удалось найти выступ под самым потолком. Не успели они туда забраться, как в пещеру ворвались сначала львы, затем застигнутые самумом антилопы.

Хищники, тоже испуганные ураганным ветром, забились в угол, не думая нападать ни на людей, ни на антилоп. Лишь после того, как копытные сбежали, ко львам вернулся охотничий инстинкт. Они попытались запрыгнуть на выступ. Безуспешно. Потом покинули пещеру, намереваясь, наверное, поискать добычу полегче или доесть труп мехари.

— Вы не представляете, маркиз, — рассказывал Бен, — какого страху мы натерпелись во время нашего заточения. Каждый миг я ждал, что вот-вот мне в горло вонзятся львиные клыки.

— Да и мне было невесело, — проворчал Рокко. — Одну зверюгу я бы, конечно, задушил, но скажу вам как на духу, хозяин, по спине у меня мурашки бегали.

— Охотно верю, друзья, — кивнул маркиз. — Однако теперь все кончено. Самум прекратился. По-моему, мы с вами еще легко отделались.

— Ветер почти высушил все наши бурдюки, — заметил Эль-Хагар. — Мы умрем от жажды.

— У нас еще есть два полных. Те самые, что мы с Рокко отнесли в пещеру, — сказал Бен. — Запас, конечно, не ахти какой. Выиграем разве что день. Между тем, чтобы добраться до колодцев марабутов, потребуется дней десять-двенадцать.

— Нет ли поблизости других колодцев?

— Эль-Гедея — на западе. Расстояние примерно такое же, как до оазиса марабутов, если не больше.

— Я бы предпочел двигаться на юг, — подумав, заключил маркиз. — Будем экономить воду и подгонять верблюдов.

— Тогда выезжаем немедленно, господин, — сказал Эль-Хагар. — Промедление — смерть.

Вернувшись к каравану, они проинспектировали бурдюки и убедились, что мавр отнюдь не преувеличил опасность. Горячее дыхание самума высушило воду. Даже с учетом жесткой экономии ее хватило бы лишь на три-четыре дня.

— В крайнем случае, убьем моих верблюдов, — сказал Бен маркизу. — В их желудках всегда есть вода.

Перекусив прямо на ходу, они пустились в дорогу, огибая горный хребет, протянувшийся на много миль к востоку, словно колоссальная крепостная стена.

Эстер вновь ехала под паланкином, защищавшим ее от палящих лучей. Маркиз, Бен и Рокко скакали на конях. Мавр и оба бедуина подгоняли верблюдов, заставляя их ускорить шаг.

После самума облик Сахары изменился до неузнаваемости. Теперь пустыня выглядела беспорядочным нагромождением барханов, впадин, борозд и изрытых ветром холмов. Казалось, здесь боролись несколько тысяч великанов. Нигде не осталось ни травинки, ни кустика, ни пальмы. Безжалостный ветер уничтожил всю жалкую растительность, похоронив ее под песком и лишив верблюдов необходимой пищи.

— Этот самум настоящий бич Божий, — проворчал маркиз, с тоской оглядывая пейзаж. — Придется кормить животных финиковой мукой и сушеным инжиром.

— Ничего, — сказал Бен, — им много не надо. Горсть смоченной водой муки — и верблюд сыт и доволен. Им-то что, а вот нам придется несладко. Не уверен, что мы доберемся живыми до оазиса.

— Будем пить кровь животных, но не остановимся, — решительно заявил де Сартен.

Пока они так беседовали, караван продолжал путь под стоящим в зените солнцем. Небо совершенно прояснилось, и зной вновь добела раскалил пески.

Жара, придававшая зыбкость атмосфере над бескрайней песчаной равниной, и преломление солнечных лучей порождали странные оптические иллюзии, то и дело вселявшие напрасные надежды в сердца путешественников. Из пересохших губ вырывались радостные крики, когда внезапно перед ними представали деревья и пальмы, предвещая близость оазиса, или длинные вереницы верблюдов и лошадей, на которых сидели бедуины. А то вдруг появлялись среди песков полный воды канал или настоящая река. Увы! Все это было обманом зрения, миражами, игравшими с несчастными злые шутки, как это произошло с французскими солдатами во время знаменитой Египетской экспедиции[20].

Миражи — частое явление в пустынях, особенно в Сахаре. Временами им удается обмануть даже опытных путешественников, которые потом рассказывают удивительные истории об озерах среди барханов, густонаселенных оазисах, величественных дворцах и прочие небылицы.

Миражи возникают в результате перегрева поверхности в сочетании с неравномерной плотностью воздушных слоев и преломлением света в них.

Караван, увиденный маркизом и Рокко, являлся не чем иным, как отражением их собственного; пышные заросли пальм — отражением двух-трех чахлых растений, находившихся бог знает где; озера и реки — перевернутым отражением неба или плотными слоями воздуха, вошедшими в соприкосновение с раскаленной землей.

Как бы то ни было, разочарованию путников, мучимых жаждой и мечтающих о реках и колодцах, не было предела. Было от чего потерять терпение и прийти в ярость.

Вечером каравану пришлось остановиться у подножия дюны. Верблюды уже не держались на ногах. Они просто попадали один за другим на песок и отказались вставать, не реагируя ни на вопли, ни на палки. Стало ясно, что животные скорее умрут, чем пойдут дальше.

Маркиз в присутствии всех товарищей по несчастью открыл бурдюк и налил каждому по чашке горячей воды, отдающей мускусом из-за долгого хранения в кожаном мешке. Ее было слишком мало, чтобы утолить невыносимую жажду.

Ужин был безрадостным. Финиковую муку, комочки кускуса и консервированное мясо приходилось буквально заталкивать в саднящие глотки, обожженные горячим, насыщенным тончайшей пылью воздухом. Покончив со скудной едой, люди растянулись на циновках и закурили, пытаясь обмануть жажду.

Вокруг царили глубокая тишина и спокойствие. Ни звука, ни дуновения ветерка. Это был великий покой Сахары, вселяющий в души путешественников странную безмятежность, окрашенную невыразимой печалью. Здесь особенно остро чувствуешь одиночество, необъятность просторов и ужас перед неведомым.

Взошла во всем своем великолепии луна и безмолвно поплыла по небосводу, усыпанному мириадами звезд. Тени барханов, палаток и верблюдов сделались неправдоподобно длинными. Голубоватый, призрачный лунный свет поблескивал, отражался от песчинок. Так в водах темного озера отражаются первые звезды.

Маркиз, позабыв про трубку, точно зачарованный, глядел на волшебный пейзаж. Рядом с ним лежала Эстер.

— Какая ночь! — воскликнул маркиз. — Где еще увидишь такую? Только ради этого стоило посетить Сахару. Теперь я понимаю, почему туареги ее так любят, несмотря на все трудности, которые им приходится здесь переживать.

— Похоже, маркиз, вы сами влюбились в пустыню, — сказала Эстер.

— Да, и начинаю завидовать местным разбойникам.

— И все же нам угрожает смерть.

— Нам — возможно, но не вам, Эстер.

— Почему?

— Потому что последняя вода предназначена для вас.

— Полагаете, я приму такое самопожертвование? Нет, маркиз, не приму. К тому же вы не имеете права ради меня приносить в жертву других.

— Тогда кто запретит мне отдать вам собственную долю? Ею я могу распоряжаться по своему усмотрению. Никто возражать не будет. — Он взял фляжку и протянул ее Эстер. — Вот, берите. Мы с Рокко сохранили для вас последний глоток. Ведь вы наверняка страдаете больше нашего.

— Мне вполне хватило моей доли, маркиз, — взволнованно ответила Эстер. — Я не позволю себе прикоснуться к этой воде.

Однако искушение оказалось велико. Девушке, непривычной к климату пустыни, казалось, что она высохла, как щепка, а в горле горит неутолимый огонь. Тем не менее ей хватило силы духа отказаться:

— Нет, маркиз, нет…

Де Сартен быстро поднес фляжку к ее губам и вылил воду в рот.

— Спасибо, — пробормотала Эстер.

И, словно эти несколько глотков смогли умерить мучительную жажду, Эстер вытянулась на циновке, впав в оцепенение.

Маркиз обошел лагерь, напряженно всматриваясь в горизонт, и тоже прилег в нескольких шагах от девушки, рядом с Рокко.

В полночь Эль-Хагар, как ему было приказано, протрубил в рог из слоновой кости, и через полчаса караван возобновил путь. Бедуины нещадно подгоняли обессилевших верблюдов.

Они находились в местах, нередко посещаемых караванами. Здесь проходил торговый путь, по которому купцы с берберского побережья едут в центральные оазисы. Следы этих караванов, к сожалению, попадались часто. Длинные цепочки скелетов белели в свете луны: верблюжьи, ослиные, конские и человеческие. Самум сдул с них песок и разметал между барханами.

Путешественники и сами умирали от жажды. Губы у всех потрескались, глотки высохли, языки распухли так, что невозможно было произнести ни слова.

— Воды… воды… — захрипели люди, когда караван наконец остановился.

Верблюды жалобно ревели и облизывали кожу пустых бурдюков, в надежде найти хоть немного влаги. Но маркиз, страдавший больше других, остался глух ко всем просьбам и мольбам.

— Эта вода — наша жизнь, — отвечал он. — До самой вечерней стоянки никому не дам ни капли. Я несу за вас ответственность и не уступлю даже под угрозой оружия.

Сердце де Сартена обливалось кровью при виде страданий Эстер, но попытайся он сейчас напоить девушку — разозленные погонщики этого бы ему не спустили.

В четыре пополудни, когда жара начала спадать, пустились в дорогу. Маркиз, не доверявший бедуинам, поставил двух верблюдов с бурдюками во главе каравана, чтобы те всегда были на глазах. Ему хотелось исключить всякие неожиданности с неприятными последствиями.

Следить за этими верблюдами он поручил Рокко, единственному из всех, кто, как казалось, не слишком страдал от жажды. Особую опасность представляли бедуины, народ сомнительной верности и способный на любую плутню. На их лицах с самого утра появилось злобное выражение. Несколько раз маркиз заставал их шушукающимися поодаль от верблюдов с бурдюками.

— Надо смотреть в оба, маркиз, — предупредил Бен, тоже заметивший жадные взгляды погонщиков. — Бедуины явно что-то замышляют, и лучше бы нам приглядывать за ними во время стоянки.

— Хорошо, будем сторожить по очереди, — согласился маркиз.

Поздним вечером закончился третий, самый тяжелый переход по бесплодной равнине. Маркиз уже собирался скомандовать остановку, когда его внимание привлекли пронзительные крики стервятников, то взлетающих, то вновь садящихся за дюну.

— Что там? — спросил де Сартен, осаживая коня. — Зачем они сюда слетелись? Странно все это. В Сахаре даже стервятников нечасто встретишь.

— Вы птичек разглядываете, а я вот чую вонь, — пробурчал Рокко, принюхиваясь. — По-моему, за этими барханами гниет гора трупов.

— Бойня? — Маркиз побледнел. — Резня, учиненная разбойниками-туарегами?

— Или караван, умерший от жажды, — тихо произнес Бен.

— Рокко, охраняй воду и Эстер, а мы с Беном проверим.

Караван остановился. Маркиз и юноша с огромным трудом заставляли лошадей идти. Те упирались, ржали, шумно нюхали воздух, трясли головами и брыкались.

Когда они приблизились к бархану, над которым кружили птицы, запах сделался невыносимым. Даже маркиз, привыкший к такого рода зрелищам на полях сражений, почувствовал, что на сей раз это слишком.

Перевалив через гребень, они остановились как вкопанные. Их глазам предстало жуткое зрелище.

В широкой, напоминающей воронку низине, на песке вповалку лежали трупы вперемешку с оружием, сундуками, бочонками и прочим багажом. Спали вечным сном люди, верблюды, кони, ослы… Все со вспоротыми животами, переломанными конечностями.

Тишину нарушали лишь протяжные крики стервятников, кружащих над трупами, быстро разлагающимися на палящем солнце.

— Что здесь произошло? — срывающимся голосом спросил де Сартен. — Кто уничтожил целый караван?

— Разбойники пустыни, — ответил Бен Нартико. — Видите? Лагерь разграблен.

— И когда же это случилось?

— По-моему, еще и суток не прошло.

— Значит, туареги могут шастать поблизости?

— Судя по всему, да, маркиз.

— Тогда в дорогу, Бен! Надо бежать!

— Погодите. Возможно, гибель этого каравана для нас спасение.

— Почему?

— Вода, маркиз. Я вижу там немало бурдюков, наверняка некоторые до сих пор полны.

— Боюсь, не смогу заставить себя приблизиться к этой гекатомбе, — проговорил маркиз.

— Отправим за бурдюками бедуинов.

— Едем, Бен. Воздух здесь отравлен.

Они уже собирались пришпорить коней, когда услышали мучительный хрип:

— Воды…

— Кто-то еще жив! — воскликнул маркиз. — Ведь мне не померещился этот голос?

Из низины вновь послышался слабый стон:

— Пить… пить…

— Нужно спасать человека! — крикнул маркиз.

Кони наотрез отказались спускаться в ложбину. Друзьям пришлось спешиться и, прихватив винтовки, направиться туда, откуда вроде бы доносился голос. Вонь стояла такая, что маркиз несколько раз вынужден был останавливаться и зажимать нос.

Вокруг были трупы, покрытые запекшейся кровью. Многие — обезглавлены. Туареги любят подвешивать головы поверженных врагов к седлам своих мехари, похваляясь доблестью перед женщинами. Не пощадили даже верблюдов. Застреленные в упор животные лежали огромными кучами.

— Прямо скотобойня, — проворчал маркиз. — Ну и негодяи же эти туареги.

— Когда они покидают свои тайные логовища, всюду начинает литься кровь. Горе каравану, попавшемуся им на пути и осмелившемуся оказать сопротивление!

— Наверное, несчастные марокканцы, переоценив собственные силы, мужественно попытались защитить свое добро и жестоко поплатились.

— Пить, пить!.. — повторил голос так жалобно, что маркиза прошиб озноб.

Перевалив через песчаный гребень, они увидели еще полтора десятка мертвых марокканцев, по всей видимости оказавших особенно сильный отпор: песок был буквально залит кровью, в которой копошились мерзкие стервятники, терзая трупы и отрывая длинные лоскуты мяса.

Окинув взглядом несчастных, чьим костям суждено было навеки остаться лежать под знойным африканским солнцем, маркиз уже хотел было подняться на следующий бархан, когда краем глаза заметил приподнявшуюся человеческую голову и опять услышал стон:

— Воды… пить…

Де Сартен с Беном бросились туда и вскричали от изумления и ужаса.

Единственный человек, выживший в этой бойне, был по шею закопан в песок. Перед ним, так чтобы он не дотянулся, стояла миска, на дне которой еще оставалась вода. Бедняга, приговоренный безжалостными туарегами к поистине танталовым мукам, должен был умереть от жажды, глядя на спасительную воду. Его лицо жутко перекосилось, губы потрескались, глаза вылезали из орбит.

Когда он увидел Бена с маркизом, в его зрачках вспыхнул огонек надежды и страха.

— Воды!

Стон был похож на звериный рев. Мужчина перестал дергаться, не сводя взгляда со своих спасителей и непрерывно стуча зубами.

— Бедолага! — воскликнул маркиз. — Эти чудовища не могли изобрести худшей пытки!

Подняв валявшиеся неподалеку широкие ятаганы, де Сартен с Беном принялись откапывать марокканца. Когда работа была почти закончена, бедняга с неожиданной силой рванулся из ямы, которая должна была стать его могилой, и приник к чашке с водой.

Единственный человек, выживший в этой бойне, был по шею закопан в песок.

— Остановитесь! — закричал маркиз. — Вы себя убьете!

Поздно. Осушив чашку одним глотком, несчастный рухнул на землю, словно человек, дотронувшийся до лейденской банки.

— Умер? — спросил Бен. — Надеюсь, нет.

Маркиз склонился над марокканцем, нащупал пульс:

— Сердце еще бьется. Отвезем его в лагерь и попробуем спасти. Если мы найдем здесь воду, лишний человек нам не помешает.

— Обязательно найдем, — пообещал Бен. — Туарегов интересуют товары и оружие. К чему им бурдюки? Воды у них в избытке, ведь они знают все колодцы как свои пять пальцев.

Подхватив марокканца под руки, друзья потащили его к лошадям.

На вид спасенному было лет тридцать. Высокий, сухопарый, смуглый, с правильными чертами лица, что необычно для обитателей Сахары, тонкими усиками на верхней губе и редкой, как у всех французских алжирцев, бороденкой. Одежда тоже отличалась от наряда погонщиков-марокканцев или выходцев из оазисов: красные шаровары, синий кафтан с алыми галунами и высокие полотняные гамаши.

— По-моему, он алжирец, — сказал де Сартен. — Или я не корсиканец. Ладно, если не умрет, выясним.

Взвалив спасенного на более смирного из двух коней, они поспешно вернулись в лагерь, где их с нетерпением ожидали Эстер и Рокко, с трудом сдерживавшие бедуинов, которые совершенно спятили от жажды. Последние, едва услышав о разграбленном караване, стремглав бросились туда, подгоняемые не столько жаждой наживы, сколько надеждой разыскать полные бурдюки.

Тем временем маркиз распорядился поставить палатку и разостлать циновки. Несчастный почти не подавал признаков жизни. С помощью Рокко маркиз разжал его крепко стиснутые зубы и влил в пересохший рот несколько капель драгоценного коньяка. Спасенный громко фыркнул и скривился, тем самым дав понять, что дела единственного выжившего в бойне не так плохи, как казалось.

— Крепкий малый, — сказал маркиз. — Я-то думал, бедолага умирает, однако, похоже, он придет в себя довольно скоро.

Де Сартен напоил страдальца подслащенной водой, прикрыл уазроцем и оставил в покое. Выйдя из палатки, маркиз и Эстер увидели бедуинов и мавра, возвращавшихся с полными бурдюками.

— Хозяин, мы спасены! — объявил Эль-Хагар, кидаясь к маркизу. — Возьмите! Пейте, все пейте, воды теперь вдоволь!

— Ты не узнал никого из убитых? — поинтересовался корсиканец, напившись.

— Нет, господин.

— Как думаешь, туареги убрались восвояси?

— Наверняка. Ограбили и вернулись к себе с добычей.

— Сколько людей насчитывал тот караван?

— Около двухсот.

— Выходит, туарегов было очень много.

— Иногда, чтобы напасть на большой караван, они собирают отряд в несколько сотен человек. Однажды я видел сразу полтысячи воинов.

— Они могут вернуться?

— Да, за оставшейся добычей.

— В таком случае находиться здесь опасно.

— Очень, господин. К тому же эта вонь…

— Там еще остались бурдюки? — спросил Бен.

— И много.

— Идем за ними, — предложил Рокко. — Вода здесь слишком драгоценна, чтобы дарить ее солнцу. Возьмем четырех верблюдов. Потом вас догоним.

— Поторопитесь, — сказал маркиз. — Мы же отойдем на юг и разобьем лагерь.

Рокко, Эль-Хагар и бедуины вновь отправились на место бойни. Маркиз, Эстер и Бен напоили животных, погрузили на верблюда бесчувственного алжирца и прикрыли его палаткой.

— Ну, с Богом, — сказал де Сартен. — Эстер, Бен, держите винтовки наготове. Никогда не знаешь, что может случиться в следующий момент.

Объехав по широкой дуге место бойни, они двинулись на юго-запад, держась меж двух извилистых цепочек высоких барханов. В нескольких милях к югу находилась скалистая гряда, у которой было удобно разбить лагерь. Со скал можно было видеть обширный участок Сахары и тем самым уберечься от неприятных сюрпризов.

Через полчаса караван догнали Рокко, бедуины и Эль-Хагар с верблюдами. Им удалось найти четырнадцать полных бурдюков. Этого вполне хватало, чтобы спокойно добраться до оазиса марабутов.

В два пополуночи караван наконец достиг подножия холма, на котором высились каменные столбы. Настоящая крепость, пронизанная ходами и расщелинами, в ней легко было отбить атаку разбойников.

— Отдохнем тут день-другой, — решил маркиз. — Воды у нас достаточно, можем позволить себе эту роскошь.

Развьючив верблюдов, путешественники поставили шатры и стали устраиваться. Алжирца положили в небольшой палатке около каменной стены. Несчастный еще не очнулся, однако дышал размеренно.

— Завтра наверняка встанет на ноги, — предположил маркиз.

Рокко с Эль-Хагаром принялись готовить ужин, бедуины принесли несколько охапок веток, ободрав кусты, росшие между камнями. Маркиз, Эстер и Бен поднялись на вершину утеса. Сахара лежала перед ними как на ладони. В эту ясную лунную ночь ни человек, ни зверь не смог бы подобраться к лагерю незамеченным.

— Отсюда мы никого не упустим, — заключил Бен, первым взобравшийся на вершину. — Я вижу лишь барханы и стервятников, летящих к месту побоища.

— Как полагаете, далеко отсюда адуар туарегов? — спросил маркиз.

— Могу только повторить слова старого Гасана: расстояние ничего не значит для туарегов. С них станется проехать и пять, и шесть тысяч миль.

— Но куда они подевались? На восток, на запад, на юг? Не хотелось бы повстречать их на пути.

— Упаси нас бог от подобной встречи. Эти разбойники не пощадят никого, особенно вас с Рокко, ведь вы для них — неверные.

Убедившись, что никакая опасность им пока не грозит, они спустились в лагерь, где уже ждал ужин. Через полчаса все спали под охраной Эль-Хагара, которому выпало первое дежурство.

Выйдя утром из палатки, маркиз обнаружил, что человек, чудом избежавший смерти, сидит на верблюжьем седле и не сводит глаз со стервятников, слетающихся к полю боя полакомиться гнилым мясом.

— Как самочувствие, счастливчик? — спросил де Сартен, хлопнув его по плечу. — Что ни говори, здоровье у тебя крепкое.

Мужчина встал и пристально, даже с подозрением, осмотрел маркиза.

— Это тебе я обязан жизнью? — поинтересовался он через какое-то время.

— Пожалуй. Я сам выкопал тебя из песка.

— Спасибо, господин, — поблагодарил спасенный и вновь с тревогой уставился на де Сартена. — Но ты не араб.

— Что навело тебя на эту мысль?

— Твой французский акцент.

— Хочешь сказать, что знаешь мой родной язык? — изумился де Сартен.

— Я много лет провел в Алжире, — помедлив, произнес незнакомец.

— То есть ты алжирец?

— Нет, я уроженец Туата, — торопливо ответил мужчина.

— На ваш караван напали туареги?

— Да, господин. Вечером, едва мы разбили лагерь. Нападение было внезапным, мы не успели даже схватиться за оружие. Три или четыре сотни, все с копьями и мушкетами. Нас просто покромсали на кусочки. Я не забуду пережитого ужаса до конца своих дней, даже если проживу тысячу лет.

— Почему они тебя пощадили?

— Не знаю, господин, — смущенно ответил туатец. — Меня закопали живьем вместо того, чтобы убить. Так захотелось их главарю. Однако уверяю, подобные мучения много хуже быстрой смерти, постигшей моих спутников. Кто знает, сколько бы продлилась моя агония, не приди ты ко мне на помощь!

— Откуда шел караван?

— Из Тафилалета.

— Вы направлялись в оазис марабутов?

— Кто тебе сказал? — удивился туатец.

— А дальше должны были ехать в Тимбукту, верно?

Незнакомец охнул.

— Признавайся!

— Да, все верно.

— Проклятье! Так это ваш караван мы догоняли! Человек, которого я ищу, мертв!

— Какой человек, господин?

— Один алжирец.

— В нашем караване их было несколько. Как его имя?

— Шебби. Или, точнее, — Аль-Абьяд. Ты знал такого?

По лицу мужчины прошла судорога, он молчал, едва ли не с ужасом таращась на маркиза. Де Сартен, однако, пришел в такое расстройство, что не заметил перемены в лице собеседника.

— Аль-Абьяд, Аль-Абьяд… — пробормотал тот, потирая лоб. — Нет, никогда не слышал этого имени. В караване у нас было сто шестьдесят человек, разве со всеми перезнакомишься? Да, значит, его зарубили туареги, и сейчас стервятники раздирают труп.

Он сполз с седла, словно от накатившей слабости, и проговорил жалобным голосом:

— Господин, я очень устал. Перед глазами все кружится.

— Иди в палатку и отдохни, — посоветовал маркиз. — Сегодня мы останемся здесь. Спешить в оазис марабутов больше нет необходимости. Однако хорошенько поройся в памяти. Вспомни, не слыхал ли ты этого имени, пока ехал с караваном.

— Попробую, господин. Но даже если что и вспомню, к чему тебе мои воспоминания? Человек, которого ты ищешь, погиб.

— Его тоже могли пощадить. У этого типа немало приятелей среди туарегов. Может статься, именно он и навел их на караван. Кстати, а как зовут тебя?

— Эль-Мелах, — еле слышно ответил спасенный, и на его лбу выступили крупные капли пота.

— Отдыхай и ничего не бойся, Эль-Мелах. Уж нас-то туареги врасплох не застигнут. Глядишь, еще и отомстим за твоих друзей.

Эль-Мелах скрылся в палатке. К де Сартену подошли Рокко и Бен.

— Вы чем-то взволнованы, маркиз? — спросил юноша. — Неужели вас так испугала ваша беседа?

Эль-Мелах.

Маркиз отошел подальше от палатки Эль-Мелаха и пересказал товарищам весь разговор.

— Предатель мертв! — воскликнул Рокко.

— Плохо дело, — заключил Бен. — Коль скоро этот Аль-Абьяд убит, мы ничего не сможем узнать о судьбе полковника Флаттерса.

— Остается одно, — ответил маркиз. — Идти в Тимбукту. Если полковник жив и продан в рабство султану, мы найдем его и освободим.

— Хозяин, хотите знать, что я думаю об этом счастливце? — спросил Рокко.

— Говори.

— Я внимательно следил за ним, пока вы разговаривали, и вот что скажу. Не нравится он мне. Явно что-то скрывает, глазки так и бегают.

— По-моему, Рокко, ты ошибаешься. Несчастный просто перепуган насмерть.

— Вы как хотите, хозяин, а я буду следить за ним в оба.

— И хорошо сделаете, — поддержал сардинца Бен. — Мне он тоже не нравится, а соваться в Тимбукту с ненадежным человеком опасно.

— Когда выходим? — спросил Рокко.

— Вечером, если не заявятся туареги.

— Тогда надо воспользоваться оказией и разведать окрестности, — предложил Бен. — Что-то у меня на душе неспокойно.

Прихватив винтовки, револьверы и патроны, маркиз с Беном вскочили на коней и направились к барханам, за которыми находилось поле боя. Безрезультатно. Похоже, туареги позабыли о валявшемся на песке оружии и остатках поклажи.

Вернувшись после двухчасовой поездки, они обнаружили Эль-Мелаха сидящим перед входом в палатку. Он напряженно, не отрываясь, следил за Эстер и Рокко, готовящими обед. В его зрачках вспыхивали странные огоньки, особенно при взгляде на юную еврейку. Он так погрузился в свои мысли, что не заметил возвращения маркиза.

— Тебе лучше? — поинтересовался де Сартен.

Эль-Мелах подпрыгнул, точно ужаленный.

— Это ваша сестра? — каким-то хищным тоном спросил он вместо ответа.

— Не моя, а того юноши на коне.

— Султан Тимбукту дорого бы заплатил за такую девицу.

— Ты поставляешь ему невольников? — Маркиз нахмурился.

— Я?! — воскликнул Эль-Мелах. — Нет-нет, господин.

— Тогда почему ты сказал, что султан дорого бы за нее заплатил?

— Просто я как раз думал о туарегах. Они продают тамошнему султану всех захваченных ими женщин. Если они узнают о такой жемчужине, то поднимут в набег все племена, лишь бы ею завладеть. Эта девица опасна для вашего каравана.

— Ничего, Эль-Мелах, мы уж как-нибудь ее защитим. Я тебе сказал, что туареги нам не страшны.

— Ты очень хороший человек, господин.

Эстер и Рокко превзошли сами себя. После долгих дней вынужденного поста они пообещали маркизу устроить настоящий пир в честь возвращения воды. К блюдам были прибавлены и две бутылки бордо. Все, в том числе Эль-Мелах, воздали должное трапезе. Эль-Хагар и бедуины, позабыв о наставлениях Магомета, впервые в жизни промочили глотки вином.

Во время обеда Эль-Мелах не сводил глаз с девушки, которая наконец заметила, что за ней наблюдают. Сначала она решила, что чужаком движет простое любопытство, затем занервничала: в его черных глазах горел дикий, какой-то свирепый огонь.

Вечером де Сартен приказал сворачивать лагерь. Ему хотелось убраться подальше от места бойни.

— Устроим длинный переход, — приказал он Эль-Хагару. — Хотя воды у нас вдосталь, я бы предпочел поскорее прибыть в оазис.

Караван двинулся на юг. Маркиз и Бен скакали в арьергарде. Рокко в компании Эль-Мелаха присматривал за верблюдом Эстер. Они уже проехали мили две, когда маркиз, находившийся в трехстах футах от последнего верблюда, обернулся, и ему показалось, что на вершине высокого бархана мелькнуло что-то белое.

— Стойте, Бен. Похоже, за нами следят.

— Кто? — Еврей осадил коня.

— Наверное, туареги.

— Может быть, вам померещилось, маркиз?

— Нет. Я видел человеческую фигуру в белом бурнусе. Соглядатай вон за тем барханом, в пятистах футах от нас.

— Туарегский разведчик? — предположил Бен.

— Был бы честный человек, вряд ли бы стал прятаться.

— Вы правы. Что же нам делать?

— Пусть караван следует дальше, а мы с вами попытаемся сцапать шпиона.

— Он может быть не один.

— У нас четырнадцать патронов и верные руки. Поедем, Бен, выясним, кто там. Нам будет спокойнее.

Они проверили оружие, сняли уазроцы, стесняющие движения, и пришпорили лошадей, направив их к песчаной гряде, на которой маркиз заметил человека. Эль-Хагар и Рокко, полагая, что те поскакали на разведку, спокойно продолжили путь, подгоняя верблюдов.

Подъехав на сто шагов к бархану, маркиз с евреем придержали лошадей и взяли в руки винтовки.

— Разделимся, — предложил де Сартен. — Вы обходите бархан справа, я — слева. Зажмем подлеца в клещи.

— Погодите, маркиз. — Бен резко осадил коня.

— Что-то увидели?

— Да. Блеск на гребне бархана. Это может быть наконечник копья или ствол винтовки.

— Следовательно, мне не пригрезилось! Тогда приближаемся осторожно, разделяться не будем. — Маркиз оглянулся.

Караван отошел уже на милю, почти скрывшись в лабиринте песчаных холмов, защищавших его с флангов.

— Вперед, Бен. Наши товарищи в безопасности.

Они как раз обходили бархан, когда на его вершине полыхнули три-четыре вспышки и раздался грохот. Конь маркиза заржал и встал на дыбы, пытаясь сбросить всадника.

— Маркиз! — вскричал Бен.

— Ничего страшного! — ответил корсиканец. — Пуля отстрелила кончик уха моему коню. Огонь, Бен! Стреляем и быстро вперед!

Они разом выстрелили в чалмы на гребне бархана, потом схватились за револьверы и бросили коней в галоп. Однако их атака не удалась. Дикий, оглушительный визг предупредил о страшной опасности.

— Стойте, маркиз! — крикнул Бен, разворачивая коня.

Двенадцать всадников на мехари, вооруженные копьями и мушкетами, вывернули из-за бархана и прицелились в неосторожных храбрецов.

— Засада! — воскликнул маркиз, перезаряжая винтовку. — Ну держитесь, негодяи. Мы не марокканцы и не позволим перерезать себе глотки, точно баранам.

Он хладнокровно прицелился в главаря шайки. Тот аж подпрыгивал на горбу верблюда, улюлюканьем подбадривая товарищей. От маркиза его отделяло сто пятьдесят шагов. Грянул выстрел. Туарег взмахнул руками, выронил мушкет и копье и свалился на землю.

— Уходим! — крикнул де Сартен, пришпоривая коня.

Разбойники, напуганные точностью выстрела, остановились, злобно вопя. Бен с маркизом воспользовались этой заминкой и выиграли триста шагов. На таком расстоянии уже можно было не опасаться древних мушкетов с изношенными стволами.

— А сейчас мы можем спокойно их расстрелять, — сказал маркиз, придерживая коня.

— К нам спешат на помощь, — заметил Бен.

— Кто?

— Рокко. Несется галопом.

— Мой храбрый Рокко! Отменный стрелок. Этот сардинец потягается в меткости с любым швейцарцем из Санкт-Галлена.

Помешкав с минуту, разбойники возобновили преследование, оглушительно визжа и потрясая копьями.

— Заставим же их поплясать, — сказал маркиз. — Сначала людей, а потом мехари.

Грохнул выстрел. Еще один туарег, заорав от боли, рухнул на землю. Это Рокко выстрелил с расстояния в четыреста метров, громко объявив о своем присутствии.

За главенство в Сахаре сражаются два племени, одинаково жестоких и склонных к разбою: туареги и тиббу.

Первые обитают на юго-востоке великой пустыни. Они не столь кровожадны, как туареги, но не менее опасны: предпочитают хитрость насилию, обворовывая караванщиков и купцов. В этом им нет равных.

Невероятно подвижные, ловкие, они могут целыми днями прятаться среди барханов, подкарауливая, когда какой-нибудь верблюд отстанет, чтобы налететь на него и мигом избавить от тяжкого груза. А то дождутся, пока уснут караванщики, и тогда уже от всей поклажи не останется и следа.

Туареги, называющие себя также имощагами, настоящие пираты Сахары. Их вполне можно считать самыми знаменитыми разбойниками на свете. Живут они в оазисах Центральной и Западной Сахары, превращая их в настоящие бандитские логова. Туареги — хозяева всех колодцев и источников пустыни.

Эти храбрые негодяи, по всей видимости, арабского происхождения и внешностью похожи на мавров Алжира, Триполитании, Туниса и Марокко: смуглокожие, поджарые, мускулистые, с овальными лицами, высокими лбами, четко очерченными губами, большими черными глазами и длинными волосами.

Туареги, все как один, — фанатичные мусульмане, ненавидящие неверных и почитающие за честь их убивать. Однако Коран они знают плохо, склонны к суевериям и с ног до головы увешаны амулетами, которым приписывают чудодейственные свойства: против болезней, сглаза и вражеских пуль.

Воинственные и до крайности безжалостные, туареги ни с кем не желают жить в мире, сея страх и ужас на пространствах от Судана до Триполитании, от Алжира до Марокко. Они отличные наездники и в поисках караванов покрывают огромные расстояния на своих мехари.

Настигнув караван, туареги обрушиваются на него, будто стая стервятников, и, если несчастным не удается откупиться, убивают всех, от погонщиков до купцов. Горе тем, кто попытается защитить свое добро, ибо разбойники не страшатся смерти и с безумной храбростью кидаются под пули.

Маркиз, прекрасно зная цену туарегам, не питал иллюзий: двое мертвецов их не испугают и не заставят отступить.

— Пока не прикончим всех до единого, они от нас не отвяжутся, — сказал корсиканец Рокко и Бену.

Получив первый урок, разбойники начали действовать осторожнее и придержали мехари, не желая соваться под выстрелы белых, чье страшное оружие бьет на таком расстоянии.

— Хозяин, может, откроем огонь, пока они не подобрались к каравану? — предложил Рокко.

— Погоди, мой отважный сардинец. Пусть эти туареги — и злобные подлецы, мне претит убивать людей столь безжалостно. Постараемся их спе́шить. Вдруг они больше ценят своих мехари, чем собственную жизнь? Ваше мнение, Бен?

— Пешими туареги вряд ли продолжат преследование.

— Тогда первый выстрел ваш. Затем стреляешь ты, Рокко.

Юноша нехотя поднял винтовку и тщательно прицелился в передового мехари. Верблюд был великолепен: белоснежный, поджарый, тонконогий. Одним словом, прекрасный скакун.

— Грех убивать такого красавца, — вздохнул Бен.

Помедлив немного, он мягко, чтобы не повело ствол, нажал на спусковой крючок. Грянуло. Мехари повалился на колени, его наездник вылетел из седла. Верблюд постоял так мгновение, задрав голову, а потом замертво вытянулся на песке.

— Черт побери! — воскликнул Рокко. — Вы, должно быть, попали ему точно в сердце.

Увидев, что пал их лучший верблюд, разбойники негодующе завопили и принялись понапрасну палить из мушкетов. Поняв, что никто из троих противников даже не задет, они погнали мехари вперед, намереваясь подобраться ближе.

— Устроим-ка им дуплет, — предложил маркиз. — Ты, Рокко, берешь на себя передового верблюда справа, я — того, что слева.

Оба выстрела прозвучали слитно. Верблюд, в которого целился Рокко, рухнул как подкошенный. Верблюд маркиза пробежал еще шагов пятьдесят и упал, ткнувшись мордой в откос бархана. Его всадник совершил сальто-мортале на четыре метра.

— Никак у него крылья отросли? — захохотал Бен.

Туареги остановились и разразились бессильными проклятиями:

— Кафиры! Проклятые христиане! Чтоб вы сдохли, собаки! Чтоб стервятники пожрали ваши сердца, а ваши тела высохли под солнцем Сахары!

— Чтоб самум разметал вас по пустыне! — крикнул в ответ де Сартен.

Один туарег, самый высокий из всех, сидящий на темном мехари, выехал вперед и, размахивая над головой мушкетом, заорал, обращаясь к маркизу:

— Клянусь Кораном, что срежу твою бороду вместе с головой, проклятый неверный!

Верблюд, в которого целился Рокко, рухнул как подкошенный.

— Ну а я пока прикончу твоего верблюда, — буркнул корсиканец, беря у Бена перезаряженную винтовку. — Получай, подлец.

Четвертый мехари упал на песок, забил ногами. Его наездник кубарем покатился с бархана.

Это оказалось чересчур даже для упрямых и смелых разбойников. Сообразив, что не им тягаться в стрельбе с этими смельчаками и что сражение проиграно, они быстро развернулись и ускакали на север. Видимо, решили, что, покончив с мехари, белые примутся за людей.

— По-моему, они усвоили урок и отказались от мысли нас ограбить, — сказал маркиз.

— Не надейтесь, — покачал головой Бен. — Эти люди будут драться до последнего. Туареги скоро вернутся и, как подобает благочестивым магометанам, похоронят павших.

— Думаете, отправились за подмогой? — спросил Рокко.

— После похорон разбойники, вероятно, наведаются в ближайший оазис за оружием, но, когда они сюда вернутся, мы уже будем далеко.

— Черт с ними, — сказал маркиз. — Надо догонять караван и как можно скорее добраться до колодцев марабутов.

Туареги скрылись из виду, а трое друзей пришпорили лошадей и через полчаса нагнали свой караван, все так же шедший на юг.

Эстер сидела на верблюде с карабином в руках, готовая в случае чего защитить караван или поспешить на помощь маркизу. Оба бедуина и Эль-Мелах пребывали в таком смятении, что Рокко не выдержал и расхохотался.

— Мы не можем полагаться на этих людей, — сказал маркиз, обозрев перекошенные физиономии марокканцев.

— Бедуины собирались нас бросить, — доложила Эстер. — Если бы не страх перед моим карабином и ружьем Эль-Хагара, их бы здесь уже не было.

— Эль-Хагар тоже выглядит испуганным, — заметил Бен.

— Господин, — обратился к маркизу мавр, — мы должны теперь гнать во весь опор. Туареги вернутся и приведут своих. Они не отступятся, пока не отомстят за погибших.

— Ты боишься, доблестный Эль-Хагар? — спросил де Сартен.

— Они мстительны, и мне это хорошо известно. Зря ты схватился за винтовку.

— А ты бы предпочел, чтобы нас перебили, как тот давешний караван?

— Нет. Но можно было попробовать договориться. Вполне вероятно, разбойники удовлетворились бы третью или четвертью нашей поклажи и отпустили с миром.

— Я не привык, чтобы мной помыкали всякие проходимцы, любезный Эль-Хагар. Пустыня принадлежит всем, и тот, кто решит помешать мне ее пересечь, познакомится с моей винтовкой. Забудь о туарегах и своих страхах. Давай лучше попытаемся оторваться от разбойников.

— Отлично сказано, маркиз, — похвалила Эстер. — Мы не боимся этих грязных воров. Вперед!

Караван тронулся дальше, переваливая с одной песчаной гряды на другую. Бархан сменялся барханом, и казалось, нет им ни конца ни края. Лишь изредка унылый пейзаж оживляли хилые, почти высушенные солнцем кусты да белели на раскаленном песке верблюжьи скелеты. Нигде не было видно ни пальм, указывающих на долгожданный колодец, ни скал, на которых мог бы отдохнуть усталый от однообразия взгляд.

Чтобы исключить неприятные сюрпризы, маркиз и Бен ехали в арьергарде, а Рокко и Эль-Хагар — в авангарде, держа оружие наготове. Эль-Мелах все время старался держаться рядом с Эстер.

Молчаливый, как большинство жителей Сахары, он не перемолвился с девушкой ни единым словом, хотя демонстрировал странную привязанность к ней. Всякий раз, глядя в его сторону, Эстер была уверена, что встретится с горящими глазами, отчего ей делалось сильно не по себе.

В этих глазах было нечто загадочное и вместе с тем — зверское, угрожающее и непонятное. Впрочем, ничего плохого Эль-Мелах пока ей не сделал. Напротив, не успевала она высказать какое-либо желание, он, словно предугадывая ее мысли, кидался исполнять.

Если случайно раздвигались занавеси балдахина, спешил поправить их, только бы солнце не опалило ее нежную кожу. Если впереди был крутой бархан, брал верблюда под уздцы и осторожно вел по склону. Если Эстер хотелось пить, понимал это с полувзгляда и приносил бурдюк.

Но ни улыбки, ни ласкового слова, ни грана удовольствия от оказания этих непрошеных услуг.

«Наверное, он повредился в уме от жутких сцен бойни и ожидания смерти, — решила Эстер. — Пусть себе смотрит».

Однако был момент, когда она испугалась по-настоящему. С ее верблюдом поравнялся маркиз, чтобы переброситься с ней словечком-другим. И тут физиономия Эль-Мелаха страшно перекосилась, в зрачках вспыхнул неистовый огонь. Вспыхнул и погас. Лицо стало таким же равнодушным, как прежде.

Вечером караван, устав от долгого перехода, остановился между двумя дюнами, которые в случае нападения туарегов могли служить естественной крепостью.

— Выставим на гребнях сторожевых и можем спать спокойно, — заключил маркиз, скомандовав остановку.

Пока в лагере готовили ужин и ставили палатки, де Сартен с Беном проскакали некоторое расстояние на север, проверяя, нет ли где туарегов.

— Похоже, они от нас отвязались, — по возвращении сообщил маркиз Рокко и мавру. — Нигде никого.

— Вряд ли, — покачал головой Эль-Хагар. — Вот увидите, разбойники ни за что не оставят нас в покое.

— А я тебе говорю, что они усвоили урок и больше нас не потревожат.

— Верьте мне, господин, ведь я был свидетелем расправы с экспедицией госпожи Тинне.

— Кто? Ты? — удивился маркиз.

— Да, хозяин. Чудом избежал смерти.

— Кем была эта госпожа Тинне? — поинтересовалась Эстер. — Европейкой?

— Одной из самых богатых и красивых девушек Голландии, — ответил маркиз.

— И она нашла смерть в Африке?

— Да. Здесь, в Сахаре. Давайте сперва поужинаем, а потом я вам расскажу эту историю, всколыхнувшую всю Европу. Может быть, Эль-Хагар дополнит мой рассказ какими-нибудь новыми деталями.

— Если туареги позволят, — пробормотал мавр, пристально вглядываясь в восточный горизонт.

— Что?! Они приближаются? — вскочил на ноги де Сартен.

— Пока нет. Но если птицы бегут, значит их кто-то спугнул или преследует.

— О каких птицах ты толкуешь?

— Видите пыль над барханами, несущуюся в нашу сторону?

— Вижу.

— Это стая страусов.

— Отличный случай поесть свежего мясца! — воскликнул Рокко.

— Их спугнули туареги, — упорствовал Эль-Хагар.

— Уверен? — спросил маркиз.

— Я так думаю, господин.

— Ну хорошо, — спокойно проговорил маркиз. — Сначала займемся страусами, потом туарегами. Разожги-ка костер побольше, Рокко. В сушняке тут недостатка нет.

Меж тем облако пыли росло, стремительно приближаясь к низине, где был разбит лагерь. Стая двигалась прямо на них и находилась уже примерно в полукилометре. Маркиз, Эстер и Бен укрылись за песчаным холмиком почти в центре низины.

Показались страусы. Они бежали вереницей, энергично размахивая крыльями. Десяток великолепных громадных птиц, покрытых столь ценимыми европейцами и американцами перьями. Животы у них были белыми, крылья и спины — черными.

Африканские страусы очень многочисленны. Подобно верблюдам, они могут подолгу обходиться без воды, поэтому обитают там, где не выживают другие звери и птицы. Рост их достигает трех метров. Шея и ноги у страусов голые, клювы — крепкие, лапы — мощные. Крылья же, наоборот, короткие. Они, скорее, напоминают обрубки и служат не для полета, а для помощи при беге.

Страусы — отменные бегуны, способные обогнать лошадь. Еще эти птицы славятся крепостью своих желудков. При отсутствии пищи они могут переваривать даже камни, которые глотают, точно свежие булочки!

Приближающаяся стая действительно была охвачена паникой. Высоко задрав головы на длинных шеях, они громко били по песку и камням могучими ступнями, поднимая тучи пыли, и бежали прямо под выстрелы. Похоже, невзирая на острое зрение и отличный нюх, птицы еще не заметили людей.

— И правда, их кто-то спугнул, — сказал маркиз, с любопытством наблюдая за стаей.

— Да, — согласился Бен. — Но не думаю, что туареги. По-моему, я заметил в барханах каких-то зверей.

— Может быть, за страусами гонятся гиены?

— Гиенам их нипочем не догнать, маркиз. А-а-а, так вот это кто!

Из-за песчаных холмов выскочили охотники, вспугнувшие страусов.

— Каракалы! — воскликнул маркиз. — Ах, бандиты! Внимание, друзья. Вам — страусы, мне — эти хищники.

Пустынных рысей, иначе — каракалов, было около тридцати. Они отчаянно гнались за страусами в надежде отбить от стаи хотя бы одного.

Каракалы — очень красивые животные. Они изящны, невысоки, меньше метра в холке, с коротким, не более тридцати сантиметров, хвостом. Уши, наоборот, длинные. Мех на спине палевый, на животе — светлый. Обитают каракалы в пустынях, где с невероятной дерзостью охотятся на страусов и газелей, а то и крадут овец из адуаров. Загоняя добычу, они способны развивать высокую скорость.

Дикие и неукротимые хищники представляют опасность для всех обитателей пустыни, за исключением человека и льва. От последних каракалы держатся на расстоянии, не брезгуя, впрочем, остатками львиных пиршеств.

Теперь эти животные двигались с необыкновенной быстротой и ловкостью, стараясь отбить от стаи самого слабого страуса, который, как ни силился, все больше отставал от товарищей.

Каракалы кусали его за ноги, не боясь удара мозолистой лапы, обгоняли и подпрыгивали, метя в горло. За свою храбрость рыси платили дорого: то и дело кто-то из них падал с черепом, разбитым сильной лапой гигантской птицы.

— Отнимем добычу у каракалов, — предложил маркиз.

Воспользовавшись моментом, когда страусу удалось на несколько метров оторваться от преследователей, маркиз спустил курок. Один каракал взвизгнул и рухнул замертво. Почти в тот же миг несчастный страус был сражен меткими пулями Эстер и Бена.

Услышав стрельбу, пустынные рыси притормозили, глядя на три пороховых облачка, поднявшихся над барханом. Сообразив, что это охотники, они, поджав хвосты, убрались восвояси.

Раненый страус, покинутый своими товарищами, поднялся на ноги, сделал пять или шесть шагов, вновь упал и больше уже не двигался. Маркиз подбежал к птице, выдрал у нее из хвоста пучок кипенно-белых перьев и галантно поднес трофей Эстер:

— Прекрасной охотнице.

— Благодарю, маркиз, — ответила девушка, заливаясь краской.

Бен, заприметив смущение сестры, улыбнулся.

Час спустя все расселись на циновках и принялись за страусятину. Рокко, не только прекрасный охотник, но и отличный повар, сделал из нее вкуснейшее жаркое. Маркиз расщедрился на консервированную ветчину и бутылку вина, а Эстер прибавила вкуснейшие финики и сухие лепешки.

— Маркиз, — обратилась к де Сартену девушка, когда Эль-Хагар подал кофе, — по-моему, из-за страусов вы забыли о своем обещании.

— О каком же?

— Рассказать нам ужасную историю.

— О судьбе экспедиции госпожи Тинне, — напомнил Бен.

— Да, друзья мои, это страшная трагедия, в которой, вероятно, повинны те самые люди, что утром гнались за нами, — сказал маркиз. — Не будет преувеличением сказать, что песок Сахары пропитан кровью европейцев. Мало кому из исследователей повезло пересечь великую пустыню целым и невредимым. Госпожа Александрина Тинне была очень красивой и богатой девицей, притом страстной путешественницей. Прежде чем отважиться войти в пустыню, она исследовала малоизученные районы бассейна Нила, где лишилась матери, умершей от лихорадки, которая свирепствует в тех краях. В тысяча восемьсот шестьдесят девятом году, находясь в Триполи, госпожа Тинне собрала караван, намереваясь пересечь Сахару, добраться до озера Чад, а оттуда направиться в Кано. С собой она взяла двух верных голландских моряков, пять женщин, троих освобожденных рабов и тунисца по имени Магомет-эль-Кебир…

— Подлого предателя, — вставил Эль-Хагар.

— Совершенно верно. Кроме них, с ней были двое бывших спаги. Я прав, Эль-Хагар?

— Да. И я в качестве проводника.

— Чтобы не встретить препятствий на пути, госпожа Тинне запаслась надежными рекомендациями для туарегских вождей. Она очень рассчитывала на защиту главы племени Гарби. Бесстрашная женщина довольно быстро добралась до оазиса, однако тамошний вождь под каким-то незначительным предлогом покинул ее и вверил заботам марабута по имени Хагамед. Вскоре караван догнали восемь туарегов и сказали, что им приказано охранять госпожу Тинне. Ничего не подозревая, она согласилась, и экспедиция продолжила путь. В караване было двадцать семь арабов и столько же верблюдов: внушительная сила, которая вполне могла сдержать натиск разбойников. Если бы не предательство. Во время третьей, если считать от выхода из Мурзука, стоянки туареги, получившие богатые дары, начали вести себя вызывающе. Они сговорились с тунисцем ограбить голландку. Заручившись поддержкой негодяя, туареги потребовали у госпожи Тинне пятьдесят талеров и новые бурнусы, в противном случае угрожая бросить ее в пустыне. Так ли было дело, Эль-Хагар?

— Так, господин, — мрачно ответил мавр. — Этот шелудивый тунисский пес снюхался с туарегами.

— Тинне, дама энергичная и непреклонная, наотрез отказалась дарить им что-либо до тех пор, пока караван не доберется до Шенукена. Впрочем, опасаясь какой-нибудь выходки этих грабителей, она все же сделала их главарю дорогой подарок. На следующий день погонщики, тоже бывшие в сговоре с туарегами, начали выказывать непослушание: отказались идти дальше, а потом вообще прокололи несколько бурдюков. Видимо, Тинне что-то заподозрила, потому что решила вернуться в Мургест, однако подлый тунисец убедил ее продолжить двигаться на юг. Первого августа они добрались до долины Абердишук, расположенной далеко от обитаемых оазисов. Ночевка прошла спокойно. Наутро госпожа Тинне приказала сворачивать лагерь. Это был ее последний приказ. Туареги и тунисец уже приговорили прекрасную голландку к смерти. Перед самым выходом каравана два погонщика якобы поссорились из-за поклажи. Один из голландских моряков вмешался, попытавшись разнять драчунов. Тогда кто-то из туарегов метнул в него копье с криком «Кто ты такой, чтобы встревать в дела мусульман?». Второй голландец, Ари Якобс, уже сидевший на коне, бросился на убийцу, но не успел он снять винтовку, притороченную к седлу, как, в свою очередь, пал под ударами копья и сабли. На крики женщин и рабов из палатки вышла госпожа Тинне и спросила, что происходит. Туареги и погонщики копались в ее сундуках и тюках, ища золото, которым, по уверению тунисца, была битком набита поклажа. А слуги разбегались во все стороны, только пятки сверкали. Госпожа Тинне сразу поняла, что пробил ее последний час, но все же попробовала применить свою несгибаемую волю, дабы усмирить негодяев. Араб по имени Хман, что из племени бу-сеф, подкрался к ней сзади и ударил ятаганом по голове. Александрина упала, истекая кровью, а подлецы продолжили потрошить багаж. Несколько часов спустя несчастная госпожа Тинне скончалась, не дождавшись помощи. Так ли было дело, любезный Эль-Хагар?

— Так, господин, — кивнул мавр.

— И ты ее не защитил? — недоуменно воскликнула Эстер. — Я считала тебя более храбрым, Эль-Хагар.

— Меня ранили копьем в плечо. Когда очнулся, госпожа Тинне была мертва.

— И эта подлая расправа осталась неотомщенной? — спросил у маркиза Бен.

— Были арестованы слуги, которым туареги подарили верблюдов, чтобы они смогли вернуться в Мурзук, однако сами бандиты преспокойно бродят по пустыне. Однажды немецкий исследователь Эрвин фон Бари повстречал убийцу Тинне в оазисе Гхат и своими ушами слышал, как тот похвалялся убийством голландки.

— А тунисец? — поинтересовалась Эстер.

— Этот подлец, не погнушавшийся содрать одежду с умирающей госпожи Тинне, канул в безвестность.

— Вот ублюдок! — воскликнул Бен.

— О, вы еще не все знаете! Убийство Дурно-Дюперре и Жубера тоже осталось безнаказанным.

— А кто они такие? — хором спросили Бен и Эстер.

— Отважные французы, исследовавшие алжирскую часть Сахары и подло убитые туарегами. Дюперре занимался научными изысканиями, Жубер — торговлей. После посещения сахарских оазисов им пришла в голову крайне неудачная идея нанять в качестве проводника туарега по имени Насер Бен-Тахар, предателя почище того тунисца. После того как они углубились в пустыню, стало ясно, что туарег пытается их надуть. А чтобы его плутни лучше удались, действует в обход второго проводника, Ахмеда Бен-Херма, в преданности которого сомнений не было. Решив избавиться от туарега, путешественники направились в Гадамес и пожаловались на него наместнику — каймакаму. Это было весьма неосмотрительно. Каймакам, хорошо знавший мстительность туарегов, предупредил французов об опасности. И действительно, Насер поклялся свести счеты с бывшими хозяевами. Когда Дюперре и Жубер уже находились в нескольких днях пути от Гадамеса, они повстречали шестерых туарегов, крайне жалкого вида. Те упросили французов приютить их и накормить. Это были шестеро убийц, подосланные злопамятным Насером. Дождавшись, пока французы уснут, они ворвались в палатку и закололи их кинжалами.

— И это сошло им с рук?

— Убийцы скрылись в пустыне. Кто может их там отыскать?

— Хорошо хоть мы показали этим туарегам, почем фунт лиха, — проворчал Рокко. — Знай я обо всем прежде, перестрелял бы вместо верблюдов людей. Может быть, именно они и повинны в смерти Дюперре и Жубера, а то и в расправе над экспедицией Флаттерса вместе с…

Рокко осекся, встретившись взглядом с горящими глазами Эль-Мелаха.

— Что с тобой сегодня, Эль-Мелах? — спросил сардинец. — Почему ты так на меня смотришь?

Все оглянулись на туатца и поразились мрачному выражению его лица.

— Ничего, — буркнул Эль-Мелах, успокаиваясь. — Просто мне сделалось не по себе от этих жутких рассказов.

— Понимаю, — кивнул маркиз. — Ведь ты пережил нечто похожее.

— Все так, господин. Пойду-ка отдохну, если позволите.

И, с трудом поднявшись, он на нетвердых ногах покинул палатку.

— Флаттерс! — сквозь зубы бормотал Эль-Мелах, глядя перед собой невидящими глазами. — Главное, чтобы они ничего не узнали, пока мы не доберемся до Тимбукту…

Ночевка прошла спокойно. В три часа ночи маркиз скомандовал подъем, чтобы отправиться к оазису марабутов до того, как начнется дневная жара. Наскоро перекусив, караван пустился в дорогу. Теперь их путь пролегал по обширной равнине, по всей видимости в незапамятные времена бывшей дном океана: путешественники то и дело натыкались на глыбы соли.

Маркиз и Бен, как всегда, ехали в арьергарде, Рокко и Эль-Хагар — в авангарде.

Судя по обилию встречавшихся им животных, оазис был уже рядом. Часто попадались стаи страусов и дроф. Поохотиться, увы, не удавалось: птицы обходили людей стороной.

Порой путешественники видели стаи чепрачных шакалов: диких длиннохвостых собак с лисьими головами и огромными ушами. Шерсть у них густая, мягкая, на животе и морде — рыжая, а на спине имеется что-то вроде черно-белого «чепрака», придающего этим животным курьезный вид. Как и каракалы, они не опасны для человека, хотя иногда проникают в адуары и отгрызают курдюки несчастным баранам — лакомое блюдо, чрезвычайно ценимое всеми обитателями Сахары.

Изредка на гребнях барханов мелькали полосатые гиены, разражаясь безумным хохотом. При приближении каравана они тут же убегали.

В полдень Эль-Хагар, обогнавший остальных на несколько сот метров, увидел пальмы, резко выделявшиеся на фоне безоблачного неба.

— Оазис! — радостно завопил он. — Скоро у нас будет вдоволь свежей воды и мяса!

Уставшие верблюды тоже почуяли близость оазиса. Вьючные — ускорили шаг, а мехари едва не пустились галопом.

— Бен, поедем вперед, — предложил маркиз. — Мне не терпится посидеть в теньке и выпить чашку прохладной воды.

— Охотно, — ответил юноша.

Они пришпорили коней и поскакали во весь опор.

Полукруг пальм на глазах приближался. Было несколько странно видеть эту зелень посреди выжженных песков, маркиз даже задумался, не мираж ли это.

— Оазис напоминает мне необитаемый островок посреди океана, — поделился он своими впечатлениями с Беном.

— Напротив, маркиз, островок этот населен, да еще как! — возразил юноша, осаживая коня. — Я вижу верблюдов среди пальм.

— Наверное, какой-нибудь караван с юга?

— Или наши друзья-туареги. Мехари у них отменные, кочевники вполне могли нас опередить.

— Если так, дадим им бой. И на сей раз пули полетят отнюдь не в верблюдов.

Бен не ошибся. Среди финиковых пальм действительно теснилось множество верблюдов, на которых сидели наездники в белых уазроцах и повязках, скрывавших лица. Однако вряд ли речь шла о тех самых туарегах. Отряд был раза в три больше и вооружен одними копьями.

Рокко и Эль-Хагар тоже заметили всадников и кинулись, первый верхом на мехари, второй на ослике, на подмогу маркизу с Беном.

Десять туарегов с копьями наперевес выехали навстречу каравану. Впереди скакал высокий человек в зеленой чалме, без сомнения — вождь. Приблизившись на десять шагов и любезно поздоровавшись, он внезапно принял весьма суровый вид и закричал:

— Мы приехали первыми, и эти колодцы наши! Что вам здесь нужно, сыны Марокко?

— Мы страдаем от жажды и хотим пить, — ответил Эль-Хагар. — Вода в пустыне принадлежит всем, а выкопали колодцы наши отцы.

— Ваши отцы отдали их нам, туарегам, и теперь ими владеем мы. Хотите пить? Пейте, но за воду придется заплатить.

— Что хотите взамен?

— Все ваше оружие и половину верблюдов.

— Грабеж средь бела дня! — вскричал, не сдержавшись, маркиз. — Вот тебе мой ответ!

С этими словами корсиканец поднял винтовку и прицелился в вождя. Он уже собирался спустить курок, когда Эль-Мелах, ведший в поводу верблюда Эстер, кинулся вперед с воплем:

— Амр-эль-Бекр, неужто ты меня не признал? Мир! Мир!

Услышав слова Эль-Мелаха, туареги, уже готовые растоптать маленький отряд, подняли копья и придержали мехари. Удивленный вождь весело воскликнул:

— Ну надо же! Алжирец, ты?!

— Я, Амр, я самый, — ответил Эль-Мелах. — А это — мои друзья. Они люди мирные и просто хотят отдохнуть.

Он подошел к вождю, заставил его верблюда преклонить колени и зашептал:

— Оставь их, Амр. Погоди немного, и ты ничего не потеряешь от ожидания.

— Кто они?

— Французы.

— Земляки тех… тех самых, которых мы пощипали на юге Алжира?

— Тихо, Амр, не ори так.

— Куда они едут?

— В Тимбукту.

— Зачем?

— Не знаю. Но скоро выясню.

— У меня сорок человек.

— А у них — отличные винтовки, и все они меткие стрелки.

— Почему ты идешь с ними?

— Они спасли мне жизнь.

— И ты, значит, признателен своим спасителям? — Разбойник ухмыльнулся.

— Да, покамест. Так ты меня послушаешься?

— Ну хорошо. Скажи им, что между нами мир.

— Хочешь получить добычу?

— Еще бы!

— Тогда иди на север. В четырех днях пути отсюда разграбили большой караван. Там осталось еще много оружия и одежды.

— Кто его разграбил?

— Тот мерзавец из Коркола.

— Почему ты называешь его мерзавцем?

— Потому что, после того как я сам навел их на караван, он бросил меня подыхать, закопав по шею в песок. Если бы не эти люди, мою голову уже склевали бы стервятники.

— Ай-яй-яй, какая черная неблагодарность! — засмеялся туарег.

— Жду тебя в Тимбукту.

— Буду следовать за вами на расстоянии, но так, что мы прибудем туда вместе. Смотри же не обмани меня.

— Мы связаны кровью французов. Прощай, Амр-эль-Бекр.

Эль-Мелах вернулся к маркизу и его спутникам, терпеливо ожидавшим конца разговора, из которого они не слышали ни слова, поскольку говоривших плотно окружили туареги.

— Мир, господа, — благодушно произнес туатец. — Я убедил туарегов оставить нас в покое и уехать из оазиса.

— Откуда ты знаешь этих бандитов? — подозрительно спросил маркиз.

— Их вождь обязан мне жизнью. Однажды я спас его из когтей льва.

— К колодцам, друзья! — воскликнул Бен. — Мое горло совершенно пересохло от жажды.

Пока путники входили в оазис, туареги покинули его и направились на восток.

Оазис был невелик, всего четверть мили в поперечнике, зато зелен и тенист. На песчаной почве, увлажненной подземными источниками, росли великолепные алоэ, невысокие мимозы, горькие травы, которыми брезгуют даже верблюды, и колючие опунции, приносящие чуть сладковатые плоды.

Над всем этим раскинули широкие перистые листья карликовые пальмы с изящными, словно бы покрытыми чешуей стволами. Эти бесценные растения дают мясистые ягоды, по вкусу напоминающие финики, тогда как в стволах содержится съедобная мучнистая мякоть. Впрочем, имелись тут и настоящие финиковые пальмы, чуть не ломившиеся под тяжестью блестящих красновато-коричневых плодов.

Звери в оазис не заходили, зато птиц оказалось видимо-невидимо: крупные дрофы ссорились, гоняясь друг за другом, над пальмами летали орлы-скоморохи и птицы, напоминающие сорок, с сизыми животами, голубыми крыльями и хвостами.

Маркиз с товарищами углубились в этот крошечный рай, где благодаря подземным водам царила прохлада, и подошли к колодцам, находившимся практически в центре оазиса. Как и все колодцы Сахары, они были выложены изнутри пальмовыми стволами, чтобы их не поглотил песок. Глубина составляла примерно семь-восемь метров.

Внутрь спустили мехи, и все наконец-то напились свежей, чистейшей водой. Истинное счастье для путешественников, вынужденных много дней подряд утолять жажду водой горячей и вонючей.

— Ах! Что такое пиво, лимонад или сидр по сравнению с водой? — воскликнул Рокко, напившись вволю.

Напоив верблюдов, лошадей и осла, поставили палатки и решили отдохнуть день-другой в этом земном Эдеме.

К сожалению, их счастье оказалось коротко.

Все уже часа четыре отдыхали, болтали или курили, наслаждаясь прохладой, когда в палатку ввалился Рокко, ходивший на северный край оазиса поохотиться на дроф.

— Вставайте! К оружию! — закричал сардинец. — Разбойники!

— Какие? — спросил маркиз, берясь за винтовку. — Те, с которыми мы повстречались в оазисе?

— Сомневаюсь, хозяин. Эти приближаются с северо-запада.

— Наверное, те, кто нас преследовал, — предположил Эль-Хагар.

— Может быть. Только сейчас их намного больше, человек тридцать.

— Надо бежать, господин, — сказал Эль-Хагар маркизу.

— Но куда?

— Попробуем найти убежище в оазисе Эглиф. Мы доберемся до него за сутки. В Эглифе есть скалы, из-за которых удобно отстреливаться.

— А кроме скал, мы найдем там Тасили, моего верного слугу, — добавил Бен. — И не его одного.

— Запасись водой и поднимай караван, — скомандовал маркиз. — Мы же пока попробуем задержать разбойников. Рокко, Бен, за мной.

— А я? — спросила Эстер.

— Вам лучше не показываться им на глаза. К тому же ваше присутствие необходимо здесь. Вам придется командовать караваном.

Де Сартен запрыгнул в седло. Его примеру последовал Бен, а Рокко взобрался на своего мехари. Втроем они направились к северному краю оазиса. Бедуины и мавр торопливо наполняли бурдюки и поднимали верблюдов, не желавших никуда идти.

Несмотря на полученную подмогу, разбойники вели себя осторожно и наступали, старательно прячась за барханами. Те оказались недостаточно высоки, туареги слезли с мехари, видимо страшась больше за собственную шкуру, чем за шкуры верблюдов.

— По-моему, они не уверены в своих силах, — заключил маркиз, наблюдавший за маневрами противников из зарослей карликовых пальм.

— Я бы даже сказал, что они трусят, — заметил Рокко.

— А может быть, решили напасть сразу и на нас, и на наш караван? — усомнился маркиз. — Вперед, друзья, надо перерезать путь тем, кто обходит оазис.

И правда, не дойдя до края оазиса полкилометра, банда разделилась на два отряда. Первый двинулся прямиком к оазису, второй повернул на восток, очевидно намереваясь застать врасплох уходящий караван.

— Рокко, иди к Эстер и не отходи от нее ни на минуту, — приказал маркиз.

— А вы, хозяин?

— Будем прикрывать ваш отход.

Сардинец поскакал назад, тут же скрывшись за кустами.

— Теперь очередь за нами, Бен, — сказал де Сартен.

Оглянувшись, он увидел, что караван быстро продвигается на юг, находясь уже в километре от оазиса.

— На кого первым делом нападем? — спросил Бен.

— На тех, что идут в обход.

Дав шпоры коням, они достигли границы оазиса как раз в тот момент, когда первый отряд из шестнадцати разбойников проезжал мимо них на расстоянии двухсот метров. Спешившись, оба друга открыли огонь из-за толстого ствола пальмы. Один мехари и один туарег упали. Остальные разбойники разразились негодующими воплями. За первым залпом последовал второй, затем третий. На песке остались еще два верблюда и человек.

— Пять попаданий из шести! Неплохо! — воскликнул маркиз.

Банда, напуганная выстрелами, соскочила с верблюдов и залегла в барханах.

— Мы их остановили! — обрадовался Бен.

— Этих — да. Однако другие заходят нам в спину.

Действительно, второй отряд, полагая, что путь свободен, уже подобрался к самому оазису. Загрохотали выстрелы, по счастью не повредившие нашим храбрецам, которые, вскочив в седла, галопом поскакали за караваном. Вслед им свистели бесполезные пули, уходившие в «молоко».

— Туареги — отвратительные стрелки, — сказал маркиз.

— Нет, это их ружья никуда не годятся, — ответил Бен.

Увидев, что враги бегут, туареги бросились в погоню, подбадривая себя улюлюканьем и пальбой, совершенно напрасной из-за размашистого бега мехари.

Маркиз и Бен как ветер неслись по песчаным барханам. Караван уже отъехал на две мили. Рокко и Эстер, поднявшая для лучшего обзора занавеси балдахина, следовали в арьергарде с винтовками в руках.

— Не дадим разбойникам приблизиться к каравану, — распорядился маркиз, сдерживая коня.

Поняв, что на караван так просто не напасть, туареги вновь объединились и изо всех сил подгоняли своих мехари. Четверо или пятеро самых быстрых уже через несколько минут оказались в четырехстах шагах от беглецов.

— Задержим их, Бен, — повторил маркиз.

— В кого будем стрелять — в людей или в мехари?

Они остановились под прикрытием дюны и открыли огонь. Десять секунд — и два метких стрелка ссадили трех человек. Их верблюды, тяжело раненные, бились на песке. Де Сартен вновь прицелился, но тут его конь жалобно заржал и пал на колени, сбросив седока.

— Маркиз! — испуганно крикнул Бен.

— Ничего страшного, — ответил корсиканец, вскакивая на ноги. — Они всего-навсего ранили моего коня.

Он обернулся к туарегам. Один из разбойников с еще дымящимся ружьем гордо гарцевал на мехари.

— Ты мне за это заплатишь, негодяй! — вскричал маркиз и выстрелил.

Де Сартен вновь прицелился, но тут его конь жалобно заржал и пал на колени, сбросив седока.

На сей раз пуля предназначалась наезднику, а не верблюду.

Де Сартен осмотрел своего скакуна. Несчастное животное, раненное в грудь, хрипело в конвульсиях.

— С ним покончено, — с сожалением произнес он.

— Садитесь мне за спину, маркиз, надо догонять караван. Туареги сейчас будут здесь!

Корсиканец запрыгнул на коня Бена, и они галопом понеслись по пустыне. Вслед им летели проклятия туарегов, пришедших в ярость оттого, что добыча в очередной раз ускользает.

Увидев возвращающихся на одном коне Бена с маркизом, Рокко и Эстер поспешили им навстречу, опасаясь, что конь не вынесет двоих и туареги настигнут беглецов. Однако скакун оказался крепок и полон сил. Он легко догнал караван и смешался с верблюдами.

— Маркиз! — вскричала Эстер. — Вы ранены?

— Нет, уверяю вас, со мной все в порядке. Эти шуты стреляют куда угодно, только не в цель. Бояться нечего.

— Тем не менее на какой-нибудь фут выше — и вам бы не поздоровилось, — возразил Бен.

— Хозяин, — пробасил Рокко, — а может, остановимся и дадим бой? Нас восемь человек. Даже если бедуины и Эль-Мелах окажутся паршивыми стрелками, мы все равно проучим этим каналий.

— Мне нравится его предложение, — кивнул Бен. — Если они нападут на нас по пути, верблюды могут испугаться и разбежаться.

— Заставьте животных лечь вон за той дюной, — сказал маркиз после секундного размышления. — Попробуем отогнать разбойников.

Неподалеку находилась дюна, длиной метров сто и высотой семь-восемь. Наверняка ее надуло самумом. Получилась настоящая крепостная стена, вполне способная защитить от пуль туарегов.

После того как верблюдов спрятали, маркиз приказал своим людям залечь на гребне и стрелять по его команде. Патронов пока хватало, однако де Сартен не желал понапрасну тратить драгоценный в пустыне боезапас.

Туареги, видимо, решили, что караван спасается бегством, и во весь опор гнали мехари, представляя собой прекрасные мишени. Когда до них оставалось пятьдесят шагов, маркиз скомандовал:

— Огонь!

Четыре верблюда и три человека рухнули на землю, нарушив ряды наступающих: другие мехари с разбега налетели на упавших. Кое-кто из туарегов, перепугавшись, принялся вопить и стрелять наобум. Лишь пятеро, не поддавшись панике, скакали вперед, выставив копья.

Маркиз, стремительно перезарядивший винтовку, застрелил первого почти в упор. Бен и Эстер прикончили двух мехари. Рокко, увидев бандита, взбирающегося на гребень, кинулся на него, орудуя винтовкой как дубинкой и вопя:

— Сдохни, собака!

Ловкий, точно обезьяна, туарег ушел из-под удара и, в свою очередь, бросился на сардинца очертя голову. На солнце блеснул острый ятаган.

— Осторожно, Рокко! — крикнул маркиз.

Де Сартен и бедуины сражались с бандитами, забравшимися на гребень дюны. Эстер, Бен и Эль-Мелах стреляли по оставшимся внизу, не давая им заново собраться.

Вот Рокко прыгнул на разбойника, поднял его в воздух, словно перышко, сдавил так, что затрещали кости, и отшвырнул на несколько метров. Туарег упал и больше не поднялся.

Другие, увидев, что сталось с их товарищем, дрогнули. Скатившись со склона, они побросали оружие и умчались, будто газели.

Бой внезапно был окончен. Разбойники подстегивали своих мехари, позабыв про спешенных и раненых и думая только о том, как укрыться от пуль.

— Прекратить огонь! — приказал маркиз. — Но если вернутся, прикончим их всех.

— Надеюсь, мы отбили у них охоту возвращаться, — сказал Эль-Хагар. — Однако поспешим в Эглиф. Верблюды в давке порвали несколько бурдюков. Если вы не слишком устали, едем дальше.

Рокко и Бен привели двух туарегских мехари, которые остались рядом с погибшими хозяевами, словно надеялись, что те оживут и сядут в седло. Путешественники, уверенные, что больше их не побеспокоят, двинулись дальше, увеличивая отрыв от назойливых разбойников.

Когда наступила ночь, караван находился уже в двадцати милях от Эглифа. Они шли весь день, сделав лишь две короткие остановки, чтобы перекусить. Однако, не чувствуя себя в полной безопасности, отдыхали всего несколько часов и уже после полуночи вновь пустились в дорогу, на обращая внимания на жалобный, тоскливый рев верблюдов. Впрочем, бедуины заставили их замолчать, варварски завязав им морды тряпками, и жестоко подгоняли палками и проклятиями.

Удивительно, но жители Сахары относятся к вьючным верблюдам с неслыханной жестокостью, в то время как мехари холят и лелеют. Эти получают лучшую еду, даже масло и сахар, их тщательно вычесывают и никогда не перетруждают. Для вьючных же не жалеют пинков и палок.

Мехари действительно более благородные животные. Они привязаны к своим хозяевам и стоят в десять раз дороже. Вьючные — упрямы, злобны, мстительны и нередко пытаются укусить своих погонщиков.

В четыре часа утра караван, ведомый Эль-Хагаром и маркизом, ехавшими на мехари туарегов, оказался в виду нескольких увядших пальм с пожелтевшими, поникшими листьями.

— Эглиф! — воскликнул мавр.

— Там должен ждать Тасили, слуга Бена, — сказал маркиз.

— Что-то не вижу я никаких палаток, — проворчал Эль-Хагар.

— Неужели с ним что-то случилось? Или он не дождался Бена и уехал на юг?

— Мог отправиться в Амул-Таф.

— Еще один оазис?

— Да, в двух днях пути и покрупнее этого.

Тут к ним подъехал Бен.

— В оазисе нет ни палаток, ни верблюдов, — сообщил ему маркиз.

— Наверное, Тасили отправился поохотиться, — предположил юноша. — В окрестностях оазисов много дичи.

Подняв винтовку, он выстрелил в воздух. Выстрел прогремел над барханами, и звук его замер вдали. Несколько минут все напряженно ждали.

— Нет здесь твоего Тасили, — заключил маркиз.

— Что, если его убили туареги? — Бен побледнел. — Это было бы ужасно. Тасили — единственный, кто точно знает, где мой отец закопал сокровища.

— Поехали проверим, — предложил Эль-Хагар. — Если в оазисе произошло убийство, останутся следы.

Пришпорив коня и верблюдов, они поспешили к оазису, пока караван неторопливо шествовал между на редкость высокими барханами. Через несколько минут путешественники достигли границы оазиса.

Тот был много меньше предыдущего и явно погибал из-за недостатка воды. От него осталась дюжина увядших карликовых пальм да почти засохшие кусты. Лишь рядом с колодцем в самом центре рос пяток финиковых пальм без единого плода.

Именно там Бен с товарищами обнаружили знаки, наведшие их на нехорошие подозрения. На земле валялись пустые бурдюки, разорванная палатка, сломанное туарегское копье, полусгнившие останки осла, веревки и пустые гильзы.

Рядом с полуобвалившимся колодцем чернело кострище, на котором Тасили и его люди, по всей видимости, готовили еду.

— Твоего слугу похитили туареги, — сказал Эль-Хагар юноше.

— Да, — сдавленным голосом согласился Бен. — Эти проклятые разбойники напали и на Тасили.

— Здесь множество следов, — продолжил Эль-Хагар. — Давайте пройдем по ним.

Они пересекли оазис и заметили на песке отпечатки верблюжьих ступней, уходящие на юг.

— Судя по всему, твоего слугу увели в Тимбукту, — сказал мавр. — Следы ведут туда. Хорошо, что самума здесь не было.

— Хоть в этом повезло.

— У вашего Тасили была охрана? — поинтересовался маркиз.

— Три алжирца из Табельбалета.

— Верные?

— Полагаю, да.

— Туареги берут пленников?

— Берут, — кивнул Эль-Хагар. — Уводят в Тимбукту.

Бен взобрался на гребень бархана и, прикрыв глаза ладонью, посмотрел на юг. Что он надеялся там обнаружить? Неужели похитителей слуги своего отца?

— На что вы смотрите, Бен? — спросил маркиз.

— По-моему, я заметил человека, прячущегося в барханах.

— Поехали посмотрим. — Де Сартен вскочил на мехари.

Остальные последовали его примеру. Шагов через пятьсот они действительно обнаружили жутко исхудавшего чернокожего человека, замотанного в какие-то лохмотья. Он что есть мочи удирал в пустыню.

— Эй, ты! Стой или стрелять буду! — крикнул маркиз по-арабски. — Стой! Мы не туареги.

Негр застыл на вершине бархана и оглянулся, испуганно вытаращив белые, точно фарфоровые, глаза. Потом умоляюще поднял тощие как спички руки.

— Кто ты? — спросил корсиканец, подъезжая.

— Не убивайте, — жалобно прохныкал несчастный.

— Мы не причиняем вреда добрым людям. Почему ты бежал?

— Думал, что вы туареги, господин.

— Ты один?

— Один. Остальных увели разбойники пустыни.

— Уж не служил ли ты Тасили? — спросил Бен.

— Тасили! — закричал негр. — Вы знаете Тасили?

— Мы его ищем.

— То есть вы те, кого он ожидал?

— Ты был с Тасили? — повторил вопрос Бен.

— Да, господин.

— Туареги увели его в рабство?

— Да, на юг, в Тимбукту. И его, и моих товарищей.

— Когда это случилось? — спросил де Сартен.

— Три недели назад, вечером. Мне удалось сбежать, а Тасили и двух других схватили, связали, взвалили на верблюдов и увезли. Ночью я подобрался к их лагерю и услыхал, что они толкуют о Тимбукту и о том, чтобы продать рабов на тамошнем рынке.

— Бедный Тасили! — с болью воскликнул Бен. — Ничего, мы тебя вызволим.

— Конечно, Бен, — согласился маркиз. — К тому же он вам совершенно необходим. Пока же вернемся в оазис и покормим этого бедолагу, иначе он на наших глазах умрет с голоду.

— Почти три недели я питался одними финиками, — отозвался негр. — Однако четыре дня назад кончились и они.

Когда они возвратились в оазис, караван уже был там, и бедуины расставляли палатки вокруг колодца.

В Эглифе караван провел два дня. Надо было наконец отдохнуть от долгих переходов и как следует запастись водой: в Южной Сахаре колодцы по пальцам можно пересчитать. Маркиз с Эстер воспользовались оказией, чтобы пополнить припасы: подстрелили страуса и антилопу, неосмотрительно подошедших к оазису.

На третий день маркиз приказал сворачивать лагерь. Ему не терпелось пересечь пустыню и добраться до Тимбукту — изобильной Царицы Песков.

Переход прошел без происшествий, и уже через неделю караван достиг Амул-Тафа, где обитало всего несколько семей, разводящих беговых верблюдов.

Дело это весьма прибыльное, и занимаются им во многих оазисах Южной Сахары. Разводят не только мехари, но и вьючных верблюдов, однако предпочтение отдают мехари, продавая их на базарах Кабары, Тимбукту и Эль-Мабрука.

Новорожденному верблюжонку не позволяют бегать из опасения, что он повредит ноги и утратит подвижность и выносливость. Его на три-четыре недели закапывают по брюхо в песок и кормят исключительно молоком со сливочным маслом. Лишь после этого ему разрешают ходить вместе с матерью. А затем вдевают ему в нос кольцо и начинают обучать.

Мехари умнее прочих верблюдов. Он быстро привязывается к хозяину и предан ему настолько, что, если того убьют в бою, верблюд его не покинет. Наоборот, ляжет рядом, словно приглашая мертвого вернуться в седло, и не уйдет до тех пор, пока не убедится, что хозяин погиб. Но даже тогда мехари не убегает. Он возвращается в адуар, чтобы предъявить родичам погибшего пустое седло.

Среди этих гостеприимных, совершенно не похожих на туарегов людей маркиз и его товарищи провели целый день. Здесь они оставили негра, который из-за слабости отказался идти с ними в Тимбукту.

Миновав маленькие оазисы Трасас и Крамес, караван после длиннейшего, изнурительного перехода добрался до Тенег-эль-Хадака, последнего перевалочного пункта на своем пути. Лишь несколько дней отделяло их от Царицы Песков.

Близость Нигера, великой реки Восточной Африки, уже ощущалась довольно отчетливо. Жара несколько спала, воздух сделался более влажным, и среди песков даже начали появляться зеленые кустики. При приближении людей огромные стаи птиц взмывали в небо и летели на юг.

Множились и следы караванов. Кострища, разбитые сундуки, скелеты людей и верблюдов… Бог знает сколько несчастных умерло от голода и жажды, когда до спасительного Тимбукту оставалось рукой подать!

Одновременно с нашими путешественниками в Тенег-эль-Хадак прибыли с берегов Нигера сразу два больших каравана. Один, груженный страусовым пером и слоновой костью, направлялся в Марокко; второй вез в Алжир золото с приисков Конго.

Представился благоприятный случай для получения сведений о несчастном полковнике Флаттерсе. Оба каравана пришли из Тимбукту, следовательно люди могли знать, проданы ли французы в рабство султану или нет. Однако, как ни странно, де Сартена ждало горькое разочарование.

Флаттерс! О нем слышали все — и алжирцы, и марокканцы, — но никому не было известно, увели его туареги в Тимбукту или нет.

— Что скажете, Бен? — спросил маркиз, безрезультатно потратив время на разговоры с несколькими караван-вожатыми. — Неужели полковника все-таки убили?

— Не будем терять надежду, — ответил юноша. — Скорее всего, эти люди просто не интересуются ничем, кроме своих верблюдов и грузов.

— Но ведь алжирское правительство пообещало караванщикам награду за любую информацию о судьбе экспедиции.

— Доберемся до Тимбукту, сами все тщательно расследуем и выясним правду. Если полковник продан султану, кто-нибудь наверняка видел, как его вели по городу.

— А в результате выяснится, что его убили, — с горечью произнес маркиз.

— И вы пожалеете, что совершили такое долгое путешествие? — спросила Эстер.

— О нет! — воскликнул де Сартен, глядя ей в глаза. — Нет, Эстер, клянусь!

Девушка, прекрасно его поняв, улыбнулась, и ее глаза просияли.

— Я вам не верю, — прошептала она, потупившись. — Это слишком похоже на сон…

— Эстер, — очень серьезно сказал маркиз, — а если бы сон стал явью? Что, если я в самом деле вас полюбил?

— Меня? Еврейку? В Марокко евреев все презирают.

— Корсика и Франция — не Марокко, Эстер. Сама судьба свела нас вместе. Я ценю вас и восхищаюсь вами. Уверен, никакая другая женщина не сможет составить счастье всей моей жизни.

Едва прозвучали эти слова, как за спиной у маркиза кто-то хрипло выругался. Обернувшись, де Сартен увидел Эль-Мелаха, валявшегося перед входом в палатку. Физиономия его была перекошена от злобы.

— Что с тобой, Эль-Мелах? — нахмурился маркиз.

— Туареги, — ответил тот.

— Какие еще туареги?

— Те самые, которых мы встретили у колодцев марабутов. Они здесь.

— Они за нами следят? — с яростью воскликнул маркиз. — Не нравится мне это.

— Неужели они решатся напасть на нас на глазах толпы? — спросила Эстер.

— Нет. Марокканцы и алжирцы сразу придут нам на помощь. Здесь мы среди своих. Видимо, разбойники тоже едут в Тимбукту. Ты согласен, Эль-Мелах?

Туатец ничего не ответил. Только странно посмотрел на Эстер, и его губы искривились в усмешке.

— Ты меня слышишь, Эль-Мелах? — нетерпеливо переспросил маркиз. — Может быть, эти туареги направляются в Тимбукту?

— Что? Ах да, наверное… — рассеянно ответил Эль-Мелах.

— Мы с Беном пойдем проверим, кто они. Ты, Эль-Мелах, ни на шаг не отходи от Эстер. Ждите возвращения бедуинов и Эль-Хагара. Они отправились покупать съестные припасы.

Туатец кивнул и вновь растянулся на циновке в нескольких шагах от Эстер, присевшей у палатки в тени пальмы. Лицо Эль-Мелаха все еще было обезображено гримасой, лоб изборожден морщинами. Жгучие черные глаза не отрывались от девушки.

— Госпожа, — внезапно спросил он, садясь, — что нужно маркизу в Тимбукту?

Эстер подняла голову и удивленно взглянула на туатца:

— Почему ты меня об этом спрашиваешь?

— Потому что мне до сих пор неведомы ваши планы. Я хотел бы их узнать прежде, чем идти в город. Царица Песков — опасное место для неверных. Вы рискуете жизнью.

— Мы ищем полковника Флаттерса. По-моему, тебе это известно.

— Какой смысл разыскивать человека, который, скорее всего, убит далеко от Тимбукту? — ухмыльнулся Эль-Мелах.

— Так ты что-то знаешь о его судьбе?

Эль-Мелах опустил голову и пробормотал, словно разговаривал сам с собой:

— Ладно, пусть себе ищет…

— Ты о ком?

— О французе.

— Боюсь, я тебя не понимаю.

— Может статься, он найдет в Тимбукту нечто, чего совсем не ожидает… Госпожа, вы думаете, маркиз действительно вас любит?

— Да, Эль-Мелах.

— А вы, вы его любите? — Туатец впился взглядом в лицо Эстер.

— Это тебя не касается, — ответила Эстер, все более приходя в недоумение.

— Я бы желал знать, не согласились бы вы оставить его ради другого человека, куда знатнее корсиканского маркиза, который тоже вас полюбит.

— Эль-Мелах, никак солнце напекло тебе голову? — Эстер вскочила. — Если прежде у меня и были в этом сомнения, то теперь я окончательно уверилась.

— Да, должно быть, солнце Сахары помутило разум Эль-Мелаха, — странным голосом проговорил туатец.

Он тоже встал, обошел, качаясь, вокруг палатки и вновь повалился на циновку, спрятав лицо в ладонях.

— Бедняга спятил, — пробормотала Эстер.

В этот момент вернулись маркиз, Рокко, Эль-Хагар и Бен. Все четверо выглядели очень взволнованными и обеспокоенными.

— Что случилось? — Эстер кинулась им навстречу.

— Туареги, приехавшие сюда, — те самые, кого мы повстречали у колодцев марабутов, — ответил ей брат. — Направляются в Тимбукту.

— Значит, они нас преследуют?

— От этих людей всего можно ждать, — сказал Эль-Хагар. — Если у них возникли подозрения, что вы — не мусульмане, они донесут стражникам. Тогда вас арестуют и казнят.

— Однако не можем же мы застрять здесь после того, как пересекли всю Сахару! — воскликнул маркиз. — Я не поверну назад, пока не выясню судьбу полковника Флаттерса.

— А я — не раньше чем заберу наследство отца, — прибавил Бен.

— Сперва надо найти Тасили, — напомнил Рокко. — Без него наследства вам не видать.

— Послушайте, — сказал Эль-Хагар, — я-то мусульманин и могу спокойно войти в Тимбукту. Хотите, я прослежу за туарегами? Попытаюсь узнать их намерения, а заодно поищу Тасили. Через три-четыре дня вернусь, тогда вы и решите, как быть дальше.

— Ты сможешь узнать, жив или нет полковник Флаттерс?

— Обещаю, маркиз. Расспрошу своих знакомых в Тимбукту, а их у меня немало.

— У меня тоже, — поднялся Эль-Мелах.

— И ты согласен отправиться в Тимбукту вместе с Эль-Хагаром? — спросил его де Сартен. — Ведь ты знаешь этих туарегов и лучше нашего можешь понять их намерения.

— Я отправлюсь с ним, только скажите, — живо отозвался туатец.

— Даю вам семь дней. Если через неделю не вернетесь, мы сами поедем в Тимбукту, — решил маркиз.

— Хорошо, — согласился Эль-Хагар.

Сборы были недолгими. Оба вооружились ружьями и ятаганами, навьючили двух мехари и сели в седла.

— Мы будем в Тимбукту еще до заката, — сказал Эль-Хагар. — Будьте осторожны и не покидайте оазиса. Если узнаем о грозящей вам опасности, сразу вернемся, и вы скроетесь в пустыне.

— Езжай, и да пребудет с тобою Господь, — сказал маркиз.

Эль-Мелах то и дело оглядывался на Эстер, которой до сих пор было не по себе от его непонятных слов. Лишь когда всадники скрылись за барханами, девушка вздохнула с облегчением.

— Какой все-таки странный этот Эль-Мелах, — прошептала она. — А вдруг он в самом деле спятил?

Маркиз, Рокко и бедуины принялись обустраивать лагерь, чтобы с максимальным удобством провести несколько дней. Поставили две палатки, крепко растянув их веревками, внутри разместили сундуки и тюки, соорудив из них своего рода барьер. Затем из колючих веток устроили зарибу, то есть загон для своих животных, — нелишняя предосторожность в оазисе, где крутится множество людей.

— Ну а теперь запасемся терпением и будем ждать, — сказал маркиз, когда лагерь был разбит. — Уверен, Эль-Хагар вернется, и, может быть, вместе с Тасили.

Покуда маркиз и его люди занимались своими делами, Эль-Хагар и Эль-Мелах ехали на юг, туда, где за последним отрезком пустыни находилась Царица Песков. Впрочем, места эти теперь нельзя было вполне назвать пустыней, невзирая на песчаные барханы.

То и дело попадались группы пальм, адуары с их бурыми палатками и колючими зарибу, в которых теснились верблюды и овцы. Небольшие караваны, груженные солью, столь ценимой в Тимбукту, пересекали дюны. Кто-то следовал в город, кто-то — в поселки на Нигере.

Эль-Хагар и Эль-Мелах, ни с кем не заговаривая, скакали на юг. Им предстояло выяснить, что задумали туареги. Последние к тому времени уже давно покинули оазис и исчезли неизвестно куда.

— Похоже, им тоже не терпится добраться до Тимбукту, — наконец проворчал Эль-Хагар. — Не нравится мне это. Что думаешь, Эль-Мелах? Ты ведь дружен с их главарем.

— Вовсе нет, — возмутился туатец.

— Как бы то ни было, ты с ним знаком и знаешь, чего ждать от этого подлеца.

— Нет, не знаю.

— Сколько времени ты пробыл в их племени?

— Несколько дней, — буркнул Эль-Мелах, которому явно не терпелось закончить неприятный разговор.

— Он говорил тебе, что собирается на север, разве не так?

— Вроде бы говорил.

— Тогда почему мы обнаружили его здесь? Вот что я хотел бы понять.

Следующий час они провели в молчании. Мехари неслись, как дьяволы. Вдруг Эль-Мелах, уже некоторое время сидевший в седле как на иголках, выпалил:

— Эти белые… Они же все кафиры, верно?

— Думаю, да, хотя молятся пророку словно мусульмане, — кивнул мавр.

— И они осмелятся войти в Тимбукту?

— Ты и сам знаешь, никого из них нельзя назвать трусом.

— Знаю.

Немного помолчав, он снова заговорил, и тон его сделался неприязненным.

— Француз любит еврейку, да?

— Может быть. Тебе-то что до них, Эль-Мелах? Ты так странно об этом спросил.

— Красивее этой еврейки я не видал еще женщины, — задумчиво проговорил туатец. — Султан Тимбукту заплатил бы груду золота за такую наложницу.

— К чему ты клонишь, Эль-Мелах? — подозрительно спросил Эль-Хагар.

На закате, после восьмичасовой гонки путники увидели на горизонте изломанную линию минаретов и башен…

Тот посмотрел на него, словно хотел заглянуть ему в душу, потом произнес с непонятной усмешкой:

— К тому, что Тимбукту — опасное место для красавицы-еврейки.

— Мы все присмотрим за госпожой Эстер.

Эль-Мелах кивнул и подстегнул своего мехари.

На закате, после восьмичасовой гонки путники увидели на горизонте изломанную линию минаретов и башен, темневших на фоне безоблачного неба. Кто-либо другой мог решить, что перед ним — восхитительный мираж. Да и как поверить в существование большого города посреди пустыни? Однако Эль-Хагар и Эль-Мелах точно знали, что там, впереди.

Тимбукту, Царица Песков, владычица Сахары, таинственный город, в чьем существовании европейцы сомневались несколько столетий.

— Еще четверть мили, и мы на месте, — сказал Эль-Хагар.

Тимбукту, или, иначе, Томбукту, расположен посреди песчаной равнины на южной границе Сахары, в четырнадцати километрах от реки Нигер. До того как в этом городе побывали Рене Кайе и Генрих Барт, в Европе о нем знали только из волшебных сказок.

Древний Тимбукту был чем-то сродни Афинам, Риму или Фивам. Когда-то, давным-давно, там существовали школы мудрецов и философов, город славился богатством и великолепием. По одним данным, он был основан примерно в четвертом веке от Хиджры[21], по другим — в 1214 году от Рождества Христова. Однако, судя по папирусам древнеегипетских историков, Тимбукту существовал и прежде под названиями Куфа или Нигерия.

Как бы то ни было, на протяжении многих веков Тимбукту считался таинственным городом, пока в один прекрасный день правители марокканского Феса не захватили его и не обложили данью.

Впрочем, Тимбукту не захирел. Более того, несмотря на то, что город был затерян в пустыне, гранадские зодчие украсили его, создав роскошный дворец для султана, и Тимбукту еще долго оставался важнейшим торговым центром. Сюда отовсюду стекались караваны: из Марокко и Алжира, из Туниса и Триполитании. Отсюда товары везли дальше, в Центральную Африку.

В 1500 году Тимбукту, благодаря восстанию одного негритянского вождя, вновь обрел независимость и на некоторое время даже былое великолепие, чтобы в 1670 году при короле бамбара опять прийти в упадок. Окончательно добили город туареги и фульбе, эти отважные разбойники Сахары, захватившие его в 1826 году.

Сегодня в Тимбукту, по-прежнему занимающем огромную территорию, обитают не более пятнадцати-двадцати тысяч душ. Семь мечетей, древние башни, массивные крепостные стены и базары — вот и все, что сохранилось от его величия.

Улицы Тимбукту настолько широки, что на них могут спокойно разминуться три повозки. Дома глинобитные, с внутренними двориками и фонтанчиками. Кое-где еще можно полюбоваться колоннадами в мавританском стиле, бастионами и глубокими колодцами, увы, по большей части — разрушенными. Множество пустующих хижин заполняется только с приходом караванов, привозящих рабов для двух невольничьих рынков, и происходит это нечасто[22].

Все же Тимбукту до сих пор является важнейшим торговым городом, хотя тут не производится ничего, даже продовольствия для местных жителей. Вот почему Тидиани, в 1885 году осадивший его, едва не уморил всех голодом.

В Тимбукту сходятся караванные пути со всей Северной Африки. Из Конго и Бамбары сюда везут золото и слоновую кость, из копей Танундерма и Боншебура — драгоценную соль.

Еще несколько лет назад здесь процветал религиозный фанатизм. Ни один «неверный», ни один европеец не мог под страхом казни вступить в этот город. Что не помешало Кайе, а потом и Барту, презрев смертельную опасность, проникнуть за его стены, переодевшись мусульманами.

В 1897 году капитан-лейтенант Карон вместе с четырнадцатью матросами, чернокожими и европейцами, поднялся по Нигеру на канонерке, но удовольствовался лишь видом на запретный город и даже не решился сойти на берег, побоявшись фанатиков-туарегов и султанских кисуров.

Лавируя между высокими кучами мусора, сваленного под полуразрушенными городскими стенами, Эль-Хагар и Эль-Мелах вошли в ворота. Смеркалось.

Ответив на несколько вопросов султанской гвардии, сторожившей город от неверных, они направились к караван-сараю. Последний представлял собой широкий навес, сооруженный для погонщиков, где те могли переночевать за сущие гроши.

— Делами займемся завтра, — сказал Эль-Хагар, слезая с мехари.

Они готовили себе ужин, когда к караван-сараю приблизилась знакомая шайка туарегов, только сейчас вошедшая в город. Эль-Хагар сразу узнал главаря.

— Разбойники караулили нас где-то у городских стен, — сказал он Эль-Мелаху.

— Выбрось их из головы, — отмахнулся тот. — По-моему, им нет до нас никакого дела. Зря ты о них думаешь.

— Может быть. Но мне было бы спокойнее, если бы их здесь не было.

Действительно, вождь шайки Амр-эль-Бекр, казалось, не обратил на двух путников никакого внимания. Вместе с четырьмя своими людьми он расположился в углу караван-сарая. Они развьючили мехари и как ни в чем не бывало растянулись на циновках.

Эль-Хагар и Эль-Мелах поужинали, покормили верблюдов и улеглись на ангаребы[23], положив рядом ружья, в точности как сделали туареги, которые вроде бы уснули. Мавр, уставший после тяжелого перехода, вскоре тоже захрапел.

Однако Эль-Мелах бодрствовал. Приподняв в очередной раз голову и убедившись, что спутник уснул, он неслышно встал с ангареба и прокрался в угол, где лежали туареги. Не успел он подойти, навстречу поднялась темная фигура.

— Это ты, Амр? — спросил Эль-Мелах.

— Я, — ответил главарь туарегов. — Где неверные?

— Остались в оазисе.

— Они что-то заподозрили?

— Пока нет. Знаешь, зачем сюда приехал белый человек, хотевший тебя застрелить?

— Нет, откуда бы?

— Он разыскивает полковника Флаттерса.

Вождь глухо выругался:

— Ему известно, что это мы…

— Тише, Амр. — Эль-Мелах закрыл туарегу рот ладонью.

— Он для нас опасен?

— Он — француз. И этим все сказано.

— Француз! — сквозь зубы процедил Амр. — Знай я это прежде, убил бы еще тогда, в пустыне.

— И лишился бы султанской награды за поимку кафира.

— Так ты ради награды притащил их сюда?

— Конечно. Мужчины — твои. Женщина — моя.

— Среди них есть женщина?

— И красивая, точно гурия.

— Что ты с ней собираешься сделать?

— Похитить и продать султану.

— Ну и змея же ты, Аль-Абьяд…

— Не называй меня так! Я теперь Эль-Мелах.

— Сменил имя?

— Не только имя, но и кожу. Узнай француз, что это я виновен в гибели экспедиции, мне бы не поздоровилось.

— Когда он собирается прибыть в Тимбукту?

— Через семь дней. Я сам приведу его сюда.

— Буду ждать. А сколько всего кафиров?

— Два европейца и один еврей.

— Ну что ж, за европейцев султан отвалит немало. Он давно мечтает заполучить белых рабов. А еврея с удовольствием сожжет, как бешеного пса.

— Только смотри не заикнись, что еврей — брат девушки, — предупредил Эль-Мелах.

— Хорошо, но за это тебе придется раскошелиться.

— А скажи-ка мне, Амр…

— Спрашивай, не стесняйся.

— Не было ли, случайно, среди рабов, захваченных твоими соплеменниками в оазисе Эглиф, старика?

— Вроде был один. А что?

— Он нужен мне, чтобы убедить кафиров приехать в Тимбукту. Если старого хрыча уже продали, перекупи его или укради.

— К утру он будет здесь, клянусь. Я знаком со всеми здешними туарегами и легко найду человека, которого ты ищешь.

— Где мы встретимся?

— На невольничьем рынке.

— Удачи, Амр.

И Эль-Мелах вернулся к своему ангаребу. Эль-Хагар продолжал храпеть.

Наутро, когда они проснулись, туарегов с их мехари и след простыл.

— Разделимся, — сказал Эль-Хагар. — Я займусь розысками полковника.

— А я тогда поищу Тасили, — охотно согласился Эль-Мелах.

— Увидимся в полдень. Перекусим и поделимся добытыми сведениями.

Подождав, пока Эль-Хагар удалится, туатец уселся на своего мехари и покинул караван-сарай, вокруг которого уже сновали люди. Улицы были заполнены верблюдами, лошадьми и ослами, груженными разнообразным товаром. Кого тут только не было! Купцы марокканские, алжирские и триполитанские, чернокожие с берегов Нигера, туареги из пустыни, красавцы-бамбара и фульбе в широких уазроцах и огромных чалмах. Некоторые щеголяли едва ли не в султанских нарядах, кто-то ходил в одной набедренной повязке.

Все городские площади превратились в базары, где сбывались горы европейских и африканских товаров. Ведь Тимбукту нуждается буквально во всем. Даже дерево туда привозят из Нигера.

Горы сушеных фиников и инжира, проса и ячменя, фисташек и картофеля, цитронов и лимонов, с огромными трудностями привезенных из Северной Африки. Рулоны тканей, пирамиды мыла, связки свечей, французские безделушки, сахарные головы, шкатулки из кораллов, и среди всего этого изобилия — горки драгоценной соли, которую продают здесь едва ли не на вес золота. Соль служит деньгами, за пять-шесть либр[24] соли можно купить раба во цвете лет.

Надо всем этим висел оглушительный гомон, в который вносили свою лепту сновавшие туда-сюда навьюченные животные. Несмотря на все попытки кисуров навести порядок, шум, гам и толчея лишь усиливались.

Эль-Мелах ехал сквозь толпу к невольничьему рынку, расположенному под навесом на широкой площади. Продвигался он с трудом: торговцы, только бы не упустить выгодной сделки, предпочитали, чтобы верблюды и кони оттоптали им ноги.

Знакомых туарегов пока видно не было, но толчея и здесь была порядочной. На рынке продавали негров со всей Африки: бамбара, бара-исса и прочих прибрежных жителей Нигера; массина, бахима, фульбе… Под навесами жались друг к другу старики и молодые, дети, мужчины, женщины. Все — голые, чтобы покупатель лучше смог оценить их достоинства и недостатки, все — молчаливые и печальные, стыдящиеся своего положения.

Их придирчиво осматривали, ощупывали, заставляли бегать или поднимать тяжести, чтобы увидеть мускулы, заглядывали в рот, проверяя зубы, принуждали драться, оценивая их силу. Хозяевами были в основном туареги, эти ужасные пираты Сахары, которые ураганом проходили по окрестностям Тимбукту, грабя и захватывая в плен всё и вся.

Эль-Мелах напрасно обошел навесы. Приятеля нигде не было. Тогда он привязал мехари в тени пальмы, сам сел рядом, раскурил трубку и принялся ждать.

Полдень еще не наступил, когда он увидел Амра, за которым брел мавр лет шестидесяти, высокий и крепкий. Туарег тащил раба на веревке, привязанной к запястьям, при этом сильно ее дергая и понося несчастного почем зря. Заметив Эль-Мелаха, он подошел к нему и спросил:

— Это тот человек, которого ты ищешь?

— Не знаю. — Эль-Мелах пристально посмотрел на мавра. — Ты слуга Бена Нартико, у которого есть сестра по имени Эстер?

Услышав эти имена, мавр вздрогнул и изумленно уставился на Эль-Мелаха.

— Твое имя Тасили? — продолжал допытываться тот.

— Откуда ты знаешь? — Голос раба дрожал.

— Это он, — подтвердил туарег. — Мне сказали, что его зовут Тасили, а в плен он был взят в оазисе Эглиф.

— Все верно, — кивнул мавр.

Эль-Мелах развязал ему руки и сказал:

— Ты свободен. Если хочешь, я провожу тебя к твоим хозяевам.

— К господину Бену и госпоже Эстер? — ахнул старик.

— Да.

— Когда я смогу их увидеть?

— Завтра.

Эль-Мелах кивком попрощался с Амром, прибавив на туарегском:

— Здесь же. Через два дня.

— Буду ждать, — понимающе усмехнулся вождь.

Эль-Мелах и мавр, ведя мехари в поводу, миновали людные улицы и подошли к караван-сараю как раз в тот момент, когда вернулся Эль-Хагар.

— Что за старика ты привел? — спросил тот.

— Вижу, мне повезло больше, чем тебе, Эль-Хагар, — похвалился туатец. — Раздобыл сведения о полковнике?

— Нет.

— А я меж тем не только разыскал Тасили, но и выяснил, что полковника Флаттерса продали в рабство султану.

— Ты удивительный человек, Эль-Мелах! — Эль-Хагар взглянул на него с восхищением.

— И это еще не все, — продолжил Эль-Мелах с коварной усмешкой. — Я узнал, что вчерашние туареги подались за Нигер, в Сарай-Ямо, где располагается их дуар.

— Значит, наши дела здесь окончены.

— Да, пора возвращаться к маркизу. У тебя деньги есть?

— Господин дал мне немного золотого песку.

— Тогда пойдем купим мехари для старика и немедленно тронемся. До заката будем в оазисе.

Семь часов спустя, к величайшему удивлению маркиза и Рокко и неимоверному ликованию Бена и Эстер, Эль-Хагар, Эль-Мелах и Тасили возвратились в оазис Тенег-эль-Хадак.

Все четверо приветствовали старого Тасили, который, увидев своих молодых господ, разрыдался от счастья. Маркиз, обрадованный новостями, долго расспрашивал предателя о судьбе полковника. У Эль-Мелаха на все был готов ответ.

Якобы от своего знакомого туарега он узнал, что Флаттерса привезла в Тимбукту банда, повинная в расправе над экспедицией, и продала в рабство султану.

— Мой приятель, — разливался соловьем Эль-Мелах, — лично присутствовал при продаже француза на невольничьем рынке и слыхал, что люди султана заплатили за него четыре либры золотого песка, десять слоновьих бивней и триста золотых монет. Неслыханная сумма для города, где негров продают за несколько горстей соли.

— Мы его освободим, — произнес маркиз. — Пусть даже ради этого придется спалить Тимбукту и взять в плен султана.

— О султане я позабочусь, хозяин, не сомневайтесь, — пробасил Рокко.

— Будьте настороже, — с самой серьезной миной предостерег их Эль-Мелах. — У султана много кисуров, и они прекрасно вооружены.

— А ты, Тасили, ничего не слышал о французском полковнике, проданном в рабство? — спросила Эстер.

— Нет, госпожа, — покачал головой мавр. — Впрочем, человек, купивший меня у туарегов, не разрешал мне покидать дом и с кем-нибудь разговаривать.

— Чем же ты занимался?

— С утра до ночи молол ячмень.

— О мой бедный Тасили! Тот человек тебя обижал?

— Во всяком случае, госпожа, скупым на колотушки его не назовешь, — попытался пошутить мавр.

— Если вы покажете мне своего бывшего хозяина, я не поскуплюсь ради него на удары своих кулаков! — в гневе вскричал Рокко. — Вот подлец! Так обращаться со стариком!

Маркиз и Бен проводили Тасили в палатку, чтобы поговорить с ним с глазу на глаз. Рокко и Эстер начали готовить ужин, чтобы отпраздновать возвращение Тасили.

— Не видел ли ты дом моего отца? — спросил Бен.

— Видел. Как-то раз, когда хозяин уехал, я улучил минутку и отправился на него взглянуть.

— Там теперь кто-нибудь живет?

— Нет. Ведь перед тем, как покинуть Тимбукту и оповестить вас о смерти отца, я разломал все, что мог, чтобы никому не захотелось там поселиться.

— Думаешь, сокровища на месте?

— Наверняка, хозяин. Я сложил их в обитый железом сундук, сундук бросил в глубокий колодец, а колодец завалил песком и камнями.

— И большое наследство? — поинтересовался маркиз.

— Пятьсот либр золота и без счета драгоценных камней.

— Вижу, в Тимбукту богатеют быстро! — засмеялся де Сартен.

— Моему господину понадобилось на это семь лет, — сумрачно ответил Тасили.

— Меня поражает такая верность. Другой на вашем месте завладел бы сокровищами и удрал в Новый Свет, вместо того чтобы спешить в Марокко к наследникам.

— Тасили — сам настоящее сокровище, — ответил Бен.

Старик только грустно улыбнулся.

— Маркиз, когда выезжаем? — спросил юноша.

— Нынче же ночью. Мне не терпится прибыть в Тимбукту и найти полковника. Жаль, что спасся лишь он один! Даже странно, что туареги никого больше не оставили в живых.

Маркиз и Бен проводили Тасили в палатку, чтобы поговорить с ним с глазу на глаз.

— Видимо, остальные погибли в бою, — сказал вошедший Рокко, прерывая их беседу. — Ужин на столе, господа. Да какой! Пальчики оближете!

Чтобы достойно отпраздновать освобождение старика-мавра и радостные вести, принесенные Эль-Мелахом, сардинец и Эстер превзошли сами себя. Они опустошили мешки с припасами и даже сходили в соседние караваны купить масла, сахара, ячменя, сушеных фруктов, а также великолепного зайца, убитого в пустыне кем-то из арабов. Запахи из котелков доносились такие, что маркизу на миг показалось, будто он находится на родной Корсике или во Франции, а не на краю пустыни.

Ужин был великолепным. Ячмень, сваренный в молоке, баранье жаркое, заяц, тушенный в бордо, дрофа с травами, пирог с финиками, сушеные фрукты и апельсины в марсале. Вечер прошел весело, в компании караван-вожатых, приглашенных на чашечку кофе.

К одиннадцати вечера верблюды были навьючены и готовы отправиться в путь. В авангарде ехали на мехари маркиз и Бен. Уже через полчаса караван оставил оазис и углубился в пустыню.

К полудню следующего дня на горизонте показались минареты и купола мечетей Тимбукту, вызолоченные солнцем.

— Отныне говорим только по-арабски, — сказал де Сартену Бен. — Одно французское слово — и вы мертвец.

— Не беспокойтесь, Бен. Буду болтать по-арабски, как настоящий алжирец, и молиться, как ярый магометанин, — заверил юношу маркиз.

Тем не менее на сердце у де Сартена скребли кошки. Он решил, что в этом виновато волнение. Ведь ему предстояло войти в таинственный город, куда на протяжении целого столетия стремились отважные путешественники. Многие из них расстались с жизнью еще до того, как увидели вдалеке изломанную линию башен и минаретов.

Караван вошел в город через северные ворота. Кисуры, вооруженные огромными ятаганами, придававшими им разбойничий вид, и длинными кремневыми ружьями, спросили каждого, кто он и откуда, проверили груз. Убедившись, что верблюды навьючены товарами, пропустили караван внутрь, решив, что прибыли честные марокканские купцы, тогда как у европейцев и евреев кровь стыла в жилах. Возникни у стражников хоть тень подозрения насчет происхождения и веры прибывших, все было бы кончено. В Тимбукту не может ступить нога неверного, особенно — европейца.

— Куда теперь? — спросил маркиз у Эль-Хагара, когда Бена последним пропустили в ворота.

— Здесь есть караван-сараи, — предложил мавр.

— В караван-сарае мы будем чувствовать себя стесненно, — возразил Тасили. — Давайте разобьем лагерь в саду моего покойного хозяина. Дом стоит в руинах, что правда, то правда, но одна-две комнаты вполне сгодятся для жилья.

— Да-да, поедемте в дом моего отца, — горячо поддержал слугу Бен. — Очень хочется там побывать.

— К тому же вас ждут сокровища, — шепнул Тасили.

Протолкавшись через запруженные народом улицы, путешественники вслед за старым мавром направились к южным кварталам города. Это была самая малонаселенная и безлюдная часть Тимбукту. Именно она больше других пострадала от набегов: многие дома до сих пор стояли разрушенными.

Через час мавр остановился у саманного строения, увенчанного тремя высокими куполами. Крыша во многих местах обвалилась, в стенах зияли широкие трещины. За домом виднелся запущенный сад, в котором росли широколистные пальмы. Внешние стены сохранились прекрасно.

— Это и есть дом моего отца? — взволнованно спросил Бен.

— Да, господин, — кивнул Тасили.

Верблюдов завели в сад, оказавшийся достаточно просторным. Маркиз, Эстер, Бен и Тасили вступили в дом. Как и во всех богатых домах Тимбукту, в нем имелся внутренний дворик, по периметру которого располагалась аркада с кирпичными колоннами, а в центре — фонтан.

Комнат было четыре. Несмотря на полчища пауков и скорпионов, здесь вполне можно было остановиться. Бедуинам приказали перенести сундуки и тюки под колоннаду и выпроводить из дома непрошеных квартирантов, особенно скорпионов, чьи укусы могут быть смертельными.

— Пойдемте поглядим на колодец? — предложил маркиз.

— Главное, чтобы ни бедуины, ни Эль-Мелах с Эль-Хагаром не прознали, что там спрятаны сокровища, — предупредил осторожный мавр. — Они способны на вас донести, лишь бы завладеть богатством.

— Мы прекрасно знаем эту братию, — ответил маркиз. — Впрочем, пока нам не на что было пожаловаться. Вытащим сундук ночью, когда их не будет рядом.

Колодец, где Тасили схоронил богатства, нажитые покойным господином, находился в центре сада, между четырьмя великолепными дум-пальмами. Стенка колодца из того же саманного кирпича была низенькой, а диаметр чуть больше полуметра. Верный слуга набросал туда столько камней и песка, что они едва не доходили до верха.

— Сколько нам предстоит прокопать? — поинтересовался маркиз.

— Двенадцать метров.

— Да-а, эдакому хранилищу любой банк позавидует! Задачка непростая, хотя награда стоит таких усилий. Во сколько вы оцениваете содержимое сундука?

— Два миллиона лир, господин.

— Видимо, придется поискать другой путь для возвращения в Марокко.

— Я тоже так считаю, — кивнул Бен. — Путешествовать по пустыне с таким богатством опасно.

— Хотите совет?

— Конечно, маркиз.

— Спустимся по Нигеру до Акассы. На реке полно лодок. Вам хватит одной.

— Но вы же поплывете с нами, маркиз? — спросил Бен, с улыбкой глядя на де Сартена.

— Разумеется, — ответил тот, поняв намек. — С вами и вашей сестрой.

— Эти богатства принадлежат как мне, так и ей, — продолжил Бен, — и под надзором двоих мужчин, выдержавших испытание пустыней и туарегами, у сундука куда больше шансов достичь моря.

— Мы защитим ваше наследство, Бен, клянусь.

— Я — свою долю, вы — долю моей сестры. Согласны?

— Тише! Не будем пока об этом.

Бен порывисто пожал руку де Сартена:

— Пусть наши мечты воплотятся в жизнь, и я тогда стану счастливейшим из мужчин, а Эстер — счастливейшей из женщин.

— Я люблю вашу сестру, — просто сказал маркиз. — Нас свела вместе сама судьба.

— И да свершится эта судьба! — с чувством воскликнул Бен.

Пока маркиз и его спутники строили планы, Эль-Мелах незаметно покинул дом почившего еврея и направился к невольничьему рынку, где рассчитывал застать своего сообщника-туарега. Ему не терпелось поскорее осуществить зловещие замыслы, прежде чем европейцы и их друзья о чем-то догадаются.

Вроде бы все просто: оповестить командира кисуров — и неверных тут же арестуют. Они никогда не выйдут живыми из Тимбукту, а ты получишь обещанную награду. Однако Эль-Мелах не хотел, чтобы схватили Эстер. На девушку у него имелись собственные виды. Значит, надо было придумать, как выманить европейцев и Бена из дому.

— Амр что-нибудь присоветует, — решил предатель. — Как-никак он не меньше моего заинтересован, чтобы француз замолчал навсегда. Иначе его племени не миновать кары. Да и мне тоже, стоит только маркизу хотя бы заподозрить, кто расправился с экспедицией Флаттерса.

Бормоча все это себе под нос, негодяй добрался до пустынной в этот поздний час площади. Амр-эль-Бекр был там: лежал под навесом с трубкой в зубах. Перед ним стояла чашечка кофе. Неподалеку сидели его люди, курили и болтали.

— Ага! Ты уже вернулся! — воскликнул туарег, заметив Эль-Мелаха.

— Мы все вернулись, — ответил тот.

— Значит, пора доносить на неверных страже? — Черные глаза главаря жадно блеснули.

— Не торопись, дружище. Говорю ж тебе, я не хочу, чтобы арестовали женщину.

— Можно столковаться с командиром кисуров, и неверным позволят проникнуть во дворец.

— А дальше?

— Дальше? Вместо полковника они найдут стражников, — коварно ухмыльнулся туарег. — Ну и меня с моими молодцами.

— Тогда я в это время захвачу женщину.

— Сколько людей тебе понадобится?

— Четверых хватит. Бедуинов, что сторожат верблюдов, я куда-нибудь спроважу.

Пожав друг другу руки, разбойники разошлись.

Полчаса спустя Эль-Мелах предстал перед маркизом и заявил:

— Господин, пока вы тут обустраивались, я не тратил времени зря.

— И какие же новости ты мне принес?

— Насчет полковника. Разве вы не заметили моего отсутствия?

— Нет, Эль-Мелах.

— Завтра, во время церемонии ид-аль-адха, вы сможете его увидеть, а то и освободить.

— Невероятно!

— Я договорился обо всем со своим приятелем. Тот пришлет важного человека, который проведет нас в султанский дворец. Воспользовавшись отсутствием кисуров, а потому ничем не рискуя, вы освободите полковника. Сегодня вечером его предупредят, чтобы был наготове.

— Ты говоришь правду, Эль-Мелах? — спросил маркиз, едва сдерживая радость.

— Тот человек — мой хороший друг, ему можно верить.

— И во дворце не будет стражи?

— Нет. Она должна участвовать в религиозном празднике.

— Завтра начинается Курбан-байрам, или, как здесь его называют, ид-аль-адха?

— Совершенно верно, господин. В Тимбукту его празднуют с не меньшим размахом, чем в Фесе или Мазагане. Однако позвольте совет.

— Какой же?

— Не берите с собой сестру господина Бена. Присутствие женщины вас выдаст.

— Я и не собирался подвергать ее такому риску. Не беспокойся, она останется под охраной Тасили и бедуинов.

— Меж тем Тасили может вам пригодиться в вылазке, — сказал Эль-Мелах, которому присутствие верного мавра было поперек горла.

— Какая польза от старика? — усомнился маркиз. — Ко всему прочему я не доверяю бедуинам.

— Воля ваша, — ответил Эль-Мелах, искусно скрывая досаду.

На следующий день после завтрака маркиз, Бен, Рокко, Эль-Хагар и Эль-Мелах покинули дом. Как же хотелось храброй девушке тоже поучаствовать в опасной вылазке и сражаться бок о бок с де Сартеном и братом!

Эль-Мелах повел всех к невольничьему рынку, где их должны были ждать. Негодяй совершенно утратил покой. Вероятно, испытывал угрызения совести: даже его черной душе предательство тех, кто спас тебе жизнь, представлялось неслыханным злодеянием. Он избегал встречаться глазами с маркизом, отвечал на вопросы односложно и старательно прикрыл лицо капюшоном, чтобы никто не увидел его бледности и трясущихся губ.

Чем ближе они подходили к центру Тимбукту, тем оживленнее становились улицы. Фульбе, арабы, туареги и прочие спешили к широкой площади перед главной мечетью, куда должен был явиться султан со свитой.

Люди надели лучшие одежды. Широкополые бурнусы — белые, полосатые, с украшенными кисточками капюшонами; шелковые чалмы; алые рубахи, расшитые золотом и серебром; желтые и коричневые кожаные ремни, увешанные оружием; кушаки, сверкающие блестками и золотой чешуей.

Когда небольшой отряд добрался до рынка, на площади яблоку негде было упасть. К мечети они даже приблизиться не могли. К ним почти сразу подошел богато одетый человек в полосатом шелковом уазроце, златотканом халате и красных остроносых сапогах.

— Полагаю, ты тот самый, кого я жду. Твое имя Эль-Мелах? — спросил незнакомец.

— Да.

— Меня прислал твой друг.

Эль-Мелах бросил быстрый взгляд под навес и сразу заметил Амр-эль-Бекра, прячущегося между колоннами. «Ну и хитрец!» — подумал Эль-Мелах.

— Идите за мной, — скомандовал сообщник туарега.

— Погоди-ка, — сказал маркиз, выходя вперед. — Сними повязку. Я хочу увидеть твое лицо.

Араб — а человек казался именно арабом — сдвинул повязку, которой обычно прикрывают лица жители Южной Сахары. Это был молодой еще человек, светлокожий, с яркими черными глазками-пуговками.

— Кто ты? — спросил де Сартен.

— Знатный вельможа, вхожий во дворец султана.

— Ты знаешь рабов, живущих при дворе?

— Да.

— Не встречал ли ты среди них белого?

— Лишь однажды. Его почти никогда не выпускают из султанских покоев.

— Тебе известно, кто он?

— Говорят, французский полковник.

— И ты утверждаешь, что я смогу с ним встретиться? — взволнованно воскликнул де Сартен.

— Даже похитить, если заблагорассудится. Нынче во дворце нет ни султана, ни стражи.

— Если у нас все получится, я дам тебе тысячу золотых монет.

— Приму с благодарностью.

— Когда же я увижусь с полковником?

— Немного позже. Подождем, пока султан с придворными прибудут в мечеть. А сейчас вы можете полюбоваться церемонией.

— Да будет так, — кивнул маркиз.

Араб, быстро переглянувшись с Эль-Мелахом, повел друзей в боковую, почти пустынную улочку. Попетляв немного, они вышли на широкую площадь с большой мечетью, окруженной высокой стеной с четырьмя тонкими изящными минаретами.

Площадь была запружена народом. Оставался только узкий проход, по которому должен был прошествовать султан с придворными. Внезапно оглушительно загрохотали нагары — барабаны, объявляя о приближении кортежа.

Впереди ехали черные как ночь красавцы-кисуры в белоснежных развевающихся уазроцах, разноцветных чалмах, зеленых парчовых кафтанах, красных шароварах и высоких сапогах с длинными шпорами. Они гарцевали на чистокровных арабских лошадях, потрясая кремневыми ружьями и копьями. На широких шелковых кушаках висели сверкающие на солнце изогнутые ятаганы.

За стражниками торжественно вышагивали барабанщики и трубачи в таких же пышных нарядах; за музыкантами — мулаты в разноцветных кафтанах и белых бурнусах; за мулатами — одетые по-мароккански босоногие воины в красных фесках, алых рубахах с широкими вышитыми рукавами, подпоясанные кожаными ремнями.

Султан ехал позади на великолепном белом жеребце в турецкой сбруе, узорчатом чепраке с кисточками и короткими стременами. Рядом бежали рабы. Одни держали над головой султана огромные зонтики, другие обмахивали его шелковыми опахалами.

На султане был белый уазроц. Лицо скрывала повязка, из-под которой виднелись только живые черные глаза. За правителем следовали все прочие: солдаты, военачальники, придворные, улемы, муллы и целая толпа марабутов.

Едва кортеж вступил в мечеть, на вершине широкой лестницы появился имам, за которым громадный полуголый негр вел крупного барана.

— Для чего им баран? — поинтересовался де Сартен.

— Вы никогда прежде не видели Курбан-байрама? — спросил Бен.

— Нет.

— И не знаете, что означает это название?

— Не имею ни малейшего понятия.

— Курбан-байрам — праздник жертвоприношения.

— Почему он так называется?

— Сегодня во всех магометанских домах режут баранов и пируют. Праздник продлится восемь дней.

— А у него есть религиозная подоплека?

— Кажется, есть, но тут все так запутанно, что даже имамы не могут ничего толком объяснить. Вроде бы праздник устраивается в память о жертвоприношении Исаака Авраамом… Смотрите внимательно, сейчас начнется. Этот баран предназначен для султанского стола.

Имам умело перерезал глотку несчастному животному и взвалил тушу на спину чернокожего геркулеса. Негр побежал. Толпа принялась вопить и швырять в беднягу камнями.

— А это зачем? — изумленно спросил маркиз.

— Чтобы бежал быстрее, — ответил Бен. — От быстроты его ног зависит судьба султаната.

— Что за басни?

— Не басни, а чистая правда. Негр должен успеть принести барана во дворец до того, как мясо застынет. Лучше всего — кровоточащим.

— А если опоздает?

— Дурное предзнаменование для султана и для подданных. Но не волнуйтесь, негр прибудет вовремя, иначе его самого забьют камнями. Идемте, маркиз. Не будем ждать, когда султан вернется во дворец.

И действительно, араб уже делал им нетерпеливые знаки.

Протолкавшись сквозь толпу, маленький отряд свернул в боковую улочку, где стояли только верблюды и ослы. Не успели они пройти десяти шагов, как Рокко, шедший последним, обнаружил, что кое-кого не хватает.

— Хозяин, — сказал он, нагнав маркиза, — Эль-Мелах исчез.

— Странно, только что был здесь, — удивился де Сартен.

— И я его сейчас видел, — подтвердил Бен. — Куда же он подевался?

— Мы наверняка встретимся с ним у дворца, — сказал маркиз. — Эль-Мелах знает Тимбукту и не заблудится.

Ничего не подозревая, а потому не беспокоясь об отсутствии подлеца, они продолжили путь. Миновали заполненную туарегами площадь, прошли еще несколько улиц и оказались перед Касбой[25], где жил султан.

Дворец был выстроен в мавританском стиле: с многочисленными портиками, куполами, террасами и изящными резными башенками. По бокам располагались два одноэтажных строения с окнами на высоте двух метров. Лишь перед главным входом скучали двое кисуров-стражников. Остальные двери и ворота были просто заперты.

— Где держат полковника? — спросил де Сартен, на лице которого читалось сильное волнение.

Араб ткнул пальцем в строение, увенчанное минаретом, на котором сидел марабут: то ли молился, то ли любовался панорамой Тимбукту.

— Там.

— Дверь заперта.

— Зато окно открыто, — заметил Бен.

— Полезем в окно?

— Почему нет?

— А скажи-ка нам, любезный, полковник будет один?

— Конечно. Ведь его предупредили.

— Тогда идемте! — воскликнул маркиз, бросаясь вперед.

Площадь перед дворцом была пустынной. Некому было остановить маленький отряд. Перебежав ее, они приготовили револьверы и кинжалы, затем подобрались к приоткрытому окну. Маркиз уже хотел подпрыгнуть и забраться внутрь, но что-то его остановило. Обернувшись, он спросил:

— Эль-Мелах не объявился?

— Нет, — ответил Бен, бросив взгляд на площадь, затененную пальмами.

— Неужели остался в мечети? А, ладно. И без него справимся.

Рокко подсадил маркиза, тот ловко взобрался на подоконник и с револьвером в руке спрыгнул вниз.

Жалюзи были приспущены. Внутри царил полумрак, и после яркого солнца маркиз ничего не мог разглядеть. Когда глаза привыкли, он понял, что находится в комнате с красивым мозаичным полом и стенами, обитыми цветастой тканью. Повсюду стояли красные сафьяновые диваны, а посредине журчал фонтанчик. От воды веяло прохладой.

Вслед за маркизом внутрь забрались Бен и Рокко.

— Где полковник? — спросил юноша.

— Здесь, — ответил кто-то по-французски.

Занавеси в стене раздвинулись, и в дверях показался высокий человек в белом плаще. Чалма совершенно скрывала его лицо. Маркиз собирался было броситься ему навстречу и обнять, но тут снаружи донесся вопль Эль-Хагара:

— Предательство! Кисуры!

Грянул выстрел, за которым последовал крик боли. Человек, которого маркиз принял за полковника, сбросил плащ, выхватил ятаган и приказал:

— Сдавайтесь!

Оба европейца и еврей стояли, будто пригвожденные к месту, даже не помышляя о бегстве. Впрочем, бежать было поздно: снаружи доносился визг султанских кисуров.

Первым пришел в себя Рокко. Он в ярости кинулся на «полковника»:

— Получай, каналья!

Сардинец выстрелил. Обе пули попали в грудь противника, и тот упал. Рокко подтолкнул маркиза и Бена к маленькой дверке, обнаружившейся в углу:

— Туда!

Тут в комнату повалили улюлюкающие кисуры с ружьями и ятаганами. Беглецы поскорее захлопнули за собой дверь. Перед ними была лестница. Они бросились вверх, перепрыгивая сразу через три ступеньки. Узкий винтовой подъем привел на вершину правого минарета, который они видели, рассматривая здание с площади.

Минареты магометанских мечетей представляют собой высокие башни. В этой было около тридцати метров. Венчал ее круглый купол, под которым султанский муэдзин молился по утрам и вечерам.

Беглецам повезло. Будь лесенка внешней, а не внутренней, их бы застрелила стража, уже толпившаяся на площади. Добравшись до вершины, они обнаружили, что марабут до сих пор не спустился. Святой человек, увидев перед собой троих вооруженных револьверами и кинжалами мужчин, пал на колени и возопил:

— Смилуйтесь! Я всего лишь скромный слуга Аллаха! Не убивайте меня!

— Тысяча чертей! — воскликнул маркиз. — Только тебя нам не хватало.

— Вот именно, — сказал Бен. — Возьмем его в заложники.

— Что надо делать? — спросил Рокко.

— Свяжи его и положи в сторонке.

Сардинец сорвал с себя красный шерстяной кушак и крепко связал им несчастного марабута. Полумертвый от страха, он даже не пытался сопротивляться.

Маркиз с Беном осторожно приблизились к парапету. Внизу собралось не меньше пятидесяти кисуров с кремневыми ружьями, копьями, кинжалами и саблями. Стражники что-то угрожающе кричали. Под окном лежал человек с пробитой головой: тот самый араб, что привел их сюда, пообещав встречу с полковником Флаттерсом.

— Думаю, его убил Эль-Хагар, — предположил Бен.

— Не знаю. Впрочем, пока это не важно, — отозвался маркиз. — Подумаем лучше, как спасти собственные головы.

— Хозяин, — позвал Рокко, — они идут.

— Кисуры?

— Они самые, хозяин. Выломали дверь.

— А те, что на площади, взяли ружья на изготовку, — отметил Бен. — Нас увидели.

— Рокко, бери марабута в охапку и кричи, что сбросишь его вниз.

— Уже беру, хозяин!

Геркулес схватил святого, хнычущего так, что разжалобился бы и дикий зверь, и поднял его над парапетом на вытянутых руках.

— Один выстрел, и мы сбросим марабута! — крикнул маркиз.

— Поберегите головы! — добавил Рокко. — Если святоша шмякнется о землю, уверяю, сам Магомет его не спасет.

Когда маркиз и его товарищи пошли вслед за арабом, Эль-Мелах, воспользовавшись суматохой, вызванной прибытием султанского кортежа, ловко затерялся в толпе.

Подлец был уверен, что никогда больше не встретит ни маркиза, ни страшного Рокко. Он поспешил прямиком на невольничий рынок, где его должны были ждать четверо туарегов, отряженных Амром ему в помощь. Прекрасно зная все улицы и переулки Тимбукту, Эль-Мелах в два счета добрался до места и шмыгнул под навесы, прикрывавшие площадь.

Амр-эль-Бекр все еще сидел за колонной. Щелястый навес плохо защищал от палящего солнца, однако главарь шайки, несмотря на жару, был в войлочном бурнусе. В нескольких шагах от него на земле растянулись четверо туарегов с длинными зазубренными копьями и тоже закутанные в плащи.

— Ну как? Отделался от кафиров? — спросил Амр.

— Да.

— И они не заметили?

— Нет. Во все глаза таращились на процессию.

— Во дворце их уже ждут.

— Можно ли доверять твоему посланцу? Маркиз, похоже, богат что твой султан. Вдруг он подкупит араба?

— Мюли-эль-Хасан — правоверный магометанин, кафиру его не подкупить. Не бойся, Эль-Мелах.

— Они будут защищаться как львы. Один этот их Рокко стоит двадцати.

— Султанские кисуры — отважны и многочисленны, справятся. Хватит болтать, забирай людей и действуй. Я же потопаю во дворец за положенной наградой. — Амр поднялся и кивнул четверым туарегам на Эль-Мелаха. — Защищайте его и помогайте ему во всем. Он мой друг.

Спрятав в складках бурнуса кисет с кифом, он гордо удалился.

Эль-Мелах несколько секунд простоял в задумчивости, потом пожал плечами и пробормотал, словно уговаривая себя:

— Как ни крути, они — кафиры, а я — правоверный мусульманин.

Махнул туарегам, чтобы следовали за ним, и покинул рыночную площадь, направившись к южным кварталам города.

Он шагал торопливо, понурив голову и нахмурив брови. Время от времени останавливался и оглядывался, словно опасался увидеть маркиза, затем шел дальше, еще ускоряя шаг. Полчаса спустя показался дом старого еврея.

Калитка в сад была приоткрыта. У колодца сидели бедуины с Тасили и завтракали. Эль-Мелах сделал туарегам знак задержаться:

— Спрячьтесь за стеной и ждите моего сигнала. Войдете, только если я свистну. Знаете, как свистят погонщики верблюдов? Оружие держите наготове.

Разбойники притаились за грудой камней, положив рядом с собой копья и ятаганы. Эль-Мелах, помедлив немного, вбежал во двор с криком:

— Тасили! Тасили!

Старик, услыхав его вопли, вскочил на ноги, перевернув один из котелков:

— Что-то с моим господином?

— С ним все в порядке. Все живы-здоровы и спасли полковника.

— Где же они?

— Прячутся в доме моего друга.

— Слава Аллаху! Побегу расскажу госпоже Эстер.

— Не торопись, — удержал его Эль-Мелах. — Твой хозяин прислал меня за тобой и бедуинами. Хозяйка должна остаться в доме, чтобы не подвергаться опасности.

— Бедуины пусть идут. Молодую хозяйку я не оставлю, — решительно заявил Тасили. — Я должен охранять госпожу Эстер.

— Но тебя требует к себе Бен.

— А ты чем займешься?

— Останусь здесь и присмотрю за твоей госпожой.

— Нет-нет, никуда я не пойду! Хозяин взял с меня клятву, что я ни под каким видом не оставлю его сестру.

В глазах Эль-Мелаха сверкнула ярость. Поняв, что упрямого старика не переубедить, он притворился, будто сдается:

— Будь по-твоему. Останемся на страже вдвоем. Пусть бедуины идут одни.

— И куда же?

— На невольничий рынок. Там их встретит Рокко и проводит в дом моего друга.

— Хозяину грозит опасность?

— Пока нет, но они с маркизом хотят собрать всех своих людей, чтобы в случае чего противостоять кисурам.

Тасили вроде бы внял доводам предателя и обратился к бедуинам:

— Вы знаете город?

— Знаем, — хором ответили те.

— Вы всё слышали? На рыночной площади вас ждет Рокко. Берите оружие и идите.

Сыны пустыни сунули за пояса ятаганы и инкрустированные серебром пистолеты, прихватили мушкеты и бегом покинули двор.

— Где госпожа Эстер? — спросил Эль-Мелах.

— В своей комнате.

— Проводи меня к ней. Я должен передать ей послание маркиза.

— Иди за мной.

Старый мавр, ни о чем не подозревая, пересек сад, вошел во внутренний дворик и направился к колоннаде. Эль-Мелах следовал за ним по пятам, мрачно глядя ему в спину. Внезапно одним плавным движением он сбросил плащ, тигром прыгнул на Тасили и сдавил ему горло, чтобы тот не закричал. Нападение было столь яростным, что оба покатились по мозаичному полу.

Несмотря на то что негодяй застал мавра врасплох, тот сумел вывернуться и попытался в свою очередь схватить противника за шею. Мавр был еще силен и крепок, однако враг его оказался сильнее и, как обезьяна, ловок. Тасили сумел было встать на колени, но Эль-Мелах вновь повалил его на каменный пол. Из рассеченного лба мавра потекла кровь, заливая глаза.

— Сдавайся, — прошипел Эль-Мелах, приставив к груди Тасили кинжал. — Только пикнешь — и я тебя прирежу.

— Убей меня, но пощади мою госпожу…

— Убивать такую красотку? Еще чего! — Эль-Мелах глумливо ухмыльнулся. — Султан заплатит мне за нее золотом.

— Подлец! — крикнул старик и попробовал выбить кинжал из руки предателя.

Эль-Мелах взмахнул клинком и вонзил его в грудь Тасили. Верный мавр осел на землю. Бросив последний мутный взгляд на свою жертву, убийца вбежал в дом, сжимая в руке окровавленный кинжал.

В этот миг дверь одной из комнат открылась и в коридоре показалась Эстер. Волосы у нее были распущены, словно шум застал ее за утренним туалетом. Увидев встрепанного Эль-Мелаха с кинжалом в руке, девушка сразу поняла, что ей грозит опасность.

— Что с тобой? — спросила она, пятясь обратно в комнату. — Почему у тебя такое лицо и зачем тебе кинжал? Где мой брат? Где маркиз?

Эль-Мелах молчал, пожирая девушку горящим взглядом. Сообразив, что продолжает сжимать в руке кинжал, он с ужасом его отшвырнул.

— Чего тебе, Эль-Мелах? — властным голосом повторила Эстер.

— Ваш брат попросил меня проводить вас к нему, — пробормотал тот наконец.

— Где он?

— Прячется в надежном месте.

— Лжешь!

— Вовсе нет.

— Ты убил кого-то. Где Тасили? Где бедуины?

— Они уже ушли. Мы с вами одни. Понимаете меня? — Эль-Мелах шагнул вперед.

— Я осталась одна? — воскликнула девушка. — Эль-Мелах, ради бога, скажи, что происходит? Они спасли полковника?

— Кого? Флаттерса? — захохотал негодяй. — И вы поверили? Знаете, где сейчас высушенная голова этого француза? Украшает шатер вождя туарегов Амр-эль-Бекра. Того самого, которого мы повстречали у оазиса марабутов.

— Ты меня обманываешь…

— Нет, госпожа. А хотите знать, кто убил полковника Флаттерса и капитана Массона? Кто их предал? Один проводник по имени Аль-Абьяд. Потом его звали Шебби, а теперь — Эль-Мелахом. Это я отравил своего подельника Башира в тюрьме Бискры, чтобы он ничего не разболтал. Однако мы с Амр-эль-Бекром все еще живы.

Услышав это неожиданное признание, Эстер не сдержала крик ужаса.

Эль-Мелах, караванщик, спасенный маркизом, оказался Шебби, которого де Сартен надеялся разыскать. Тем самым Аль-Абьядом, что вместе с Баширом послужил причиной гибели экспедиции Флаттерса!

— А теперь ты предал моего брата и маркиза! — Эстер разрыдалась.

— Не столько я, сколько храбрый Амр-эль-Бекр.

— Убирайся прочь! Тасили, на помощь!

— Тасили тебе не поможет, красавица, — усмехнулся Эль-Мелах.

— Ты убил его! — ахнула девушка, пятясь к стене.

— Надеюсь. Хотя не поручусь наверняка.

Эстер огляделась, ища оружие. Заметив отброшенный предателем кинжал, она дико закричала и кинулась к нему. Аль-Абьяд молниеносно метнулся к ней, ухватил поперек талии и потащил к выходу.

— Спасите! На помощь! — кричала девушка, яростно сопротивляясь.

— Никто вас не услышит! — прорычал Аль-Абьяд, сжимая ее все крепче, чтобы не вырвалась. — Лучше смиритесь, ведь вы предназначены самому султану… Он дорого за вас заплатит… Да, очень дорого!

— Это тебе плата за предательство! — произнес вошедший.

— Помогите! — вновь крикнула Эстер и вдруг впилась зубами в шею негодяя.

— Ради всех гурий рая! — завопил Аль-Абьяд, чувствуя, как по груди течет кровь. — Вот ведь гадюка! Ко мне, туареги!

В комнату вбежал какой-то человек и бросился на Аль-Абьяда. Что-то сверкнуло и вонзилось между лопатками подлеца.

— Это тебе плата за предательство! — произнес вошедший.

Руки Аль-Абьяда разжались, выпуская девушку. Он сделал несколько неуверенных шагов к двери, покачнулся, его глаза закатились, изо рта хлынула кровь. Аль-Абьяд с глухим стоном рухнул на пол.

Эль-Хагар чудом спасся от султанской стражи. Когда маркиз, Бен и Рокко, которым не терпелось увидеть полковника, забрались в окно, мавра словно что-то кольнуло. Он задержался и сказал арабу:

— Лезь. Я — за тобой.

— Нет, — отказался тот. — Я останусь на страже.

Ответ этот весьма не понравился мавру. Его недоверие возросло.

— Лезь, тебе говорят. Я пойду последним.

Вместо того чтобы подчиниться, араб поднес к губам пальцы, как будто собирался свистнуть. Вдруг из домов, выходящих на площадь, показались стражники. Именно в этот миг Эль-Хагар закричал: «Предательство!..»

Араб потянулся было за ятаганом, но мавр выстрелил в него из револьвера, убив наповал. Как ветер бросился он через площадь и скрылся в хитросплетении улочек Тимбукту.

Зная, что за ним пошлют погоню, Эль-Хагар, вместо того чтобы бежать сломя голову, перемахнул через стену какого-то садика и нырнул в кусты. Вовремя! Не успел он спрятаться, как по проулку затопали сапоги кисуров.

Наконец шум утих. Эль-Хагар выбрался из своего убежища, перелез через забор на другую улочку и задами добрался до южных кварталов города. Помня об обещании, данном маркизу, рассказать Эстер о результатах вылазки, мавр сразу побежал к девушке.

— Какой ужасный удар для молодой госпожи, — бормотал он, чувствуя, как сжимается от жалости сердце. — Теперь разве что чудо может спасти маркиза, Бена и Рокко. Кто же нас предал? Кто?..

И тут мавр все понял:

— Эль-Мелах! Кроме него, некому. Это он привел нас к тому арабу, это его дьявольский план. А подозрительное исчезновение? Клянусь Аллахом, он дорого мне заплатит. Погоди-ка, Эль-Хагар, что, если госпожа Эстер тоже в опасности?

Он ускорил бег. В голове роились тысячи страшных мыслей. Мавр боялся, что опоздал.

Приблизившись к дому старого еврея, он обошел его кругом, но не увидел ничего подозрительного. Входная дверь была заперта, в точности как утром, когда они уходили. Вздохнув с облегчением, Эль-Хагар свернул за угол к калитке, но тут заметил мелькнувшую за кучей камней чалму.

— Кто-то там прячется, — сказал себе мавр. — Кто же? Неужели кисуры?

Немного помедлив, он взял револьвер в левую руку, кинжал — в правую и пинком распахнул калитку. В саду оставалось все по-прежнему, ни малейшего следа драки или боя. Верблюды дремали, на костре рядом с колодцем кипел котелок.

— Никого! — Эль-Хагар побледнел. — Где же Тасили и мои бедуины? Где госпожа Эстер?

И тут из внутреннего дворика до него донеслись голоса.

— Они там, — решил мавр.

Стоило ему подбежать к колоннаде, его взору открылась жуткая картина: на полу, скрючившись и прижав руки к груди, лежал в луже крови Тасили.

— Проклятый убийца! — воскликнул мавр, нагибаясь над стариком.

— Тасили, на помощь! — послышался из дома голос Эстер.

Эль-Хагар не был трусом. Не зная, сколько противников может ожидать его внутри, он поспешил на помощь девушке. Миновав две комнаты, в третьей он увидел Эль-Мелаха, тащившего брыкающуюся Эстер. Мавр все понял. Он взялся было за револьвер, но побоялся ранить Эстер. Тогда рубанул ятаганом, вонзив клинок между лопатками предателя.

Удар был так силен, что лезвие перерубило позвоночник Эль-Мелаха. Убийца полковника Флаттерса умер.

Как только он упал, Эстер бросилась на шею Эль-Хагару, еще сжимающему в руке ятаган.

— Благодарите Аллаха, что он прислал меня вовремя, госпожа, — сказал мавр. — Я сумел спасти вас и отомстить за маркиза и вашего брата. Этот шелудивый пес Эль-Мелах всех нас продал султану.

— Где маркиз и Бен? — придушенно всхлипнула Эстер.

— Боюсь, мы больше их не увидим, — с грустью ответил Эль-Хагар.

— О Господь всемогущий! — Девушка закрыла лицо руками.

— Я не знаю, были ли они взяты в плен, поскольку бежал, чтобы предупредить вас, и не видел, как кисуры захватили павильон.

— Расскажи мне, о Эль-Хагар! Я хочу знать все.

Мавр кратко поведал о том, что произошло в городе и у султанского дворца.

— Эль-Хагар, — с неожиданным напором произнесла Эстер, — идем туда. Где бедуины и Тасили?

— Первых, кажется, шайтаны взяли, а вашего слугу убил Эль-Мелах.

— Тасили мертв! — с болью в голосе прошептала Эстер.

— Пойдемте, сами поглядите, если вам достанет смелости.

— Достанет, Эль-Хагар.

Они уже покидали комнату, когда мавр остановился и предложил:

— Возьмите оружие, госпожа. Я видел людей, прячущихся под стеной сада.

— Кисуры?

— Или сообщники Эль-Мелаха.

— У меня есть карабин и револьвер.

Девушка вернулась, быстро заплела косы, надела первую попавшуюся кофту, набросила на плечи хайек с капюшоном и, прихватив оружие, вышла вслед за мавром во двор.

— Мой несчастный Тасили! — простонала девушка, склоняясь над старым слугой своего отца.

— Он мертв, госпожа. Кинжал предателя попал точно в сердце.

— Подлый негодяй!

Она бережно подняла голову старого мавра, несколько секунд смотрела ему в лицо, словно надеясь заметить признаки жизни, потом опустила на пол.

— Прощай, мой верный Тасили. Мы достойно похороним тебя.

— Идемте, госпожа, — Эль-Хагар мягко, но решительно потянул ее за руку.

Они вышли в сад. Мавр оседлал коня и осла, помог Эстер сесть в седло, потом направил ослика к калитке.

— Осторожно, госпожа, — предупредил он, снимая с плеча длинное марокканское ружье и заряжая его. — Люди, о которых я вам говорил, притаились вон за той грудой камней.

— Хочешь на них напасть?

— Они могут проследить за нами или, воспользовавшись нашим отсутствием, обокрасть дом и увести верблюдов. О, вот и бедуины!

Из-за угла вынырнули двое сынов пустыни с мушкетами в руках. Увидев Эль-Хагара, они ускорили шаг.

— Госпожа, мы никого не нашли на площади, — сказал один.

— А зачем вы туда ходили? — удивилась Эстер.

— Эль-Мелах послал. Сказал, что слуга маркиза будет нас там ждать.

— Теперь мне все ясно, — произнес Эль-Хагар. — Подлец услал их, чтобы напасть на Тасили и похитить вас, госпожа. Слушайте меня. За той кучей камней прячутся люди.

— Что мы должны делать? — спросил первый бедуин.

— Мы никого не боимся, — добавил второй.

— Следуйте за нами, — приказала Эстер, сжимая американский карабин.

Пришпорив лошадь, она решительно двинулась к каменной груде. Бедуины начали обходить ее справа и слева.

Туареги были спокойны, поскольку так и не дождались от Эль-Мелаха условленного сигнала. Увидев четверых человек с огнестрельным оружием, они вскочили и выставили вперед свои копья.

— Что вы здесь делаете? — грозно вопросил Эль-Хагар.

— Ждем своего знакомого, живущего в этом доме, — ответил один.

— Не Эль-Мелаха, часом?

— Аль-Абьяда. Ну или Эль-Мелаха, если вам так больше нравится.

— Вы ему больше не нужны, — сказала Эстер.

Туареги в нерешительности переглянулись.

— Уходите, — потребовал Эль-Хагар.

— Куда? — спросил все тот же туарег.

— Эль-Мелах поехал в Кабару.

Туареги зашептались. Потом, сообразив, что сила не на их стороне, подняли свои копья и удрали. Разбойники, похоже, обрадовались, что легко отделались.

— Вы, — приказал Эль-Хагар бедуинам, — останетесь сторожить верблюдов и вещи. Ждите нашего возвращения.

Бедуины вошли в сад и заперли за собой калитку.

— А теперь, госпожа, — продолжил мавр, — опустите пониже капюшон, чтобы никто не догадался, что вы — женщина, завернитесь поплотнее в плащ и следуйте за мной.

— Поедем к Касбе? — дрожащим голосом спросила Эстер.

— Да. Четверть часа — и мы там.

Понукая лошадь и осла, они поскакали к центру города, выбирая безлюдные улицы. В Тимбукту пришел праздник жертвоприношения, народ сидел по домам, и навстречу попадались разве что жалкие негры, которые ничем не могли им помешать. Тем не менее Эль-Хагар тоже надвинул капюшон, пряча лицо, хотя и был уверен, что кисуры толком его не разглядели.

До дворца оставалось каких-нибудь пять сотен шагов, когда с той стороны грянул пушечный выстрел.

— Артиллерия! — воскликнул Эль-Хагар. — Беда, госпожа, беда!

— Почему? — Эстер побледнела и прижала руку к сердцу.

— Видимо, маркиз с товарищами укрылся в минарете.

— Ты думаешь, что… — Девушка не нашла сил закончить фразу.

— Что кисуры обстреливают минарет из пушек, чтобы вынудить их сдаться.

— Господи, что же делать?

— Смелее, госпожа. Вперед!

И он ударил осла пятками, заставляя перейти в галоп. Через несколько минут они с Эстер выехали на дворцовую площадь. Бой был уже окончен. Десяток зевак торчали под окнами павильона, разглядывая лужу крови. Кисуров нигде видно не было.

Эль-Хагар посмотрел на минарет и заметил, что один из углов разрушен. Скорее всего, туда угодил внушительный снаряд.

— Госпожа, их взяли, — дрогнувшим голосом произнес он.

Эстер пошатнулась и упала бы с лошади, если бы мавр ее не поддержал.

— Осторожнее, госпожа. Если мы навлечем подозрения, нас тоже схватят.

— Ты прав, Эль-Хагар, — ответила девушка, борясь с подступившей дурнотой. — Мне следует быть сильной. Попробуй выяснить, что именно здесь произошло. Ах, мой бедный Бен! Несчастный маркиз!

Мавр, приметив седобородого старца, бредущего по площади, подъехал к нему:

— Что тут случилось, добрый человек? Никак, мятеж? Я слыхал пушечную пальбу.

Старик подозрительно взглянул на мавра и остановился. С виду ему было под семьдесят. Высохшее лицо избороздили морщины, нос напоминал клюв коршуна, но глаза оставались черными и очень подвижными. Судя по слишком светлой коже, он не был ни арабом, ни фульбе, ни мавром.

— А вы разве не знаете? — наконец произнес незнакомец. — Схватили двух белых и одного еврея.

Последнее слово он произнес с такой грустью, что у Эль-Хагара сжалось сердце.

— И еврея?

— Да, — вздохнул старик.

— И что же натворили эти люди?

— Не знаю. Говорят, они засели на минарете и отчаянно сражались. Угрожали даже сбросить оттуда марабута, который случайно там оказался.

— И они исполнили свою угрозу?

— Нет. Кисуры разбомбили минарет, заставив их сдаться. Башня могла в любую минуту обрушиться.

— Значит, их взяли…

— Да, и в том числе еврея.

— Вы опечалены судьбой этого юноши? — спросил Эль-Хагар.

Вместо ответа старик вновь мрачно взглянул на мавра и развернулся, чтобы уйти.

— Э-э-э, нет, не спешите. — Эль-Хагар крепко схватил его за плечо. — Мне все с вами ясно.

— В чем дело, господин? — Старик вздрогнул.

— Вы скорбите о своем единоверце.

— Я вовсе не иудей!

— Тише! Погубите и себя, и девушку, что сидит на коне. Она — родная сестра арестованного юноши.

— Это какая-то ловушка!

— Нет, я не султанский шпион, — серьезно сказал мавр. — Девушка — дочь Нартико, еврея, сумевшего нажить в Тимбукту немалое состояние.

— Нартико? — пробормотал старик. — Я не ослышался? Но кто вы?

— Верный слуга людей, арестованных стражей.

— И говорите, эта девушка — дочь Нартико? Моего старого друга?

— Клянусь Кораном.

Еврей задрожал. Какое-то время он не мог вымолвить ни слова, лишившись дара речи, потом взял себя в руки и сказал:

— Тогда немедленно идем ко мне. Немедленно! Господь всемогущий! Дочь Нартико! В Тимбукту! Его сын схвачен… Надо спасать юношу. Идемте же, идемте.

— Идите вперед, мы последуем за вами, — обрадовался мавр.

Он вернулся к Эстер, терпеливо ждавшей окончания беседы, и рассказал о неслыханной удаче.

— Сам Господь послал нам его, — рассудила девушка. — Вполне возможно, друг моего отца вызволит Бена и маркиза.

— Я тоже на это надеюсь, госпожа, — кивнул Эль-Хагар.

Они поехали за стариком, держась от него на некотором расстоянии, чтобы не вызвать подозрений. Тот свернул в узкую улочку, петлявшую меж садов и саманных лачуг, в которых ютились бедняки-негры.

В еврея, казалось, вселились свежие силы. Он шагал размашисто, даже не опираясь на палку. Время от времени приостанавливался, украдкой косился на Эстер, затем быстро шел вперед. Миновав четыре-пять перекрестков, старик остановился у одноэтажного домика с террасой, затененной высокими пальмами. Отперев дверь, он обернулся к Эстер и произнес:

— Добро пожаловать в дом Самуэля Хали, старинного друга вашего батюшки. Все, что здесь, — ваше, чувствуйте себя хозяйкой.

Внутри дом старого еврея оказался далеко не таким убогим, как выглядел снаружи. Во внутреннем дворике имелись изящные навесы с мраморными колоннами в мавританском стиле, посредине журчал высокий фонтан. Портик был выложен мозаикой, широкие листья пальм отбрасывали приятную тень, особенно благословенную в этом жарком климате. Под навесами виднелись двери, ведущие внутрь дома.

Повсюду стояли диваны и разложены были марокканские ковры — неслыханная роскошь для дикого, затерявшегося в песках города.

Старик, казалось, помолодел сразу лет на двадцать. Он помог девушке спешиться. Двое слуг-негров подали блюда с фруктами, сладостями и апельсинами, привезенными с далекого варварского севера.

— Неужели я действительно имею честь принимать дочь моего дорогого друга? — спросил Самуэль, усадив Эстер на мягкий диван.

— Да. Я — Эстер Нартико, дочь купца из Тимбукту, почившего восемь месяцев назад на руках своего верного слуги Тасили.

— И на моих, — тихонько прибавил старый еврей.

— Вы присутствовали при кончине моего отца? — взволнованно воскликнула девушка.

— Я своей рукой закрыл ему глаза. Но что вы делаете в Тимбукту? Мне известно, что Тасили отправился в Марокко, чтобы принести детям Нартико скорбную весть.

Эстер коротко рассказала старику об их путешествии по пустыне, о маркизе де Сартене, опасных приключениях, выпавших на долю маленького отряда, и о предательстве Эль-Мелаха, приведшем к аресту Бена и его друзей.

Выслушав девушку не перебивая, Самуэль произнес:

— Иначе говоря, вы не знали, что полковник Флаттерс был убит в пустыне. Туареги нарочно распустили слухи, что его продали в рабство. Хотели, чтобы Франция снарядила вторую экспедицию.

— Многие, в том числе де Сартен, им поверили.

— И этот Эль-Мелах не вызвал у вас никаких подозрений?

— Нет. Я лишь сегодня узнала, что он и был тем самым проводником, а его настоящее имя — Аль-Абьяд.

— Негодяй, как никто другой, заслуживал смерти.

— Есть ли хоть малейшая надежда вырвать маркиза де Сартена и его товарищей из лап султана? — спросил Эль-Хагар. — Вы прекрасно знаете, что неверных в Тимбукту ждет смерть.

— И жуткая смерть! — подтвердил Самуэль. — Не прошло и двух месяцев с тех пор, как на площади заживо сожгли еврея, прибывшего с триполитанским караваном.

— Моего брата сожгут?! — Эстер задрожала и прикрыла глаза. — Спасите его, господин Самуэль, спасите его ради той дружбы, что связывала вас с моим отцом. Я богата, у меня есть сундук с золотом, я отдам его вам, только спасите Бена.

— С помощью золота в Тимбукту можно добиться многого. Например, подкупить кисуров и тюремщиков, — ответил еврей. — Я тоже скопил приличное состояние и не пожалею денег, только бы спасти сына моего друга и его товарищей.

— О, благодарю вас, господин Самуэль! — воскликнула Эстер, порывисто обнимая старика. — Сам Господь направил нас к вам.

— Оставайтесь здесь, — решил старик. — Мой дом и мои верные слуги в вашем распоряжении. Я вернусь через час, и, даст Бог, с хорошими новостями.

— Куда вы идете?

— К одному арабу, моему доброму другу и очень влиятельному человеку.

— А он нас не выдаст?

— Нет-нет, он очень привязан ко мне. Однажды на Нигере я спас ему жизнь, да и потом оказал немало ценных услуг. Этот человек передо мной в долгу.

Позвав рабов, он отдал им несколько распоряжений и, опираясь на клюку, покинул дом.

— Госпожа, — сказал мавр, когда они остались одни, — нам несказанно повезло, что мы встретили этого господина. Не знаю, что бы мы без него делали.

— Ты прав, Эль-Хагар. Но удастся ли ему их спасти?

— Я верю в его удачу.

— Если Бен и маркиз умрут, я этого не переживу.

Пока они делились своими страхами и надеждами, двое негров принесли кофе, сладости и сушеные фрукты. Однако Эстер и мавр были так взбудоражены, что лишь пригубили из своих чашечек. Они буквально не находили себе места от волнения. Прошел час. Самуэль не возвращался. Каким же долгим показался этот час Эстер!

В полдень дверь наконец открылась, и на пороге появился еврей с невысоким, худым и очень смуглым арабом. Незнакомец был во всем белом, только на высокой чалме зеленела ленточка — символ того, что ее обладатель совершил хадж в Мекку, на могилу пророка. Судя по глубоким морщинам на лбу, араб был старше Самуэля. Впрочем, он не утратил ни живости, ни природной гибкости. Держался очень прямо, двигался легко, но в то же время — величественно.

— Вот мой друг, о котором я вам рассказывал, — произнес Самуэль. — Ему уже все известно, и он готов действовать.

Араб вежливо поздоровался и, любуясь юной еврейкой, сказал:

— Не скрою от вас, госпожа, задача предстоит нелегкая. Ваши друзья, прежде чем их скрутили, застрелили трех или четырех стражников. Казнь, увы, дело решенное: иудея сожгут, христианам отрубят головы.

— О милостивый господин! — разрыдалась Эстер. — Спасите их, умоляю!

— Я — староста местных арабов, и у меня немало верных друзей. Они повинуются любому моему приказу, даже если я прикажу им взбунтоваться против султана. Однако нас здесь слишком мало. Между тем кисуры — опытные воины и беззаветно преданы своему хозяину. Но в Тимбукту найдутся отчаянные головы, способные без зазрения совести восстать против султана, если им за это заплатят золотом.

— Что вы задумали? — спросил Эль-Хагар.

— Силой вырвать пленников из рук стражи.

— Напав на Касбу?

— Нет-нет, нападать на дворец бесполезно. Дворец отлично укреплен и хорошо охраняется. Воспользовавшись сумятицей, которую поднимут мои люди, мы отобьем ваших друзей до того, как они поднимутся на эшафот.

— Полагаете, получится?

— Чтобы сломить сопротивление кисуров, потребуется три-четыре сотни людей. Двести могу дать я.

— А остальных? — спросила Эстер.

— Наймем туарегов. Эти разбойники готовы на все, только плати.

— У меня есть двадцать тысяч золотых монет.

— Ну, ради такой суммы туареги нападут даже на султанский дворец.

— Кто пойдет с ними договариваться? — спросил Самуэль.

— Позволь это сделать мне, друг, — ответил араб. — Я знаком с некоторыми их вождями и, не пройдет и полсуток, соберу хоть тысячу воинов. Госпожа, вы прибыли сюда с большим караваном?

— Нет, у нас всего десяток верблюдов и двое проводников.

— А мехари у вас имеются? Нужны три быстроногих верблюда для пленников. Когда мы их освободим, они должны будут немедленно покинуть Тимбукту и бежать к Нигеру. Я пошлю своего человека в Кабару с приказом купить хорошую лодку.

— Мехари займусь я, — предложил Самуэль.

— А я пока отправлю в Кабару бедуинов с нашими верблюдами и вещами, — сказал Эль-Хагар.

— Тогда до вечера. — Араб поднялся. — Ждите от меня вестей.

— На какое время назначена казнь? — Голос Эстер дрогнул.

— На завтрашнее утро. К тому времени все уже будет готово, и уверяю вас, кисуры потерпят поражение.

Подождав, когда араб с мавром уйдут, Эстер рассказала Самуэлю о колодце и сокровище, которое необходимо было достать, прежде чем бежать из Тимбукту.

— Заберем наследство вашего батюшки нынче же вечером, — решил старик. — Переложим в сундучки поменьше и навьючим их на верблюдов. Вы доверяете мавру?

— Всецело.

— Значит, сопровождать караван к Нигеру будет он. Не бойтесь, Эстер, все окончится хорошо, и уже завтра вы обнимете своего брата.

После краткого и напрасного сопротивления маркиз и его товарищи вынуждены были сдаться. Силы оказались слишком неравными. С террасы Касбы по ним палили из пушки, с площади стреляли из мушкетов, с лестницы летели револьверные пули. Пришлось выкинуть белый флаг.

Их крепко связали и препроводили во дворец, где уже ожидал визирь, чтобы допросить пленников и вынести им приговор. Все трое, прекрасно зная, какая судьба их ждет, предстали перед первым министром с гордо поднятыми головами.

Визирь, дряхлый смуглый фульбе с длиннющей седой бородой, встретил их довольно любезно, хотя любезность эта плохо сочеталась с жесткими чертами лица и суровым взглядом. Ни де Сартен, ни его друзья не питали иллюзий насчет будущего, ожидающего «неверных».

— Откуда вы? — спросил визирь, пристально их оглядев. — Из каких стран прибыли?

— Я — сын славной нации, чья власть простирается до самой великой пустыни. Ваш Тимбукту нам на один зубок, — ответил маркиз. — Ты знаешь Францию?

— Ну а ты откуда? — спросил визирь у Рокко.

— Моя родина за морем, однако мой остров находится не так уж далеко от Африки. Именно наша артиллерия много лет назад усмирила гордость триполитанского бея. Ты знаешь Италию?

— Я слыхал о таких государствах.

— Вот и хорошо. Тогда тебе известно: если с моей головы упадет хоть волосок, корабли наших стран поднимутся по Нигеру — и от Тимбукту не останется камня на камне.

— Пустыня широка, Нигер длинен, а Франция с Италией далеки. — Губы визиря тронула сардоническая усмешка. — А откуда ты, юноша? У тебя есть родина?

— Я из Марокко, — ответил Бен. — Марокко близко.

— Да, но тамошние власти не озаботит судьба еврея. — Визирь издевательски хихикнул. — Зачем вы явились сюда, неверные? Тимбукту — город мусульман. Разве вы не знали, что кафиров здесь ждет лютая смерть?

— Не знали, — ответил маркиз. — В христианских странах и магометане, и иудеи могут спокойно посещать любые города.

— Что ж, тем хуже для тебя. Надо было узнать о наших обычаях. Так зачем ты сюда пришел? На купцов вы не похожи.

— Я искал французского полковника.

— А-а-а, Флаттерса. Мне об этом докладывали. Однако я тебе не верю. По-моему, ты шпион, желающий выведать секреты наших укреплений, а потом донести о них французам. Мы знаем, что Франция спит и видит, как бы захватить Тимбукту.

— Кто тебе это сказал?

— А зачем три месяца назад приплывала канонерка с французскими солдатами и целые сутки торчала чуть ли не в виду города?

— Я не знаю, о каких французах ты толкуешь, — ответил де Сартен. — Я прибыл с севера, а не с Нигера.

— А я утверждаю, что ты в сговоре с теми французами. История же с полковником Флаттерсом — просто предлог.

— Вот же упрямый осел! — воскликнул Рокко.

— Повторяю, у меня не было никаких иных намерений! — взорвался маркиз.

Визирь три раза хлопнул в ладоши. Вошел полуголый атлетического сложения негр с длинной кривой саблей в руке и поклонился до земли.

— Уведи этих людей, — приказал визирь. — Отвечаешь за них головой.

— Слушаюсь и повинуюсь, хозяин, — ответил негр, подошел к Рокко и с такой силой толкнул его вперед, что сардинец едва не упал.

— Громы и молнии! — вскричал разъяренный Рокко. — Убери руки, раб!

— Иди-иди, кафир. — Негр во второй раз толкнул сардинца.

Островитянин не стерпел. Неимоверным усилием он разорвал веревки, которыми были стянуты его запястья, поднял кулак размером с кузнечный молот и опустил на голову несчастного раба.

Визирь заверещал, вскочил и попятился к стене, испуганно озираясь.

Схватив саблю, Рокко метнулся к маркизу и Бену, намереваясь перерезать их путы, но тут в зал вбежали четверо кисуров.

— Схватить этого человека! — сдавленно заорал визирь.

— Берегись, Рокко! — крикнул маркиз, безуспешно пытаясь разорвать веревки, чтобы прийти на помощь верному слуге.

Кисуры двинулись на Рокко, выставив вперед копья:

— Бросай саблю! Сдавайся!

— Вот вам мой ответ! — взревел сардинец.

Он бросился на стражников, вращая тяжелым клинком, словно соломинкой. После молниеносной «мельницы» несколькими быстрыми ударами перерубил древки копий. Наконечники со звоном покатились по полу, в руках у кисуров теперь остались бесполезные палки.

— Что, съели? — захохотал Рокко. — Хотите, чтобы я и вас порубил на кусочки? Сабля режет, как бритва.

— Браво, Рокко! — воскликнул де Сартен.

Ошеломленные таким натиском кисуры отпрянули, сгрудившись вокруг визиря, который был ни жив ни мертв.

— Уходим! — бросил Рокко. — Захватим-ка этот паршивый дворец.

К сожалению, шум привлек других кисуров, находившихся неподалеку. Поняв, что в зале у визиря происходит что-то не то, они всей толпой бросились туда, причем многие захватили мушкеты и пистолеты.

Рокко едва успел освободить своих товарищей, когда два десятка стражников ввалились в зал, визжа, будто дикие звери. Маркиз и Бен подхватили обрубки копий, намереваясь действовать ими как кинжалами, и встали рядом с Рокко. Тот же с такой яростью размахивал саблей, точно намеревался прикончить всех, в том числе визиря.

Увидев перед собой этого бешено рычащего геркулеса, играючи перерубившего нацеленные на него копья, кисуры остановились. Лишь один, самый храбрый, несмотря на потерю оружия, прыгнул на Рокко, рассчитывая повалить и обездвижить гиганта. Сардинец схватил его одной рукой, поднял за шкирку и швырнул прямо в толпу нападающих. Смельчак кубарем покатился по мозаичному полу, лишь чудом не разбив себе череп.

Потрясенные кисуры в ужасе уставились на силача, однако их замешательство длилось недолго. Подгоняемые криками визиря, они наконец вспомнили об огнестрельном оружии и прицелились в трех непокорных пленников, принуждая сдаться.

— Баста, Рокко, — сказал маркиз, отбрасывая обломок копья. — Перевес на стороне этих каналий.

— Но нас так и так убьют, — возразил Рокко.

— Дружище, никогда не знаешь заранее, где найдешь, где потеряешь. Бросай саблю, иначе нас пристрелят.

Сардинец запустил саблей в стену с такой злостью, что лезвие разлетелось на мелкие осколки.

Кисуры окружили троицу, не решаясь все же приблизиться к Рокко, чтобы вплотную не познакомиться с его могучими кулаками.

— Уведите их с глаз долой, — приказал еще не пришедший в себя визирь. — Это какие-то шайтаны, исторгнутые преисподней.

— Да-да, и другие шайтаны свернут тебе шею, если с наших голов упадет хоть волосок, — пригрозил маркиз.

— Прочь! Прочь отсюда! — взвизгнул дрожащий визирь.

— Мы уйдем, — прогудел Рокко. — Но клянусь, тому, кто попытается меня связать, не поздоровится.

Всю троицу под дулами револьверов и мушкетов вывели из зала.

Они прошли длинной галереей с мавританскими колоннами и широкими окнами, выходящими в сад. Кисуры отперли массивную дверь, обитую железом, и втолкнули друзей внутрь.

За дверью оказалась комната с куполообразным потолком и облицованными камнем стенами. Свет проникал в окошко настолько узкое, что в него не протиснулся бы и кот. Мало того, его перегородили двумя толстыми железными прутами. Обстановка была спартанской: три ветхих ангареба да два огромных кувшина с водой.

— Вот это тюрьма так тюрьма! — воскликнул де Сартен. — Ни взорвать, ни решетку перепилить. Визирь постарался, чтобы мы не сбежали.

— Не скажите, маркиз, — покачал головой Рокко. — Решетку можно согнуть и вырвать.

— Ну а потом? — скептически спросил Бен.

— Расширить отверстие.

Сардинец схватил его одной рукой, поднял за шкирку и швырнул прямо в толпу нападающих.

— У нас нет ни долота, ни молотка, мой бравый Рокко, — вздохнул маркиз.

— О, если бы мы только смогли отодрать эту каменную облицовку!

— Увы, дружище, нам остается ждать чуда.

— На что вы надеетесь? — спросил Бен.

— На вашу сестрицу и Эль-Хагара. Уверен, они не бросят нас в беде.

— Что они смогут противопоставить султанской страже? — грустно сказал Бен. — Да, Эстер попытается нас вызволить. Попробует подкупить придворных, тюремщиков, может, даже самого визиря, денег ей хватит. Но я сомневаюсь в успехе. Как и мы, она для них — «неверная» и, если ее разоблачат, погибнет.

— Тем не менее я не отчаиваюсь. Мое сердце говорит мне, что они о нас помнят.

— Прежде чем дать себя прикончить, я задам кисурам перцу, — пробасил сардинец.

— Они все равно тебя обезглавят, — заметил Бен.

— Дьявол! Так не годится.

— Тогда действуй, Рокко, — предложил де Сартен.

— Слушаюсь, хозяин.

— Давай-давай.

— Для начала я вырву железные пруты. Они тяжелые, длинные, ими мы сможем проломить башки кисурам.

— Но железяки, похоже, сидят крепко.

— Мои руки тоже крепки.

Сардинец подошел к окну, схватился за прутья и попытался их вырвать.

— Не поддаются, — нимало не смутившись, пробормотал он. — Ничего, сейчас я их…

Он напряг мощные руки, стиснув пальцами прутья, уперся коленями в стену. Мускулы вспучились, до предела натянув кожу, вены на шее и висках вздулись. Железо сопротивлялось, но геркулес не сдавался, утроив усилия. Внезапно, к несказанному удивлению маркиза и Бена, прут согнулся и вылетел из стены.

— Вот так-то! — с триумфом воскликнул Рокко.

— Разрази меня гром! — выкрикнул де Сартен. — Ну и силища!

— Слоновья! — поддержал его Бен.

— Теперь примусь за второй, — объявил Рокко, утирая лоб.

Камни бойницы расшатались, и следующий прут поддался куда легче. Рокко выдрал его прямо с куском облицовки, несколько расширив отверстие. Сардинец выглянул было наружу, но тут же отшатнулся.

— Стражник? — догадался маркиз.

— Он самый. Торчит прямо внизу.

— Далеко ли до земли?

— Метра три, не больше.

— Куда выходит окно?

— В сад.

— Бен, может, попробуем сбежать? — спросил маркиз.

— А кисур?

— Кисура я беру на себя, — сказал сардинец.

— Надо расширить бойницу, — решил маркиз. — Как думаешь, Рокко, получится сделать это с помощью прутов?

— Получится, хозяин, — кивнул тот, уже совершенно уверенный в благополучном исходе дела.

— А как мы покинем сад? — задумался Бен. — Он ведь наверняка огорожен высокой стеной.

— Перелезем, — отмахнулся Рокко.

— Дьявол, а не человек, — пробормотал юноша. — За что ни возьмется, все ему по плечу.

Они уже собирались приступить к работе, когда маркиз вдруг спросил:

— А если сюда кто-нибудь войдет? Бен, встаньте у двери и слушайте. В случае чего дайте нам знать. С окном мы сами справимся.

Железные пруты были слегка заострены. Ими оказалось удобно поддевать облицовку, похожую на красноватую непрочную известку. Сначала принялись за правый угол. Четыре-пять ударов — и плита упала в руки сардинца. Под облицовкой был все тот же непрочный саман.

— Что скажете, хозяин? — весело поинтересовался Рокко.

— Что еще час-другой, и мы будем на свободе. Кирпич-то дрянной.

— Да, паршиво здесь строят, господин маркиз.

— В Тимбукту по-другому не умеют. Все их дома сделаны из высушенного на солнце кирпича-сырца и глины.

— Ломаем дальше, хозяин?

— Не спеши, Рокко. Стражник может заметить.

— Постараемся не шуметь.

И они продолжили разбирать стену, отбивая облицовку и вынимая кирпичи. Отверстие постепенно расширялось. Тем не менее потребовалось четыре часа, чтобы в дыру можно было протиснуться, так что закончили уже в темноте.

— Самое время сматываться, — заключил Рокко.

— Пролезешь? — спросил маркиз. — Из нас троих ты самый крупный.

— Пролезу, хозяин.

— Посмотри-ка, стражник там?

Привстав на цыпочки, Рокко выглянул в окно:

— Стоит, но не шевелится. По-моему, дрыхнет, лентяй.

— Вооружен?

— Копьем и пистолетами. О, придумал!

— Что именно?

— Вместо того чтобы бить его по башке железякой, придушу маленько, и пусть посидит здесь вместо нас.

— А сумеешь?

— Смотрите!

Сардинец подтянулся, высунулся из отверстия, крепко схватил стражника за шею, чтобы тот не вскрикнул, поднял его, словно марионетку, втащил внутрь и бросил под ноги маркизу и Бену.

— Три тысячи чертей! — воскликнул де Сартен. — Ну ты даешь, Рокко!

Кисур, застигнутый врасплох, даже не сопротивлялся. Впрочем, Рокко его не отпускал.

— Кляп, — сказал сардинец. — Быстро, а то я его задушу.

Маркиз оторвал полоску от своего плаща, и они вместе с Беном заткнули незадачливому стражнику рот.

— Теперь вяжите ему руки и ноги, — добавил Рокко.

Маркиз снял свой длинный шерстяной кушак и связал кисура:

— Готово!

Полузадушенный кисур повалился на пол, выпучив глаза на пленников.

— Смотри у меня, — грозно сказал ему маркиз, — попытаешься освободиться, вернемся и прирежем тебя, как куренка. Понял?

Де Сартен забрал у него длинные кремневые пистолеты, отделанные серебром, и подал один Бену:

— Теперь ходу, друзья!

Рокко, прихватив с собой железный прут, в его руках куда более опасный, нежели копье, пролез через дыру и спрыгнул на землю.

— Никого не видать? — спросил де Сартен.

— Пусто, — ответил сардинец.

Через минуту все трое уже находились снаружи.

Сад, разбитый в одном из внутренних двориков, оказался куда скромнее, чем предполагали маркиз и его товарищи. На этой сухой песчаной почве не росло ни цветов, ни густых кустов. Одни только финики и дум-пальмы, посаженные как бог на душу положит, бросали на землю свои тени. Сад с трех сторон был огорожен какими-то строениями с галереями и террасами. С четвертой высилась гладкая десятиметровая стена.

Осмотревшись и убедившись, что стражи поблизости нет, трое беглецов спрятались среди пальм и стали держать совет.

— Сдается мне, немногого мы добились, покинув нашу камеру, — сделал вывод маркиз. — За стеной, несомненно, улица или площадь, но как нам перелезть?

— Хозяин, — сказал Рокко, — видите низенькую галерею? Не знаю, куда она ведет, однако, по моему разумению, там у нас больше шансов найти выход, не то что в этом саду.

Они крадучись направились туда. Это был красивый павильон около ста метров длиной, вдоль которого на высоте всего девять футов шла изящная галерея. На нее вполне можно было забраться по колонне, что и проделали беглецы. Они перелезли через балюстраду, раздвинули опущенные жалюзи и оказались на лоджии.

— Темнота — хоть глаз выколи, — пробурчал Рокко.

— Тем лучше, — ответил маркиз. — Значит, нас никто не увидит.

— Так и я не вижу, куда ногу ставлю.

— Надо найти дверь.

— Лучше держаться поближе к балюстраде, — сказал Бен.

Они прошли на ощупь метров пять. Вдруг Рокко, шедший впереди, остановился и прошептал:

— Стойте!

Где-то едва слышно открылась и вновь закрылась дверь. Беглецы присели за парапетом, сжимая в руках оружие. По галерее кто-то шел. Шаги приближались, но в непроглядной тьме было не различить даже силуэта.

— Кисур? — шепотом предположил маркиз.

— Кто бы он ни был, не надо его трогать, — посоветовал Бен.

В нескольких шагах от них прошелестела белесая тень и исчезла в дальнем конце, оставив после себя резкий аромат духов.

— Женщина, — сказал маркиз. — Что, если эта лоджия ведет в султанский гарем?

— Тогда спустимся и поищем другую, — ответил Бен.

— Пожалуй, так будет лучше, — сказал маркиз после некоторого размышления. — Только вломиться в гарем нам недоставало.

Рокко приподнял жалюзи и выглянул наружу, проверяя, нет ли стражи. В этот миг из-за крыши соседнего здания выглянула луна, ярко осветив всю троицу.

— На помощь! — завизжал женский голос. — Воры!

— Гром и молния! — выругался Рокко. — Черт бы побрал эту султанскую красотку!

— Вниз! Скорее! — скомандовал маркиз.

В конце галереи распахнулась дверь, и в освещенном проеме показались вопящие тени. Медлить было нельзя. Рокко, маркиз и Бен перемахнули через балюстраду и кинулись к стене сада. Поздно. Изо всех дверей на террасы и лоджии высыпали кричащие мужчины и женщины.

— Вон они! Убегают!

— Они в саду! Хватайте их!

— Стреляйте!

Загремели выстрелы, эхом разносясь по саду: кисуры, охранявшие террасы, открыли огонь из мушкетов. Грохот наверняка должен был поднять на ноги всех обитателей дворца, а то и самого султана. Отовсюду уже спешили люди с факелами и мушкетами, саблями и копьями. Маркиз с товарищами пересекли сад и побежали вдоль стены, надеясь отыскать проход или лестницу.

— Там! — внезапно закричал Рокко. — Дверь, хозяин!

— Выбиваем! — решил маркиз.

— И поскорее, — прибавил Бен.

Между пальмами мелькали огни факелов, со всех сторон неслись крики. С террас палили из мушкетов — похоже, просто так, наудачу.

Дверь, замеченная сардинцем, была окована полосами железа, однако металл настолько проржавел, что рассыпался от малейшего прикосновения. Маркиз выстрелил в замок. Задвижка отвалилась, но дверь и не думала открываться.

— Проклятье! — воскликнул де Сартен.

— Хозяин, — сказал Рокко, — я пока придержу кисуров, но вы поторопитесь.

Несколько стражников уже были рядом. Сардинец, поудобнее перехватив прут, принялся размахивать им как бешеный, не давая врагам приблизиться. Тем временем маркиз и Бен выбили дверь.

— Рокко! — крикнул де Сартен. — Давай за нами!

И, в полной уверенности, что верный слуга следует за ним, маркиз ринулся наружу, таща за собой юношу.

Они оказались на площади за Касбой. Под пальмами было пусто, так что побег представлялся пустячным делом.

— Рокко! — опять позвал маркиз, срываясь на бег.

В ответ послышались яростные вопли. Сардинец не выходил.

— Бен! Рокко схватили! Возвращаемся!

— Слишком поздно, маркиз! Кисуры гонятся за нами, я их вижу!

— Возвращаемся, говорю!

— Нет, маркиз! — Бен крепко взял де Сартена за плечо. — Если останемся на свободе, сможем ему помочь. Дадим себя арестовать — умрем все.

— Ах, дьявол! Бедный Рокко! Он пожертвовал собой ради нас.

— Бежим! Они близко!

На площади действительно показались стражники. Увидев беглецов, они принялись палить по ним из огромных пистолетов. К счастью, оружие было весьма древним и опасность представляло лишь на близком расстоянии.

Маркиз, покорившись судьбе, бросился догонять Бена, несущегося сломя голову. Миновав площадь, они углубились в переулки, ведущие к южным кварталам. Погоня приотстала. Видимо, стражники опасались, что у беглецов есть сообщники.

— Кажется, оторвались, — прохрипел запыхавшийся маркиз, когда за спиной осталось несколько улиц. — Я их больше не слышу. Куда теперь?

— В дом моего отца.

— Вы найдете дорогу? Я — нет.

— Ничего, как-нибудь сориентируемся.

Отдышавшись немного, они вновь, чуть ли не наперегонки, пустились бежать. Со стороны площади еще доносились крики стражников, но уже едва слышные. Похоже, кисуры или потеряли след, или поленились гнаться в темноте за шустрыми беглецами. Через полчаса стихли и эти последние отголоски. Маркиз и Бен, вконец выдохшиеся, остановились.

— Бояться больше нечего, — сказал юноша. — Мы спаслись.

— Мы-то да, а Рокко? — с болью в голосе спросил де Сартен. — Что, если его убили?

— Не такой он человек, чтобы дать себя убить.

— Они могут отыграться на нем за наш побег.

— Пойдемте к моей сестре, маркиз. Вместе мы что-нибудь придумаем и вызволим вашего слугу из султанских застенков. Деньги у нас есть, я не пожалею золота, чтобы спасти Рокко. Идемте же, по-моему, наш дом где-то близко.

— Спасибо за щедрое предложение, — вздохнул маркиз, — но, боюсь, золото не поможет. Негодяи! Какое гнусное и подлое предательство!

— Эль-Хагар убил предателя.

— Одного. Второй еще жив.

— Подозреваете Эль-Мелаха?

— Да, Бен. Ведь это он привел нас к тому арабу, и он наврал о полковнике.

— Мы до сих пор не знаем, убит ли Флаттерс или стал рабом султана.

— Увы, я утратил надежду. Напротив, окончательно уверился, что отважный полковник погиб вместе со своими людьми в Сахаре.

— Маркиз, мы пришли.

— Куда?

— К дому моего отца, разумеется. Смотрите, в саду горит огонь!

— Думаете, ваша сестра выкапывает сокровища?

— Скорее всего.

— А что, если это воры? Тот же Эль-Мелах? О, хоть бы так и было! Я бы убил его как бешеного пса.

И, выхватив пистолет, он бросился к садовой калитке.

В саду несколько человек при свете факела вытаскивали из колодца тяжелый сундук.

— Эль-Хагар! — воскликнул маркиз.

— Сестра! — одновременно с ним выкрикнул Бен.

Они распахнули калитку и вбежали в сад, крича:

— Эстер!.. Сестра!..

Девушка обернулась, сделала несколько несмелых шагов. Она побелела как полотно, потом залилась румянцем и обняла сначала брата, затем де Сартена, восклицая:

— Спасены! Спасены! Господь всемогущий, благодарю Тебя!

Несколько минут спустя Бен, Эстер и маркиз сидели за столом в доме и рассказывали друг другу об опасных и удивительных приключениях, выпавших на их долю. С душевной болью друзья узнали о смерти Тасили, зарезанного безжалостным Эль-Мелахом.

— Выходит, Тасили и полковник Флаттерс уже отомщены, — заключил маркиз. — Предателю очень повезло, что его убил Эль-Хагар. Попадись он в мои руки, умер бы куда более страшной смертью.

— Забудьте о нем, маркиз, — сказала Эстер. — Давайте лучше подумаем, как спасти Рокко. Мы на все готовы. Правда, Бен?

— Мы сами встанем во главе арабов и туарегов. Клянусь, ни один кисур не уйдет от меня живым. Сколько людей ты наняла, сестра?

— Около трех сотен.

— Говоришь, старейшина арабской диаспоры ручается за них?

— Да, брат.

— Все ли готово для побега?

— В Кабаре нас ждет лодка, за городской стеной — четыре быстроногих мехари. Самуэль, старинный друг нашего отца, побеспокоился обо всем.

— Тогда нам надо позаботиться о вашем наследстве, — сказал маркиз.

— Оба бедуина и Эль-Хагар совсем скоро отправятся в Кабару. Я приготовила шесть шкатулок, чтобы погрузить сокровища на верблюдов.

— Сколько вы пообещали арабам и туарегам?

— Двадцать тысяч золотом. Если побег удастся, деньги будут выплачены завтра вечером в доме Самуэля.

— Эти расходы я беру на себя, — отрезал де Сартен.

Бен и Эстер с улыбкой переглянулись.

— Маркиз, — сказал юноша, — мы поговорим об этом позже. Не забывайте, мы с сестрой прибыли в Тимбукту живыми и здоровыми лишь благодаря вам с Рокко.

— Но…

— Не надо слов, маркиз. — Эстер дотронулась до его губ своим пальчиком. — Я запрещаю вам даже упоминать об этом.

— Поглядим-ка лучше на сокровища, — предложил Бен. — Если сундук действительно слишком тяжел, чтобы погрузить его на верблюда, придется разложить золото по шкатулкам.

Двое рабов Самуэля с помощью Эль-Хагара перенесли сундук в дом. Он оказался крепким, обитым медью, со стальными петлями и железными гвоздями.

— Замок придется сломать, — заключил Бен. — Только Тасили знал, где ключ.

Он приказал принести кирку, поддел ею крышку и нажал. Ему потребовалось повторить это несколько раз, прежде чем замок сломался.

Крышку откинули, и в тусклом свете факела заблестело золото, засверкали бриллианты и изумруды. Были тут драгоценные ожерелья, браслеты и перстни, вроде тех, которыми любят себя украшать женщины Тимбукту.

— Настоящий клад! — восхищенно произнес маркиз.

Крышку откинули, и в тусклом свете факела заблестело золото, засверкали бриллианты и изумруды.

Они принялись пересыпать содержимое в шкатулки, предоставленные Самуэлем. Они были поменьше сундука, но также из крепкого дерева, обитого железом. Закончив, плотно обвязали их старой рогожей, чтобы никто не заподозрил, что в шкатулках сокровища.

— Со стороны выглядит так, будто это ящики с финиками, — сказал Бен. — В этих местах осторожность никогда не помешает.

Караван уже был готов. Шесть шкатулок навьючили на трех самых сильных верблюдов. Пора было отправляться.

— Ты все понял, Эль-Хагар? — спросила Эстер, прежде чем караван покинул сад.

— Да, госпожа, — кивнул мавр. — Буду ждать вас в Кабаре.

— Перенеси багаж в лодку, которую для нас купили. Лодочников найдешь на причале. Опознаешь их по алжирским фескам и красным уазроцам.

— Еврей мне уже объяснил.

— Будь нам верен, Эль-Хагар, и не пожалеешь об этом.

— Рассчитывайте на меня, госпожа.

— Ну а сейчас, — сказала Эстер Бену и маркизу, — нам бы надо немного отдохнуть перед боем.

— Когда ждать друга вашего отца? — поинтересовался де Сартен.

— На рассвете. Он придет вместе с арабом. Казнь назначили на полдень.

— Бедный Рокко, — проговорил маркиз.

— Мы его спасем, — решительно сказала Эстер. — Араб мне в этом поклялся. Самуэль утверждает, что этот человек способен поднять против султана пол-Тимбукту.

— Такой влиятельный господин?

— Да, маркиз. Он именно тот, кто нам нужен.

Пять часов спустя, еще до первых лучей солнца, араб и Самуэль постучали в дверь дома Нартико. Их сопровождали четверо туарегов в бурых шерстяных плащах. За поясами у них торчали ятаганы и огромные кремневые пистолеты, не внушавшие доверия.

Маркиз, Бен и Эстер, всю ночь так и не сомкнувшие глаз, приняли гостей в комнате, выходившей в сад.

— Госпожа, — сказал араб, поприветствовав француза и Бена, — я привел туарегских вождей, чтобы они в вашем присутствии поклялись на Коране. Книга пророка у меня с собой.

— Прекрасно, — холодно ответила Эстер. — Пророк да покарает клятвопреступников! Пусть ваши люди произнесут священные слова, и тогда сам Бог накажет предателей.

— Госпожа, — начал первый туарег, склонившись перед девушкой, — ты отдашь нам то, что положено по уговору, и мы будем тебе верны. Клянусь Кораном! Пусть львы и гиены пожрут мое тело, пусть враги бросят его непогребенным в жарких песках Сахары, пусть жажда иссушит мои внутренности, пусть стервятники выклюют мне глаза, если я нарушу эту священную клятву. Да, мы — разбойники пустыни, но знаем, что такое верность тому, кто щедро платит. Пророк слышит меня и сурово накажет, если я отрекусь от своих слов.

Остальные туареги повторили клятву, по очереди положив руку на священную книгу, которую перед ними держал араб.

Когда с этим было покончено, старейшина пристально взглянул на маркиза и Бена, до сих пор не проронивших ни слова.

— Кто эти люди? — спросил он у Эстер. — В доме Самуэля я их не видел.

— И не могли видеть, господин. Они были в руках султанских кисуров.

— Вчера вечером прошел слух, будто бежали двое пленников, француз и еврей. Так это они?!

— Они самые.

— Аллах всемогущий! Значит, они действительно сбежали?

— Как видите. Это мой брат, а это — французский маркиз.

Араб изумленно переводил взгляд с одного на другого.

— Выходит, нам осталось спасти только третьего? — воскликнул он.

— Да.

— Это облегчает дело.

— Или, наоборот, усложняет? Кисуры наверняка удвоят бдительность.

— У нас триста отважных воинов, госпожа.

— Когда пленника поведут на казнь?

— В десять.

— Куда?

— На рыночную площадь.

— А где сейчас твои люди?

— Уже окружили эшафот. Их прикроют три-четыре сотни негров, которым я пообещал тысячу монет, если те не дадут толпе вмешаться.

— Вся сумма будет выплачена через Самуэля, — сказала Эстер. — Двадцать тысяч — туарегам, тысяча — неграм, десять тысяч — вам. Вы довольны, господин?

— Вы щедры, как царица Савская, — улыбнулся араб. — Что ж, приговоренный может уже считать себя спасенным.

— Тогда пошли, — сказала Эстер.

— Для бегства все готово, госпожа?

— Мехари ждут у южных ворот, — ответил за девушку Самуэль. — Я отправил туда рабов с верблюдами еще два часа назад.

— Послушайте, — обратился к арабу маркиз, — а нас с Беном не опознают? Мне кажется, среди туарегов и негров мы с ним будем бросаться в глаза.

— И как я сам об этом не подумал? — хлопнул себя по лбу араб.

— Идемте ко мне, — предложил Самуэль. — Я дам вам подобающую одежду, а ваши лица и руки мы выкрасим хной.

— Поторопимся, друзья, — сказал старейшина. — Мы должны прибыть на площадь до того, как там соберется народ.

Они покинули сад и, пройдя задами, через четверть часа уже входили в дом Самуэля. Преображение Бена с маркизом в местных заняло еще полчаса. В одежде у Самуэля недостатка не было, и он быстро подобрал для них подходящие наряды, а хна скрыла их слишком светлую кожу.

— Из вас получился замечательный бамбара, — сказала Эстер, глядя на маркиза. — А из тебя, братец, — прекрасный туарег.

Бен как раз прицеплял к поясу обоюдоострый ятаган.

— Теперь вас ни один кисур не узнает, — заключил араб, — можете даже не сомневаться.

Оба друга закинули за спины винтовки, добавив к ним револьверы и ятаганы, любезно предоставленные Самуэлем. Эстер покрыла голову внушительной чалмой и завернулась в широкий уазроц, уверенная, что теперь никто не заподозрит в ней женщину.

На улицах уже начал появляться народ. Новость о казни кафира стремительно распространилась по городу, и люди, охочие до кровавых зрелищ, валом валили к рыночной площади. Когда друзья добрались до нее, там уже собралось около тысячи человек. Толпа гудела, как растревоженный пчелиный рой.

Посредине виднелся помост высотой в несколько метров. Его охраняли десятка два кисуров с копьями и ятаганами. Кроме того, эшафот окружали туареги и арабы, с ног до головы увешанные оружием. Они грубо отталкивали горожан, стремившихся пробиться к помосту и занять местечко получше.

— Наши люди, — сказал старейшина маркизу. — Их даже больше, чем я рассчитывал.

— Они отлично вооружены, — кивнул маркиз. — Это не вызовет подозрений?

— Нет, господин. Фанатизм туарегов и их ненависть к кафирам известны всем.

— Фанатизм, который можно умерить деньгами, — хмыкнул де Сартен.

— Для этих разбойников золото важнее Аллаха, — засмеялся араб. — Кстати, послушайте, что они вопят.

Туареги, потрясая оружием, кричали:

— Смерть кафиру! Казнить неверного! Казнить! Бог велик!

— Вот ведь лицемеры! — воскликнул маркиз.

— Идемте, господин, надо встать в первом ряду.

Увидев старейшину, арабы и туареги расступились, пропуская его вперед. Маленький отряд оказался перед самым эшафотом. Вожди разбойников, отличавшиеся седыми косматыми бородами, подошли к арабу и поприветствовали его.

— Все готово? — спросил тот.

— Нашим людям не терпится пустить в ход ятаганы, — ответил один. — Мы распустили слух, что казнить собираются не кафира, а турецкого посланника. Те двое, что бежали, здесь?

— Да.

— Они знают, что визирь рвет на себе волосы от ярости?

— Могу себе представить.

— Но как же им удалось удрать?

— Это не ваша забота.

— Однако нам все равно заплатят наши двадцать тысяч? Ведь теперь осталось спасти только одного кафира.

— Деньги будут ждать вас в доме старого Самуэля. Нынче вечером вы сможете их забрать.

— А иудей не обманет?

— Я за него ручаюсь.

— Значит, стражникам сегодня не поздоровится, — зло ухмыльнулся туарег.

— Сумеете убраться из Тимбукту?

— Наши мехари оседланы и ждут. Быстро нанесем удар и скроемся в пустыне. У кисуров кишка тонка погнаться за нами.

В этот момент где-то на дворцовой площади выстрелила пушка.

— Пленника вывели из Касбы, — пояснил араб.

Толпа, ставшая к этому времени огромной, заволновалась. Люди, прятавшиеся от солнца под навесами, рванули к помосту, однако туареги лишь плотнее сомкнули ряды, а за их спинами уже выстроились две сотни негров.

— По-моему, перевес на нашей стороне, — заключил маркиз при виде последних. — Араб все сделал как надо.

Вдали загремели барабаны. Процессия приближалась, вытесняя толпу на площадь. Отовсюду слышались крики: «Смерть кафиру! Отрубить ему голову! Сжечь его! Смерть подлому убийце!»

И вот на рыночной площади показались кисуры, расталкивающие негров, фульбе и приезжих караванщиков ударами древков. Стражников было около шестидесяти: двадцать конных с пиками и ятаганами и сорок пеших с мушкетами. Впереди вышагивали четверо негров и четверо фульбе. Первые оглушительно дудели в длинные трубы, вторые яростно стучали в деревянные барабаны, обтянутые верблюжьей кожей.

В центре шел Рокко со связанными руками. Сардинец выглядел невозмутимым, однако он исподтишка шарил глазами по толпе в надежде увидеть своих друзей. Наверняка рассчитывал, что маркиз с товарищами не бросят его в беде.

— Готовы? — спросил араб у туарегских вождей.

— Готовы, — ответили разбойники.

— Тогда слушайте. Как только я выстрелю из пистолета, бросайтесь на кисуров.

Маркиз взял в правую руку ятаган, в левую — револьвер. То же самое проделал и Бен. Туареги, усыпляя бдительность стражи, принялись вопить еще громче:

— Смерть кафиру! Отрубить ему голову!

Процессии оставалось пройти до помоста каких-нибудь тридцать шагов. Стража принялась расталкивать туарегов, однако те не спешили освободить путь.

Вдруг над площадью, перекрывая гомон толпы, разнесся крик:

— Рокко!

Кричал, разумеется, маркиз. Услыхав голос хозяина, сардинец вздрогнул и, будучи выше своих охранников, быстро оглядел толпу поверх голов.

Грянул пистолетный выстрел. Араб подал сигнал к атаке. Вопли туарегов тут же изменились:

— Бей кисуров! Свободу турку!

Разбойники пустыни, словно самум, налетели на стражников. Их ятаганы вспарывали животы верблюдам, животные падали, жалобно ревели и били ногами, усиливая хаос. Верховые очутились на земле, путаясь в стременах. Придавленные своими мехари, они не могли оказать должного сопротивления.

Их пешие товарищи, хоть и были застигнуты врасплох туарегами, за секунду до нападения требовавшими голову кафира, успели сомкнуть ряды и дать залп из мушкетов. Над площадью словно гром грянул. Кое-кто из нападавших упал с пробитой грудью.

Получив отпор, туареги заколебались, однако тут со всех сторон на кисуров кинулись арабы, паля из пистолетов. Негры тем временем толкали и пихали горожан, сея панику.

Мавры, фульбе, нигерийцы и караванщики с севера, перепуганные выстрелами и свистом пуль, бросились кто куда с площади, вопя, наталкиваясь друг на друга и падая. Зевак охватил страх.

Меж тем арабы и туареги наседали на стражников. Маркиз и Бен дрались в первом ряду. Опустошив револьверы, они взялись за ятаганы. Эстер метко била из карабина, староста размахивал саблей как одержимый.

Рокко, сообразив, что его пытаются освободить, тоже не терял времени даром. Поднатужившись, разорвал путы, схватил за ноги ближайшего кисура и, орудуя им, будто дубиной, принялся сшибать с ног охранников. Сила островитянина вселила ужас в султанских кисуров. На них нападали и с фронта, и с тыла. Кто на их месте не дрогнул бы?

— Вперед! — кричал де Сартен. — Рокко рядом!

Он одним ударом зарубил командира кисуров. Расталкивая стражников, маркиз рвался к пленнику:

— Ко мне, Рокко!

…Рокко схватил за ноги ближайшего кисура и, орудуя им, будто дубиной, принялся сшибать с ног охранников.

Великан отшвырнул кисура, подобрал с земли мушкет и, круша им противников, быстро пробился к хозяину.

— Расступись! — громогласно скомандовал старейшина.

Туареги и арабы исполнили приказ. Маркиз, Бен, Рокко и Эстер вслед за старейшиной пересекли площадь, покинув место сражения. Продолжавшийся бой, судя по всему, складывался не в пользу султанских кисуров.

Улицы были забиты народом, и на пятерых прохожих никто не обратил внимания. На всякий случай маркиз отдал Рокко свой уазроц, а Бен — чалму. Вот и городские стены. Сзади еще слышались выстрелы и вопли. Со стороны дворца заухала пушка.

— Вон ваши мехари, — показал араб. — Быстро в седла и скачите что есть мочи.

— А вы? — поинтересовался де Сартен.

— Пойду отзову своих людей.

— Спасибо, друг.

— Да пребудет с вами милость Аллаха. Я сдержал слово.

Пожав всем руки, он поспешил обратно на площадь.

— В седла! — скомандовал маркиз. — Нас ждет Нигер.

Негры-рабы Самуэля подвели четырех великолепных мехари, быстрых, точно ветер.

— Не пройдет и часа, как мы будем в Кабаре, — сказал Бен, одаривая рабов пригоршней золотых. — Готовы?

— Готовы, — ответил маркиз.

— Поторопитесь, господин, — крикнул один из рабов. — Я вижу облако пыли у восточных ворот. Приближаются всадники.

И четыре верблюда понеслись к Нигеру, чьи воды сверкали на солнце, точно расплавленное золото.

Нигер — одна из самых длинных и полноводных рек Африки. Впрочем, еще каких-то полтора века назад европейцы сомневались в его существовании, а родники, питающие эту реку, были открыты всего сто лет тому. Нигеру далеко до Нила, однако он вполне может потягаться длиной с Замбези и Конго.

Этот западноафриканский гигант зарождается на северных склонах отрогов Конго, а точнее — в горах Ломе, возвышающихся к востоку от Сьерра-Леоне. Описав длинную дугу, Нигер разворачивается на запад и впадает в Гвинейский залив, разделившись на три рукава: Старый Калабар, Новый Калабар и Нун. Ширина его истока всего два фута — слабенький ручеек, да и только. Но чем дальше, тем полноводнее он становится, вбирая в себя многочисленные притоки, омывающие царства Бамасин, Янина, Сегу и Дженне, пока наконец его ширина не достигает четырех — шести километров, а глубина — двенадцати метров.

В своем верхнем течении Нигер носит имя Темби, затем — Баба́ и Джолиба. За Тимбукту он зовется Бара-Исса, а еще дальше — Куарра.

Как сказано выше, эта водная артерия, пронизывающая богатейшие земли Западной Африки и доходящая почти до самой Сахары, еще в восемнадцатом веке была неведома европейцам. Они знали, что в этой части Черного континента существует какая-то таинственная река. Но какая именно? Геродот слыхал о ней от греков, живших в Кирене, однако счел Нигер притоком Нила. В более поздние времена географы решили, что Нигер впадает в озеро Чад.

Доказательства его существования были получены лишь в 1795 году. Доставил их смелый шотландец по имени Мунго Парк. Его небольшая экспедиция с неимоверными усилиями прибыла в царство Бамбара. Мунго Парк первым из европейцев воочию увидел величественную реку.

Второй раз он вернулся туда в 1797 году вместе со своим шурином Александром Скоттом, но на сей раз ему не повезло. Сначала ряды экспедиции прореживает лихорадка, затем их лодку атакуют негры, она тонет, а несчастного первооткрывателя и его спутников убивают.

В 1822 году англичанин, майор Ленг, предпринимает новую попытку и добирается до гор Конго, где находятся истоки реки. Пять лет спустя он повторил свое путешествие, но угодил к туарегским фанатикам. Те предложили ему перейти в магометанство, а когда майор гордо отказался, задушили его.

Французу Рене Кайе повезло больше. Он в одиночку, без чьей-либо помощи, проявив чудеса героизма, пересек Сахару и, притворившись арабом, первым посетил Тимбукту. С 1827 по 1828 год исследовал Нигер, вновь преодолел пустыню и вернулся на родину, заработав десять тысяч франков от Парижского географического общества.

В 1829 году капитан Клаппертон, воодушевленный успехами Кайе, перебирается через Нигер в Бенин, где попадает в плен к туземцам царства Сокото и умирает от дизентерии на руках верного друга Ричарда Лендера.

Лендер вместе с младшим братом Джоном решает продолжить дело погибшего товарища. В 1831 году он спускается по течению Нигера, однако погибает, застреленный в стычке с дикарями у самого устья великой реки.

Нигер, как прежде Нил, Конго и Замбези, собрал кровавую жатву.

Четверо мехари, непрерывно понукаемые, скакали все быстрее и быстрее, вытягивая, точно страусы, шеи и раздувая ноздри. Животные как будто понимали, что от них зависит жизнь седоков, и вихрем неслись вперед, поднимая тучи пыли.

Маркиз, ехавший последним, при каждой возможности оборачивался, проверяя, далеко ли всадники, выехавшие вслед за ними из Тимбукту. Он был уверен, что это погоня, ведь те тоже направлялись в сторону Кабары. Их было человек двадцать. Маркиз видел, как блестит на солнце оружие. Хотя верблюды выбивались из сил, оторваться беглецам пока не удавалось.

— Это за нами, — крикнул де Сартен.

— Дело плохо, маркиз, — сказал Бен. — Против двадцати кисуров мы не выстоим.

— Переплывем Нигер, доберемся до Коромеха и будем спасены.

— Кисурам ничто не мешает купить лодку и последовать за нами. Маркиз, надо уходить дальше, хотя бы в Герго. В этом отдаленном поселении чихать хотели на султана. Бедуинов берем с собой?

— Нет, Бен. За их верность подарим им наших верблюдов. А с собой лучше взять Эль-Хагара. По-моему, он к нам привязался.

— Это верно. Когда доберемся до Марокко, наградим его как следует. Если бы не он, моя сестра уже стала бы наложницей султана.

— Я бы скорбел об этом до конца моих дней, — произнес маркиз, глядя на Эстер, ехавшую рядом с Рокко. — Что это? Пушечный выстрел? Вы тоже слышали?

— Наверное, какой-то сигнал, — с тревогой сказал Бен. — Еще один!

— Посмотрим-ка…

Маркиз обернулся к северу, туда, где остался Тимбукту. Кисуры продолжали погоню, хотя и приотстали: лошадям трудно было состязаться в скорости с мехари.

— Боюсь, пушечными выстрелами дают знать о нашем побеге властям Кабары. — Де Сартен нахмурился.

— Думаете, нам помешают отплыть? — забеспокоился Бен. — Маркиз, у меня душа не на месте.

— У меня тоже. Впрочем, до реки осталось минут десять. Если нас попробуют задержать — не жалейте патронов, друзья. Бен, ваша винтовка заряжена?

— Заряжена, маркиз.

— Тогда, вперед.

Кабара, служащая портом Тимбукту, была уже в двух-трех километрах.

В этом крохотном городке обитают всего несколько тысяч жителей. Канал, на котором он построен, судоходен лишь в сезоны дождей, однако значение его трудно переоценить. Сюда прибывают множество судов из Нопти, Дженне, Сана, Герго и Бамбы.

В Кабару свозят товары, столь необходимые Тимбукту. Особенно продовольствие, ведь сам Тимбукту не производит ничего, кроме табака. С юга приходят лодки с рисом, просом, баранами, чаем, сахаром. Из французской колонии Сенегал везут ткани, пряжу, кремневые ружья и прочее в таком же роде.

Если Кабара в одночасье исчезнет, Тимбукту не только столкнется с нехваткой еды, но и обнаружит, что караваны обходят его стороной. Именно так и случилось в 1885 году, когда Царицу Песков едва не покорило царство Масина, причем без единого выстрела, просто чуть не уморив голодом.

Прибытие отряда де Сартена вызвало оживление на кабарской набережной. Откуда-то выскакивали и вновь исчезали негры с копьями, а навстречу султанским кисурам спешно выехали всадники. Видимо, пушечные выстрелы встревожили власти Кабары, и те поторопились отправить гонцов в Тимбукту.

— Друзья, — сказал маркиз, — ни в коем случае не останавливайтесь. Если негры попытаются нас задержать, скачите прямо на них. Рокко, держись рядом со мной. Бен, вы поезжайте в арьергарде. Эстер — спрячьтесь за нашими с Рокко спинами. Повторяю, патронов не жалеть, но стрелять по моей команде.

Мехари в несколько минут преодолели последний отрезок равнины, сбив с ног негров, засевших с копьями и какими-то допотопными кремневыми ружьями у двух полуосыпавшихся земляных валов.

Тогда на дорогу вышел их командир, мускулистый негр в красном уазроце. В руке он держал длинный посох с серебряным набалдашником.

— Стойте! Здесь нет прохода!

— С дороги! — Маркиз поднял винтовку.

— Без разрешения от султана вы не пройдете.

— Друзья, цельтесь!

Четыре мехари неслись на стражников. Те быстро раздались в стороны и попрятались за земляными валами. Командира, который то ли не успел укрыться, то ли был слишком уверен, что чужаки ему повинуются, верблюды опрокинули в пыль, где несчастный и остался лежать с переломанными конечностями и в разорванном плаще.

— Скорее! Скорее! — подгонял маркиз, демонстративно угрожая неграм винтовкой.

Верблюды пронеслись между валами и поскакали по улицам городка. Река была уже совсем рядом. Однако крики и выстрелы привлекли всеобщее внимание. Отовсюду сбегались все новые и новые толпы, стремящиеся преградить путь пришельцам. На рыночной площади маркиза попытались остановить во второй раз: тридцать оборванцев с бесполезными древними ружьями и неподъемными саблями.

— Расступись! — взревел маркиз, прицеливаясь из винтовки.

Чернокожие что-то заорали в ответ. Трое или четверо в свою очередь взяли оружие на изготовку. Рокко направил своего мехари прямо в толпу и принялся колотить прикладом по головам тех, кто осмеливался поднять аркебузу или саблю. Геркулес, похоже, вознамерился перебить всех скопом, чем вселил такой ужас в сердца туземцев, что те бросились врассыпную.

— Я вижу реку! — крикнул Бен.

— А я — Эль-Хагара, — добавила Эстер. — Вон он, бежит нам навстречу.

Действительно, из переулка вывернул мавр. За ним с воплями гнались негры жуткого вида. Они напоминали стаю бродячих шавок, не решающихся напасть и только гавкающих.

— Господин! — заорал Эль-Хагар, увидев де Сартена. — Сюда! Вашу лодку хотят ограбить!

— Но ведь там наши сундуки!

— Друзья, отстоим сокровища! — вскричал маркиз, открывая огонь по преследователям мавра.

Один из особенно рьяных свалился с простреленной ногой. Де Сартен влетел в переулок. Рокко, Бен и Эстер разрядили винтовки в людей, выбегающих на площадь.

В несколько минут отряд вместе с Эль-Хагаром, бежавшим, точно олень, миновал переулок и оказался на берегу реки. Там бедуины и лодочники уже дрались с неграми. У причала была пришвартована лодка.

Дикие сыны пустыни, схватив мушкеты за стволы, нещадно раздавали удары направо и налево. Нанятые арабом лодочники отмахивались от нападавших веслами. Однако туземцев было чересчур много, и к причалу постоянно подбегали все новые. Жадные руки уже тянулись к грузу.

Увидев мавра и четверых всадников, грабители заколебались. Потом побросали вынутые из лодки сундуки и кинулись прочь, подгоняемые бедуинами и лодочниками.

— Спешиваемся! — крикнул де Сартен.

Вместе с Рокко, Беном и Эль-Хагаром он перетащил сундуки обратно в лодку.

— Эстер, быстро! — скомандовал Бен.

Девушка легко запрыгнула на борт. Лодочники уже прилаживали весла. Тут подоспели и бедуины.

— Где верблюды? — поинтересовался маркиз.

— Отвели к знакомому.

— Они ваши.

— О господин! — Бедуины, казалось, не верили своему счастью.

— Однако с условием.

— Приказывайте!

— Отведите этих четырех мехари в Тимбукту, к старому купцу по имени Самуэль. А теперь бегите. Постарайтесь не попасться на глаза кисурам.

— Да пребудет с вами Аллах, господин. — Бедуины бросились к мехари.

— Отчаливаем! — распорядился маркиз.

Лодка отвалила от берега и поплыла по каналу. Кабарцы, поняв, что добыча ускользает, вновь высыпали на пристань, вопя:

— Стойте, или стрелять будем! Именем султана!

— Да-да, так мы и остановились. — Маркиз перезарядил винтовку. — Вашему султану не видать нас как собственных ушей.

Лодочники, Рокко и Эль-Хагар взялись за весла. Лодка быстро пересекла канал и заскользила вдоль противоположного берега, куда не долетали мушкетные пули. Она была сделана из крепких и толстых досок, которые древние ружья кабарских негров не могли прострелить. Длина лодки составляла семь метров, на высоком форштевне красовался череп гиппопотама.

Маркиз приказал Эстер лечь на дно между шкатулками, чтобы не задело шальной пулей. Сам он устроился на носу, поставив рядом открытый ящик с патронами, Бен уселся на корме. Туземцы пока не осмеливались стрелять. На берегу их столпилось уже две-три сотни, но огнестрельное оружие имелось лишь у немногих. К тому же канал был довольно широк. Преследователи ограничивались тем, что осыпали беглецов бранью и угрозами.

Однако тут подоспели кисуры, вооруженные куда лучше местных. Увидев в четырехстах шагах лодку, они выстроились на берегу и, не тратя время на бесполезную перебранку, открыли огонь. Засвистели пули.

— Бросайте весла и прячьтесь! — крикнул маркиз. — Пусть нас несет течением.

— А не лучше ли пристать к противоположному берегу? — предложил Бен.

— Не стоит, — отсоветовал Эль-Хагар. — Тамошние обитатели уже наверняка спешат на выстрелы.

— Тогда делать нечего, придется давать отпор, — решил маркиз. — Берегите головы! Ожидается град!

…Вода вокруг лодки буквально вскипела. Несколько пуль глухо стукнулись о толстый борт.

Действительно, вода вокруг лодки буквально вскипела. Несколько пуль глухо стукнулись о толстый борт. И выпустили их, скорее всего, не кабарцы, бывшие отменно плохими стрелками, а кисуры.

Беглецы, воспользовавшись тем, что противники перезаряжают ружья, сами дали залп. Двое стражников упали замертво. Третий, стоявший у самой воды, рухнул в реку, сраженный пулей Эль-Хагара.

Перепуганные меткостью стрелков, негры попрятались в хижины, стоящие вдоль реки. Кисуры, будучи похрабрее, продолжали палить, встав за стволы деревьев. Однако их пули уже редко долетали до лодки: течение быстро уносило беглецов.

— Еще минута, и можете взяться за весла, — сказал маркиз Рокко и Эль-Хагару.

— Сомневаюсь я, господин, — ответил мавр. — Кисуры так просто от нас не отвяжутся. Поскачут за нами до самого Нигера. Чернокожие, наверное, уже всех предупредили. Слышите, как стучат барабаны?

— Слышу.

— Это барабаны Коромеха.

— Большое селение?

— Нет, но оно расположено как раз у правого берега. Мы с вами окажемся между двух огней.

— Тысяча чертей! — в сердцах воскликнул маркиз. — Неужели эти проклятые дикари нас одолеют? А что говорят лодочники?

— Советуют спрятаться в камышах и дождаться ночи.

— Прежде чем доплывем до Коромеха?

— Да, маркиз.

Кисуры прекратили бессмысленную пальбу. Эль-Хагар, Рокко и негры-лодочники взялись за весла. Лодка стрелой рванулась вперед. Кабара осталась позади. Они проплывали вдоль берегов, поросших густой растительностью: величественными хлопковыми и эбеновыми деревьями, кешью, плантанами[26], кедрами и древними сикоморами.

Не было видно ни дикарей, ни кисуров, однако путники не чувствовали себя в безопасности. Наверняка негодяи гнались за ними по лесистому берегу, надеясь захватить врасплох на узком участке канала.

Лодочники, стараясь не выплывать на середину, удвоили усилия. Маркиз, Бен и Эстер оставались начеку, внимательно вглядываясь в заросли и в любую секунду ожидая вражеского выстрела. Рокочущая перекличка барабанов и военных рогов не умолкала ни на минуту.

Через три мили лодка внезапно вырвалась на широкую реку, текущую к востоку.

— Нигер? — спросил маркиз.

— Да, господин, — ответил Эль-Хагар. — Кабарский канал закончился.

— А куда же делись кисуры?

— Не знаю, куда они отправились. Я опасался, что они будут поджидать нас именно здесь.

— Может, они решили отказаться от преследования?

— Поживем — увидим, господин.

— По-моему, ты не очень веришь, что мы от них отделались.

— Не особенно.

— Куда теперь?

— К левому берегу. На правом — Коромех.

— Кабара все еще близко.

— Мы спрячемся.

— Хорошо, правьте к берегу.

Нигер, пусть и разделенный на два рукава, был полноводен, его ширина в этом месте достигала трех километров. Он лениво тек меж низких лесистых берегов, напоминая Нил. Вода несла с собой островки плавника и бревна, которые с треском сталкивались, то уходя под воду, то внезапно всплывая на поверхность. Мутный из-за недавних дождей, Нигер изобиловал водоворотами, впрочем неопасными.

Местность выглядела безлюдной: ни лодок, ни селений. Зато повсюду, особенно в камышах и на реке, суетилось множество водоплавающих и прочих птиц. Пеликаны, фламинго, журавли, белые и черные ибисы, аисты-клювачи. По плавучим островкам гордо вышагивали китоглавы. Эти крупные, до метра высотой, птицы немного похожи на индийских марабу. У них длинные ноги и непропорционально большая голова с тяжелым клювом.

Негры внимательно осмотрели заросли, прислушиваясь, не загремят ли вновь барабаны, после чего направили лодку к левому берегу наперерез течению. Четверть часа спустя нос лодки, продравшись сквозь тростники, ткнулся в берег крошечной бухты, укрывшейся в тени развесистых деревьев. Листва была столь густой, что сквозь нее не проникали лучи солнца.

— То солнце слепит, то тьма, хоть глаз выколи, — пробурчал Рокко и, бросив весло, утер пот. — И хоть бы чуток прохлады! Так нет же, духота, как в оранжерее.

— Вы ничего не слышите? — вдруг спросил де Сартен.

— Нет. — Спутники дружно помотали головой.

— И все же мне неспокойно. Лучше бы нам осмотреться. Что скажете, Бен?

— Согласен. Заодно добудем чего-нибудь на завтрак. Берега Нигера богаты дичью.

— Я с вами, — сказала Эстер.

— Вам лучше бы остаться здесь, — возразил маркиз. — Что, если мы наткнемся на туземцев? Даже плохой стрелок изредка попадает в цель.

— Останься, сестра, — поддержал его Бен. — Сойдешь на берег, когда мы убедимся, что вокруг никого нет.

Маркиз, Бен и Рокко, прихватив винтовки, спрыгнули на землю, спугнув стаю попугайчиков, чирикавших в кустах.

Лес выглядел настоящими африканскими джунглями во всем их диком великолепии. Казалось, вся пышная красота тропической флоры сосредоточилась у этой скромной бухточки.

Гигантские сикоморы, развесистые бананы, огромные манцинеллы[27] с цветами, ярко алеющими на фоне темно-зеленой листвы, карликовые пальмы, финики и акации, до того густо увитые лианами, что получались естественные беседки. Баугинии, пальмы делеб и дум, необъятные баобабы, которые уже сами по себе представляют настоящий лес. Их стволы настолько толсты, что и тридцать человек их не обхватят.

Во все стороны разлетались радужные птицы: зеленые, желтые и красные попугаи, голубые дрозды, щурки-пчелоеды с бирюзовыми брюшками, легендарные ортигометры[28], аисты-разини и пестрые ржанки.

В кронах деревьев резвились обезьяны, подскакивая, точно гуттаперчевые, и вопя во все горло. В основном это были зеленые мартышки ростом не более полуметра. Их шерсть действительно имеет салатовый оттенок, а белая борода придает им комичный вид.

— Сейчас в два счета еду добудем, — сказал Рокко, углядев грузную дрофу, разгуливающую между выступающими корнями дерева.

— Не сейчас, — охладил его пыл маркиз. — Сначала надо убедиться, что в лесу нет врагов. Туземцы не дураки и наверняка заметили, куда мы свернули.

— Но ведь барабаны стихли.

— Эта-то тишина меня и пугает, мой бравый Рокко.

— Думаете, кисуры последовали за нами?

— У них отличные кони. Они могли вообще ни на минуту не терять нас из виду.

— Вот же упрямые мулы!

— Наверное, наши головы теперь дорого стоят, — заметил Бен.

— А мы взамен отправим султану башки его собственных кисуров, — фыркнул Рокко.

— Заказной бандеролью? — засмеялся де Сартен.

— Ах да! Совсем из головы вон, что у туземцев нет почты. Дикари, они дикари и есть, — осуждающе проворчал сардинец.

Негромко переговариваясь, они пробирались под сенью африканского леса. Деревья делались все выше, идти становились все труднее. Лианы плотно обвивали стволы, дотягиваясь до самых высоких и тонких веточек, чтобы потом перепутанными гирляндами упасть вниз. Корни, которым уже не хватало пищи, вылезали из земли, словно странные рептилии.

Отряд успел пройти всего около трехсот метров, когда со стороны реки послышались крики и выстрелы. Маркиз побелел как полотно:

— Кто стрелял?

— К лодке! — закричал Рокко. — Я слышу голос Эль-Хагара!

В самом деле до них донеслось:

— На помощь! Хотят похитить госпожу Эстер!

Маркиз с товарищами кинулись назад не разбирая дороги. Выстрелы стихли, однако Эль-Хагар продолжал кричать:

— Помогите! Ее уводят!

В считаные мгновения разведчики вернулись к реке, где их ждали только два негра, сжавшиеся от страха на дне лодки.

— Эстер! — в отчаянии воскликнул де Сартен. — Они похитили Эстер!

В ответ раздался голос мавра:

— Сюда, сюда! Они убегают!

Сразу же грянул выстрел. Друзья бросились туда, крича:

— Мы здесь, Эль-Хагар! Держись!

Мавр нашелся в трехстах шагах от берега, у подножия баобаба.

— Негодяи! — Эль-Хагар чуть не плакал. — Они похитили ее и скрылись! Бедная, бедная госпожа Эстер!

Маркиз, совершенно потеряв голову, встряхнул мавра за плечи:

— Говори, кто ее похитил?

— Негры, господин, — пробормотал тот, задыхаясь.

— Сколько их было?

— Человек двадцать.

— Местные? — спросил Бен, по щекам которого текли слезы. — Точно не кисуры?

— Нет-нет, негры. Молодая госпожа как раз спустилась на берег, чтобы пойти за вами. Они налетели, точно коршуны, схватили ее и утащили.

— За ними! — крикнул Рокко. — Далеко уйти они не могли.

— Да! Надо догнать подлецов, пока они не вышли из леса, — закричал Бен.

— Погодите, — произнес маркиз, к которому уже вернулось его знаменитое хладнокровие. — Эль-Хагар, вернись к реке и стереги лодку. Нельзя, чтобы ваше наследство, Бен, оказалось на попечении этих двух негров.

— Уже бегу, — ответил мавр.

— За мной! — скомандовал маркиз. — Накажем похитителей.

Маркиз и два его товарища устремились в мрачную чащу, навстречу опасностям.

С первого услышанного ими выстрела прошло всего несколько минут, и похитители, тащившие сопротивлявшуюся девушку, не могли уйти далеко. Маркиз бежал впереди, кое-как уворачиваясь от лиан и перепрыгивая через корни, все время норовившие подвернуться под ноги. Через полкилометра он вдруг остановился и прошептал:

— Они ближе, чем мы думаем. Я слышал свист.

— Я тоже, — подтвердил Рокко.

— А если это свистел кто-то еще? — с тревогой предположил Бен.

— Надеюсь, нет, — ответил маркиз. — Не шумите, попробуем застать их врасплох.

Вокруг по-прежнему были густые джунгли. Высились огромные деревья, едва различимые в сумраке, казавшемся еще плотнее из-за лиан, переплетенных в настоящие зеленые гобелены.

Все трое прислушались, надеясь различить какой-нибудь новый звук и понять, куда именно следует бежать. Тщетно. Пришлось продолжить путь наугад. Они осторожно раздвигали ветки и лианы, временами едва ли не ползком пробираясь сквозь заросли. Внезапно до них вновь донесся шорох, на сей раз — совсем рядом.

— Кто-то движется прямо перед нами, — прошептал маркиз на ухо Бену.

— Да, — тоже шепотом ответил тот, — шагах в десяти.

— Нужно схватить его так, чтобы даже не пискнул.

— Позвольте мне, маркиз, — тихонько предложил Рокко. — Я его голыми руками скручу.

— Только не убивай. Он может знать, куда увели Эстер. Похоже, здесь поблизости какая-то деревня. Давай, Рокко, не подведи меня.

Сардинец оставил винтовку, сделал товарищам знак не шевелиться и бесшумно исчез в кустах. Впереди все так же равномерно похрустывали ветки. Судя по всему, оставленный в арьергарде туземец, ничего не опасаясь, преспокойно топал по лесу. Рокко продвигался на звук, тщательно выбирая, куда поставить ногу. Дистанция быстро сокращалась, но неожиданно шаги стихли.

«Неужто услышал? — спросил себя Рокко. — Врешь, не уйдешь, разбойник».

Он проскользнул между кустами бананов, укрываясь в тени их широких листьев, осторожно выглянул, посмотрел направо, потом налево. Перед ним была поляна, куда проникал неяркий солнечный свет. Будь даже враг черен, словно вакса, Рокко несомненно бы его заметил. Однако, к своему удивлению, он не увидел ровным счетом никого.

— Не под землю же он провалился, — пробурчал себе под нос сардинец. — Может, в тех кустах засел?..

Рокко встал во весь рост, и тут на него обрушилось что-то тяжелое. Железная хватка сдавила горло. Любой другой человек на его месте упал бы замертво, только не этот воплощенный геркулес. Кого-кого, а Рокко так просто было не повалить.

Он потянулся за спину, и его рука наткнулась на голую человеческую кожу.

— Ах, подлец! Задушить меня решил? — прохрипел сардинец.

С этими словами Рокко рухнул на землю, подмяв под себя нападавшего. Потом извернулся и, в свою очередь, схватил негра за шею, сдавив так, что у того вывалился язык. Хорошенько двинул кулаком по курчавой макушке. Оглушенный негр обмяк.

— Попался, карапуз!

Карапуз! Перед Рокко был кто угодно, только не «карапуз». Напротив, здоровенный детина, ростом повыше сардинца: могучий туземец с Нигера, которые славятся силой и красотой на всю Африку.

Рокко стянул с себя шерстяной кушак, связал пленнику руки за спиной, заткнул ему рот носовым платком, взвалил на спину и вернулся туда, где ждали маркиз с Беном.

— Получите бандероль, — сказал он, сбросив негра на землю, точно куль с картошкой. — Все прошло как по маслу.

Очнувшийся пленник задергался, пытаясь освободиться от пут и кляпа. Однако, почувствовав холод ружейного ствола, упершегося ему в грудь, сразу отказался от борьбы.

— Говоришь по-арабски? — спросил маркиз.

Негр энергично закивал.

— Тогда слушай внимательно. Раскроешь пасть — пристрелю как собаку. Все понял? Рокко, вытащи кляп.

Сардинец беспрекословно исполнил приказ. Пленник судорожно вздохнул и, пуча белые глаза, с ужасом переводил взгляд с одного на другого.

— Ты был в лесу один? — спросил маркиз.

Негр нагнул голову и промолчал.

— Говори, — приказал де Сартен, кладя палец на спусковой крючок. — Если я немедленно не узнаю все, что меня интересует, тебе конец. Твоя жизнь висит на волоске. Предупреждаю, мы не из тех, кого можно водить за нос. Так ты был один?

— Да, — ответил негр.

— Где остальные?

— Какие остальные?

— Те, кто похитил женщину.

— Они уже далеко.

— Когда это они успели удрать?

— Они бежали со всех ног. Испугались, что вы броситесь в погоню.

— Зачем вы украли женщину?

— Мы боимся кисуров. К тому же султан Тимбукту пообещал за нее награду.

— Где сейчас кисуры?

— Не знаю. Утром они пришли в нашу деревню, рассказали о вашем отряде и пригрозили всех нас убить, если не поможем вас поймать.

— Где твоя деревня?

— В двух милях отсюда.

— Значит, женщину повели туда?

— Да.

— Чтобы отдать кисурам?

— Да.

— Жить хочешь?

— Приказывайте, я все сделаю.

— Проводи нас в свою деревню. Но заруби себе на носу: попробуешь предать — я тебя застрелю. Иди вперед! Рокко, держи его за кушак и смотри, чтобы он не развязался.

— От меня не удерет, будьте покойны, — пробасил сардинец.

Туземец, уяснив, что любые попытки сбежать напрасны, а может быть, просто обрадовавшись счастливому избавлению от смерти, вскочил:

— Идите за мной.

— Думаете, мы можем доверять этому человеку? — усомнился Бен.

— Похоже, он сказал правду, негров заставили на нас напасть. Они всего лишь защищали своих близких от кисуров.

— А теперь согласятся освободить Эстер?

— Не согласятся — отнимем вашу сестру силой. Туземцы боятся белых.

Негр, которого Рокко крепко держал за кушак, связывающий руки, быстро шагал по лесу. Время от времени он, словно в нерешительности, подавался вперед и к чему-то прислушивался. Маркиз, не спускавший с него глаз, заметил эти странные маневры.

— В чем дело? — спросил он. — Что-то ты крутишь. Уж не пытаешься ли завести нас в засаду?

— Нет-нет, господин!

— Тогда чего дергаешься?

— Кисуров боюсь.

— Почему?

— Того, кто осмелится ослушаться султана Тимбукту, продают в рабство, а его дом разрушают до основания.

— Куда все-таки отправились кисуры?

— Куда-то на восток. Собирались оповестить старост других деревень, чтобы держали наготове лодки. Мы должны были перехватить вас на реке.

Джунгли кончились. Впереди простиралась болотистая равнина, поросшая тростником.

— Не струсите? — спросил негр.

— С чего вдруг?

— Нам придется пройти по узенькой тропке. Один неверный шаг — и поминай как звали.

— Болото опасное?

— Зыбучая трясина.

— Пойдешь первым.

Болото пересекала дорожка, образованная, похоже, каменным гребнем. Была она настолько узкой, что человек шел, точно по канату.

— Осторожнее, не оступитесь, — предупредил спутников де Сартен.

Пленник пристально осмотрел тропинку, опасливо прошел шагов пятнадцать, потом обернулся к Рокко и сказал:

— Связанным я тут не пройду.

— Развязать его? — неуверенно спросил сардинец.

— Развяжи, — решил маркиз. — От наших винтовок не убежит.

Рокко перерезал узел. Негр растер затекшие запястья и уже смелее зашагал вперед. Рокко и остальные едва за ним поспевали. Так они прошли с полкилометра. По обеим сторонам от тропы потянулись озера, густо заросшие тростником и всякими иными водяными растениями.

— Смотрите, куда ставите ногу, — предостерег негр.

Пока маркиз и его товарищи, полагая, что находятся в опаснейшем месте пути, присматривались к тропе, их проводник сиганул в воду и был таков.

— Ах ты, каналья! — взревел Рокко.

Де Сартен сдернул с плеча винтовку и прицелился, ожидая, когда негр всплывет на поверхность. То же самое сделал Бен, опустившись на одно колено, чтобы стрелять наверняка. Миновали десять секунд, пятнадцать… Негр не показывался. В голову маркиза закрались подозрения, что тот под водой заплыл в тростники и вот-вот нападет.

— Он свалился или сам прыгнул? — спросил Бен, шедший последним, а потому не видевший, как обстояло дело.

— Сам, черт бы его побрал, — ответил Рокко. — Не заметил я, чтобы он поскользнулся. Поганец нарочно нас сюда завел! А мы ему еще руки развязали. Держу пари, он сейчас затаился и слушает, о чем мы тут толкуем. Пусть только покажется, мерзавец, я ему шею сверну.

— Ладно, — решил маркиз, прождав еще минуту. — Что толку стоять? Не будем терять времени, его у нас и так нет.

— Возвращаемся? — спросил Бен.

Де Сартен собирался было ответить, но вдруг вдалеке послышались крики и ружейные выстрелы. Где-то за деревьями вспыхнул огонь.

— По-моему, это селение, — сказал маркиз. — Может быть, Эстер там? Как полагаете, Бен?

— Я бы предпочел пойти туда и проверить, — ответил юноша.

Крики стихли. Огонь разгорался, в небе поплыли красноватые клубы дыма. Вечерний ветер вздымал над заболоченной равниной тучи искр. В том, что деревня находилась именно в этом направлении, сомнений больше не было. Скорее всего, криками жители приветствовали возвращение похитителей.

— Вперед! — решительно сказал маркиз. — Сердце мне подсказывает, что Эстер у них.

Бросив последний взгляд на тростники в надежде заметить подлого проводника, они осторожно, чтобы не провалиться в трясину, двинулись дальше. Каждые десять шагов Рокко, жаждавший мщения, оглядывался вокруг, высматривая негра.

Тропа все не кончалась. Временами она делалась такой узкой, что товарищам приходилось страховать друг друга. Болото кончилось. Справа и слева теперь простиралось озеро, в котором, судя по звукам, водились какие-то крупные животные. Что-то там глухо плюхало, а один раз даже мелькнул крокодилий хвост. Его заметил Рокко, шедший первым.

Быстро темнело. Костры продолжали гореть. В их свете виднелись остроконечные купола, скорее всего крыши хижин. До деревни оставалась миля. Добрались они туда уже в сумерках.

— Вот и пришли, — сказал Рокко. — Сейчас нападем или дождемся рассвета?

— Завтра может быть уже поздно, — отрезал маркиз. — Кисуры где-то близко и вполне успеют приехать в деревню до зари.

— Интересно, сколько здесь людей? — вслух подумал Бен. — Нас всего трое, маркиз.

— Подкрадемся потихоньку и, пока не убедимся, что победа будет за нами, ничего предпринимать не будем.

— Тихо! — шикнул на них Рокко.

— Что случилось?

Сардинец внезапно сорвался с места и рванулся к озеру.

— Рокко, ты куда?

— Вон он бежит! За мной, хозяин!

Из тростника метнулась тень и понеслась к деревне.

— Наш проводник! — воскликнул Бен.

— Лови его, Рокко, лови! — крикнул де Сартен, кидаясь вдогонку.

Негр бежал петляя, словно заяц, чтобы в него сложнее было прицелиться. Нельзя было позволить ему добежать до деревни и поднять тревогу. Рокко вскинул винтовку.

— Не стреляй! — воскликнул маркиз.

Поздно. Над озером прокатилось эхо выстрела. Негр сделал еще несколько шагов и рухнул, точно подкошенный.

— Он заплатил за свое предательство, — проговорил мстительный сардинец. — Теперь никого не обманет.

Эхо выстрела отгремело, и на короткий миг над окрестностями повисла тишина. Затем раздались резкие крики. Костры разом потухли. Маркиз с товарищами стояли, вслушиваясь и вглядываясь в темноту. Им казалось, что сейчас на берег сбегутся все туземцы, какие только есть на Нигере.

— Дурака я свалял, — признался Рокко.

— Может, и нет, — возразил маркиз. — Кто знает, что бы случилось, успей негр добежать до деревни и предупредить о нас.

— А вдруг это был посторонний человек? — усомнился Бен.

— Пойду посмотрю, — ответил Рокко.

Человек должен был лежать шагах в пятидесяти, под одиноким баобабом. Осторожный сардинец перезарядил винтовку и двинулся туда.

— Гром и молния! — вдруг воскликнул он. — Ничего не вижу в этой траве. Наверное, он свалился чуть подальше.

Обойдя толстенный ствол, Рокко бегом вернулся к друзьям.

— Похоже, нам повстречался сам Сатана, — надтреснутым голосом проговорил он.

— Негр не умер? — спросил маркиз.

— Его там нет, хозяин.

— Но я же сам видел, как он упал!

— Упал. А трупа нет.

— Что, если его лев утащил? — забеспокоился Бен.

— Рокко, боюсь, ты все-таки промахнулся.

— С пятидесяти-то шагов? Да я со ста в цель попадаю, вы ж меня знаете, хозяин!

— Во всем этом есть что-то сверхъестественное, — проговорил Бен.

— Давайте-ка поищем повнимательнее, — предложил маркиз. — Вероятно, негр был всего лишь ранен. Тогда он не мог далеко уйти.

Все трое направились к баобабу, обошли его кругом и принялись обыскивать окрестности. Никого! Негр исчез, словно бы его и не было никогда.

— Неужто я промахнулся? — бурчал себе под нос Рокко. — Или проклятый негритянский дьявол удрал с пулей в башке? Вот это был бы номер!

Негра нигде не было, ни живого, ни мертвого.

— Делать нечего, надо идти в деревню немедленно, пока хитрый туземец не предупредил своих, — решил маркиз.

— Бедная моя сестра! — вздохнул Бен. — При одной мысли о том, что я ее потеряю, у меня сердце останавливается.

— Молчите, Бен, — сдавленным голосом проговорил маркиз. — Не будем раньше времени падать духом. Потерять Эстер? Не бывать такому! Я сожгу всю эту паршивую деревню вместе с ее обитателями, но не допущу, чтобы Эстер попала в руки кисуров. Идемте, друзья! Доверимся счастливой звезде и собственной смелости.

Они бросились к деревне. Костры уже опять горели. Минут через десять Рокко, бежавший первым, споткнулся обо что-то и кувырком полетел на землю.

— Разрази меня гром! — воскликнул он, вскакивая. — На кого это я налетел?

От мысли, что это мог быть лев или даже леопард, у бравого сардинца кровь заледенела в жилах.

— Стойте, стойте, хозяин! — крикнул он, вскидывая винтовку.

— Кто тебя сбил с ног? — спросил де Сартен.

— Ума не приложу. Может, зверь какой? Вон там что-то чернеется…

— Ну же, Рокко! — Маркиз начал терять терпение.

— Оно не шевелится, хозяин.

— И что же это?

— Сейчас пойду гляну.

Держа оружие наготове, сардинец осторожно подошел к темной массе и вдруг радостно вскрикнул:

— Я же знал, что не промахнулся!

— Кто там? — хором спросили маркиз и Бен.

— Кто-кто… Да треклятый негр, кто же еще?

— Опять он?

— На сей раз мертвее мертвого, уж вы мне поверьте.

Рокко склонился над телом и перевернул его на спину. Это действительно был тот самый туземец, что вел их через болото. Пуля поразила несчастного чуть выше сердца, однако он оказался столь силен, что умудрился проползти еще приличное расстояние, удрав от троицы во второй раз. Тем не менее смерть его все равно настигла.

— Теперь, когда мы убедились, что опасность быть раскрытыми нам не грозит, можно не бежать к деревне сломя голову, — рассудительно сказал Бен. — Впереди нас ждет преграда.

— О чем вы? — спросил маркиз.

— Я слыхал, что местные окружают свои поселения высокими палисадами.

— Ничего, переберемся, — отмахнулся Рокко. — Проделаем дыру и пролезем. Если уж мы убежали из султанской тюрьмы, неужели нас остановит какой-то негритянский плетень?

— Тогда ходу, — сказал маркиз. — Рокко, Бен, не зевайте. Туземцы могли выставить сторожей.

Они продвигались к деревне, перебегая от одного бананового куста к другому. От костров, горящих на площади, становилось все светлее.

Поселение представляло собой сотню соломенных хижин с остроконечными крышами, окруженных палисадом высотой метра три с лишком и рвом, в который наверняка набросали колючих веток, — непреодолимое препятствие для ходящих босиком негров.

В деревне что-то праздновали. Свистели туземные флейты, гудели рога из слоновьих бивней, звенели колокольчики. Вся эта какофония сопровождалась хриплыми криками.

Если стражу и выставили, она вряд ли представляла серьезную угрозу. Ни один негр, заслышав музыку, не может оставаться неподвижным: его ноги сами собой пускаются в пляс. Для африканцев музыка таит в себе непреодолимое очарование. Они отдаются танцу всецело и танцуют, пока не падают без сил.

Их ничто не может остановить. Они не откажутся от развлечения, даже зная, что оно грозит им смертью или рабством. Поэтому было вполне вероятно, что и сторожа побросали свои посты и присоединились к всеобщему веселью.

Трое друзей подползли к краю рва. Там в самом деле виднелись колючие ветви. Что же, заслон был сделан туземцами для туземцев, а не для людей в крепких, высоких сапогах.

— Вниз, — распорядился маркиз.

Поддерживая друг друга, они спустились в ров. Ветви просели под их весом. Преграда была преодолена за несколько секунд, троица отделалась лишь незначительными царапинами да лоскутами, вырванными из уазроцев.

Наконец они дошли до палисада, сооруженного из толстых бревен, переплетенных лианами. Там и сям виднелись щели-бойницы. Приблизившись к одному из таких отверстий, маркиз заглянул внутрь и увидел несколько огромных костров, вокруг которых под звуки дикарской музыки отплясывали туземцы. Их была сотня или около того: мужчины, женщины, детвора. Они танцевали, сталкиваясь и падая на землю, и вопили, будто демоны. Поодаль, у огромных тыкв и глиняных кувшинов, собралась еще одна группа мужчин. Эти жадно пили, пока не валились тут же мертвецки пьяные.

Вдруг де Сартен сдавленно вскрикнул.

— Что там? — с тревогой спросил Бен.

— Эстер!

— Где? Где?

— Сами посмотрите. — Маркиз отодвинулся от бойницы.

Посреди этой вакханалии на толстой циновке сидела девушка. Она выглядела совершенно спокойной и взирала на происходящее скорее с любопытством, чем со страхом.

— О моя несчастная сестра!

— Радуйтесь, что мы ее нашли, — сказал маркиз. — Я боялся, что предатель нас обманул и ее увели в другое селение, а то и уже отдали кисурам.

— Хозяин, у меня идея, — подал голос Рокко.

— Говори.

— Давайте подожжем деревню. Хижины вспыхнут, как порох. Поднимется суматоха, а мы под шумок заберем госпожу Эстер у этих выпивох.

— Нельзя терять времени, маркиз, — поддержал сардинца Бен. — С минуты на минуту прибудут кисуры, и тогда пиши пропало.

Маркиз снял кушак. Бен, мигом поняв, что он собирается делать, снял свой. Де Сартен связал оба пояса:

— Рокко, встань к стене.

— Лезьте, маркиз, лезьте. Плечи у меня крепкие, сдюжу.

Де Сартен забрался на спину слуге и, вцепившись одной рукой в лианы, другой дотянулся до верхнего края палисада и вскарабкался на него.

— Вы готовы, хозяин?

— Да, Рокко.

— Тогда лезьте вы, Бен.

Пока де Сартен привязывал к бревну кушаки, юноша легко взобрался на спину сардинца, а с нее — на палисад. Рокко поднялся за ними, вцепившись в сброшенный ему пояс. Затем все трое спрыгнули вниз, угодив прямехонько во второй ров, полный колючих веток. Настоящее чудо, что никто из них не вскрикнул от неожиданности. Шипы кололи кожу до крови.

— Треклятые туземцы, — пробормотал Рокко, пытаясь отцепить свой плащ от колючек.

— Тихо, — сказал маркиз. — Нельзя, чтобы нас заметили. Убьют, и кто тогда освободит Эстер?

Кое-как выбрались изо рва, изо всех сил сжимая зубы, чтобы не вскрикнуть от боли. Они очутились позади хижин, стоявших вокруг площадки, где горели костры.

— Входим в ближайшую и поджигаем, — приказал маркиз. — Сейчас внутри наверняка никого нет.

Они перелезли через забор и оказались в загончике, где были привязаны низкорослые лошадки. Маркиза осенило.

— Их тут две дюжины. Нам же хватит и четырех. Рокко!

— Слушаю, хозяин.

— Собери сухую траву и привяжи к хвостам лошадей. Нам оставь четырех. Сейчас мы покажем этим негодяям! Бен, помоги Рокко, а я пойду подожгу хижину.

— А потом что нам делать?

— Зажгите пучки травы на лошадиных хвостах и откройте загон.

— Понятно.

Дверь просторной круглой хижины как раз выходила в этот загон. Увидев кучу соломы, маркиз взял охапку, ощупью вошел внутрь, бросил солому в угол и чиркнул спичкой. Раздался оглушительный женский визг:

— Авах! Авах! Хон!

На секунду де Сартен остолбенел, потом метнулся туда, откуда неслись крики, и зажал женщине рот. По счастью, музыка и вопли на площади заглушили ее вопли. Однако Рокко и Бен их услышали. Решив, что маркизу грозит опасность, они вломились в хижину с ножами в руках.

— Хозяин!

— Маркиз!

— Рокко, помоги мне. Заткни ей рот, пока сюда не сбежалась вся деревня.

Общими усилиями они утихомирили негритянку.

— Вынеси ее наружу, а то сгорит. Лошади готовы?

— Украсили им хвосты соломой так, что любо-дорого.

— Тогда зажигайте и выпускайте.

Вдруг вдали грянул мушкетный выстрел.

— Три тысячи чертей! — Маркиз даже подпрыгнул. — Неужели кисуры возвращаются? Рокко, Бен, скорее!

Те второпях выскочили вон, унося женщину. Маркиз поджег солому и разбросал ее по циновкам.

Тем временем Рокко и Бен зажгли пучки травы на хвостах коней. Несчастные животные, обезумев от боли, порвали веревки, которыми были привязаны, и повалили изгородь. Маркиз, Рокко и Бен вскочили на коней, ведя четвертого в поводу.

— А теперь, друзья, не жалейте патронов! — сказал де Сартен. — Освободим Эстер!

И они поскакали вслед за выпущенными лошадьми. Хижина горела. Пламя грозило перекинуться на соседние хибарки. Плясуны, увидев лошадей, несущихся прямо на них, бросились врассыпную. Послышались крики: «Пожар! Горим!»

Словно этого было мало, грянули выстрелы. Рокко и Бен палили по разбегающимся туземцам, не давая им опомниться и вернуться.

— С дороги! — крикнул де Сартен, осаживая коня так, что тот встал на дыбы.

Пока товарищи стреляли, он, держа за узду запасную лошадь, проехал между кострами туда, где находилась девушка.

— Эстер! В седло!

— Маркиз! — воскликнула та, протягивая к нему руки. — Спасибо вам! Я знала, что вы не бросите меня в беде.

Де Сартен, как пушинку, подхватил ее, посадил на запасного коня и скомандовал:

— Отходим!

Повсюду полыхал огонь. От разлетающихся искр загорались все новые и новые хижины. Негры в ужасе бежали, даже не попытавшись дать отпор. Видимо, решили, что врагов слишком много. Четверо всадников галопом проскакали мимо пылающих домов и направились к болоту. Сзади до них доносились вопли и одиночные выстрелы.

— Куда теперь, хозяин? — спросил Рокко. — Через болото нам ночью не пройти.

— Объедем, — ответил де Сартен.

Лошади, испуганные пожаром, неслись во всю прыть, их не требовалось понукать. Скоро показалось и озеро. Животные сами свернули влево и поскакали вдоль берега. Они явно знали дорогу. Должно быть, на них доставляли в деревню товары, привезенные по реке. Не прошло и получаса, как всадники добрались до джунглей.

— Нужно бы сориентироваться, — сказал маркиз.

— Да чего там, — отмахнулся Рокко. — Река — впереди. Сейчас мигом отыщем лодку.

Они углубились в лес и, проехав вдоль ручейка, быстро нашли бухту. Лодка спокойно стояла на своем месте под присмотром Эль-Хагара и двух негров.

— Эстер, поднимитесь на борт! — скомандовал де Сартен. — Мы быстренько осмотримся и вернемся.

Отпустив ненужных теперь лошадей, маркиз с товарищами обошли бухту, в джунглях никого не было, ни негров, ни кисуров.

— Пожалуй, бояться нечего, — сказал де Сартен. — Африканцев мы проучили. Думаю, они к нам больше не сунутся. Еще немного, и мы выберемся из этой переделки.

— Полагаете, маркиз, все уже кончилось? — спросил Бен.

— Надеюсь. В самом деле, чего нам сейчас бояться?

— У меня на душе неспокойно. Туземцы упорные. Вот увидите, на Нигере нас будет ждать засада.

На всякий случай они обошли бухту и вернулись к лодке, по пути срезав гроздь бананов. Рокко углядел дрофу, беззаботно спавшую в кустах, и прибил ее прикладом винтовки.

— Нигде никого? — спросила Эстер.

— Никого, — ответил маркиз. — Можем даже позавтракать, никто нам не помешает.

— Ты уверен, господин? — Эль-Хагар с сомнением покачал головой.

— А что тебя смущает?

— Мне кажется, со стороны Коромеха доносится рокот барабанов.

— Ну, тамошние жители увидеть нас никак не смогут.

— Увидеть, конечно, не увидят, но вдруг начнут прочесывать реку? Наши лодочники говорят, что в Коромехе хватает судов, в том числе больших.

— По-моему, мы неплохо спрятались. Ладно, поступим вот как. Пусть лодочники сторожат на берегу. При первой же опасности мы скроемся в джунглях. Рокко, готовь завтрак.

— Птичка уже ощипана, милорд.

Чтобы дыма не было видно с реки, костер разожгли из сухого валежника, стащенного под развесистый сикомор. Под присмотром умелого сардинца дрофа быстро подрумянилась. Уже через полчаса все воздали должное завтраку, в то время как на другом берегу реки непрерывно рокотали барабаны.

Наступил вечер. Никто не потревожил беглецов, прятавшихся в укромной бухте.

Днем лодочники, сидевшие в тростниках, заметили несколько суденышек, покинувших Коромех, однако ни одно из них даже не приблизилось к убежищу. Наоборот, они поспешили на восток. Наверное, туземцы решили, что беглецы продолжили путь.

Со стороны Кабары в Коромех проплыли лодки с вооруженными неграми, затем все успокоилось. Кисуры так и не появились. То ли вернулись в Тимбукту, то ли двинулись по левому берегу.

Было влажно. Над рекой поднимался насыщенный миазмами туман, грозивший лихорадкой непривычным к местному климату европейцам.

Маркиз и Бен отправились к реке, чтобы самим проверить, нет ли чужих лодок. Вернулись с хорошей новостью: Нигер пуст, по крайней мере — на сколько хватало глаз.

— Ну это еще будет видно, — проворчал Эль-Хагар.

— Что тебе опять не по нраву? — спросил корсиканец.

— Вдруг негры нас перехитрили и спрятались в тростнике?

— Не каркай! — прикрикнул на мавра Рокко.

— Мне хорошо известно их ослиное упрямство, — не сдавался тот. — Не верю, что они отказались от преследования.

— Да просто послали к черту султанских кисуров, и вся недолга!

— Ладно, отчаливаем, — решил маркиз.

Они уже отталкивали лодку от берега, когда в джунглях, окружавших бухту, раздался жуткий вой.

— Шакал? — с надеждой спросил маркиз.

— Скорее кто-то умело ему подражает, — ответил Эль-Хагар.

— На что ты намекаешь?

— Выл вовсе не зверь.

— Считаешь, что негры нас окружают? — воскликнул Бен.

— Если и так, тем скорее надо отсюда убираться, — отрезал Рокко.

Четыре весла ударили о воду, и лодка скользнула к открытой воде. В лесу вновь завыли по-шакальи, и в тростниках что-то тоненько свистнуло.

— Стрелы! — воскликнул Эль-Хагар. — Ложитесь на дно!

Маркиз, вместо того чтобы пригнуться, поднялся с винтовкой в руке и вгляделся в заросли, пытаясь увидеть таинственных лучников. Заметив мелькнувшую тень, он выстрелил. Послышался крик. Что-то грузно упало в воду и забилось.

Рокко поднял весло и со всего маху огрел барахтавшегося человека, успокоив его, вероятно, навсегда. Речные воды сомкнулись над ним. Повисла тишина. Выстрел был мастерским, что и говорить, однако дела он не улучшил. Над головами беглецов поминутно свистели стрелы, выпущенные наугад. Лодка двигалась по узкому темному каналу, соединяющему бухту с рекой.

Рокко поднял весло и со всего маху огрел барахтавшегося человека, успокоив его, вероятно, навсегда.

— Бен, — сказал маркиз, не выпускавший из рук винтовки, — вы смотрите вправо, я — влево. Заметите кого — стреляйте без раздумий.

— А мне что делать? — спросила Эстер.

— Вы пока спрячьтесь между поклажами. Мы с вашим братом и вдвоем справимся.

Рокко, мавр и оба негра изо всех сил работали веслами. Во что бы то ни стало надо было поскорее вырваться из этого узкого канала. Его берега заросли так густо, что там могла спрятаться целая орда негров с луками. Шакалий вой в третий раз нарушил лесную тишину.

— Опять этот вой! — воскликнул маркиз, начиная тревожиться. — Что он означает? Может быть, так негры созывают своих?

Что-то глухо ударило в борт, и де Сартен едва не свалился в реку. Оказалось, что в лодку, чуть-чуть не задев Рокко, вонзилось короткое копье.

В тростнике зашуршало. Маркиз вскинул винтовку, и в тот же миг загрохотали барабаны, закричали люди. По гирляндам сухих лиан, обвивающих кусты, побежали язычки огня.

— Проклятье! — вскричал де Сартен. — Они что, с ума сошли? Собрались сжечь собственный лес? Рокко, Эль-Хагар, к оружию!

Целая толпа негров со смоляными факелами выскочила из джунглей и принялась рьяно поджигать кусты, вопя, будто легион демонов. Их было больше сотни. Все вооружены копьями, луками, дубинками, саблями и разбойничьего вида тесаками. Некоторые, самые отчаянные, при виде лодки кинулись в воду и поплыли к ней.

— Бен, — сказал маркиз, — мы с вами займемся пловцами. Остальным стрелять по берегу. Цельтесь тщательно и ничего не бойтесь. Туземцам нас не одолеть, мы расправимся с ними в два счета.

Лесной пожар распространялся с неимоверной быстротой. Сухие кусты горели, разбрасывая искры. Кроны высоких деревьев превратились в гигантские факелы. Пожар осветил бухту и отразился в водах Нигера, напоминающего теперь расплавленную бронзу.

Первый же залп вынудил пловцов повернуть назад, второй — заставил негров на берегу призадуматься. Несколько человек замертво упали на землю или пошли ко дну, что охладило пыл нападавших.

— Рокко, Эль-Хагар, за весла! — приказал маркиз. — Воспользуемся их замешательством.

Бен и Эстер продолжали палить по берегу, а лодка наконец покинула канал и поплыла по Нигеру, быстро удаляясь от берега. Однако опасность не миновала. Напротив! Бой барабанов и пожар привлекли к реке других туземцев. Из Коромеха выплывали многочисленные лодки с вооруженными людьми.

— Ну вот и все, — произнес Бен, бросив взгляд на сестру. — Они сейчас перекроют нам путь.

— Лодок около двадцати… — пробормотал де Сартен, задумчиво теребя пальцем спусковой крючок.

Коромехские лодки тем временем выстраивались в линию поперек реки, чтобы беглецы не смогли проскользнуть. Сидевшие в них туземцы вооружены были в основном луками и ножами, но кое у кого имелись и ружья. В свете лесного пожара было хорошо видно, что негры готовятся к бою.

— Друзья, — сказал де Сартен, — нельзя потратить впустую ни единой пули. От скорости и точности стрельбы зависит наше спасение. Рокко, Эль-Хагар, когда приблизимся к врагам, бросайте весла и беритесь за винтовки. Тысяча чертей! Кисуры! Только их нам не хватало.

— Где? — хором спросили остальные.

— Во-он там! Две лодки только что отчалили от левого берега. Спешат на помощь неграм.

— Чтоб им пусто было! — взревел Рокко. — А так хорошо все складывалось.

— Маркиз, — сказала Эстер, — вы с Беном займитесь неграми, я буду стрелять по кисурам. У моего карабина отменная дальнобойность, я успею уложить немало этих негодяев, прежде чем они приблизятся.

Винтовки маркиза и Бена загрохотали. Эстер спряталась между шкатулками и принялась стрелять по кисурам, до которых было еще больше полукилометра.

Лодочники, Рокко и Эль-Хагар гребли как бешеные, намереваясь во чтобы то ни стало прорвать заслон. Чем ближе они подплывали, тем более страшный урон наносила стрельба маркиза, Бена и Эстер. Смерть косила негров и кисуров. Почти каждый выстрел попадал в цель. Все трое были отменными стрелками, а ведь к ним еще не присоединился четвертый — Рокко, превосходивший, пожалуй, всех.

Тем не менее враги не сдавались. Напротив, к месту боя спешили новые лодки. В маркиза и его товарищей летели стрелы, изредка гремели древние мушкеты. Ни стрелы, ни пули врагов не долетали. И все же маркиз начинал беспокоиться: противников было слишком много. Слишком густо летели эти стрелы и пули.

— Нам надо как-то спрятаться, — пробормотал он. — Да хоть загородиться теми же шкатулками и скамьями. Бен, Эстер, продолжайте отстреливаться. Мне потребуется несколько минут.

Де Сартен положил винтовку и принялся лихорадочно ставить шкатулки одну на другую, связывая их веревками. Они были наполнены золотом, а потому вполне могли защитить от пуль, даже выпущенных с близкого расстояния.

— Эстер, прячьтесь, — сказал он девушке. — Щель для ствола вашего карабина я оставил.

Укрепив таким образом нос лодки, он перешел на корму. Соорудил из остального багажа второй заслон, а скамьи установил у бортов, чтобы защитить гребцов.

Туземцы, сообразив, что теперь от их луков и мушкетов нет никакого толку, не стали упорствовать. Нарушив свою линию обороны, они начали подгребать к лодке беглецов, намереваясь взять ее на абордаж. Однако вынуждены были поспешно отступить, когда на них обрушился град пуль. Маркиз и его товарищи открыли такой меткий огонь, что никто больше не отважился к ним приближаться.

— Смелее, друзья! — крикнул де Сартен. — Путь свободен!

Он огляделся в поисках кисуров. Их лодки находились теперь метрах в четырехстах позади и явно старались зайти беглецам в тыл.

— По кисурам, пли! — скомандовал маркиз. — Они — главная опасность.

Грянуло девять выстрелов. Шестеро кисуров повалились в воду: пятеро с первой лодки и один со второй.

— Ага, присмирели! — обрадовался де Сартен, увидев, что лодки преследователей начали отставать. — Счастливо оставаться!

И тут какая-то посудина с восемью неграми, вооруженными ружьями, метнулась наперерез беглецам.

— Отлично! — крикнул Рокко. — На абордаж!

Гребцы налегли на весла и протаранили вражескую лодку, в то время как маркиз, Бен и Эстер в упор расстреливали нападавших.

— Ур-ра! Вперед! — кричал де Сартен.

Их лодка на огромной скорости вырвалась из окружения. Однако туземцы и не думали считать себя побежденными. Их воодушевлял пример кисуров, возобновивших огонь, а также собственное численное превосходство. В погоню бросились не только те, кто уже был на реке: от берегов отчаливали все новые и новые лодчонки.

Сражение назревало нешуточное. Рокко и Эль-Хагару пришлось отложить весла и взяться за оружие. Шкатулки перетащили с носа на корму, усилив заслон. Патронов не жалели. Стволы винтовок раскалились так, что приходилось остужать их в реке, иначе можно было обжечься.

Лишь каким-то необъяснимым чудом никого из друзей пока не ранило, но ясно было, что ничем хорошим все это кончиться не могло: вражеские лодки подплывали со всех сторон, сидящие в них туземцы вопили будто помешанные. Им во что бы то ни стало хотелось захватить беглецов.

Между тем лесной пожар разгорался. Нигер выглядел рекой огня, текущей из адской преисподней. Маркиз с Беном мрачно переглянулись. Оба прекрасно понимали, что бой вот-вот завершится, и не в их пользу.

— Все кончено, — сдавленно пробормотал де Сартен.

— Увы, — пожал плечами Бен.

— Сдаемся?

— Нет. У нас есть топор. Когда негры попытаются взять нас на абордаж, затопим нашу лодку.

— Да, Бен.

И они вновь начали отстреливаться. Бледная, но не утратившая присутствия духа, Эстер метко выпускала пулю за пулей. Рокко изготовился сбивать врагов прикладом. Круг сужался. Враги находились уже в трех десятках футов. Негры яростно потрясали копьями и дубинками, кисуры завопили:

— Взять кафиров! Именем султана!

Вдруг в воздухе что-то оглушительно засвистело. Ружейные выстрелы заглушил дробный рокот, напоминающий стрельбу из картечницы. Ошеломленные африканцы перестали грести. Многие замертво попадали на дно лодок.

Маркиз, рискуя получить пулю, вскочил и закричал:

— Спасены! Выше нос, друзья! Стреляем, стреляем!

По реке двигалась канонерка. Пронзительно гудя, она быстро резала волны, из трубы валил густой дым. На баке беспрестанно сверкали вспышки и грохотали выстрелы. Пули из картечницы ливнем накрыли африканские лодчонки.

Откуда же взялись неожиданные спасители, да еще так вовремя? Впрочем, беглецам пока было не до вопросов. Увидев подходящую на всех парах канонерку, они удвоили натиск, паля по туземцам чуть ли не в упор.

Круг нападающих распался: картечница пожала кровавую жатву. Пули дырявили борта лодок, будто косой кося сидевших в них людей.

Статный светлобородый человек в белом мундире и пробковом шлеме крикнул с бака канонерки:

— Vorwärts![29] Мы готовы взять вас на борт! Сейчас подойдем ближе!

— Немцы? — удивился маркиз, на секунду нахмурившись. — Ничего, в Африке все европейцы — братья. На борт, друзья!

Канонерка замедлила ход, ни на секунду не переставая стрелять. Гребцы, в последний раз ударив веслами, подвели лодку под борт судна. Сверху уже сбросили веревочную лестницу.

— Быстрее! Поднимайтесь! — крикнул человек в белом.

Маркиз подхватил Эстер и передал ее с рук на руки бородачу, капитану, судя по золотым нашивкам на рукавах. Немец легко подхватил девушку, поставил на палубу и, галантно отдав честь, сказал по-французски:

— Госпожа, вы среди друзей. Не бойтесь, сейчас мы преподадим урок этим дикарям.

Маркиз, Рокко, Бен, мавр и оба лодочника подали матросам с канонерки тяжелые шкатулки и торопливо взобрались на борт.

— Месье, — де Сартен по-военному отсалютовал капитану, — благодарю вас от имени всех своих спутников.

Немец молча пожал ему руку и скомандовал машинному отделению:

— Полный назад!

Негры и кисуры пришли в ярость. Добыча ускользнула, когда им уже казалось, что беглецы у них в руках. К канонерке начали подплывать лодки, намереваясь, видимо, взять ее на абордаж. Дико вопя, африканцы палили из мушкетов, бросали копья и дротики.

— Вот разбойники! — проворчал капитан. — Не желаете, значит, убраться подобру-поздорову? Хорошо же! Сейчас я вам покажу.

Картечница вновь загрохотала, поливая врагов огнем. С теми, кто пытался взобраться на борт, расправлялись матросы, к которым присоединились маркиз, Бен, Рокко и Эль-Хагар.

Канонерка дала задний ход, развернулась и на всех парах поплыла вниз по Нигеру. Колеса бешено вращались, взбивая пену.

— Полный вперед! — громовым басом скомандовал капитан. — Бортовой залп из всех орудий!

Канонерка набирала обороты. Дав гудок, она перевернула две несчастливые посудины, миновала остальные и исчезла из виду в туче черного дыма под вопли и бесполезные выстрелы туземцев.

Подданные султана Тимбукту потерпели безоговорочное поражение. Течение несло по Нигеру обломки лодок и человеческие тела. Жалким суденышкам было не угнаться за канонеркой, и туземцам оставалось только ругаться ей вслед.

Маркиз отложил винтовку и подошел к капитану. Тот усмехался, наблюдая в подзорную трубу, как враги изо всей мочи машут веслами, надеясь его догнать.

— Месье, мы обязаны вам жизнью. Еще немного — и нас бы взяли в плен.

— Я рад, что успел вовремя. Вы француз?

Ответил ему Бен:

— Маркиз де Сартен — отважный корсиканец. Он пересек великую пустыню, чтобы спасти полковника Флаттерса.

— Я — Вильгельм фон Ортен, — представился немец, поклонившись, и вновь пожал руку маркизу. — Так вы нашли несчастного полковника? Я был бы чрезвычайно рад, если бы оказалось, что моя канонерка спасла и его.

— Увы, он убит, месье фон Ортен.

— Какая жалость! Хотя я практически не сомневался в его смерти.

— Но как вы здесь оказались?

— После того как капитан-лейтенант Карон поднялся по Нигеру почти до Тимбукту, мое правительство поручило мне разведать судоходность реки.

— Ну вот вы и разведали! — засмеялся де Сартен.

— С этим не поспоришь, — скупо улыбнулся немец. — Господин маркиз, моя канонерка в вашем распоряжении. Я собираюсь возвращаться на побережье.

— Нам по пути, месье фон Ортен. Наше приключение тоже подошло к концу.

Пятнадцать дней спустя немецкая канонерка добралась до устья Нигера и без помех вышла в море. Стоянку сделали в Акассе — небольшом городке, находящемся под властью английской короны.

Маркиз и его товарищи щедро одарили матросов, тепло попрощались с доблестным капитаном и отплыли на английском пароходе в свободную колонию Либерия. Всем им не терпелось вернуться в Марокко, особенно маркизу, чье сердце совершенно покорила Эстер.

25 февраля 1880 года они высадились в Монровии, столице негритянской республики, где пересели на судно пароходства «Вёрман», курсирующее между Либерией, Канарскими островами, Могадором и Танжером.

Еще две недели спустя в доме Бена Нартико маркиз де Сартен обручился с отважной Эстер, вместе с которой пережил столько невероятных приключений в Сахаре и Тимбукту.

Молодой маркиз не отказался от погон. Он и по сию пору является одним из самых блестящих офицеров корсиканского гарнизона. Рокко и Эль-Хагар стали его ординарцами, а Эстер прославилась своей красотой на всю Корсику.

Была прекрасная ночь, одна из тех тихих и благоуханных ночей, которыми можно наслаждаться только на берегах Италии. Красота небес способна восхитить даже мореплавателей, привычных к прозрачному тропическому небу над Атлантическим и Индийским океанами.

Недавно взошедшая луна отражалась в спокойной поверхности Тирренского моря, и отражение это разбивалось на тысячи серебряных осколков. Звезды, стоявшие низко над горизонтом, казалось, проливали на море струи расплавленного золота. Свежий бриз, наполненный ароматом цветущих апельсиновых деревьев, дул со стороны Сардинии, чьи суровые горы резко очерчивались на фоне неба, отбрасывая гигантские тени.

По глади моря стремительно скользила изящная лодка, богато украшенная позолотой, на носу ее был укреплен щит, тоже позолоченный, с гербом, изображавшим три латные перчатки и льва, стоящего на задних лапах. Двенадцать сильных гребцов умело направляли лодку вперед. Она пыталась скрыться в тени берегов, в этом месте особенно обрывистых и высоких, как будто пряталась от кого-то, кто мог настичь ее с юга, оттуда, где луна светила призрачным голубоватым светом.

На веслах сидели двенадцать мужчин. Лица их потемнели от солнца, грудь каждого была защищена стальными доспехами с чеканкой, изображающей черный крест, а на головах были блестящие шлемы. Гребцы с силой налегали на весла и шумно дышали. В лодке были сложены алебарды, пики, двуручные мечи, стальные палицы и несколько фитильных ружей, которые были в ходу в конце XVI века. Ружья эти были такими тяжелыми, что их с трудом переносили даже те закаленные в боях воины, которые ими пользовались.

На корме, на богатой подушке дамасского шелка, полуприкрытой красным бархатным ковром с золотой бахромой, свисавшей с борта лодки до самой воды, сидел юноша лет двадцати. На нем были доспехи с позолотой, голубая шелковая перевязь, вышитая золотом, и легкий шлем, сверкавший, как серебряный, украшенный тремя длинными белыми страусовыми перьями.

На ногах у него были сапоги из желтой кожи с раструбами, с серебряными пряжками, их высокие голенища почти полностью скрывали ярко-красные штаны. На поясе у него висела длинная шпага вороненой стали, украшенная чеканкой, а два пистолета с длинными дулами были заткнуты за пояс. Молодой человек был очень красив, черты его лица отличались изяществом и аристократизмом, что придавало ему некую женственность. Его ярким голубым глазам и красным губам, очерчивавшим маленький рот, еще не оттененный полоской растительности, могла позавидовать любая красавица. Из-под шлема на плечи волной спадали длинные белокурые волосы, вьющиеся кольцами.

Он был высок, строен, гибок, но в то же время казался сильным, его мускулистая рука крепко сжимала рукоять шпаги.

Рядом с ним, на первой скамье сидел очень необычный человек: круглый как бочка, старше молодого дворянина, по крайней мере лет на пятнадцать, низкого роста, с круглым, как полная луна, лицом, на котором едва заметными щелками проглядывали глаза стального цвета; рыжая борода торчала клочьями, а красный нос выдавал любителя выпить.

Он, как и другие, был в доспехах, на которых был начерчен крест, а на голове у него был морион[30], украшенный пучком перьев. На его широком кожаном поясе находился целый арсенал: меч, два кинжала, два пистолета и тяжеленная железная палица, вроде тех, которыми пользовались сто лет назад.

Если бы он мог носить с собой кулеврину[31], он непременно обзавелся бы и ею.

Лодка отдалилась от берегов Сардинии, вдоль которых шла все это время, и направилась в открытое море, к островку, который вырисовывался на юго-востоке. Молодой человек в золоченых доспехах отодвинул флаг цветов мальтийских рыцарей, висевший на корме, и сказал, обращаясь к толстяку:

— Через полчаса мы будем на острове Святого Петра.

— Интересно, эти собаки, почитающие Коран, уже добрались туда? — спросил тот со вздохом.

— Ты что, волнуешься, Железная Башка? — спросил юноша с усмешкой.

— Я, господин барон? Да я их всех проглочу в один присест! Они узнают, какая у Железной Башки тяжелая рука! Я не боюсь варваров!

— А я слышал, как ты вздохнул.

— Это я так, по привычке, господин барон. А что? Где это слыхано, чтобы каталонец боялся алжирцев? Мой отец, один из самых отчаянных головорезов, убил не меньше тысячи этих бездельников, а мой дед…

— Убил их не меньше десяти тысяч! — закончил юноша, смеясь.

— Ну если не десять тысяч, то все равно много.

— Ну а их сын, Железная Башка?

— И он убьет не меньше.

— А почему же тогда, когда мы в прошлом месяце взяли на абордаж того тунисского корсара в сицилийских водах, тебя нашли в трюме, а твоя страшная палица так и осталась без работы? А ведь на мостике нашей галеры было по-настоящему жарко.

— В этом нет моей вины, уверяю вас, господин барон.

— А чья же это вина?

— Стакана кипрского вина, который не без помощи дьявола свалил меня с ног. Не иначе как происки Магомета.

— Один стакан! Или полбочонка… от страха!

— Потомок прославленного рода Барбоза, тех, кто пролил кровь на Святой земле и в Перу? Разве вы не знаете, синьор, что один мой предок взял в плен Абаталиска, императора инков, а другой чуть не убил Саладина[32]. Кровь таких отважных предков не может течь в жилах труса. Скажите алжирцам, что пусть только попробуют высадиться на острове Святого Петра и осадить замок донны Иды. Они увидят, на что способен каталонец Железная Башка.

На этот раз вздохнул барон, и на лице его появилось выражение легкой озабоченности.

— Я бы не хотел, чтобы это случилось сейчас, Железная Башка, — сказал он с тревогой. — Если бы моя галера была здесь, я бы показал алжирцам, как умеют сражаться мальтийские рыцари. Но она не сможет подойти раньше чем через сутки.

— А вы действительно полагаете, что известие верное?

— Мне его подтвердил рыбак вчера вечером.

— А в замке что же, ничего не знают?

— Понятия не имею, — ответил молодой барон.

— Чего хотят алжирцы?

— Похитить графиню и разрушить замок.

— А корабли корсаров? Их тоже видели?

— Этот рыбак видел только фелуку, которая кружила вблизи острова Святого Петра. Должно быть, это авангард какого-то отряда.

— А что могла бы сделать ваша галера, синьор, против отряда? — спросил каталонец, стуча зубами.

— Наши люди не привыкли считать врагов, — резко ответил молодой барон. — Мы нападем на этих морских разбойников, а там на все Божья воля.

— Да защитит нас святой Исидор.

— Нас гораздо лучше защитят наши шпаги. Тише… смотри! Вот этот шпион! Как подлый ночной хищник! Посматривает на графиню Сантафьора кровавым глазом.

Молодой барон побледнел и встал, машинально положив правую руку на рукоять одного из пистолетов. На его лице читалось крайнее беспокойство.

На горизонте, к югу от острова Святого Петра, тонкая полоска, черная, длинная, под двумя латинскими парусами, которые, вероятно, были полностью подняты, быстро скользила по морю, оставляя за кормой серебристый след. Яркая точка время от времени появлялась на корме, а потом исчезала.

— Это, должно быть, та фелука, которую видел рыбак, — сказал барон. — Кому они могут сигналить?

— Вы имеете в виду эту светящуюся точку, господин барон? — спросил Железная Башка.

— Да.

— Это не огонь?

— Нет, это какое-то металлическое зеркало, которое отражает луч луны.

— Может быть, экипаж фелуки подает сигналы галере, которая следует за ней?

— Нет, они сигналят кому-то на берегу. Ага! Смотри! С острова отвечают!

На берегу внезапно вспыхнул огонь. Он горел несколько мгновений, потом погас, а фелука, переменив галс, стала удаляться в сторону острова Святого Антиоха, берега которого темнели к юго-востоку.

— Что вы скажете об этом, синьор? — спросил каталонец, видя, что барон молчит.

— Я спрашиваю себя, кто может хотеть привлечь корсаров на берега Святого Петра, — ответил мальтийский рыцарь глухим голосом. — Неужели этот безумец не знает, что там, куда приходят варвары, остается пустыня?

— На острове Святого Петра не может быть тайных ренегатов, синьор. Все жители острова — честные люди.

— А ты знаешь, чей флаг видел этот рыбак на фелуке?

— Нет, синьор.

— Флаг Кулькелуби.

— Капитан-генерала алжирских галер? Этого тигра в человеческом обличье? — прошептал каталонец с дрожью в голосе. — Ах, синьор, даже последнего из рода Барбоза, несмотря на благородную кровь, текущую в его жилах, пробирает озноб при упоминании этого имени!

Молодой барон, казалось, даже не услышал хвастливой фразы потомка прославленных Барбоза. Все его внимание сосредоточилось на фелуке, которая теперь казалась черной точкой, затерявшейся в серебряном море.

— Куда она направляется? — спрашивал он себя. — Может, там, вдали, по ту сторону ясной линии горизонта, прячутся галеры Кулькелуби? Почему нет здесь всех мальтийских кораблей, которые охраняют спокойствие средиземноморских островов? Славные Генуя и Венеция, где ваши корабли? «Святой Марк» и «Святой Георгий», неужели вы спустили свои флаги, которые когда-то заставляли дрожать Константинополь? Я один против всех? Победить или умереть? Пусть так, я умру, если так будет нужно, но мавры не поднимутся на стены, которые защищают мою невесту.

Прекрасное лицо барона в то время, когда он произносил эти слова, дышало яростью, а глаза сверкали страшным огнем. Было совершенно ясно, что этот молодой человек, который казался мальчиком в костюме рыцаря, в определенный момент мог стать настоящим героем.

— Курс на Святого Петра! — вскричал он громовым голосом. — И проклят будет этот предатель, который призвал на остров пантер Алжира.

Железная Башка сразу замолк, замкнулся в себе и только изредка бормотал что-то сквозь зубы. Прославленный потомок рода Барбоза предпочел бы оказаться в трюме галеры мальтийских рыцарей рядом с бочонком кипрского вина, а не на этой лодке, которая влекла его к неизбежной битве.

— Если бы я мог пропустить стаканчик, — бормотал он. — Бедолаги-мавры! Палица Железной Башки славно погуляет по их головам! — Но к его несчастью, на лодке не было ни капли вина. — Господин барон, — спросил он вдруг, — нам придется там много потрудиться?

— Мы рискуем своей шкурой, — ответил дворянин.

— По крайней мере, замок графини укреплен?

— Если его бастионы падут, наши шпаги будут защищать его до конца.

— Но они не устоят против пушек, хоть они из толедской стали.

— Да, твоя шпага закалена в водах Гвадалквивира, это настоящая толедская сталь, ты же сам мне говорил.

— А ядра варваров закалены в волнах Средиземного моря, синьор.

— Но не в тех волнах, которые омывают Мальту, — ответил барон.

— Какая неприятная неожиданность для госпожи Иды.

— Она дочь славных воинов, которые пролили на Святой земле больше крови, чем твои предки, не говоря уж об их подвигах на Кипре и в Кандии.

— А она знает, что вы здесь, недалеко от берегов Сардинии?

— Мое неожиданное появление ее не удивит. Я сумел предупредить ее, что возвращаюсь сюда. Если бы во время бури у нас не сломался руль, наша галера еще вчера вечером достигла бы острова. А, вот! Смотри! Снова эта фелука!

— Святой Исидор! — воскликнул каталонец. — Что значат все эти таинственные перемещения? Они что, собираются напасть на нас?

— Мы доберемся до острова Святого Петра раньше, чем они подойдут на пушечный выстрел, — ответил барон. — Кажется, они направляются к Антиоху, но, впрочем, может, просто стараются поймать ветер.

— Ну, ребята, приналягте на весла, если не хотите прямо сейчас познакомиться с собаками-маврами. Не забудьте, это пантеры Алжира.

Двенадцать матросов, которые тоже заметили таинственный парусник, совсем не нуждались в том, чтобы их подгоняли.

Им слишком хорошо была знакома дерзость корсаров, они не боялись варваров, но и не собирались позволить им захватить себя врасплох в открытом море. Известно им было и то, что на фелуках были кулеврины достаточно крупного калибра, и они не хотели подставлять себя под обстрел, тем более что мавры управлялись с кулевринами с редкостным умением.

Остров Святого Петра был близко, а алжирские корсары — далеко, на расстоянии почти четырех миль. Таким образом, у команды барона было достаточно времени, чтобы высадиться на берег задолго до того, как подоспеют мавры.

И все же матросы, хотя и были облачены в доспехи, стеснявшие их движения, налегли на весла, и лодка стремительно понеслась к берегу. С их лиц градом катился пот, они тяжело дышали, но не замедляли движений.

Молодой барон, который сидел на руле, направлял лодку к маленькой бухте, образованной скалистым мысом. На другом мысу возвышалась величественная круглая башня, увенчанная зубцами. Рядом с ней высился темный силуэт какого-то сооружения, рассмотреть которое мешала тень высоких деревьев.

Именно на берегу этой бухты барон и каталонец видели огонь, вспыхивавший в темноте в ответ на сигналы, подаваемые с фелуки варваров.

— Ты ничего не видишь, Железная Башка? — спросил барон.

— Я вижу только свет в окне, больше ничего, — ответил каталонец. — Должно быть, синьорина Ида еще не спит.

— Еще только десять часов.

— Будем надеяться, что слуги еще на ногах, господин барон. Этот свежий ночной бриз пробудил мой аппетит, я бы съел трех мавров за пять минут.

— Ты хочешь набраться сил перед сражением?

Каталонец вздохнул.

— Вот это слово мне аппетит и испортит, — пробормотал он. — Эти негодяи лучше бы отправились ужинать в Алжир. Зачем они лезут сюда?

Барон встал, взгляд его был устремлен на освещенное окно, которое четко вырисовывалось на черной стене замка.

— Ждет ли она меня? — прошептал он.

Яркий румянец окрасил его щеки, но тотчас он побледнел, а его беспокойный взор переместился на морскую гладь. Он искал фелуку, но ее не было видно.

— Напрасны ли мои страхи, или несчастье готово обрушиться этой ночью на замок?

У него сжалось сердце, да так сильно, что он испугался.

— А если ее похитят? — прошептал он. — Если эти дерзкие пираты положили глаз на мою невесту и хотят подарить ее своему хозяину или продать алжирскому бею? Наверное, они знают, что это самая красивая девушка на всей Сардинии, а варвары — известные похитители женщин. Сможем ли мы продержаться хотя бы до того, как подойдет моя галера? Нас мало, но мы отважны, да и в замке есть храбрые защитники.

— Господин барон, — сказал каталонец, быстро поднимаясь.

— Чего тебе?

— Фелука возвращается.

— Одна?

— Я не вижу никакого другого парусника.

— Наверное, он подойдет позже. Ну еще немного, мои смельчаки!

Лодка уже вошла в бухту. Она быстро ее пересекла и врезалась в песчаный пляж, который спускался к морю.

— Тащите лодку на берег, берите оружие и идите за мной! — скомандовал барон. — Варвары до нас не доберутся.

— Тащите лодку на берег, берите оружие и идите за мной! — скомандовал барон.

Замок графов Сантафьора, от которого сейчас остались только мрачные развалины, заросшие сорными травами и затянутые песком, в 1630 году, в то время, когда начинается наша правдивая история, был достаточно грозной крепостью, хотя и не очень большой, и всего с одной башней.

Он был построен для защиты от постоянных набегов корсаров, которые много раз опустошали остров Святого Петра и уводили в рабство бо́льшую часть несчастных его обитателей. Графы Сантафьора, мальтийские рыцари, прославившиеся в боях с сарацинами на Сицилии и в морских сражениях у берегов Туниса и Алжира, получили этот остров в свое владение и построили замок.

Граф Альберто, первый его владелец, отважно защищал не только остров Святого Петра, но и остров Святого Антиоха, находившийся неподалеку.

Его сын Гульельмо, прозванный Стальной Рукой, был не менее отважен, чем отец. При нем замок выдержал несколько осад, во время которых рыцарь показал почти сверхчеловеческую храбрость. Он бесстрашно вступал в бой с самыми известными тунисскими корсарами и даже дерзко обстрелял алжирские форты. За эту дерзость ему пришлось расплатиться жизнью, потому что его окружили корабли Кулькелуби, самого знаменитого капитана из тех, что тогда служили бею. Граф пал в кровавом бою вместе со всем своим отрядом и с другими мальтийскими рыцарями, которые сражались вместе с ним.

Единственной наследницей замка была его шестилетняя дочь, маленькая графиня Ида, опекуном которой стал дальний родственник, поскольку и мать ее погибла от выстрела кулеврины во время осады замка.

Девочка росла под почти непрекращающейся артиллерийской канонадой, потому что корсары с Кулькелуби во главе много раз возвращались и осаждали замок: их предводитель мечтал подчинить себе Сардинию и после смерти доблестного графа хотел использовать его замок как плацдарм для будущих набегов.

Доблесть мальтийских рыцарей, которые всегда приходили на помощь молодой владелице замка, остужала пыл корсаров. Рыцари наносили им одно сокрушительное поражение за другим, и разбойники долго помнили о своих потерях.

Среди этих храбрецов, всегда готовых прийти на помощь молодой графине, первым всегда был барон Карл ди Сант-Эльмо, знатный сицилийский дворянин, ставший мальтийским рыцарем, когда ему едва исполнилось двадцать лет. Чудеса храбрости, которые он продемонстрировал в последних сражениях, его красота, благородство происхождения оставили в душе графини глубокий след.

Они оба были молоды и красивы. Оба происходили из семей отважных покорителей Средиземного моря, оба были одиноки на этом свете, поскольку отцы их погибли в алжирской экспедиции. У них было много общего, и они быстро потянулись друг к другу, сердца их загорелись страстью.

Казалось, счастье им улыбается. Карл уже отправился на своей галере просить руки молодой графини, но попал в жестокий шторм, и его корабль вынужден был укрыться в Апельсиновой бухте.

Беда никогда не приходит одна. Как мы уже видели, другое несчастье, гораздо более серьезное, подстерегло молодого барона: какой-то рыбак сообщил, что корсары, судя по всему, еще не отказались от надежды захватить замок и собираются напасть, как стая черных грифов, на многострадальный островок.

В тот момент, когда лодка барона была еще далеко от острова Святого Петра и наблюдала за фелукой корсаров, графиня Сантафьора сидела на террасе замка в большом, обитом парчой кресле с высоким подголовником, украшенным гербом дома, ноги ее покоились на подушке алого шелка.

Это была прелестная семнадцатилетняя девушка, невысокого роста, гибкая, как тростник, белокожая, с легким розовым румянцем, который вызывал в памяти нежные краски утренней зари, а живые черные глаза были окаймлены длинными ресницами, бросавшими тень на щеки.

В нескольких шагах от нее на ковре лежал молодой человек, смуглый, с волосами черными, как вороново крыло, черты лица его отличались особой правильностью, взгляд был смелым и дерзким, подбородок покрывал еле заметный пушок. На коленях у него лежала алжирская теорба, похожая на гитару с длинным грифом.

В нем легко было разглядеть африканское происхождение, вернее, он был берберийским мавром, сыном ужасного племени завоевателей, которые захватили Испанию и дошли до Франции.

И одет он был соответственно: голова обернута шелковым полосатым тюрбаном, зеленая куртка с замысловатым серебряным шитьем, широкие шаровары из красного муслина и на ногах — туфли без задников из желтой кожи.

Его маленькие нервные руки время от времени прикасались, почти невзначай, к шелковым струнам теорбы, извлекая нежнейшие звуки, потом он снова, как зачарованный, устремлял взор на графиню, а та не отрывала взгляда от моря.

Иногда глаза мавра вспыхивали, и молния мелькала в его диком взоре, а тонкие губы изгибались, приоткрывая ровный ряд зубов, которыми могла бы гордиться даже пантера.

В такие моменты он не глядел на графиню. Его черные глаза, горевшие, как угли, устремлялись на море, он смотрел на удаляющуюся фелуку, и на его мрачном лице появлялась улыбка, больше похожая на оскал дикого зверя, предвкушавшего в засаде кровь жертвы.

Казалось, синьорина Сантафьора не обращает внимания на мавра. Она тоже смотрела с тревогой на серебристую поверхность Тирренского моря и на фелуку, которая продолжала совершать свои таинственные маневры.

— Зулейк, — сказала она вдруг, повернувшись к мавру, — как ты думаешь, кому принадлежит маленький парусник, который вот уже три вечера подряд показывается у нашего берега, а на заре исчезает?

— Это просто бедная фелука, — ответил мавр. — Она не может испугать вас, госпожа. Должно быть, это рыбаки из Кальяри или с острова Святого Антиоха.

— А если это корсары?

— У вас четыре кулеврины на стенах замка и еще одна на башне. Как может такое маленькое суденышко осмелиться приблизиться к замку на пушечный выстрел?

— Мне было бы гораздо спокойнее, если бы Карл ди Сант-Эльмо был здесь со своей галерой.

В глазах мавра вспыхнул ужасный, дикий огонь.

— Вы ждете его, госпожа? — спросил он, силясь придать своему голосу спокойный тон.

— Да, его галера уже вышла из мальтийского порта, — ответила девушка, и легкий румянец проступил на ее щеках. — Приятно встретиться с достойными людьми.

— Которые уничтожают мое племя, — процедил мавр сквозь зубы.

— Ну, это ваши воюют с нашими.

— Такова воля Магомета.

— А Господь благословляет наших воинов на защиту.

Мавр пожал плечами и снова стал легко прикасаться к струнам теорбы.

— Посмотри-ка на эту фелуку, — сказала графиня. Она встала, оперлась о каменную балюстраду террасы. — Она поворачивает, как будто хочет вернуться к острову.

— Да говорю я вам, это рыбаки из Кальяри, хозяйка.

— И все же полчаса назад я видела, как на палубе этого корабля три раза сверкнули яркие вспышки.

— Я ничего не видел.

— Ты тогда был на берегу.

— Когда наши алжирские рыбаки идут на лов в открытое море, они зажигают огонь на носу, чтобы привлечь рыбу, — сказал мавр. — Вы, должно быть, приняли эти огни за вспышки.

— И все же я уверена, что ничего не перепутала, Зулейк.

Мавр улыбнулся и продолжал наигрывать на теорбе. Его худые нервные пальцы не извлекали больше нежных звуков из шелковых струн инструмента. Звуки теперь были резкие, дикие, они быстро чередовались, как звуки военного рога. Казалось, что музыкант хочет изобразить жуткие завывания самума и касмина[33] или яростные крики арабов, когда они неудержимой лавиной бросаются в бой.

Казалось, эти звуки и на исполнителя производят глубокое впечатление. На его лице отражалась жестокая внутренняя борьба, глаза его метали молнии, он дрожал всем телом, губы приоткрывались, как будто из груди его вот-вот должен был вырваться ужасный военный клич мавров, который некогда сеял ужас среди христианских воинов.

— Что ты играешь? — спросила молодая графиня.

— Фантазию пустыни, — ответил мавр.

Он еще несколько минут продолжал извлекать резкие, дикие звуки, а потом внезапно теорба заиграла нежно, печально. Теперь казалось, что мавр хочет передать дальний шум моря, дыхание бриза, который шевелит кроны пальм в пустыне, или нежное журчание струй фонтана.

Внезапно его пальцы замерли на теорбе. Он склонил голову на грудь, чертам его лица вдруг вернулось спокойствие, глаза закрылись. Можно было подумать, что он спит.

— О чем ты думаешь, Зулейк? — спросила графиня.

— Я думал об утраченной свободе, — ответил мавр мрачно. — Я думал о моем Алжире, о бесконечных песчаных просторах пустыни, о солнечных берегах моей страны, о тенистых пальмовых рощах, о мечетях, о конях, скачущих в клубах пыли, о тихих источниках на наших равнинах. Сколько раз во сне я видел мраморный дворец моих предков, украшенный стройными портиками, где я провел дни моей юности, свободный и счастливый! А минарет, который отбрасывал тень на двор, и с него каждое утро и каждый вечер старый муэдзин возвещал свой призыв! А мраморный фонтан с чистейшей водой, вокруг которого по вечерам собирались женщины и пели! А изящная фигура моей сестры! А пальмовая роща, где я играл и где часто засыпал и видел во сне великие подвиги и славные битвы, сверкающее оружие и глубокие девичьи очи! А галеры, поднимающие паруса на безбрежной голубой поверхности Средиземного моря, разворачивающие на ветру зеленые флаги пророка! И кони, и всадники в сверкающих доспехах и развевающихся белых плащах!

Кем бы я стал, если бы проклятый христианин не украл меня и не увез из моей страны? Что сталось с моими мечтами о славе и победах? Я — раб! Будь проклята моя злосчастная судьба!

Вот руки, которые были созданы, чтобы держать саблю и палицу, чтобы потрясать щитом и копьем, чтобы сеять ужас среди неверных, которые не признают пророка. И зачем они мне? Чтобы играть на теорбе, как будто я никчемная женщина! Прочь, проклятый инструмент!

И быстрым движением мавр швырнул теорбу за балюстраду. Она упала в ров замка и разбилась.

— Зулейк! — Графиня обеспокоенно взглянула на него. — Мне кажется, ты забыл, что ты мой раб.

— Значит, бедному рабу не позволено даже вздыхать о родине и оплакивать потерянную свободу? — спросил мавр с горькой иронией.

— Я обещала, что верну тебе свободу и отправлю в Алжир в обмен на христианского пленника. Ты несчастен, а наши христиане во власти жестокого Кулькелуби разве не страдают во много раз больше? На что ты жалуешься? Я обращаюсь с тобой как со свободным человеком, а их мучают, пытают и убивают твои соотечественники.

— Я жалуюсь на то, что потерял свободу, вот и все, — ответил мавр. — Я не был рожден для такой участи, в моих жилах течет кровь покорителей Гранады.

— И все же ты ни за два года, что живешь у меня, ни прежде, когда жил у мальтийского рыцаря, ни разу не пытался бежать.

— Мальтиец слишком хорошо меня стерег, я не мог ни на минуту укрыться от его пристального взгляда. Да и потом, на Мальту не заходят галеры моих соотечественников, — ответил мавр.

— А почему ты не пытался убежать потом? За лодками замка никто не следит, ты пользовался полной свободой, по крайней мере мог беспрепятственно ходить по всему острову.

— И вы думаете, что я не попытался бы сбежать? — спросил мавр. — Я сын моряка, Средиземное море никогда не внушало страх Зулейку Бен-Абаду.

Он помолчал немного, провел несколько раз рукой по лбу, а потом сказал мягким голосом:

— Если бы девушка, которая завладела моими снами, не зачаровала меня, Зулейк Бен-Абад уже давно пересек бы Тирренское море и вернулся в дом своего отца.

— Девушка! — воскликнула графиня, бросив на него удивленный взгляд.

— Да, женщина, прекрасная, как гурия рая, которая или даст мне огромное счастье, или принесет мне страшное горе. Ради нее я пытался забыть о семье, ради нее я остаюсь рабом, ради нее я не стремлюсь к свободе, ради нее я отказался от мысли о побеге. Она меня заколдовала, ей я готов без сожаления отдать свою душу, готов отказаться от веры моих отцов, готов проклинать пророка, который сделал меня мусульманином от рождения.

— Ты — мавр! — воскликнула графиня. — Так эта женщина христианка?

— Да, на мою беду, — ответил Зулейк.

— А где она живет?

— Здесь, на этом острове: я дышу одним с ней воздухом, солнце, которое ее освещает, несет свет и моим глазам.

— Это дочь рыбака?

У мавра вырвался жест глубочайшего презрения.

— В моей стране мой отец — князь, и я родился князем, — сказал Зулейк гордо. — Халифы Кордовы и Гранады породнились с моими благородными предками. Моя семья в Алжире владеет дворцами, породистыми скакунами, галерами, которые бороздят Средиземное море. У нас множество рабов — и христиан, и негров, — у нас большое войско. Мы владеем землями и в пустыне, и на побережье. Если бы короли и князья в Европе увидели наши драгоценности, они бы побледнели от зависти. Ну и как бы я мог даже взглянуть на дочь нищего рыбака? Что из того, что я сегодня раб? Завтра мои цепи падут, и я снова стану князем, еще более могущественным, чем прежде.

— Тогда эта девушка живет не здесь, — сказала графиня. — Здесь живут одни бедняки. Мне кажется, бедный мой Зулейк, что ты сегодня не в себе. Позови моих служанок и отправляйся отдыхать.

— Сегодня вечером? — спросил мавр очень странным голосом, и тон его поразил молодую хозяйку замка.

— Что ты хочешь сказать, Зулейк?

Мавр прикусил губу, пожалев о том, что эти слова вырвались у него.

— Говори, Зулейк! — сказала графиня повелительно.

— Да, разум мой помутился, должно быть, — ответил мавр очень медленно. — Я слишком много мечтал сегодня. Должно быть, я сошел с ума.

В этот момент на берегу раздался звук рога, и сразу на башне послышался крик:

— К оружию!

Графиня стремительно встала, охваченная волнением. Она наклонилась и посмотрела вниз.

— Кто мог пристать к острову в этот час? — спрашивала она себя. — Зулейк, пойди разбуди воинов. Смотри, вот фелука, она приближается. Это твои соотечественники пытаются застать нас врасплох?

— Это христиане, — ответил мавр, хмурясь.

— Откуда ты знаешь?

Громкий голос разбудил тишину побережья:

— Опустите мост барону ди Сант-Эльмо!

— Это он! Карл! — воскликнула графиня, и ее прекрасное лицо озарилось. Она поднесла руку к груди, как будто хотела успокоить отчаянно забившееся сердце. — Он!

Лицо мавра помрачнело, ожесточилось. Глухой звук, плохо скрытое ругательство, сорвался с его губ.

Он на секунду прикрыл глаза, а руки его судорожно сжались, как будто он пытался схватить оружие.

Но вот он снова открыл глаза и обратил их к морю. Фелука приближалась к острову, тихая, стремительная, легкая, как стрела, а на горизонте, вдали, виднелись белые точки, блестевшие под луной.

Дикая радость молнией мелькнула в глазах раба.

— Вот они, пантеры, — прошептал он. — Они уже нацелились на замок, приготовили сабли. Они жаждут христианской крови.

Через ров с глухим скрежетом железных цепей опустился мост, и начальник стражи с четырьмя оруженосцами вышел навстречу барону и его матросам, приветствуя его от имени хозяйки замка и освещая ему путь факелами.

— Какой ветер занес вас сюда, синьор ди Сант-Эльмо, в такой час? — спросил стражник. — Вас никто не ждал.

— Отвратительный ветер, старина Антиох, — ответил молодой дворянин, — ветер из Алжира.

— Что вы такое говорите, синьор? — спросил начальник стражи, бледнея.

— Поднимай мост, укрепи ворота, заряди кулеврины и буди всех слуг. Если можно, пошли за всеми рыбаками, которые способны держать оружие. Берберы уже подходят к острову. Где твоя госпожа?

— Она ждет вас в Голубом зале.

— Синьор Антиох, — сказал каталонец, — не забудьте, что мы голодны и страдаем от жажды, а на голодный желудок сражаться трудно.

— Вы получите все, что хотите, синьор Барбоза, — ответил начальник стражи.

Барон, впереди которого шли два оруженосца с факелами, пересек парадный двор и поднялся по широкой лестнице, которая вела в жилые помещения наверху.

Графиня Сантафьора, охваченная глубоким волнением, которое делало ее прекрасное лицо еще более прекрасным, закутанная в красные шелка, украшенные кружевами из Мурано, с серебряным гребнем в виде короны в длинных темных волосах, ожидала барона в Голубом зале, освещенном серебряными канделябрами.

Зулейк, с мрачным лицом, с заострившимися чертами, замер в самом темном углу зала, ожидая приказов госпожи. Он казался диким зверем, выслеживающим добычу, глаза его были устремлены на молодую графиню. Во взгляде мавра светилось беспокойство и обожание.

Когда барон вошел, держа шлем с перьями в одной руке и положив другую руку на эфес шпаги, графиня не смогла удержать крик радости.

— Это вы, Карл! — воскликнула она, подходя к нему. — Какой радостный сюрприз! Сердце меня не обмануло.

— Почему вы так говорите, Ида? — спросил дворянин, галантно целуя ее маленькую ручку. — Так вы меня ждали?

— Не сегодня вечером, но я надеялась, что вы приедете скоро. Я уже несколько дней смотрю на море, ожидая появление вашей галеры, мой герой. Мы, женщины, способны почувствовать приближение тех, кто нас любит.

— К несчастью, я не смог прийти на своей галере, — ответил барон. — Буря сломала ей руль, и мне пришлось укрыться в Апельсиновой бухте. Если бы не эта неприятность, я бы был здесь еще вчера, и тогда мавры из Алжира, может быть, не осмелились бы напасть.

— Мавры! — воскликнула графиня.

— Они вот-вот появятся.

— Значит, эта фелука, которая уже три вечера подряд следит за островом, как хищная птица…

— Это авангард какой-то флотилии.

— Кто вам это сказал, Карл?

— Я узнал это от одного рыбака.

— И вы сразу бросились сюда?

— Да, чтобы защитить мою невесту или умереть вместе с ней, — сказал барон.

— Так они собираются осадить мой замок?

— Я в этом убежден, но не бойтесь, Ида. Со мной немного людей, но это самые отважные храбрецы, и берберам мало не покажется.

— Какой вы отважный, Карл!

— Я человек военный и мальтийский рыцарь. Жаль, что эти корсары испортят нам счастливые минуты нашей встречи, — сказал барон, нежно глядя на графиню. — Я мечтал о мгновении, когда вновь увижу вас, о том, что проведу несколько дней рядом с вами, моя любимая, но вот средиземноморские пираты омрачают нашу радость. Этот замок, который должен был оглашаться радостными приветствиями, услышит военный клич, грохот кулеврин, лязг оружия и стоны умирающих.

— Мы победим, Карл, ваша отважная шпага снова прогонит пантер Алжира.

— Сколько у вас тут людей?

— Человек двадцать, из них двенадцать стражников.

— Тогда вместе с моими будет тридцать четыре, — сказал барон, и лицо его омрачилось. — Совсем ничего по сравнению с берберами, которые обрушат на нас многочисленный отряд и тяжелую артиллерию.

— Синьор, — сказал в этот момент мавр, — вы позволите мне дать вам совет?

— А, это ты Зулейк! — воскликнул барон. — А я тебя и не заметил! Что ты хочешь сказать?

— На острове двести рыбаков, все они крепкие и сильные люди, у них есть опыт сражений, и они могли бы пополнить гарнизон замка.

Барон посмотрел на него с удивлением:

— И это ты предлагаешь, ты, мавр, который должен радоваться, видя, что твои соотечественники приближаются.

— Мне больше не нужна свобода, — ответил Зулейк.

— А ведь совсем недавно ты о ней сожалел, — сказала графиня.

— Я хотел бы стать свободным, но не сам по себе.

— А! Ты бы хотел вместе со свободой получить и девушку или женщину, которая тебя зачаровала.

Мавр утвердительно кивнул, а потом продолжил:

— Если господин барон ди Сант-Эльмо соблаговолит пойти со мной в деревню, пока другие готовятся к осаде, мы меньше чем за полчаса могли бы собрать двести мужчин, готовых защитить замок.

— Давай сначала убедимся, что корсары высадились на остров.

Они втроем вышли на террасу замка. На нижних укреплениях замка матросы и стражники устанавливали две длинные кулеврины, которые должны были прикрыть бухту и помешать берберам высадиться на берег.

На вершине массивной башни виден был колеблющийся свет факелов, что свидетельствовало о том, что и там, наверху, защитники замка устанавливали пушки.

Барон посмотрел на море, он хотел отыскать фелуку и увидел ее. Она направлялась к южной оконечности острова и была в трехстах метрах от берега. Вдали маячили паруса, которые тоже приближались к острову с юга.

— Галеры берберов! — воскликнул барон.

— Они приближаются? — спросила графиня, инстинктивно прижавшись к нему.

— Смотрите сами, Ида.

— Их много, Карл?

— Я не могу их сосчитать, потому что они идут тесной группой и все еще далеко от нас. Но конечно, их много.

Девушка посмотрела на дворянина. В ее черных глазах читались ужас и невыразимая тревога.

— А если они нас захватят? — спросила она дрожащим голосом. — О мой Карл!

— Бастионы и стены замка крепки, — ответил барон. — А наши души полны отваги. Мы победим этих морских хищников, как уже побеждали их три раза.

— Да, но тогда с нами были мальтийские рыцари.

— Смелость значит больше, чем число, Ида, — сказал дворянин. — Да и моя галера недалеко. Когда мои люди услышат канонаду, они поторопятся нам на помощь. Сейчас они, должно быть, уже починили руль. Зулейк, пойдем собирать рыбаков и предупредим их семьи, чтобы они незамедлительно садились в лодки и плыли к берегам Сардинии. Тогда они успеют спастись.

— А если люди с фелуки уже высадились? — спросила графиня.

— Они не будут выходить на берег, пока не подойдут галеры, — сказал Зулейк, и на губах его появилась коварная усмешка. — Господин барон, я к вашим услугам, давайте поторопимся.

— В оружейной есть все необходимое, Ида? — спросил дворянин.

— На двести человек всего должно хватить.

— Пойдем, Зулейк. До подхода галер еще час, нам этого времени хватит.

Две минуты спустя барон и мавр вскочили на горячих коней, пересекли подъемный мост, который опустили специально для них, и покинули замок, направляясь берегом к рыбацкой деревне.

Графиня с высоты террасы следила за ними взглядом, исполненная тревоги, опасаясь, что какой-нибудь отряд мавров незаметно высадился на остров и затаился вблизи замка. Дворянин тоже был обеспокоен, поскольку видел, что фелука неуклонно приближается к южному берегу. На всякий случай он вынул шпагу из ножен и передвинул перевязь с кинжалом вперед.

Мавр тоже, прежде чем оставить замок, вооружился шпагой и кинжалом, надел стальные доспехи, которые по толщине не уступали доспехам дворянина.

Обогнув рощу и скалы, которые высились слева, они снова спустились на берег, чтобы еще раз взглянуть на море.

Галеры приближались к фелуке, которая указывала им путь, отражая лунный свет металлическим зеркалом, поставленным у нее на носу. Но галеры были еще довольно далеко и двигались медленно, поскольку был почти полный штиль.

— Мы должны успеть, — сказал барон.

— Да, синьор, времени больше чем достаточно, — ответил мавр.

Они поднялись по дюнам и снова поскакали рядом, направляясь на север, где на берегу виднелась рыбацкая деревня.

До нее было километра два, а может быть, и меньше, а барон и мавр были хорошими наездниками и могли добраться туда за десять минут.

— В галоп! — скомандовал дворянин, пришпоривая коня.

Замок уже не был виден за густым лесом величественных пробковых дубов, которые в те времена покрывали бо́льшую часть острова.

Кони, хотя песчаная почва была не слишком удобна для галопа, неудержимо рвались вперед.

Они уже преодолели полпути между замком и деревней, двигаясь все время по берегу моря, когда конь мавра внезапно остановился, потому что всадник резко дернул поводья.

— Что ты делаешь, Зулейк? — спросил барон.

— Все очень просто, синьор, — ответил мавр, когда барон придержал коня. — Я загородил вам путь.

И в тот же миг он выхватил шпагу, которая угрожающе блеснула в лунном свете.

— Ты загородил мне путь! — воскликнул барон, крепко сжав свое оружие, которое, как мы знаем, было у него наготове. — Что это за шутки? Ты сошел с ума, Зулейк?

— Господин барон, — сказал мавр мрачным голосом, — один из нас лишний на этой земле, потому что женщина, которую вы любите, может принадлежать только одному мужчине. Или я лишу жизни вас, или вы меня.

— О какой женщине ты говоришь? — спросил барон, чье удивление достигло предела.

— О женщине, которая украла мой сон, которая сжигает мое сердце, о женщине, которая меня околдовала, о графине Сантафьора.

— И ты, несчастный раб, осмеливаешься…

— В жилах несчастного раба течет кровь халифов Кордовы и Гранады, у себя в стране он был князем. Мое происхождение не менее благородно, чем ваше, барон.

— О пес! — вскричал дворянин. — Это ты зажигал огонь и посылал сигналы фелуке.

— Да, я.

— Это ты привел сюда берберов.

— Да, я.

— Я убью тебя! — взревел барон, охваченный яростью. — Подлец! Предатель! Получай!

Он пришпорил коня, который неожиданно прыгнул и столкнулся с конем Зулейка. Барон нанес удар шпагой немного выше ворота доспехов, думая, что захватит противника врасплох. Но противник оказался достойным.

— Я убью тебя! — взревел барон, охваченный яростью.

Мавр, сильный и ловкий, непревзойденный наездник, как и все дети пустыни, поднял коня на дыбы, и удар шпаги пришелся тому в шею.

Прежде чем барон успел выдернуть шпагу, мавр, в свою очередь, с отчаянной отвагой попытался пронзить его под мышкой и проткнуть насквозь, несмотря на броню, но кончик шпаги скользнул по стали, и удар не получился.

— Дорогу! — закричал барон.

— Нет, — ответил мавр.

— Галеры приближаются!

— Мне, в отличие от вас, бояться нечего.

— Ради нее, освободи дорогу!

— Вот как раз ради нее я и должен вас убить! — ответил Зулейк непреклонно.

Барон продолжал нападать со шпагой в правой руке и с кинжалом в левой. Он верил в свою смелость и удачу и рассчитывал избавиться от мавра, хотя и понимал, что перед ним храбрый воин, ослепленный ревностью и ненавистью и от этого еще более опасный.

Нужно сказать, что барон еще не оправился от крайнего удивления, которое вызвало сначала неожиданное признание, поскольку он и подумать не мог, что этот человек, раб, осмелился поднять взор на графиню. Изумление его стало еще больше, когда он понял, что этот музыкант, любитель игры на теорбе, на самом деле — воин, способный украсть у него победу.

Увидев, что барон наседает, Зулейк изменил тактику. Вместо того чтобы ответить на атаку, он пустил коня в галоп, заставляя его кружить вокруг барона, пытаясь напасть со спины.

Это был прием детей пустыни, которым мог воспользоваться, надеясь на успех, только бербер, поскольку африканские мавры были в то время лучшими в мире наездниками.

Несмотря на то что конь Зулейка был ранен, всадник заставлял его совершать головокружительные повороты и прыжки, вертеться вокруг рыцаря, который тратил много сил, чтобы не быть застигнутым врасплох.

Хотя сицилиец, будучи моряком, был и достойным наездником, но до мавра ему было далеко. Чтобы все время оставаться лицом к лицу с врагом, ему приходилось прилагать сверхчеловеческие усилия, резко пришпоривать коня и рвать ему рот удилами.

Долго ли могла продолжаться эта головокружительная атака? Об этом и думал барон с беспокойством. Он чувствовал, что его внимание слабеет, что он не успевает следить за этим приемом, совершенно новым для него.

Когда Зулейк сжимал круг, барон пытался резким движением поразить противника, но напрасно: перед ним всегда оказывались доспехи или шпага мавра, и удар его оказывался отбитым.

— Зулейк! — закричал он. — Ты хочешь покончить с этим?

— Да, я покончу с вами, когда ваш конь устанет вертеться на месте, — ответил мавр и оскалился, как гиена.

— Зачем ты хочешь покончить со мной? Чтобы берберы смогли спокойно высадиться?

— Мне нужна ваша жизнь.

— Ну тогда возьми ее, негодяй!

В этот момент мавр оказался прямо перед бароном, и тот ударил немного ниже того места, где кончались доспехи, пытаясь шпагой пригвоздить его к седлу.

Зулейк ловко и стремительно, как опытный фехтовальщик, ответил ударом на удар. Его шпага разрезала шелковый рукав барона, чья рука, белая и нежная, почти девичья, обнажилась.

— Хороший удар! — рассмеялся барон. — Но он будет последним.

Он резко потянул поводья и заставил коня пригнуться почти до земли, освободил ноги из стремян и прыжком, которому позавидовал бы любой паяц, выскочил из седла.

— Твоя игра закончена, — сказал он.

На этот раз смутился Зулейк: оставаясь в седле, он не мог разделаться с бароном, который собирался вспороть живот коню, чтобы мавр упал.

Зулейк решил не упускать свою добычу и, в свою очередь, выпрыгнул из седла. Он боялся, что окажется под конем, который в любую минуту мог упасть и зажать ему ноги.

— Хочешь отпустить меня? — спросил барон, который с тревогой думал, что в это время корсары высаживаются на остров и осаждают замок.

— Нет, — ответил мавр.

Потом он вдруг закричал:

— Во имя Аллаха и Магомета! Ко мне!

— О негодяй! — вскричал барон. — Ты зовешь людей с фелуки!

— И они будут здесь прямо сейчас, — ответил Зулейк, — а вы умрете. Один против двадцати или тридцати вы не выстоите.

Но барона пугала не мысль о смерти, он боялся, что берберы осадят замок, а он не сможет его защитить, не сможет воодушевить моряков и стражников своим примером.

Он бросился на мавра, призвав на помощь все свои знания и умения фехтовальщика. Он нападал яростно, его удары становились все стремительнее, он целился в единственное незащищенное место противника — в горло.

Мавр защищался ожесточенно, бросаясь то влево, то вправо, как тигр; он отбивал удары то шпагой, то кинжалом, а когда ему предоставлялась возможность, атаковал сам, нанося удары, которые выдавали необычайное умение, редкое среди берберов, у которых не было настоящей школы, и они обычно рассчитывали на неожиданность и ярость нападения.

Шпаги в сильных руках, поскольку барон, несмотря на свой изнеженный женственный вид, обладал сильными руками и мощным ударом, казались молниями и рассыпали искры; доспехи, на которые обрушивались удары, звенели металлом, и звон этот был слышен издалека.

Вдруг мавр, который все время был вынужден отступать и не имел возможности обращать внимание на то, куда теснит его противник, оказался в дюнах. В его мозгу сразу молнией вспыхнула мысль. Он бросил кинжал, наклонился, как будто хотел нанести удар снизу, взял пригоршню песка и бросил его в лицо барону, надеясь ослепить его.

К счастью, барон вовремя разгадал его хитрость и успел прикрыть глаза. Эта новая подлость привела его в бешенство. И он обрушился на мавра, прежде чем негодяй смог выпрямиться, и ударил его по шлему с такой силой, что оглушил. Барон приставил было кинжал к его горлу, но в этот момент десять-двенадцать человек, которые, должно быть, поднялись с берега, карабкаясь по песчаному склону, появились в дюнах, размахивая палицами и саблями и испуская дикие крики.

— Берберы! — воскликнул барон.

Действительно, это были матросы с фелуки, привлеченные криком Зулейка.

Все они были смуглыми, как алжирцы, с резкими чертами лица, черными бородами, вокруг шлемов у них были намотаны разноцветные тюрбаны, а из-под доспехов виднелись широкие красные и синие шаровары.

Поняв, что его окружают, дворянин отступил и помчался, как олень, через дюны. Его конь стоял на месте рядом с умирающим конем мавра, потерявшим много крови от раны, полученной в шею.

В несколько прыжков дворянин оказался рядом и впрыгнул в седло.

— Вперед! — закричал он, вонзая коню шпоры в бока, а берберы два-три раза выстрелили в него из пистолетов.

Конь, испуганный выстрелами, перескочил через умирающего товарища и понесся, стелясь по земле, в направлении замка, оставив далеко позади алжирцев, которые напрасно пытались их преследовать.

Молодой барон, которому чудом удалось спастись из ловушки, умело расставленной Зулейком, с тревогой посматривал на маленькую бухту и прислушивался, потому что ему казалось, что он слышит залпы кулеврин замка.

«Что подумает Ида, видя, что я задерживаюсь? — спрашивал он себя. — А я подумать не мог, что найду соперника в лице раба! Жаль, что мне не удалось прикончить этого предателя. И подумать только, он любит мою невесту! Он хотел ее похитить! Ну посмотрим, милый мой! Может быть, моя галера уже вышла из залива и идет нам на помощь. Битва будет ужасной, но мы в очередной раз сбросим в воду этих проклятых корсаров».

Так он размышлял, когда вдали, у северного побережья острова, вдруг послышались мушкетные выстрелы. Оттуда доносились дикие вопли, крики женщин, плач детей и угрожающий звон оружия.

Он приподнялся в седле, оглянулся и посмотрел в том направлении. Яркий красноватый отблеск озарял небо за дубовой рощей.

— Берберы напали на деревню, — прошептал он с тревогой. — Бедные женщины! А я не могу ничего сделать, чтобы помочь им! Вот новые рабы и рабыни для бань и гаремов алжирцев. Если бы не предательство Зулейка, они могли бы спастись на Сардинии или в замке… Ну что там еще?

Резкий голос с сильным акцентом прокричал по-итальянски:

— Стоять!

Дворянин сжал коленями бока коня и поднял шпагу.

Отряд примерно в полдюжины вооруженных людей вышел из рощи, скрывающей замок с севера.

Барон с первого взгляда понял, с кем имеет дело.

— Это, должно быть, сообщники тех, кто напал на меня на берегу, — прошептал он. — Я пройду по вашим телам!

Видя, что он не останавливается, алжирцы попытались преградить ему путь. Трое были вооружены алебардами, а остальные саблями и абордажными крюками. Все они были в доспехах и шлемах.

Поскольку они преграждали единственную тропинку, которая вела к бухте, барон должен был атаковать их, если хотел попасть в замок. Кроме того, даже если бы он повернул назад, он навряд ли бы спасся, потому что за спиной слышал крики тех, кто только что нападал на него, а с севера доносились воинственные крики берберов, которые грабили деревню.

Итак, медлить было некогда.

Он вонзил шпоры и поднял коня на дыбы, выстрелил из пистолета точно в алебарду и опрокинул на землю бандита, который собирался нанести ему удар.

Избавившись таким образом от первого, самого близкого к нему противника, отважный молодой человек двинулся на группу, которая преграждала ему путь, поднявшись в стременах и нанося направо и налево удары по шлемам и оружию, которые попадались ему под руку.

Дерзость юноши, который казался переодетой девушкой, произвела на мавров — больших ценителей рыцарских доблестей и истинного мужества — такое впечатление, что они замерли, как громом пораженные.

Этой короткой передышки оказалось достаточно. Барон ударом шпаги опрокинул мавра, который схватил под уздцы его коня, как ураган понесся на остальных, сбив их с ног и повалив друг на друга.

— Вот это и называется «повезло»! — воскликнул храбрец ликующим голосом.

Замок находился за рощей. Он проскакал под дубами и оказался на площадке перед подъемным мостом как раз в тот момент, когда с террасы послышался женский голос, в котором звучала крайняя тревога:

— Скорее, Карл! Они близко!

Выстрел кулеврины громыхнул в этот же миг с площадки башни.

Барон поднял глаза.

Графиня стояла на террасе и протягивала к нему руки отчаянным жестом, указывая на берег.

Оттуда поднимались люди, они ползли по дюнам, как змеи.

— Спешите, Карл! — закричала графиня.

Подъемный мост упал с диким грохотом.

Барон уже направил к нему коня, как внезапно прозвучали три мушкетных выстрела. Конь внезапно остановился, заржал и упал на колени. Дворянин успел освободить ноги из стремян и упал вместе с конем, не выпуская шпаги. Падая, конь не придавил ему ноги, поэтому барон сразу вскочил.

Графиня, решив, что все пропало, громко закричала. Корсары бежали, привлеченные видом легкой добычи. Но барон был уже на ногах. Он бросился к мосту и стрелой пролетел по нему, а бомбарды бастионов замка обрушили на нападавших гвозди и осколки стекла, сразу остановив их продвижение вперед.

Железная Башка, который стоял у ворот замка, бросился навстречу хозяину со слезами на глазах.

— Ох! Синьор! — кричал он, в то время как стражники торопливо поднимали мост. — Мы думали, что вы погибли!

— А я жив! — ответил дворянин, улыбаясь. — И уж будь уверен, я хорошо поработал шпагой там, за лесом.

— Слава моему небесному покровителю, святому Исидору! — воскликнул каталонец, вознося к небу взор. — Так они напали на вас, проклятые язычники?

— И мне пришлось потрудиться, чтобы избавиться от них.

— Ваш отец поручил мне заботиться о вас, а я не смог защитить его сына! Что я за осел! Моя палица разогнала бы их, размела бы, уничтожила…

Неизвестно, как долго продолжал бы толстяк свои причитания, если бы барон не оставил его в одиночестве, направившись к лестнице, на верхней площадке которой его ожидала графиня, бледная, дрожащая от волнения.

— Я так боялась за вас, мой храбрец, — сказала она взволнованно.

— Ну это просто небольшая стычка, ничего больше, — ответил барон спокойно. — Только конь пал, да пошумели немного.

— Пули могли бы ранить вас, Карл.

— Но, как вы видите, Ида, они пролетели мимо. Сейчас нужно беспокоиться не обо мне. Скажите, есть ли какой-нибудь тайный ход в замок?

— Да, подземный ход, который огибает башню.

— А Зулейк о нем знает? — спросил барон с тревогой.

— Зулейк? А где вы его оставили? Он не вернулся с вами.

— Прежде всего ответьте на мой вопрос, Ида. От вашего ответа зависит наша безопасность.

— Он не знает, — ответила графиня. — О нем знаю только я и начальник стражи.

Барон вздохнул с облегчением.

— Почему вы задали мне этот вопрос, Карл? — спросила графиня.

— Потому что Зулейк нас предал: это он позвал сюда берберов.

— Это невозможно! Он! Он, который был так мне предан!

— Хотите доказательства? Он заманил меня в ловушку, предательски напал на меня.

— Вы убили этого негодяя?

— Я бросил его на землю и собирался прикончить, но на меня набросились десять или двенадцать бандитов, которые пришли Зулейку на помощь. Я едва успел убежать. На бастионы, Ида! Берберы высадились и уже подожгли деревню! Теперь, когда я знаю, что Зулейку неизвестен подземный ход, я спокоен. Мы будем сражаться, как львы.

Алжирцы уже вторглись на остров. Они воспользовались темнотой и тем, что рыбаки были беспечны и совсем не ждали никаких бед, разве что бури на море. Берберы высадились возле деревни и сразу захватили ее, не встретив серьезного сопротивления.

Мужчины, женщины и дети, застигнутые во сне, напуганные яростными криками корсаров и огнем, который уже начал пожирать их жилища, попали в руки победителей, как стадо овец. Их затолкали на галеры, которые спустили сходни, чтобы алжирцы могли высадиться на берег. Бедные рабы! Им не удастся больше увидеть родной остров, их ждут ужасные тюрьмы Алжира, Туниса, Триполи, Танжера, Сале и гаремы разбойников Средиземноморья.

Этот набег, так удачно осуществленный, был давно задуман с целью помешать замку получить помощь в рыбацкой деревне.

Разграбив и предав огню жилища, берберы, собравшись в отряды, направились через весь остров к замку, этому маленькому, но неприступному укреплению, к которому они питали глубокую ненависть.

Четыре галеры и фелука подняли паруса, чтобы перейти в бухту перед замком и помочь огнем артиллерии своим товарищам. Их было человек триста, они молча приближались к замку, неся с собой лестницы, чтобы взбираться на стены.

Они двигались в полной тишине, поэтому барон и стражники заметили их, когда они уже подошли ко рву замка, который в это время года почти пересох.

Начальник стражи, старый Антиох, первым поднял тревогу и предупредил барона и графиню о том, что опасность близка. Кулеврины сразу стали бесполезными, ими можно было воспользоваться разве что против галер, которые входили в бухту, стреляя по защитникам замка, находившимся у основания башни и на бастионах.

— Они уже здесь! — воскликнул барон, который не ожидал, что они окажутся так близко, и надеялся, что сумеет отпугнуть их пушечным огнем. — Однако даже если они будут во рву, это не значит, что они смогут подняться на бастионы, прежде им придется встретиться с нашими шпагами.

Графиня, которая разбиралась в военном деле, хоть и была очень молода, во время отсутствия молодого дворянина вместе с начальником стражи предприняла все меры для защиты замка. Поэтому известие о том, что берберы уже у стен, не застало никого врасплох.

Все было готово к отражению штурма и к подавлению огня пушек с галер.

Лучшие канониры стояли у орудий, расставленных на площадке башни и на бастионах, все остальные, включая слуг, которые торопливо надевали доспехи, разошлись по местам, где легче всего было взобраться на стены.

Женщин послали на кухню, чтобы они кипятили воду и разогревали масло, которое можно было бы вылить на головы штурмующих замок.

Матросов, стражников, оруженосцев и слуг было человек сорок. Это, конечно, очень мало по сравнению с ордой берберов, но они могли оказать отчаянное сопротивление и долго сражаться, укрывшись за прочными стенами замка.

Барон, который совсем не испугался, увидев, что алжирцы заполнили ров замка, приказал открыть огонь по галерам, пытавшимся встать на якорь у берега, и помочь нападавшим.

Три кулеврины и две бомбарды, с которыми управлялись матросы, сразу открыли огонь и поразили верхние палубы кораблей. А другие защитники замка опрокидывали в ров котлы с кипящим маслом и кипятком и стреляли из мушкетов.

Графиня помогала своим служанкам подносить на стены ядра, бесстрашно выходила на бастионы, которые обстреливали галеры, а барон во главе стражи и слуг пытался выбить врага изо рва и помешать ему ставить лестницы и штурмовать разводной мост.

Обе стороны сражались ожесточенно, яростно, одни были полны решимости не сдаваться, прекрасно понимая, какая печальная участь ждет их, а другие пылали желанием раз и навсегда покончить с замком, который уже не раз заставлял их позорно отступить, с замком, хозяин которого имел дерзость обстрелять из пушек прекрасный Алжир.

Пока кулеврины и бомбарды бастионов и галер обменивались залпами и ружейными выстрелами, корсары во рву замка, хотя им и препятствовали защитники, поливая их кипятком, причинявшим штурмующим ужасные страдания, и сбрасывая на их головы камни, которые разбивали шлемы и доспехи, не бездействовали. Изо рва доносились крики боли и рык, подобный рычанию льва.

Отряд самых дерзких разбойников штурмовал подъемный мост, пытаясь перебить цепи и опустить мост, а другие установили лестницы, которые принесли с собой, приставив их к верхнему краю бастиона и даже к террасе замка.

Первым фортуна не улыбнулась, потому что начальник стражи, который находился на площадке башни, вовремя заметил их попытки и повернул в сторону моста бомбарду, которая выстрелила двумя зарядами гвоздей и осколками стекла, рассеяв врага. Много берберов упало замертво, послышались крики раненых.

Другие же, воспользовавшись дымом от пушечных выстрелов, который благодаря полному безветрию не рассеялся, а повис над бастионами, бросились на штурм, карабкаясь по лестницам и издавая устрашающие крики, которые должны были подействовать на защитников, хотя те и не были новичками в сражении. Разбойники поднимались с головокружительной скоростью, ловкие, как обезьяны, держа сабли в зубах, каждый старался первым оказаться наверху, но успевал при этом помогать товарищам. Они казались легионом демонов, вышедших из ада.

Барон, сохранявший хладнокровие, бесстрашно передвигался под пулями, беспрерывно прилетавшими с галер, и собрал на самом низком бастионе, который был и самым уязвимым, всех свободных людей.

Вооружившись абордажным крюком, он опрокидывал лестницы и разил тех, кто стремился подняться по ним на стены замка. Под его ударами стальные шлемы разлетались, как стеклянные, что свидетельствовало о необычайной силе этого юноши, с виду казавшегося очень женственным.

Когда барон не мог воспользоваться крюком, он наносил удары шпагой, целясь выше доспехов, чтобы перерезать горло или проткнуть алжирцу шею.

Люди его сражались с ним бок о бок, время от времени им удавалось опрокинуть лестницу, которая падала в ров, увлекая за собой всех нападавших, которые издавали ужасные вопли, часто переходившие в душераздирающие стоны агонии.

И женщины, хотя побледнели и казались испуганными, не сидели без дела. Возглавляемые графиней, они без передышки подносили котлы с кипящей водой и опрокидывали их на алжирцев, обжигая их плоть, которую доспехи не могли защитить, или ослепляя нападавших.

Ров заполнялся убитыми и ранеными, но казалось, что число нападавших не уменьшается. С галер, которые спустили на воду шлюпки, подходили все новые и новые люди, они ставили новые лестницы и снова штурмовали бастион, который так яростно оборонялся.

Сражение становилось чудовищным, ужасным. Барон пытался везде быть первым и терял силы.

Он позвал несколько человек с башни себе на помощь, но понимал, что рано или поздно будет захлестнут этой волной, которая билась о стены замка, понимал, что этот натиск не в силах остановить воля человека.

Если падала одна лестница, то берберы тотчас подтаскивали три или четыре других. На них сразу начинали взбираться атакующие, вытягивая вперед пики и крюки, чтобы защитники не могли приблизиться к краю стены. Они обстреливали площадки и террасу замка стрелами, наконечники которых были пропитаны смолой и подожжены, пытаясь таким образом поджечь замок.

У подъемного моста корсары тоже завязали ожесточенное сражение, пытаясь опустить мост и проникнуть во двор замка. Бомбарды защитников умолкли, потому что в замке не хватало людей, и тогда нападающим удалось оборвать цепи. Мост упал, теперь корсары пытались пробить брешь в воротах.

У барона сжалось сердце, потому что он видел, что приближается момент, когда его люди не смогут больше сдерживать натиск всех этих врагов, когда ни выстрелы аркебуз, ни удары шпагой или палицей, ни крючья не смогут защитить стены.

Начальник стражи, старый Антиох, подошел к нему и проговорил, задыхаясь:

— Господин барон, нас вот-вот одолеют. Сопротивляться дальше бесполезно.

— Где графиня? — спросил дворянин, нанося одному из мавров удар такой силы, что разбил ему шлем и проломил череп.

— На верхней террасе, она сбрасывает горшки на головы нападающим.

— Пойдите и скажите ей, чтобы она отступила в башню. Там мы дадим последний бой. Пусть у вас наготове будут четыре человека, которые в последний момент обрушат мост. Железная Башка!..

Каталонец, который палицей разбивал шлемы берберов, укрывшись за зубцом стены, не ответил.

«Неужели погиб?» — подумал барон, отрубая руки негру, пытавшемуся вскарабкаться на край бастиона.

Юноша беспокойно оглянулся.

Пять или шесть его матросов и несколько стражников лежали мертвые рядом с ним, — очевидно, их поразил залп кулеврины с галеры, а не шпаги или стрелы штурмовавших замок. Но каталонца среди них не было.

— Наверное, он уже с графиней, — пробормотал барон. — Я найду его.

Потом, собрав все свои силы, он опрокинул лестницу, которая стояла возле зубца бастиона рядом с ним, и закричал:

— Отходим! Все в башню!

В этот же миг ликующий крик раздался внизу, у стены. Алжирцы наконец достигли зубцов бастиона и ливнем обрушились на площадку, сбивая с ног стражников и слуг, пытавшихся спастись бегством.

Среди всего этого шума и грохота, бряцания оружия, артиллерийских залпов, воинственных кличей и стонов раненых барон услышал крик:

— О мой Карл!

Он поднял глаза на верхнюю террасу. Женщины толпой бежали к навесному мосту, который соединял башню и замок, они влекли за собой графиню, а несколько стражников отчаянно сражались против отряда берберов, забравшихся уже и туда и пытавшихся остановить беглянок.

— Ко мне! — закричал барон. — Спасем графиню!

С бастиона на террасу можно было подняться по лестнице. Барон бросился к ней, нимало не заботясь о том, чтобы кто-нибудь защитил его с тыла, и попытался остановить алжирцев, которые уже перебрались через зубцы стен и готовы были помочь своим товарищам, преследовавшим женщин.

Несколькими ударами крючьев ему удалось проложить себе дорогу и присоединиться к отчаянно сражавшимся стражникам, защищавшим мост между башней и замком. Враг наседал, они держались из последних сил.

— Держитесь! — закричал отважный юноша. — Дадим женщинам время спастись!

Мост, который соединял замок и башню, стоявшую обособленно на небольшой возвышенности, был деревянным, поэтому его легко было разбить, но его и защищать было легче, поскольку он был очень узким.

Барон, за которым неотступно следовали стражники, матросы и слуги, готовые защищать его, бросился на алжирцев, которые уже поднялись на террасу. Враги лезли со всех сторон, некоторые выпрыгивали на террасу из внутренних помещений замка, поскольку им удалось опустить мост.

Барон, как разъяренный тигр, бросался на врагов, раздавая направо и налево стремительные удары шпагой. Он уже почти расчистил себе проход, как вдруг перед ним оказался рыцарь, чье лицо было полностью скрыто шлемом. Рыцарь этот сразу атаковал барона, свирепо вращая двуручным мечом.

Молодой дворянин успел подобрать щит, оброненный кем-то из врагов, кому он раскроил череп. Этим щитом он отразил чудовищный удар бербера, который мог бы разбить его шлем. Потом он сам нанес противнику сильнейший удар, который рассек надвое шлем-морион врага. Среди поломанных перьев и обломков шлема мелькнуло лицо нападавшего.

Барон, увидев, кто скрывался под шлемом, в ярости закричал:

— Зулейк! Господь свидетель, на этот раз ты не уйдешь!

— Да, Зулейк, — ответил бывший раб с гордостью. — Зулейк пришел забрать женщину, которую любит.

— Умри, как собака, несчастный! — вскричал барон, нападая на неверного с отчаянной отвагой.

Все вокруг немного расступились, освободив место двум главным героям этого сражения. Однако и стражники, и матросы, и слуги, и алжирцы продолжали биться, круша доспехи и шлемы.

Ярость утроила силы барона, он наносил удар за ударом, стремясь разбить доспехи мавра и пронзить шпагой его грудь. Зулейк, настроенный не менее решительно, наносил своим двуручным мечом такие мощные удары, что они, казалось, могли сокрушить даже скалы. Но его меч все время натыкался на щит, который отражал все его выпады.

Они обменялись дюжиной ударов без видимого ущерба ни для одной из сторон, поскольку были умелыми и ловкими фехтовальщиками. И в этот момент раздался крик старого Антиоха:

— Мост сейчас упадет! Отходим!

Стражники, которым было поручено обрушить мост, уже почти разбили боковые балки и ждали только, пока их товарищи отойдут, чтобы окончательно перерубить опоры.

Барон, видя, что стражники и матросы бросились к башне, несмотря на свое неудержимое желание покончить с мавром, понял, что должен прервать бой, чтобы не оказаться в одиночестве против всех врагов.

Он нанес бывшему рабу последний удар, который пробил доспехи и заставил мавра пошатнуться, а потом в два прыжка пересек мост под градом летевших в него пик.

Он едва успел достичь маленькой двери, которая вела в башню, как балки упали с ужасным грохотом, увлекая за собой алжирцев, пытавшихся пересечь мост и проникнуть в последний оплот защитников замка вместе с беглецами.

В течение нескольких секунд из глубокого рва слышались душераздирающие крики и ругательства, потом облако пыли скрыло мертвых и умирающих.

Нападающие, охваченные ужасом при виде этой катастрофы, вернулись на террасу, с площадки башни на них посыпались обломки зубцов и камни, которые пробивали их шлемы и доспехи, дробили руки и ноги, головы и спины, а из двери, которая прежде вела на мост, в них с оглушительным шумом стреляли из аркебуз и пистолетов.

Барон, мокрый от пота, с расплющенным шлемом, с исцарапанными доспехами, с испачканной кровью секирой, бросился вверх по винтовой лестнице на площадку башни. Там укрылись графиня и ее служанки, а также матросы, торопливо заряжавшие кулеврину и бомбарду.

— Все пропало, Карл? — спросила молодая хозяйка замка с рыданием в голосе. — Нам остается только умереть.

— Мы еще не попали к ним в руки, Ида, — ответил дворянин, отбрасывая секиру и шлем. — Если мы и потеряли замок, башня еще наша, и с Божьей помощью и благодаря доблести наших людей я надеюсь, что мы сможем продержаться до подхода моей галеры или другой помощи. Эта канонада, должно быть, хорошо слышна и на сардинском берегу, и даже в Кальяри. В общем, моя девочка, не отчаивайтесь, неверным будет нелегко проникнуть сюда.

— Какой вы смелый! — сказала графиня, глядя на него с восхищением. — Вас не смущают опасности, кровавые битвы, удары шпаги, пушечные залпы? А ведь вам только двадцать лет!

Барон улыбнулся, но в тот же миг лицо его омрачилось и в глазах, еще сверкавших огнем битвы, появилось выражение печали и смущения.

— Есть только один человек, который внушает мне страх.

— И кто это?

— Зулейк.

— Вы видели его?

— Мы встретились на мосту, мы снова дрались, но я так и не смог нанести смертельный удар. А это уже второй раз, когда мы сошлись в бою.

— Но что нужно от нас этому предателю? Почему он так ненавидит меня?

— Боже мой! — воскликнул барон. — Это любовь заставила его осадить замок.

— Любовь? Но кого он любит?

— Вас, Ида, — ответил барон.

— Зулейк меня любит! — воскликнула графиня с ужасом. — Значит, это я та женщина, которая тревожила его сон! Карл, я боюсь. Этот человек сделает все, чтобы похитить меня и разрушить наше счастье.

— Я это знаю, — ответил барон, — и вот поэтому мы просто обязаны продержаться до подхода помощи, иначе меня убьют, а вы попадете в рабство. Впрочем, башня крепка, против неверных будут наши шпаги и наши доспехи.

В этот момент на площадку вышел начальник стражи, а с ним несколько человек, которым удалось выбраться живыми из бойни.

— Господин барон, — сказал он, — дверь мы забаррикадировали, и я приказал приготовить мину у основания башни, поскольку предполагаю, что вы предпочтете оказаться погребенным под развалинами башни, чем попасть живым в руки язычников.

— Ты правильно сделал, Антиох, — ответил дворянин, глядя с тревогой на графиню. — Да, лучше смерть, чем рабство. Сколько человек у нас осталось?

— Нас двадцать четыре мужчины и женщины.

— А Железная Башка?

— Он здесь.

— Он жив?

— Я думаю, что живее всех остальных.

— Поставь десять человек обслуживать орудия, остальных на первый этаж башни, за амбразуры. У нас есть аркебузы?

— И достаточно боеприпасов.

— Постараемся продержаться как можно дольше, хотя бы до подхода моей галеры.

— А что она сможет против четырех галер и фелуки берберов?

— Я надеюсь, что она придет сюда не одна, — ответил барон. — Если канонаду услышали на берегах Сардинии, как я надеюсь, нам на помощь придут и другие корабли. Пойди расставь наших людей на места, будем надеяться на доблесть наших шпаг.

Башня, в которой осажденные пытались организовать последний отпор жестоким пантерам Алжира, была прочным строением квадратной формы. Она располагалась на холме у северной стены замка.

Она не была пристроена к главному зданию, а по прихотливому замыслу то ли архитектора, то ли хозяина замка стояла совершенно отдельно. Башня, высотой более сорока метров, была трехэтажной, на каждом этаже были бойницы и готические окна, прикрытые прочными железными решетками. Может быть, когда-то она служила тюрьмой.

Как бы то ни было, это было прочное сооружение с толстыми стенами, сложенными из осколков скалы. На вершине была площадка, окруженная зубцами, под четырехскатной крышей, которая защищала сначала лучников, а потом, после изобретения пороха, стрелков из аркебуз и канониров.

Как было принято в те времена, когда войны велись почти непрерывно, когда штурмы, неожиданные нападения случались постоянно, в башне были подземелья, а подземные ходы вели в ближайший лес, где в последний момент мог укрыться гарнизон в случае осады. Оттуда же можно было попытаться предпринять вылазку и захватить врага врасплох.

Но при всем при этом барон, графиня и их товарищи не могли считать себя в безопасности, поскольку им противостоял противник многочисленный, решительный и хорошо вооруженный кулевринами и бомбардами галер и фелуки.

И действительно, берберы, хотя мост, соединявший башню с замком, был разрушен, а сами они понесли значительные потери, не пали духом, а, напротив, были совершенно уверены в своей победе.

Галеры, придвинувшись к берегу ближе, чем позволяла глубина бухты, нацелили свои орудия на площадку башни и прицельным огнем начали разрушать зубцы, лишая, таким образом, защитников их последнего укрытия. Под этим непрерывным обстрелом было невозможно зарядить кулеврину и бомбарду, на башню градом сыпались железные ядра и огромные каменные шары.

Барон попросил графиню и ее женщин спуститься на нижний этаж, где стражники и слуги стреляли из аркебуз через оконные решетки, пытаясь удержать алжирцев, большой отряд которых собрался у основания башни. Они старались разрушить стену и пробить себе проход.

На несчастную башню со всех сторон сыпались ядра и пули: с площадок замка, с бастионов, из окон стреляли берберы, целясь в окна и надеясь отвлечь защитников, чтобы тем временем их товарищи смогли заложить мины и подорвать стены.

Барон своим примером воодушевлял людей, постоянно напоминая, что помощь близка. Время от времени он высовывался из окна и смотрел на море в надежде увидеть, как с острова Святого Антиоха или от сардинских берегов к ним направляются корабли. Но ни малейшего луча света, который бы намекнул на приближающуюся помощь, не было видно на горизонте, после захода луны небо совсем потемнело.

Против его воли им овладевала тревога, его беспокойный взгляд то и дело обращался к графине. Она вместе со всеми женщинами преклонила колени в углу зала и молилась вполголоса.

Но он ничем не выдавал своих опасений и продолжал взывать:

— Смелее, друзья! Помощь скоро придет! Если нам удастся продержаться до зари, берберам придется вернуться в свои норы.

Железная Башка, который наконец появился непонятно откуда, старался во всем следовать примеру своего хозяина, хотя сердце его сжималось от страха, а сам он был белее свежевыстиранной простыни. От волнения его речь стала еще более хвастливой. В другое время это вызвало бы смех, но сейчас никто не обращал на него внимания.

— Не бойтесь, дети Креста! — кричал он. — Барон Сант-Эльмо с вами! Я тоже здесь с моей палицей, вселяющей ужас во врага! Подпустите их поближе, и вы увидите, как я разгоню этих собак! Кто они такие, эти неверные? Дети дьявола, которых мы пинками загоним обратно в ад! Бог с нами, Он защитит нас! Мужайтесь, синьора, мужайтесь, сыны Мальты и Сардинии! Мы устроим бойню, резню, мы уничтожим всех, мы войдем в историю!

Полное уничтожение, к несчастью, угрожало не берберам, а защитникам замка. Несмотря на их усилия, враги уже добрались до основания башни, и слышны были глухие сильные удары, которыми они пытались сокрушить стену. Грохот нарастал.

В это же время артиллерия с галер продолжала крушить зубцы башни, осыпая верхнюю площадку дождем пуль и снарядов, так что мальтийцам пришлось бросить кулеврину и бомбарду и спасаться бегством в нижние помещения, иначе их убили бы всех до одного. Половина из них осталась среди обломков и осколков камней, которые усыпали площадку после обстрела с фелуки.

Когда площадка опустела, берберы стали стрелять по окнам, ломая железные решетки и в пыль разбивая каменные рамы. Одно ядро уже влетело в помещение и разбилось о дальнюю стену.

Приближался ужасный момент, когда защитникам нужно будет сдаться или погибнуть. Барон, очень бледный, уже отчаявшийся дождаться помощи от своей галеры, понимая, что никакая помощь уже не поспеет, стоял рядом с графиней, которая продолжала молиться.

— Наш конец уже близок, — сказал он печально. — Бог нас покинул. Что вы предпочитаете? Смерть или рабство? Вам нужно решить, бедная моя Ида. Если хотите, мы можем прибегнуть к последнему средству. Надеюсь, еще не поздно.

— Что вы хотите сделать, Карл? — спросила девушка. Глаза ее округлились от ужаса.

— Я хочу попытаться выйти через подземный ход.

— Вы думаете, они его еще не нашли?

— Не знаю, но, если хотите, мы спустимся вниз. Я только одного боюсь.

— Чего же, Карл?

— Может взорваться мина. Нас всех убьет одним взрывом. Алжирцы уже, должно быть, заминировали основание башни.

— Боже мой! — воскликнул Железная Башка, который стоял тут же и слышал весь разговор. — Мина, говорите, господин барон? Тогда мы погибли!..

— Взрыва можно ожидать с минуты на минуту, — сказал Антиох, который отошел от окна, чтобы перезарядить аркебузу. — Я видел, как берберы только что отступили бегом и спускаются со скалы. Я бы не советовал вам пользоваться подземным ходом. Своды могут обрушиться прямо на вас.

— Тогда для нас все кончено, — растерянно прошептала графиня.

— Тогда для нас все кончено, — растерянно прошептала графиня.

— Нет, пока еще нет, Ида, — сказал барон, который хотел ее успокоить. — Даже если мина взорвется, башня упадет не сразу. Она очень прочная, нужно несколько центнеров пороха, чтобы полностью ее разрушить.

— Но мина, несомненно, пробьет широкую брешь, — заметил начальник стражи, — и берберы этим воспользуются, чтобы добраться до нас, господин барон.

— Лестница узкая, ее легко защищать, — ответил дворянин. — Сколько нас осталось?

— Едва наберется пятнадцать человек.

— Этого достаточно, чтобы сопротивляться довольно долго. Помощь обязательно придет не с одной стороны, так с другой.

Старый Антиох покачал головой с довольно мрачным видом, потом он сделал барону знак подойти к лестнице, которая вела вниз, и сказал ему вполголоса:

— Через полчаса, а то и раньше, мы умрем или попадем в плен, господин барон. Алжирцы уже подожгли фитиль мины, а от этой мины взорвется и моя. Вы забыли, что я тоже заложил мину у входа в подземелье, чтобы подорвать врага, если он найдет подземный ход?

Барон вздрогнул.

— Тогда мы все взлетим на воздух? — спросил он мрачно. — Я человек военный, меня смерть не страшит, но Ида… твоя хозяйка…

— Лучше смерть, чем рабство в Алжире, господин барон. Кроме того, я не думаю, что башня рухнет, но этот взрыв, несомненно, пробьет широкую брешь и обрушит лестницу, закрывая нам путь к отступлению.

Несмотря на все свое мужество, барон содрогнулся.

— Если бы я хотя бы мог убить Зулейка, — сказал он с жестокой нотой в голосе. — Я бы умер спокойно.

— Господин барон, — сказал старик, как будто принял в этот момент неожиданное решение, — может быть, у нас есть еще несколько минут до взрыва.

— Что ты хочешь сказать?

— Что, если мы попробуем залить водой нашу мину? Она для нас опаснее. Там есть чан с водой, прямо рядом с пороховым зарядом, я нарочно поставил его туда, чтобы в случае необходимости обезвредить мину. Я пойду и опрокину его. Если я не успею, то не по своей вине.

— Если ты бросаешь вызов смерти, я тоже пойду, — сказал решительно молодой человек. — Умереть раньше или позже — все едино, Зулейк меня не пощадит.

Он быстро поднялся по лестнице, подошел к графине, которая стояла на коленях, закрыв глаза руками. Он обхватил ладонями ее голову и прижался губами к ее лбу.

— Что вы собираетесь делать, Карл? — спросила она с рыданием в голосе.

— Я иду испытать судьбу, — ответил дворянин в крайнем волнении.

Потом без дальнейших объяснений он схватил секиру и бросился к лестнице, догоняя Антиоха, который уже торопливо спускался.

— Вернитесь, господин барон, — сказал начальник стражи, загораживая ему проход. — Позвольте мне одному пойти навстречу смерти. Я стар, а вы молоды.

— Нет, — ответил дворянин.

— Вернитесь, мина вот-вот взорвется.

— Нет.

Наверху, у лестницы, раздался душераздирающий крик:

— Карл!

Кричала графиня, которая, видимо, догадалась об отчаянном порыве храброго сицилийца. Барон на мгновение заколебался, но потом в четыре прыжка спустился по лестнице, добрался до нижнего этажа, до полутемного помещения, заставленного бочками, которые были полны пороха.

В углу виднелась дверь, обитая железом. Это и был тайный ход в подземелье. Он распахнул дверь и, сжимая в руке секиру, двинулся по довольно низкому проходу, проделанному в скале, на которой стояла башня. Проход резко понижался.

— Мина вон там, — сказал Антиох, неотступно следовавший за бароном. — Скорей, синьор, мы вот-вот взорвемся.

Барон различил в темноте огромный чан, наполненный водой. Чан стоял рядом с глубокой ямой. Двумя ударами секиры барон пробил чан, и вода хлынула в яму, на дне которой и лежала мина, приготовленная начальником стражи.

— Бежим! — закричал старик. — Порох теперь не загорится.

Они уже почти дошли до башни, когда вспыхнула ослепительная молния, они почувствовали, как невероятная сила толкнула их, закинула в подземелье, и они упали, как мертвые.

Потом раздался ужасающий взрыв, казалось, что вся башня обрушилась, потом до них донеслись крики, звон шпаг, выстрелы, и наконец настала тишина…

Когда барон пришел в себя, вокруг него царила глубокая тишина. Он не слышал больше ни залпов кулеврин и бомбард, ни диких и страшных криков африканских корсаров, ни звона доспехов и шлемов, поражаемых шпагами и топорами, ни стонов раненых, ни проклятий.

Он все еще был в подземелье, куда его зашвырнул взрыв мины. Он лежал, прислонившись к стене, рядом с ним был старый Антиох. Старик лежал, подтянув колени к груди. Казалось, голова его сплющилась, как будто он получил мощный удар по шлему или как будто что-то тяжелое упало ему на голову.

В первый момент юноша подумал, что проснулся в царстве мертвых, в голове у него все перепуталось. Но память сразу вернулась к нему, и он все вспомнил.

И тогда вопль отчаяния вырвался из его груди:

— Ида! Моя Ида!

Он несколько раз повернулся вокруг себя как безумный, хватаясь за стены и рыдая, как ребенок.

— Она погибла! А может, ее похитили, — кричал он отчаянно. — Пусть прокляты будут эти алжирские гиены! Антиох, ко мне!

Он нагнулся над начальником стражи, который лежал без движения, положив голову на бочку. Барон попробовал поднять его, но сразу же опустил руки и попятился в ужасе.

Из-под расплющенного шлема вытекала струйка крови, которая уже образовала на земле небольшую лужицу.

— Он мертв! — воскликнул барон.

Бедный старик, отброшенный на стену взрывом мины, раскроил себе череп о камень и, должно быть, умер на месте.

— Вот и еще один, за кого нужно отомстить, — сказал барон страшным голосом. — Берегись, Зулейк, бойся того дня, когда я найду тебя.

Он растерянно посмотрел вокруг. В дверь, оставшуюся открытой, проникал свет, отражавшийся на черной и влажной земле подземного хода.

Значит, солнце уже взошло.

Барон, пошатываясь, направился к двери, опираясь на стены, поскольку был очень слаб, и вышел в помещение, находившееся в основании башни.

В углу открывалась огромная брешь, а куча обломков завалила все вокруг, засыпав бочки. Несколько трупов алжирцев лежали среди осколков камней, которые мина раздробила и выбила из стены, тут же валялось разбитое оружие: алебарды, шпаги, палицы и сабли.

Стены были забрызганы кровью. В этом помещении, должно быть, шла яростная битва между осаждавшими замок и последними его защитниками.

Барон остановился, как будто боялся идти дальше, с ужасом глядя на мертвецов, чьи лица еще сохраняли яростное выражение, которое даже смерть не смогла смягчить.

Он поднял глаза на лестницу, которую взрыв, хоть он и обладал ужасной силой, не смог разрушить. На ступеньках лежали трупы, ручейки крови медленно стекали вниз, образуя на полу нижнего помещения лужи. В воздухе стоял резкий запах, как на скотобойне.

Алжирцы лежали вперемешку со стражниками и матросами. Штурм, предпринятый берберами, был безжалостным, а защитники сражались отчаянно, если судить по количеству врагов, убитых у подножия лестницы.

— Все они погибли! — прошептал барон с рыданием в голосе. — А моя Ида?

Нечеловеческим усилием победив ужас, который внушали ему все эти мертвые тела, он поднялся по лестнице. И тут ему показалось, что он слышит голос. Он остановился, думая, что слух его обманывает. Потом ему пришла в голову мысль, что в башне, возможно, еще остались враги. Он выхватил у одного мертвеца шпагу, которую тот все еще крепко сжимал в похолодевших пальцах.

— Кто ищет смерти? — закричал барон.

И тот же самый голос, который, казалось, раздавался наверху, послышался опять, на этот раз более четкий и ясный.

— Господин барон! — кричал он жалобно. — Где вы? Вы живы или умерли?

Возглас удивления и радости вырвался у дворянина. Он узнал этот голос.

— Железная Башка! — воскликнул он. — Нет, это невозможно… Я сошел с ума… Его тоже должны были убить.

Он пошел вперед и поднялся на верхний этаж. Там тоже лежали мертвые, стражники, слуги и берберы, все вместе в страшной свалке, прижатые круг к другу, как будто, и мертвые, они продолжали сражаться.

И в этот миг он увидел, как с лестницы, которая вела на площадку башни, спускается каталонец. Казалось, что за эти несколько часов бедняга похудел наполовину. Увидев барона, он бросился к нему, отбросив свою знаменитую железную палицу и отчаянно рыдая:

— Синьор… несчастье… несчастье…

— Где графиня? — вскричал дворянин, хватая его за плечи и тряся как безумный.

— Ее похитили, синьор… Ее похитил Зулейк, этот мавританский пес… Горе! Горе! — стенал каталонец.

— Ее похитили? Зулейк?

Барон лишился дара речи, он упал на пол, туда, где лежали мертвые, как будто и его душа покинула тело.

— Синьор! — закричал в ужасе каталонец. — На помощь! Мой хозяин умирает!

Барон рыдал, как дитя, сжав голову руками.

— Синьор, — бормотал каталонец, расшнуровывая ему доспехи, — не отчаивайтесь… Мы бросимся в погоню, мы догоним похитителей… У меня сердце разрывается, когда я вижу, что вы рыдаете… вы, такой отважный воин… И двух часов не прошло, как они отчалили… Галера сейчас будет здесь… Я ее только что заметил. Она огибает северный мыс.

— Моя «Сирена»! — воскликнул барон. — Она на подходе?

— Да, синьор, я видел ее с верхней площадки.

Дворянин встал, силы как будто снова вернулись к нему.

Надежда, что он сможет преследовать похитителей и догнать их до того, как они достигнут берегов Алжира, сможет вырвать у них из рук графиню, стала для него целительным бальзамом, и бальзам этот пролился на раны его истерзанного сердца. Ему и в голову не пришло подумать об огромном численном превосходстве берберийских кораблей над его единственной галерой.

— Пойдем, — сказал он каталонцу.

Он поднялся по лестнице и вышел на площадку башни. Там все было разрушено. Зубцы, разбитые ядрами с галер, упали на площадку, их обломки загромождали все вокруг, они засыпали и два орудия, и людей, которые были сражены этими смертоносными залпами.

Солнце было уже высоко, оно освещало Тирренское море, остров Святого Антиоха и сардинские берега, горы Сардинии четко вырисовывались на прозрачном небе на горизонте.

К северу от острова Святого Петра большой корабль с высоким носом, сверкающим позолотой, с огромными латинскими парусами, распущенными на ветру, под флагом мальтийских рыцарей, развевающимся на вершине грот-мачты, приближался к замку, стремительно рассекая волны.

На палубе корабля сверкали под лучами солнца доспехи и шлемы, наконечники алебард отбрасывали серебряные искры.

— Моя «Сирена»! — закричал барон. — Почему она не пришла раньше? Железная Башка, мы отправимся на охоту за маврами, мы догоним их, мы будем гнать их до самого Алжира, если понадобится, мы дадим им бой. Смотри, я не плачу больше, я ощущаю огромный прилив сил, я могу бросить вызов всему флоту мавров! Да, мы догоним их, мы их потопим, мы сбросим их в воду, мы подожжем их корабли, и я заполучу голову предателя Зулейка.

Он говорил с таким волнением в голосе и так убежденно, что каталонец в какой-то момент подумал, что барон лишился рассудка.

— Бедный мой господин, — пробормотал он, вытирая непрошеную слезу. — И он не думает, что нам придется иметь дело с четырьмя галерами и с фелукой. Близок час, когда последний из рода Барбоза покинет этот мир.

— Железная Башка, — сказал барон, — ты говоришь, что и двух часов не прошло, как галеры берберов отчалили, ведь так?

— Да, синьор.

— Куда они направились?

— Они взяли курс на юго-запад.

— Все вместе?

— Да, и фелука шла первой.

— Ты участвовал в последнем бою?

— Конечно, синьор. И уверяю вас, моя палица прикончила столько врагов, что…

— Оставь в покое свою палицу. Я не вижу на ней даже следов крови, — сказал молодой человек, теряя терпение.

— Я вытер ее о головы мавров, верьте мне, синьор. Как можно даже подумать, что один из рода Барбоза…

— Кто захватил графиню?

— Зулейк, синьор. Все наши после отчаянного сражения на первом этаже и на лестнице лежали мертвые или умирали. Только и остались что я и…

— Они принуждали ее, били?

— Нет, синьор, клянусь вам. Графиня лишилась чувств, когда ее уносили.

— А другие женщины?

— Их тоже похитили. О какое несчастье, синьор, какое ужасное несчастье!

— Ну а ты… Как ты избежал смерти, когда все остальные погибли?

Прославленный потомок рода Барбоза смущенно потер себе уши.

— Ты трусливо бежал! — вскричал барон.

— Я, Барбоза? О нет, синьор, клянусь вам. Круша всех своей палицей, я дошел до лестницы, но несчастную графиню уже унесли. И на этой площадке я, один против всех, дал последний бой. Я сражался так отважно, что мавры не осмелились вступить на лестницу и оставили меня одного, в отчаянии, среди всех этих трупов. Но я думаю, что убил по крайней мере человек двадцать.

— Ты! — насмешливо сказал барон. — Ну и где же трупы твоих врагов? Здесь я вижу только наших артиллеристов, убитых залпами кулеврин.

— Наверное, их унесли с собой их сообщники, синьор, — ответил храбрец, покраснев, как мальчишка, которого застали за шалостью.

— Барбоза не погибают, они непобедимы, — сказал барон с иронией.

В этот момент со стороны моря прозвучали два пушечных выстрела, глухо отозвавшиеся в башне.

«Сирена» входила в маленькую бухту, приветствуя замок.

— Пошли, — сказал барон, — мы не дадим моим людям бросить якорь. Нам нужно спешить в погоню. Туго придется Зулейку и его корсарам.

«Сирена», которую Великий магистр Мальтийского ордена дал молодому барону ди Сант-Эльмо, чтобы он защищал берега Сицилии и Сардинии от набегов корсаров, была одной из самых прочных и надежных галер, которые в то время бороздили волны Средиземного моря.

Сегодня она, конечно, выглядела бы убого по сравнению с огромными кораблями, которые строят в Европе и в Америке, но в XVI веке она считалась одной из самых больших, хотя ее водоизмещение не превышало тысячи тонн.

Как было принято в те времена, у нее была очень высокая носовая часть, украшенная позолотой, с широким полубаком, что облегчало абордаж. Корма была еще выше, на бизань-мачте с огромным латинским парусом висели справа и слева гигантские фонари, каждый из которых был произведением искусства. Верхняя палуба была низкой, с прочными переборками, чтобы защитить экипаж от огня аркебуз. Она была разделена на три части переборками из двойных досок. В каждом таком помещении лежали канаты, веревки, запасные паруса и старые бочки. Если бы врагу удалось подняться на борт галеры, все эти предметы сильно затрудняли бы ему продвижение по мостику.

На фок- и грот-мачте тоже были латинские паруса, очень маневренные, а наверху они несли прямое вооружение. Еще один парус крепился к бушприту, к блинда-рею, которого на современных парусниках нет.

Под навесом никаких орудий не было. Кулеврины в два ряда стояли на открытой части мостика, угрожающе вытягивая стволы с широкими дулами.

Экипаж галеры еще не заметил следов ужасной битвы за замок. Галера как раз собиралась бросить якорь, когда барон и Железная Башка, который, казалось, был очень смущен тем, что его бахвальство не имело успеха, появились на берегу.

— Спустите шлюпку! — закричал дворянин. — Не спускайте паруса!

Приказ этот, хоть и показался странным, поскольку команда видела, что капитан появился на берегу один, а на бастионах замка людей не было видно вообще, был немедленно исполнен.

Корабль, чтобы не сесть на мель, стал лавировать у входа в бухту, шлюпка с шестью матросами и помощником капитана стремительно неслась к берегу, чтобы забрать барона.

Несколько взмахов весел — и она пересекла бухту и подошла к бастионам замка. Только в этот момент матросы заметили огромную брешь у основания башни, они сразу оценили состояние подъемного моста, который берберы обрушили и разбили, увидели, что зубцов на бастионах нет. Все это ошеломило матросов.

Помощник капитана, энергичный моряк, смуглый, как алжирец, чернобородый, в прекрасных доспехах, украшенных серебряными пластинами, поспешно спрыгнул на берег. Он, совершенно потрясенный, подбежал к барону.

— Синьор ди Сант-Эльмо! — воскликнул он. — Что здесь произошло? Неужели мы опоздали?

— На два часа, лейтенант, — ответил барон, отчаянно махнув рукой. — Вот что сделали берберы.

— Они напали на замок?

— И убили всех, кто его защищал.

— И наших людей тоже? — спросил лейтенант, бледнея.

— Мы единственные, кто выжил, как видите.

— А графиня Сантафьора?

— Ее похитили, синьор лейтенант. Вы боитесь?

— Я не знаю страха, по крайней мере мне так кажется.

— Тогда без промедления отправимся вслед за берберами. У них только два часа преимущества перед нами, мы должны догнать их прежде, чем они войдут в воды Алжира.

— Да, синьор ди Сант-Эльмо, — сказал мальтийский рыцарь решительно. — Поспешим на корабль и догоним этих собак-мавров, чтобы проучить их.

Они сели в шлюпку и отплыли. Галера медленно лавировала у входа в бухту, не спуская паруса. По пути несчастный барон коротко рассказал рыцарю о стремительном нападении берберов и о других событиях этой трагической ночи, которые стоили жизни доблестным защитникам замка.

— Синьор ди Сант-Эльмо, — сказал лейтенант взволнованно, — вы встретитесь со своей невестой. Наша галера очень прочная и быстрая, наши люди любят вас и не поколеблются, если будет необходимо отдать за вас жизнь, наши шпаги испытаны в десятках сражений. Берберы не успеют войти в воды Алжира, мы догоним их и с Божьей помощью освободим пленников, а потом отправим всех берберов на дно. Ага, они имели дерзость напасть? Им дорого придется заплатить за это, мы навсегда отобьем у них желание устраивать набеги на наши берега.

— Я не сомневаюсь в доблести наших людей, — ответил барон, глубоко вздохнув, с печалью в голосе. — Больше всего меня беспокоит страсть, овладевшая проклятым Зулейком, к графине Сантафьора. Этот человек способен убить ее, только бы не отдавать ее мне.

— А вы не знаете, на каком корабле она находится?

— Нет, господин лейтенант.

— И вы тоже, Железная Башка?

— Я не смог разузнать этого, — ответил каталонец. — Берберы, видимо из боязни, что вы или кто-нибудь другой может прийти нам на помощь, так быстро погрузились и отчалили, что я не успел заметить, на какую галеру внесли графиню.

— Галер было четыре?

— Да, и еще фелука.

— Это много, синьор ди Сант-Эльмо, — сказал мальтийский рыцарь, помрачнев. — А не попросить ли нам помощи в Кальяри?

— Мы потеряем слишком много драгоценного времени, а уверенности, что мы получим помощь, у нас нет, — ответил барон. — Я предпочитаю бросить вызов судьбе и действовать в одиночку. Господь нам поможет. И, кроме того, вы знаете, что мальтийские галеры постоянно курсируют вдоль берегов Африки и в Тирренском море. Может быть, судьбе будет угодно, чтобы мы встретили кого-нибудь.

— Или, может быть, мы встретим суда жителей побережья, — сказал Железная Башка. — Суда у них, конечно, маленькие, но сердца мужественные, я хорошо знаю этих людей, я сын одного из самых отважных жителей побережья Испании, который убил…

— Да знаем мы, знаем, тысячи алжирцев и марокканцев, — сказал лейтенант иронически. — Мы знаем все о чудесных подвигах ваших предков, мессер Железная Башка, и о ваших подвигах тоже наслышаны.

— Моя палица…

— Замолчи, — сказал барон резко. — У нас есть о чем подумать, кроме твоих похождений.

Они уже подошли к галере. Весь экипаж выстроился на мостике и на баке, а артиллеристы стояли на юте. Все были охвачены тревогой и нетерпением. Они уже поняли, что замок был взят штурмом и разрушен, видели, что на борт возвращаются только барон и Железная Башка, каждый спрашивал себя, каким чудом они спаслись, какую беспримерную храбрость показали, если избегли гибели и плена.

Едва поднявшись на борт, молодой капитан оказался окружен плотным кольцом своих товарищей, которые смотрели на него с восхищением. Он сказал:

— Если кто боится, может сойти на берег. Я разрешаю.

Никто не шевельнулся.

— Нам предстоит отчаянная битва, где мы, возможно, все сложим головы, — продолжал барон, помолчав несколько мгновений. — Нас будет один против пятерых, но тот, кто верит в Бога и в доблесть своего оружия, пусть следует за мной! Нужно спасти из рабства женщин, берберы бросили нам вызов и уничтожили все население этого острова. Они вон там, перед нами, они пытаются спастись бегством в своей берлоге, в Алжире. Тот, кто меня любит, пусть следует за мной во имя чести и доблести мальтийских рыцарей, которые дали нам эту галеру, чтобы мы защищали слабых и уничтожали неверных.

Громкий крик разнесся над кораблем, над баком и над ютом:

— Смерть берберам! Мы все пойдем за вами! Слава нашему капитану!

Только храбрец Железная Башка молчал, лицо его перекосилось, и он тяжело вздохнул.

— Пусть на мачтах развеваются покрытые славой знамена Мальты и Сицилии. Поднимите и мои цвета! — приказал барон. — Приготовьте оружие, зарядите кулеврины, и да защитит нас Святой Крест!

Не успел он произнести эти слова, как буквально упал на руки своего лейтенанта. Усталость, пережитые несчастья, тревога этой ужасной ночи, кровь сражения, а в особенности боль, разрывавшая ему сердце, полностью лишили его сил.

— О моя Ида! — прошептал он угасающим голосом.

По знаку лейтенанта четыре человека осторожно подняли капитана, который не подавал признаков жизни, и отнесли его в кормовую надстройку, в его каюту.

Железная Башка шел за ними, проливая слезы, ругая берберов и обещая страшно отомстить за своего бедного хозяина своей замечательной палицей. Несмотря на все свое хвастовство, он был добрым малым и искренне любил барона, которого еще ребенком качал на коленях.

— Он умрет от горя, — бормотал каталонец, скрипя зубами и сжимая кулаки. — Неверные собаки! Проклятый Зулейк! В день, когда мы встретимся, тебе придется иметь дело с последним из Барбоза.

Пока судовой врач занимался бароном, чье болезненное состояние могло затянуться, мальтийцы поспешно готовились к бою. Они знали, что их галера одна из самых быстрых в Средиземном море, и были более чем уверены, что догонят вражеский отряд, преимущество во времени у которого было небольшим.

Мужчины, закаленные в боях, они почти каждый день смотрели в глаза смерти. Ими овладел религиозный экстаз, они испытывали гордость оттого, что будут сражаться под славным знаменем мальтийских рыцарей. Они не боялись численного превосходства врага, особенно если речь шла о берберах, врагах Креста.

Кроме того, несчастье случилось с их молодым капитаном, которым они восхищались, которого обожали. Это так глубоко тронуло храбрецов, что они поклялись освободить графиню или умереть в бою.

Все поспешно принялись готовить галеру к жаркой схватке, они не бахвалились, не шутили, работали решительно, с большим энтузиазмом, укрепляли переборки, размещали на бортах абордажные дреки, готовили пробки на случай, если придется заделывать пробоины, заряжали орудия и сносили множество оружия на корму, на нос и на верхнюю палубу, готовили горшки с воспламеняющимися материалами, чтобы бросать их с мостика на корабли врага.

Берега острова Святого Петра еще не скрылись из виду, а «Сирена» уже была готова вступить в бой, который, судя по всему, должен был стать настоящей кровавой бойней.

Пока экипаж и воины с тревогой вглядывались в даль в надежде увидеть на горизонте вражеские корабли, барон, обладавший могучим здоровьем, несмотря на женственный и изнеженный вид, пришел в себя.

Его первая мысль была о галерах берберов, потом он спросил, готовы ли к бою его доспехи и шпага. Казалось, он боялся, что бой может начаться без него.

— Нет, мы еще не увидели кораблей мавров, — ответил лейтенант, который неотлучно находился при капитане. — Может быть, чтобы избежать преследования, они предприняли ложный маневр и теперь направляются в Тунис, а не в Алжир. Но не сомневайтесь, барон, рано или поздно мы их догоним.

— Все ли готово для сражения?

— Все, синьор, и наши люди только и ждут момента, когда смогут задать жару берберам.

Барон сел на кровати, обхватив в отчаянии голову руками.

— Может быть, все это был только сон? — спросил он себя. — Скажите мне, господин лейтенант, что это был чудовищный кошмар.

— Я бы очень хотел так вам ответить, синьор ди Сант-Эльмо, — ответил лейтенант с отчаянным жестом. — К несчастью, вам это не приснилось, доказательством этому то, что мы готовы взять на абордаж корабли похитителей графини.

— У меня ее похитили, когда я был так близок к счастью! — воскликнул барон с еще большим отчаянием в голосе. — Все было задумано Зулейком, а я думал, что он невинен как младенец, я думал, что он смирился с рабством. Как он мог столько времени скрывать свою страсть к графине, не возбуждая ни малейшего подозрения? Мне бы хватило одного слова, одного жеста, чтобы догадаться о том, что скрывало его бесчестное сердце.

— Этот Зулейк — это музыкант, который играл на теорбе? Мы видели его в замке.

— Да, лейтенант.

— Это он призвал берберов на остров?

— Все говорит о том, что именно он.

— И все это, чтобы похитить графиню?

— И чтобы вернуться на родину. На свое законное место, поскольку он вовсе не несчастный мавр, каким мы его считали.

— А кто он?

— Он князь, кажется, потомок калифов Кордовы и Гранады. Я думаю, в этом ему можно верить, потому что берберы не предприняли бы опасного нападения на остров Святого Петра ради простого раба.

— И все же он пробыл у графини несколько лет.

— Четыре года, — сказал барон.

— Как же он так долго оставался рабом?

— Возможно, он не мог известить своих о том, где находится.

— Тогда должен быть какой-то изменник, который сообщил в Алжир, что Зулейк живет рабом в замке на острове Святого Петра.

— Возможно, господин лейтенант.

— Я бы никогда не подумал, что за личиной этого музыканта прячется такой важный человек, что для его спасения из Алжира вышла целая эскадра.

— И нельзя было подумать, что он отважный и умелый воин, — сказал барон. — Он дважды едва не снес мне голову шпагой, а я не смог сразить его, несмотря на все мои усилия.

— А ведь вы один из лучших фехтовальщиков среди мальтийских рыцарей, — сказал лейтенант. — Если этот человек такой достойный и такой дерзкий противник, нам придется хорошо потрудиться, господин барон, у него нелегко будет забрать добычу, особенно если он безумно влюблен в прекрасную графиню.

— Я вырву ее из его лап, даже если бы мне пришлось гнаться за ним до Алжира и истратить все мое состояние до последнего гроша, чтобы вооружить новые галеры и нанять новых воинов и матросов.

— А я всегда буду рядом с вами, синьор ди Сант-Эльмо, — сказал лейтенант. — Если мы не сможем освободить графиню до того, как берберы достигнут берегов Алжира, мы обратимся к мальтийским рыцарям, попросим помощи у Генуи и Венеции, мы нанесем сокрушительный удар по берберам, само существование которых наносит смертельное оскорбление всей Европе.

— Я бы хотел догнать галеры сегодня или завтра. Если графиня попадет в Алжир, она будет потеряна для меня навсегда, — сказал молодой барон печально.

В этот момент послышался крик:

— Вижу паруса!

В ответ раздались радостные восклицания. Барон соскочил с постели и бросился к своей шпаге, как будто сражение уже началось.

— Пойдемте! Пойдемте, лейтенант! — закричал он в страшном волнении. — Я чую кровь!

Оба они выскочили из каюты и быстро поднялись по лестнице, ведущей на палубу.

На мостике галеры царило радостное оживление. Матросы и воины бежали к носовой надстройке, а артиллеристы устремлялись к орудиям, крича на бегу:

— К кулевринам! К кулевринам!

На голубой поверхности Тирренского моря, к юго-западу, четко вырисовывались белые пятна, двигавшиеся вместе.

— Это берберы! — закричал барон. — Вот и фелука, она замыкает строй.

— А вы уверены, барон, что это не торговые суда, направляющиеся в Испанию?

— Нет, я не могу ошибиться. Это четыре алжирские галеры и фелука. Смотрите, они нас заметили и изменили курс, они направляются на юг, чтобы найти спасение в Тунисе. Если мы так быстро их догнали, значит наша галера гораздо быстроходней, чем их корабли, Через несколько часов мы нападем на этих неверных собак! Мы встретимся, Зулейк! Я заполучу твою жизнь!

— Если только мавры не лишат нас нашей жизни, — вздохнул Железная Башка, который все слышал. — Одна галера против четырех, не считая фелуки! Н-да… Как закончится это предприятие? Давай-ка воодушевимся стаканчиком кипрского вина.

— Господин лейтенант! — сказал барон. — Расставьте воинов на носовой надстройке. Мы возьмем на абордаж корабль, который идет последним, и попытаемся сразу покончить с ним.

— Прежде чем другие смогут прийти к нему на помощь, — ответил лейтенант, — нам придется потрудиться, но я не отчаиваюсь, господин барон. Когда мы возьмем фелуку на абордаж, я думаю, она не удержится на плаву.

— Прикажите откупорить два бочонка рома, и пусть наши люди пьют сколько хотят. Если они немного захмелеют, они не будут размышлять, достаточно ли у нас сил, и будут сражаться лучше. А теперь — вперед!

— Господин барон, — сказал Железная Башка, останавливаясь перед лестницей на мостик, — какое безумное предприятие вы затеяли? Вы ищете смерти, а ведь вы знаете, что ваш отец, прежде чем расстался с жизнью у меня на руках, просил меня беречь вас и быть вам добрым советчиком.

— Что ты хочешь этим сказать? — спросил молодой человек, нахмурившись.

— Что алжирские галеры потопят нас, и все мы сгинем в пучине Средиземного моря.

— У тебя есть твоя палица. Ты четырьмя ударами сравняешь счет, — ответил барон. — Кроме того, сейчас не время слушать советы, сейчас нужно готовиться победить или умереть.

— Умереть никогда не поздно, синьор, а в вашем возрасте лучше подумать о жизни.

— Да ты боишься, Железная Башка?

— Я! — воскликнул каталонец. — Вы знаете, что я не знаю, что такое страх, это слово неизвестно роду Барбоза.

— Ты побледнел, как смерть!

— Это от волнения за вас. Вы собираетесь подставить себя под залпы этих варваров и умереть, поскольку силы явно неравны.

— Не беспокойся за меня, моя шпага всегда защитит меня от смерти.

И он быстро поднялся на капитанский мостик, а воины торопливо занимали места, указанные им лейтенантом.

— Мой бедный Барбоза, — вздохнул Железная Башка. — Ты можешь готовиться предстать перед Господом. На этот раз тебе не выжить, даже если ты спрячешься в трюме. Эти несчастные потеряли рассудок. Выпью-ка я еще стаканчик кипрского. Может быть, он окажется последним.

«Сирена» пустилась в погоню, развернув паруса, чтобы продвигаться еще быстрее. Видя, что алжирские галеры, несмотря на их превосходство в силе, пытаются уйти от погони к Тунису, чтобы укрыться под защитой фортов, которые в то время были действительно великолепными, галера барона попыталась вынудить противника повернуть к западу и направиться к берберийским берегам, чтобы выиграть время для нападения.

Корсары, однако, веря в собственные силы, продолжали неуклонно двигаться на юг, выстроившись двумя рядами. Фелука замыкала строй.

Было видно, что они готовятся к бою, потому что на их высоких надстройках на носу и на корме толпились воины в блестящих доспехах, в шлемах-морионах, артиллеристы собирались вокруг бомбард, тащили их в укрытие, чтобы залпы этих огромных орудий могли причинить наибольший урон противнику.

Они, конечно, уже поняли, что за ними погоня, что «Сирена» барона ди Сант-Эльмо догоняет их. Они сразу узнали ее, потому что уже не раз сталкивались с ней в боях у берегов Сицилии и в мальтийских водах. Они знали, какие отважные воины готовы вступить с ними в схватку, и поэтому старались любой ценой избежать этой опасной встречи. Столкновение с «Сиреной» было для них тем опаснее, что у них на борту было множество пленных.

Поэтому они стремились увеличить ход, распустив квадратные паруса над латинскими, хотя, должно быть, уже поняли, что не могут состязаться с «Сиреной» в скорости и что даже при слабом ветре она догонит их часа через три.

Погоня продолжалась уже несколько часов, преимущество было на стороне мальтийской галеры, которая все больше сокращала расстояние, отделявшее ее от алжирцев. Как вдруг берберы резко сменили курс, прибегнув к маневру, который сначала очень удивил преследователей.

Одна галера продолжила путь на юг, а три другие и фелука убрали часть парусов и резко развернулись.

— Что они собираются делать? — спросил лейтенант, стоявший рядом с бароном. — Должно быть, они поджидают нас, чтобы дать бой.

— А! Канальи! — вскричал синьор ди Сант-Эльмо, побледнев. — Они стараются прикрыть бегство Зулейка.

— А что, графиня на галере, которая уходит?

— Да, лейтенант, — ответил барон. — Зулейк пытается уйти от нас и бросил против нас три галеры, которые попытаются нас задержать.

— Смотрите! Они выстраиваются в боевой порядок, а фелука все время держится сзади.

— Ну мы не попадемся на их уловку. Мы быстрее, — сказал мальтийский рыцарь. — Мы сможем избежать столкновения с ними и отправимся вдогонку за той галерой, что пытается уйти.

Барон снял с пояса рог, стремительным движением поднес его ко рту и закричал громовым голосом:

— Готовьтесь к бою!

На галерах берберов наконец-то поняли, что «Сирена» догонит их через несколько часов и что им не успеть достичь берегов Туниса, несмотря на попутный ветер с востока. Тогда они приготовились перерезать путь мальтийским рыцарям и не позволить им захватить фелуку Зулейка.

Быстрым и умелым маневром они встали по ветру в одну линию и двигались теперь навстречу мальтийской галере, стремясь окружить ее и потопить молниеносной атакой со всех сторон.

Однако, хотя берберы в те времена пользовались заслуженной славой умелых моряков, мальтийцы ни в чем им не уступали. Разгадав намерения противника, они, вместо того чтобы продолжать двигаться вперед, поспешно изменили курс, чтобы не попасть в опасное кольцо, а обойти строй галер.

Благодаря этому развороту на восток они прошли в пятистах метрах от галеры, замыкавшей строй. Таким образом, они стали недосягаемы для залпов кулеврин левого борта и снова направились на юг, стремясь пройти между боевыми кораблями и фелукой. Барон хотел взять на абордаж только это маленькое суденышко, поскольку был теперь совершенно уверен, что на нем находятся и его невеста, и Зулейк.

К несчастью, «Сирена», выполняя этот маневр, частично потеряла преимущество в скорости, и берберийские галеры тотчас этим воспользовались, чтобы создать для себя удобное поле боя.

Теперь пройти перед ними и не попасть под обстрел орудий стало невозможно. Но все же мальтийцы находились еще в достаточно удобном положении, поскольку могли избежать окружения.

— Господин лейтенант! — сказал барон, который мгновенно оценил ситуацию. — Если берберийские галеры не разобьют нам мачты, мы догоним фелуку Зулейка и нападем, прежде чем другие смогут прийти ему на помощь. Мы ввязались в отчаянную игру, но я не отступлю, каким бы ни был ее исход. Если берберы лишат нас возможности двигаться, нам останется только отважно умереть с оружием в руках, уничтожив столько врагов, сколько сможем. — Он провел рукой по лбу, стерев нервным движением капли пота. Потом продолжил: — Господин лейтенант, если я погибну, а вы переживете этот бой, поклянитесь, что сделаете все, чтобы вырвать мою невесту из рук берберов. Используйте для этого все мое состояние.

— Господин барон, — ответил мальтиец с волнением в голосе, — клянусь Святым Крестом, что, если мне удастся избежать смерти, я сделаю все, чтобы спасти графиню ди Сантафьора, даже если мне придется поднять на ноги всех фрегатаров[34] и обратиться за помощью к морским республикам.

— Благодарю вас, лейтенант. Теперь я могу спокойно посмотреть смерти в глаза, — сказал молодой капитан.

Он поднялся на капитанский мостик, вытащил шпагу из ножен и закричал:

— С правого борта заряжай!

Галера была прямо напротив вражеских кораблей, которые пытались преградить ей путь, прежде чем она догонит фелуку Зулейка, которая была примерно в километре впереди.

Четырнадцать кулеврин правого борта выстрелили почти одновременно, с удивительной слаженностью. Раздался оглушительный грохот. Залп опередил возможные выстрелы берберов, которые в этот момент совершали поворот, надеясь занять удобную позицию.

Этот мощный залп был сокрушителен для противника, который в тот момент не мог ответить.

Фелука, находившаяся в авангарде, в одно мгновение лишилась мачт и парусов, а другие корабли были сильно повреждены снарядами, накренились на пробитые борта и резко остановились.

Единодушный крик радости прогремел на палубе «Сирены», экипаж которой увидел в этом удачном залпе залог будущей победы. Однако радость быстро сменилась отчаянием, поскольку берберийские корабли, снова заняв позицию, ответили ураганным огнем кулеврин и бомбард. Снаряды обрушились на палубы и надстройки, убив и смертельно ранив много отважных мальтийцев.

Если залп «Сирены» был замечательным, то и залпы алжирцев отличались меткостью. Они вызвали жестокие потери среди моряков, находившихся на носовой надстройке, юте и верхней палубе. Погиб каждый десятый, а может быть, и больше. Однако цель, которую поставил перед собой отважный барон, была достигнута, поскольку «Сирена» благополучно избежала окружения и находилась между фелукой и другими тремя галерами, сохранив мачты и паруса, что позволяло ей двигаться вперед с той же скоростью, что и прежде.

— Если не вмешается сам дьявол, — сказал лейтенант, — мы возьмем Зулейка на абордаж, а другие не успеют прийти ему на помощь. Господин барон, во мне проснулась надежда на то, что Господь с нами и что Он нас хранит.

— Если у нас будет время, — ответил молодой капитан, — соберите на средней надстройке как можно больше людей, мы пойдем на абордаж с носа. И пусть они готовят мостки. Галеры снова пустились за нами в погоню, но я все же надеюсь, что мы догоним Зулейка на полчаса раньше. Если мы сможем захватить фелуку сразу, они нас не догонят. Господин лейтенант, прикажите стрелять только по мостику. Я дрожу при мысли, что пушечное ядро может убить ту, кого мы пытаемся спасти.

— Я уже распорядился, предвидя ваше желание, — ответил мальтиец.

— Благодарю вас, рыцарь. Внимание, справа по борту! Готовить абордажные дреки!

«Сирена» настигала фелуку Зулейка, которая, значительно уступая ей в скорости, на глазах теряла ход.

Другие корабли отважно бросились в погоню и преследовали «Сирену», стреляя из бомбард и непрерывно паля из аркебуз, однако без особого успеха, поскольку расстояние между ними все возрастало.

На корабле мавра поспешно готовились к битве. Воины и матросы собрались на средней надстройке, готовые отразить абордаж и оказать сопротивление, чтобы продержаться до подхода других кораблей. На верхней палубе перед грот-мачтой и фок-мачтой сооружались баррикады.

За четыреста метров две кормовые бомбарды выстрелили по «Сирене», целясь немного выше мостика, чтобы снести мачту, но снаряды пролетели мимо, продырявив паруса фок-мачты и бизань-мачты.

— Стрелки, к аркебузам! — закричал командир. — Стреляйте сколько душе угодно!

Пятьдесят человек, вооруженные огромными аркебузами, бросились на надстройку и открыли огонь по кораблю противника, который напрасно пытался уйти от абордажа, меняя курс каждые пять минут, чтобы выиграть время.

Люди Зулейка, несомненно лучшие из лучших, поспешили ответить на эту пальбу, крушившую ют и высокий нос корабля. Спрятавшись в укрытия, сжимая в зубах сабли, чтобы в нужный момент они оказались наготове, они целились в носовую надстройку «Сирены», а две бомбарды стреляли с интервалом в одну минуту, пробивая паруса огромными каменными ядрами.

Однако ничто не могло остановить мальтийскую галеру. Молниеносным маневром, который стал возможен благодаря крепчавшему бризу, «Сирена» врезалась бушпритом в ванты бизань-мачты берберов, оборвав латинский парус, который рухнул на палубу.

Барон и лейтенант бросились вниз со шпагами в руках, крича:

— На абордаж, мальтийцы!

Сразу метнулись дреки, марсовые рубили паруса. Резкий толчок заставил два корабля содрогнуться, с мостика попадали солдаты, потом раздались яростные крики:

— Вперед, мальтийцы!

— В воду проклятых христиан!

— Смерть неверным!

Людской поток устремился на носовую палубу «Сирены» и перелился на ют берберийского корабля под грохот орудий и треск мушкетных выстрелов.

Во главе своего отряда был барон, которого ярость сделала просто ужасающим, и лейтенант.

Берберы, которые по численности не уступали мальтийцам, а может быть, и превосходили их, бросались, как разъяренные пантеры, жаждущие крови, на воинов, которые наваливались на вражеский корабль со всех сторон, воодушевляя себя криками и нанося отчаянные удары по шлемам и по доспехам, высекая искры.

Натиск мальтийцев, подкрепивших силы ромом, о раздаче которого позаботился барон, был таким, что берберы не смогли удержаться на юте, их оттеснили на верхнюю палубу.

— Вперед! — взревел барон, видя, что три галеры приближаются, спеша на помощь Зулейку. — Вперед! Иначе подоспеют другие!

Он спрыгнул на помост и вклинился во вражеские ряды, разя всех, кто оказывался рядом с ним, ударами шпаги. Его ничто было не в силах остановить. Ярость приумножила его силы. Храбрец пробился к баррикаде, сложенной у грот-мачты, проложив себе путь среди берберов, пораженных такой дерзостью.

Воины и матросы не отставали от него ни на шаг, расталкивая врагов и прижимая их к бортам.

Драка была страшной. Берберы не сдаются, они оказывают отчаянное сопротивление.

Шпаги, двуручные мечи, обитые железом палицы, боевые топоры и сабли сталкиваются с оглушительным грохотом. Доспехи разваливаются под этими сокрушительными ударами, люди падают в разбитых шлемах, заливая кровью все вокруг, кровь хлещет изо всех отверстий доспехов и шлемов, шпаги остаются в горле или в животе, не защищенном броней.

Однако натиск мальтийцев ослабевает перед баррикадой, которую берберы защищают особенно яростно, нанося нападающим удары алебардами.

Барон уже слышит первые залпы пушек с галер. Он собрал вокруг себя человек двадцать воинов и бросился, наклонив голову, на эту преграду с криком:

— Еще одно усилие — и корабль наш!

Он бросился на баррикаду и двумя ударами шпаги, налево и направо, расчистил себе путь. Но внезапно перед ним возник человек, весь закованный в железо.

— Зулейк! — прорычал барон. — А, собака! Наконец я тебя поймал! Отдай мне мою невесту!

— Пойди и возьми ее! — ответил мавр. — Но сначала ты должен убить меня.

Волна сражающихся хлынула в этот момент между ними и разъединила их. Берберы, которые все еще защищали верхнюю палубу, были смяты мальтийскими матросами, бросившимися на помощь воинам. Маврам пришлось перелезть через баррикаду и укрыться за ней. Казалось, что победа близка, что захват корабля был делом нескольких минут. Но в этот момент страшный взрыв поразил палубу, разорвав ее от носа до кормы.

Три галеры подошли и открыли огонь, не задумываясь о том, что могут убить и врагов и друзей. Они готовились взять «Сирену» на абордаж.

У барона вырвался крик отчаяния, а мальтийцы, оглушенные взрывом, после которого палуба покрылась телами мертвых и раненых, в беспорядке отступали, стремясь вернуться на свой корабль.

Синьор лейтенант, в отчаянии, сам отдал такой приказ, чтобы его люди не оказались между двух огней.

— Отступаем! — закричал он.

Потом он бросился к барону, который все еще пытался разрушить баррикаду и добраться до Зулейка, который сражался против матросов «Сирены», еще не оставивших поле боя.

— Пойдемте, — сказал лейтенант, беря барона за руку. — Все потеряно, господин барон.

— Нет, оставьте меня, — ответил молодой капитан с отчаянием. — Пусть меня убьют!

— Пойдемте же! Если умрете вы, для нее жизнь будет кончена.

Воины и матросы увлекли барона и лейтенанта за собой, подталкивая их к юту. Они отступали беспорядочно, отбиваясь от преследовавших их мавров Зулейка, спешивших взять реванш.

В считаные минуты они все оказались на борту своего корабля.

— Рубите дреки! — крикнул лейтенант, пытаясь остановить панику.

Барон, потерявший было голову от отчаяния и страданий, на своем корабле вновь обрел хладнокровие. Казалось, он забыл о том, что собирался любой ценой вырвать графиню из рук Зулейка. Теперь он должен был спасать прежде всего собственный корабль и своих людей, оказавшихся перед лицом превосходящего их численностью врага.

Отдавая четкие приказы, он быстро распорядился поднять паруса, чтобы выйти в открытое море и оторваться от четырех галер, которые окружали его и собирались взять на абордаж. Барон приказал сосредоточить на носу все имевшиеся в наличии аркебузы, чтобы не позволить людям Зулейка перейти в атаку.

Двумя залпами он остановил их, помешав подняться на мостик и сбросив их на палубу. Затем он воспользовался моментом, обрубил дреки и освободил бушприт, застрявший в снастях берберийского корабля.

Мощный порыв ветра разделил два корабля.

— Паруса по ветру! Паруса по ветру! — кричал молодой капитан, свесившись с мостика.

Пока марсовые опускали шкоты латинских парусов, чтобы поймать ветер, а аркебузы стреляли по четырем галерам, кулеврины обстреливали борта галер оглушительными залпами.

Но все же положение «Сирены» было почти отчаянным, поскольку алжирские галеры не желали упускать добычу, полагая, что она сама идет к ним в руки.

Их орудия, превосходившие втрое орудия мальтийцев, отвечали непрерывным огнем. Ядра разбивали борта «Сирены», круша флоры[35], и наносили огромный урон артиллерии, поражая и самих артиллеристов, и людей, спешивших заделать пробоины.

Одна из галер, находившаяся с подветренной стороны, попыталась пойти на абордаж, целясь на нос «Сирены». Однако галера мальтийцев, благодаря умелому маневру капитана, чудом избежала столкновения и вышла из окружения, буквально растолкав своих преследователей.

Но, несмотря на то что «Сирена» с честью вышла из этого опасного положения, ей было не уйти от огня берберийской артиллерии. Вражеские галеры обстреливали ее с трех сторон.

Зрелище было чудовищным. Каменные ядра дождем сыпались на палубу, на мостик, на надстройку, пробивая доски настила, а ядра кулеврин обрушивались на борта, изрешетив их от ватерлинии до фальшборта.

Грохот от всех этих орудий стоял такой, что невозможно было разобрать команды барона и лейтенанта, которые пытались отвести свой корабль в открытое море. Дикие и ужасные выкрики алжирцев вливались в общий грохот.

Алжирцы пришли в ярость, встретив упорное сопротивление мальтийцев. Неудачная попытка взять «Сирену» на абордаж разозлила их еще больше. Они обстреливали несчастную галеру из аркебуз и длинных пистолетов, швыряли на нее сосуды с воспламеняющимися веществами, орали во всю глотку:

— Уничтожьте их! Убейте! На это воля пророка!

Мальтийцы с отчаянным мужеством пытались отвечать как могли, но борьба была неравной. Мостики, баррикады, надстройка, палуба — все было усыпано мертвыми и ранеными, плавающими в крови, в доспехах, изрешеченных осколками ядер пушек и кулеврин, которые продолжали непрерывно пробивать настилы и навесы.

Ядра разбивали борта «Сирены», круша флоры, и наносили огромный урон артиллерии…

Среди артиллеристов потери были огромны. Они падали дюжинами, сраженные огнем врага, рядом со своими орудиями, которые постепенно замолкали из-за нехватки людей.

Галера представляла собой странную развалину, чудом державшуюся еще на плаву. Она вся была разбита, изрешечена, без фальшбортов, без руля, который упал на ют, расщепленный надвое пушечным ядром. Палубы и мостики обрушились под обстрелом.

— Сдавайтесь! — кричали со всех сторон берберы, снова пытаясь взять галеру на абордаж.

И тут прогремел голос барона:

— Мальтийские рыцари умирают, но не сдаются!

В этот миг из груди оставшихся в живых вырвался крик радости:

— Паруса! Паруса! Помощь близка!

С севера, со стороны Сардинии, на горизонте показались белые пятна. Конечно, это не могли быть вражеские корабли, те могли бы появиться с юга.

Увидев их, отважные защитники галеры, готовые было признать себя побежденными, воспрянули духом и стали еще решительнее отвечать на обстрел берберов. Берберы же, казалось, немного приутихли.

Они тоже заметили эти белые точки, которые предвосхищали появление новых парусников, может быть посланных вице-королем Сардинии на помощь мальтийским рыцарям. Экипажами овладело беспокойство, они боялись оказаться между двух огней.

Расстояние было еще слишком велико, чтобы узнать, каким кораблям принадлежат эти паруса, однако командиры берберов не без основания решили, что это, несомненно, не тунисские и не алжирские корабли.

Да и ожесточенное сопротивление мальтийцев заставило их усомниться в успехе.

Барон и лейтенант, заметив беспокойство, охватившее врага, воспользовались им, чтобы удвоить натиск.

— Паруса по ветру! Паруса по ветру! Сардинские галеры на подходе! Вперед, мальтийцы! Все, кто умеет стрелять, — к кулевринам!

Матросы и воины устремились к орудиям, возле которых оставалась только горстка артиллеристов. Огонь, который, казалось, замер, возобновился с новой силой, мальтийцы наносили страшные удары по берберийским кораблям.

Эта адская канонада вынудила нападавших оставить добычу, которая вот-вот могла от них ускользнуть.

Кроме того, их галеры тоже сильно пострадали в этом бою. Они быстро подняли паруса и, дав последний залп, окончательно разрушивший надстройку «Сирены», направились на запад, к Алжиру.

Галера мальтийцев осталась одна в клубах дыма от последних выстрелов, а из груди молодого капитана вырвался отчаянный крик, поскольку он не мог преследовать беглецов и никакая сила не могла их остановить.

Пока оставшиеся в живых (а их оставалась едва половина после обстрела берберов) оказывали помощь раненым на палубах и возле орудий, лейтенант с мостика внимательно следил за парусами, направлявшимися прямо к галере.

Окинув их опытным взглядом, он сразу понял, что это не боевые корабли, посланные им на помощь вице-королем Сардинии, и не мальтийские галеры с берегов Тосканы или Лигурии. Это были два небольших корабля, оснащенные как фелуки, совершенно не способные оказать галере нужную помощь или преследовать корсаров, которые уже почти исчезли на горизонте.

— Господин барон, — сказал лейтенант молодому дворянину, который приблизился к нему с надеждой, что ему удастся возобновить погоню на одном из этих парусников, — я думаю, что в настоящий момент графиня для вас недосягаема.

У барона вырвался глухой стон, он облокотился на фальшборт, как будто силы его вдруг оставили. На лице его читалось такое отчаяние, что лейтенант испугался.

— Господин барон, — сказал он ему взволнованно, — вы человек военный и поэтому не должны сдаваться. Если сегодня удача на стороне неверных, несмотря на все отчаянные усилия наших матросов, дней через пятнадцать счастье может улыбнуться и нам, и мы сможем найти способ освободить несчастную графиню.

— Лучше бы меня убили! — ответил молодой человек мрачно.

— А кто тогда бы спас синьорину Сантафьора? Я бы, конечно, попытался, но…

Барон резко оборвал его и спросил:

— Как вы думаете, что это за парусники?

— Это фелуки, синьор. А почему вы спрашиваете?

— А может быть, это фрегатары. Если бы это были торговые суда, то, услышав нашу канонаду, они бы скорее сбежали, чем пошли бы нам на помощь.

— А если это и они?

— Господин лейтенант, наша галера совершенно не способна сейчас что-либо предпринять. Я боюсь, что вам придется отвести ее на Сардинию, если она не пойдет ко дну по дороге. Вы не сможете выйти в море раньше чем через два-три месяца, если только Великий магистр не даст вам под командование другой корабль. Если эти два кораблика действительно принадлежат фрегатарам, я поручаю вам командование галерой и прошу вас сделать все, чтобы наши моряки оказались в безопасности.

— Вы хотите нас оставить? — спросил мальтиец удивленно.

— Я отправляюсь туда, куда влечет меня судьба, — ответил барон. — Я не мог бы спокойно ждать две недели, а то и несколько месяцев, пока моя невеста томилась бы в рабстве в Алжире.

— И вы собираетесь отправиться туда один?

— Мне достаточно будет одного спутника. Я возьму с собой Железную Башку, если он жив. Я сделаю все возможное, чтобы вырвать мою Иду из рук Зулейка. На что мне теперь моя жизнь? Если меня схватят и убьют, вы, если сможете, отомстите за меня.

— Синьор ди Сант-Эльмо, не совершайте этого безумства! В Алжире множество людей знают вас, а Зулейк будет неусыпно следить за своей добычей.

— Я окончательно и бесповоротно решил испытать судьбу, — ответил барон твердым голосом. — Здесь я сейчас больше не нужен, поскольку «Сирена» теперь просто груда развалин. Вы же знающий моряк и можете отвести ее в Кальяри. Постарайтесь закрыть пробоины, чтобы она не пошла ко дну до того, как дойдет до сардинских берегов, поднимите все паруса, которые сможете поднять, и спасите этих отважных неудачников. Смотрите, я не ошибся: эти парусники действительно принадлежат фрегатарам и направляются к африканским берегам. Надеюсь, за достойное вознаграждение они без труда возьмут меня на борт и доставят к берегам Алжира.

— Барон, подумайте об опасности, которой вы себя подвергаете, отправляясь прямо в логово Зулейка. Если этот проклятый мавр вас схватит, он вас не пощадит, а вы лучше меня знаете жестокие нравы пантер Алжира.

— Я спокойно пойду навстречу любой опасности.

— Возьмите с собой хотя бы несколько человек.

— С меня хватит и Железной Башки.

— Этот человек немногого стоит!

— Мне не нужны отважные храбрецы, я не собираюсь сражаться в Алжире, я хочу только похитить графиню. Дайте фелукам знак приблизиться.

Но в этом не было никакой необходимости, поскольку два небольших парусника, завидев на мачте флаг мальтийских рыцарей, решительно направились к галере.

Это были длинные, узкие корабли с высоким корпусом и с необыкновенным разворотом парусов, позволявшим этим скромным судам даже при очень слабом ветре развивать значительную скорость, совершенно недоступную для самой быстроходной галеры. Они не могли вмещать более сорока тонн груза, но экипаж на них был многочисленный, а на носу и на корме были установлены по две небольшие кулеврины.

Это были корабли фрегатаров, построенные специально для быстрого перемещения. В те времена они оказывали неоценимые услуги бедным рабам-христианам, многим из которых они вернули свободу.

На этих фелуках находились люди, отличавшиеся особой храбростью и необычайным хладнокровием, поэтому они без страха входили в порты Туниса, Триполи, Алжира и Танжера и дожидались там подходящего момента, чтобы похитить рабов, которых затем возвращали на родину.

Конечно, их бескорыстие вызывало сомнения, поскольку среди них были даже турки-ренегаты, и они пускались в эти отчаянные авантюры, только получив щедрое вознаграждение.

Они одевались в одежду мавров, выдавали себя за тунисских или алжирских купцов, умело управлялись и с парусами, и с оружием и всегда были готовы скрыться при первых же признаках опасности. К берегу они подходили обычно ночью, когда бдительность охраны ослабевала. Из портов они обычно выбирали те, где у них были доверенные люди, способные организовать освобождение раба, за которого близкие уже заплатили немалую сумму.

Конечно, они подвергались огромному риску, смерть подстерегала их на каждом шагу, а если они попадали в руки к берберам, то не могли рассчитывать на спасение.

Скольких из них мавры схватили, скольких приговорили к смерти, и к какой смерти! Одних сжигали живьем на площади какого-нибудь городка на глазах у радостно смеющихся жителей. Других подвешивали на крюк, как телячью тушу, и оставляли ждать, пока смерть освободит их от этой страшной пытки, а ожидание часто затягивалось, поскольку палачи с дьявольской ловкостью ухитрялись не повредить никаких жизненно важных органов. Тем, кому повезло, просто отрубали голову, продержав некоторое время в бочке с негашеной известью.

Две фелуки, искусно лавируя, приблизились к галере с обоих бортов. Мужчина мощного телосложения, загорелый, как мавр, с черной бородой, одетый по-турецки, с красной феской на голове, в голубом кафтане, с широкой красной перевязью, в широких коричневых шароварах, перевязанных у коленей, поднялся по веревочной лестнице, спущенной с «Сирены».

— Здесь прошел жестокий бой, — сказал он на ломаном итальянском, поднимаясь на мостик и оглядывая всех погибших, которых еще не успели сбросить в море. — Сразу видна работа этих неверных псов. — Увидев приближающегося к нему барона, он отвесил неуклюжий поклон, приподняв феску. — Вы капитан? — спросил он. — Поздравляю вас, синьор капитан, вы смогли дать отпор четырем галерам. Как жаль, что я не успел присоединиться к вам.

— Вы фрегатар? — спросил барон.

— Да, синьор капитан.

— Откуда вы идете?

— Из Кальяри.

— Вам известно о нападении берберов на остров Святого Петра?

— Я узнал об этом вчера от рыбаков с острова Святого Антиоха. У этих псов хватило наглости подобраться к острову и разрушить замок графов Сантафьора.

— А известно ли вам, что графиню похитили?

— Да, синьор. В Кальяри все оплакивают прекрасную и добрую синьору, на которую обрушилось такое несчастье.

— Куда вы теперь направляетесь?

— Я хочу попытать счастья в Алжире, а мой товарищ направляется в Тунис. Там есть один испанец, сын посланника, которого мой товарищ хочет спасти. Риск, конечно, велик, но награда обещана более чем щедрая. Если дело удастся, я смогу навсегда оставить свои морские дела, перестану бояться, что меня посадят на кол или сожгут заживо, и отправлюсь выращивать яблоки в Нормандию.

— Вы не итальянец, — сказал лейтенант.

— Ну во мне много всякой крови, — ответил фрегатар. — Для людей Средиземноморья, которые наслышаны о моих делах, я просто хороший моряк, они называют меня Нормандцем. Для неверных я Бен Кадек, для моих земляков я Жан Барт.

— Скажите мне, — обратился к нему барон, — вы бы хотели заработать пять тысяч скудо?

Фрегатар подпрыгнул от неожиданности.

— Клянусь водами Гаронны! — воскликнул он, выкатив глаза. — Пять тысяч скудо!

— И это не помешает вам в вашем испанском деле.

— Да за такие деньги я подожгу в Алжире Касбу и дом проклятого Кулькелуби. У меня с ним есть незаконченное дело, которое тревожит мою душу.

— Я не прошу столь многого, — ответил барон с грустной улыбкой.

— Что я должен сделать, синьор?

— Возьмите меня вместе с моим товарищем на вашу фелуку и высадите в Алжире. Потом сможете помочь мне в одном деле.

— Вы хотите спасти там кого-то?

— Графиню Сантафьора.

— Я так и подумал! — сказал Нормандец. — Вы дали бой алжирским галерам, надеясь вырвать ее из рук неверных, прежде чем они увезут ее в Алжир. Синьор, за деньги, которые вы мне предлагаете, я предоставляю вам в полное распоряжение мою фелуку и моих людей и обязуюсь помогать вам во всем. Как и у всех фрегатаров, у меня есть там друзья, которые смогут нам помочь. Я только прошу вас полностью довериться мне и дать слово, что вы будете осторожны и осмотрительны. Вы понимаете, что речь идет о жизни и смерти, и знаете, что пантеры Алжира жаждут христианской крови.

— Я сделаю все, что вы хотите. Господин лейтенант, достаньте из денежного ящика мои пять тысяч скудо.

— Синьор, — сказал Нормандец, — лучше пускай они пока побудут на борту вашей галеры, а не на моей фелуке. По завершении дела вы попросите Великого магистра расплатиться со мной.

— Как пожелаете.

— Дайте мне десять минут, чтобы приготовить для вас каюту, синьор…

— Барон Карл ди Сант-Эльмо, — сказал мальтиец.

— Клянусь водами Гаронны! — воскликнул фрегатар, восхищенно глядя на молодого капитана. — Вот чьего имени так боятся все неверные во всем Средиземноморье! Так молод и так знаменит! Я должен был догадаться, что только вы могли дать бой стольким галерам. Синьор барон, для меня высокая честь принимать вас на борту, вы можете всецело положиться на мою преданность.

Потом он склонился над лестницей и крикнул:

— Эй там! Освободите мою каюту!

— Где Железная Башка? — спросил барон.

— Зачем вам этот человек? — спросил лейтенант. — От этого хвастуна больше хлопот, чем помощи.

— Хоть он и боится неверных, но меня не бросит, — ответил барон. — Он слишком ко мне привязан.

Однако Железной Башки не было ни на юте, ни на верхней палубе. Его нашли после долгих поисков в трюме, где он спал как сурок, обнимая свою громадную палицу.

Когда он вышел на палубу с еще заспанными глазами, мутными от выпитого кипрского вина, то сразу же начал бахвалиться:

— О! Какая битва, господин барон! История поведает нашим потомкам о нашем доблестном сражении, имя барона ди Сант-Эльмо будет вписано туда золотыми буквами. Простите, что я уснул, но я так яростно орудовал своей палицей, круша броню и шлемы, что буквально упал, совершенно обессиленный. Вы ведь знаете, сколько весит мое оружие и как быстро оно лишает последних сил. Боже, какой бой! Мне ничуть не жаль тридцати двух алжирцев, которых я отправил проведать Магомета.

— Да, у вас действительно ужасный удар, мессер Железная Башка, — сказал лейтенант с иронией. — Без вашей палицы берберы захватили бы «Сирену», и я думаю, никто бы не ушел живым. Разве тех, кого вы потопили в кипрском вине, было всего тридцать два?

— В крови, синьор, — сказал каталонец, притворяясь обиженным.

— Ну, тогда будем надеяться, что когда вы окажетесь в Алжире, то убьете по меньшей мере шестьдесят четыре.

— В Алжире! — воскликнул бедный потомок рода Барбоза, вытаращив глаза.

— Мы отправляемся на фелуке этого фрегатара, — сказал барон.

— В Алжир!

— Мы должны освободить графиню.

Отважный Железная Башка чуть было не упал на палубу. К счастью, прямо за ним была грот-мачта.

— Синьор! — воскликнул он. — Вы отправляетесь искать смерти! Ваш синьор отец поручил мне охранять вас, я не могу вам этого позволить.

— Ты пойдешь со мной! — ответил барон сухо.

— Вы думаете, что…

— Что ты боишься.

— Я — потомок Барбоза! Ах, синьор барон, не будьте ко мне несправедливы. Я не боюсь берберов, я не боюсь даже самого Кулькелуби.

— Тогда спускайся в фелуку.

Каталонец скорчил ужасную гримасу. Зная, что с молодым хозяином шутить не приходится, он последовал за ним, чтобы не показаться трусом в глазах экипажа. Он спустился по лестнице, волоча за собой огромную палицу, которой никогда в жизни никого не убил.

— Господин ди Сант-Эльмо, не совершайте безумств, постарайтесь, чтобы вас никто не узнал, если вы хотите спасти графиню и не окончить жизнь в ужасных мучениях.

— Я обещаю вам это, лейтенант.

— Как бы я был счастлив, если бы мог сопровождать вас и разделить с вами все опасности вашего безрассудного предприятия.

— Вам нужно спасти наших храбрецов, вы не можете оставить свой пост.

— Скажите мне хотя бы, где я могу вас ждать.

— Если вам удастся сделать все вовремя, ждите меня у Балеарских островов, я попытаюсь укрыться там, если мне удастся спасти графиню.

— Я буду крейсировать вдоль берегов Испании, а если представится благоприятный момент, подойду к берегам Алжира. Кто знает, может быть, вам пригодится наша галера.

— Прощайте, господин лейтенант, и, если мне суждено погибнуть и я не смогу достичь желаемой цели, помните, я рассчитываю на вас.

— Клянусь, господин барон, что постараюсь освободить синьору Сантафьора, даже если мне придется отдать за нее жизнь. Я постараюсь заручиться поддержкой Великого магистра нашего ордена и всех мальтийских рыцарей.

Они обнялись, взволнованные и растроганные, а экипаж обнажил головы, расставаясь со своим молодым капитаном.

— Прощайте! — в последний раз сказал барон, обращаясь к своим отважным товарищам, глаза которых увлажнились. — Я надеюсь, что однажды увижу всех вас снова и поведу к новым победам.

Потом он быстро спустился по лестнице и спрыгнул на палубу фелуки, где его нетерпеливо поджидал Нормандец.

— Нам нужно спешить, синьор, — сказал фрегатар. — Если вы хотите высадиться в Алжире и не слишком отстать от галер берберов, нам нельзя терять ни минуты.

Двенадцать матросов, составлявшие экипаж фелуки, были крепкими и отважными людьми из разных городов Средиземноморья. Они тотчас подняли два огромных латинских паруса и отдали швартовы.

На мостике галеры матросы, выстроившиеся вдоль борта, махали шлемами в знак прощания.

— До свидания, храбрецы! — в последний раз крикнул барон.

— Да поможет вам Бог, синьор! Удачи господину ди Сант-Эльмо! — прокричали дружным хором мальтийцы.

Фелука развернулась и догнала другую, которая уже отошла от галеры. Свежий бриз наполнил их паруса, и они взяли курс на юго-запад. Фелуки удалялись с невероятной скоростью, а «Сирена», тоже поставив паруса, медленно направилась к сардинским берегам.

Барон, сидя на одном из бочонков, которыми была уставлена палуба фелуки, проводил галеру взглядом, а Железная Башка растянулся у фальшборта и вздыхал, бормоча что-то и созерцая свою палицу.

Нормандец на носу своего корабля внимательно вглядывался в горизонт на западе, время от времени лицо его омрачалось.

— Они, должно быть, ушли уже далеко, — пробормотал он. — Ветер попутный, и, если у них не сильно повреждены паруса, завтра вечером они будут в Алжире. Но и мы успеем вовремя.

Он подошел к барону, который все еще смотрел на свою галеру, исчезавшую в морской дали.

— Синьор, — сказал он своему пассажиру, — вы, должно быть, устали после битвы, вам нужно отдохнуть. Сейчас нам ничто не угрожает, алжирский берег еще далеко.

— Да, мне нужен отдых, — ответил барон. — Я совершенно разбит.

— Охотно верю, синьор. Мне говорили в Кальяри, что вы защищали замок графов Сантафьора. Два сражения в один день могут погубить и титана. Меня поражает, как вы, такой молодой, что кажетесь прямо-таки девушкой, смогли совершить все эти подвиги.

Барон печально улыбнулся, но ничего не ответил.

— Неверные псы! — продолжал Нормандец. — Они дерзнули войти в воды Сардинии! Им не откажешь в храбрости, этим наглецам! А теперь они смеются над морскими республиками, над папой и над христианнейшим королем! Когда же наши наконец решатся дать им отпор и выгнать их навсегда? Если бы жив был Карл Мартелл, который разбил испанских мавров в битве на равнине при Пуатье[36], не знаю, были бы они такими смелыми.

— Каким курсом вы идете? — спросил барон.

— Я попытаюсь следовать за галерами на расстоянии.

— Ваш корабль быстроходен?

— Он идет как дельфин. Это самый быстрый корабль во всем Средиземном море.

— Вас считают алжирцем?

— Нет, тунисцем, синьор. И до сих пор в Алжире, где мой «Сулейман», мой корабль, достаточно известен, никто меня ни в чем не заподозрил. Меня считают честным торговцем финиками и соленой рыбой. Как видите, мой корабль полностью загружен этим товаром. Надеюсь, что и на этот раз все пройдет хорошо, мы беспрепятственно войдем в порт Алжира и сможем там оставаться до завершения нашего дела. Однако будьте осторожны, господин барон, переоденьтесь мавром, эти мошенники очень подозрительны.

— Да, я знаю.

— Во время моего последнего путешествия с моим другом, славным моряком с Майорки, который говорил на языке мавров, может быть, даже лучше меня, носил джеббу[37], бурнус и тюрбан, случилось несчастье. Он столкнулся с янычаром, который прежде имел с ним дело, его арестовали, признали фрегатаром и сожгли живым у ворот Баб-эль-Уэд. Вы, конечно, прекрасно понимаете, что я не собираюсь дать себя поджарить, как каплуна.

— Вы думаете, мы сумеем освободить графиню?

— Видите ли, синьор, мужчину похитить гораздо легче, даже если он закован в цепи в каком-нибудь подвале. Я уже освободил из рабства четырнадцать человек. Женщину освободить сложнее, потому что придется проникнуть в гарем ее хозяина, а евнухи стерегут гаремы днем и ночью. Но мне все же удалось спасти одну неаполитанскую графиню, которую захватили на борту сицилийского корабля и поместили в гарем Али Мами, главнокомандующего флотом бея Алжира. Это была очень трудная задача, я постоянно подвергался самым ужасным опасностям и в любой момент мог оказаться на крюке или на колу. Но мне удалось вывезти ее на родину. Надеюсь, удача не изменит мне и на этот раз, когда мне нужно будет освободить сардинскую графиню. И все же нужно помнить: никакой суеты, хладнокровие, терпение! Сначала нам нужно будет узнать, в какой гарем ее отведут, а это само по себе непросто. Потом можно будет действовать. Положитесь во всем на меня.

— Я готов слепо повиноваться вам.

— Идите отдохнуть, господин барон. Ваш слуга уже спит как сурок.

— Я последую вашему совету, — ответил молодой человек, с трудом поднимаясь.

— Ложе у вас будет не слишком мягкое, а каюта довольно тесная. Понимаете, на таких маленьких кораблях, как мой, почти нет удобств.

— Я моряк, спасибо за все.

— Бедняга, — пробормотал Нормандец, провожая его взглядом. — Может быть, его ждут еще более ужасные страдания. Ну не будем отчаиваться, а постараемся действовать осмотрительно. Дело это очень опасное, и если меня ждет неудача, то прощайте, яблоневые сады Нормандии, прощай, добрый сидр!

Вечером две фелуки, которые прошли немало миль, но так и не разыскали алжирские галеры, разделились и отправились в разные стороны.

Фелука Нормандца повернула к Алжиру, а его товарищ, неаполитанский фрегатар, взял курс на Тунис, где собирался предпринять отчаянную попытку освободить из рабства нескольких купцов из Салерно, захваченных Сципионом Чикалой, который когда-то был доблестным сицилийским капитаном, а потом стал ренегатом и одним из самых предприимчивых берберийских корсаров Средиземного моря.

«Сулейман» Нормандца, проделав весь этот путь и не настигнув алжирские корабли, решительно развернулся на юг, чтобы подойти как можно ближе к африканским берегам и только потом повернуть на запад, чтобы казалось, что он идет не из итальянского порта, а из тунисского.

Средиземное море было абсолютно спокойным, северо-восточный ветер не затихал, поэтому легкий корабль быстро и беспрепятственно преодолевал милю за милей, так что экипажу не пришлось прикладывать почти никаких усилий.

Казалось, что Нормандец вообще не нуждается в отдыхе, он ни на секунду не покидал нос своего корабля. Его серые живые глаза пристально всматривались в линию горизонта. От их острого взора не могла укрыться ни одна галера.

Они находились в опасных водах, где хозяйничали алжирские и тунисские корсары, которые легко могли снести им мачту выстрелом из пушки, а затем приблизиться к ним, не разбирая, враги это или друзья. Такое часто случалось в те дни.

Море, однако, казалось пустынным. Только дельфины быстро проносились перед носом «Сулеймана», оставляя за собой блестящий след, странно выделявшийся на темном фоне волн.

Нормандец вот уже несколько часов непрестанно вглядывался в горизонт, а вахтенные матросы в полной тишине маневрировали, устанавливая паруса таким образом, чтобы ветер гнал фелуку как можно быстрее. В это время на юге, на большом расстоянии появилось маленькое яркое пятно.

— Посмотрим, что это может быть, — пробормотал фрегатар. — Если мы не слишком отклонились, это не галера. Мы все эти шестнадцать часов летели, как морская ласточка.

В этот миг кто-то тронул его за плечо.

— А, это вы, господин барон, — сказал он, оборачиваясь. — Вы могли бы спокойно отдыхать до рассвета.

— Я и так слишком долго спал, — ответил дворянин. — Что это за яркое пятно?

— Я думаю, это маяк Дейджели, синьор.

— Это уже африканский берег?

— Наши фелуки идут быстрее, чем галеры, особенно моя.

— Вы свернете?

— Нет, синьор.

— Вы хотите зайти в этот городок?

— Да, господин барон.

— Но у нас там нет никаких дел.

— Дел, конечно, никаких. Но если мы зайдем в Дейджели, это обеспечит нам хорошее прикрытие, — ответил фрегатар с таинственной улыбкой.

— Я не понимаю.

— Вы знаете, что христианские корабли не осмеливаются входить в берберийские порты.

— Это общеизвестно.

— Так вот. Поскольку я не вошел в Тунис, чтобы не вызвать подозрений, что я иду из итальянского, французского или испанского порта, я зайду за пропуском в Дейджели, а потом покажу его алжирским властям, чтобы доказать, как дважды два — четыре, что я посещаю только берберийские порты. Ох, синьор, нужно быть очень хитрым и очень осторожным, чтобы не попасть на кол.

— А что вы будете делать в этом порту?

— Возьму на борт несколько центнеров губки. Сейчас как раз сезон ее отлова, так я не только получу пропуск как берберийский купец, но и заработаю немного денег.

— А вы хитрец!

— Речь идет о спасении жизни, синьор, — ответил Нормандец. — Господин барон, я приказал принести в мою каюту одежду мавров, пойдите выберите себе что-нибудь и наденьте. Переоденьте и вашего слугу тоже. Если вас увидят в вашей одежде, то сразу арестуют. Смотрите-ка, а ведь вас можно выдать за красивую девушку, с вашими-то голубыми глазами и белокурыми волосами. У вас черты лица такие нежные и тонкие, что никто не заподозрит в вас мужчину. Бьюсь об заклад, вы бы вскружили немало голов!

— Я предпочитаю оставаться мужчиной, по крайней мере пока, — ответил барон, улыбнувшись в ответ на странное предложение.

— Поторопитесь, синьор. Через два часа рассветет, и мы войдем в порт.

— А вашего «Сулеймана» там знают?

— Я бывал там раза два. Мой новый приход не возбудит никаких подозрений. В этом я уверен. Опасности нас поджидают не в Дейджели, а в Алжире. Это там власти подозрительны и любопытны.

— Вы не видели огней четырех галер?

— Нет, синьор. Либо они совершили ложный маневр, чтобы избежать преследования, либо ушли гораздо дальше на запад, прежде чем повернуть к Алжиру. Может быть, они приняли наши фелуки за два боевых корабля и испугались, что им придется выдержать еще один бой. Синьор барон, идите переоденьтесь, постарайтесь сделаться совершенно неузнаваемым.

Пока барон спускался в кормовую каюту, пробираясь между бочками и ящиками, Нормандец приказал приспустить латинские паруса, чтобы замедлить ход фелуки, поскольку не хотел входить в порт до рассвета.

Он знал, что на мысу Кавальо у входа в гавань расположены два укрепления, и не хотел получить ядро в борт фелуки, что было весьма возможно, если бы он попытался войти в порт ночью.

Как только рассвело, фрегатар приказал поднять на мачте тунисский флаг и направился к мысу Кавальо, за которым вокруг узкой гавани расположились белые дома мавров с широкими террасами, окруженными живописными пальмами.

Барон и Железная Башка поднялись на палубу. Барон надел мавританский костюм: синий кафтан с серебряным шитьем, пояс и широкие красные шаровары, подвязанные у коленей. Каталонец не смог найти ничего подходящего для своего внушительного живота, поэтому ему пришлось удовольствоваться штанами, наподобие тех, которые носят негры, и поясом, а на плечи он накинул широкий плащ из белой шерсти. Голову он повязал огромным красно-зеленым тюрбаном, который придавал ему карикатурный вид.

— Вы просто восхитительны, господин барон, — сказал фрегатар, тщательно осмотрев своих гостей. — Вы прямо молодой мавр, привыкший кружить головы. Вы, несомненно, вызовете восхищение молодых алжирок, если им удастся вас увидеть, и заставите ревновать их хозяев. А вот ваш товарищ, несмотря на свою мощную фигуру, вызывает подозрения. Но надеюсь, его примут за больного водянкой.

— Ну это мы еще посмотрим, что внушит большее уважение, моя палица или болезнь.

— Оставьте в покое вашу палицу, — сказал фрегатар. — Здесь нельзя распускать руки, нужно сохранять спокойствие, если не хотите испытать радости пыточной камеры. Алжирцам понравится смотреть, как вы мучаетесь, сидя на дымящемся горшке.

— А что это? — спросил Железная Башка.

— Это пытка, которая заставляет трепетать самих мавров, когда они видят это зрелище.

Барон и Железная Башка поднялись на палубу. Барон надел мавританский костюм…

— Боже мой! — воскликнул каталонец, отбросив палицу. — Должно быть, это что-то ужасное.

— Да, по сравнению с этим погружение в негашеную известь, сажание на кол, четвертование и прижигание кипящим воском кажутся безобидными забавами.

— А мы идем в Алжир!

— Нет, сейчас мы идем в Дейджели, мы попадем в Алжир не раньше сегодняшней ночи, а то и завтра.

Храбрец Железная Башка, потомок истребителя мавров, побледнел и посмотрел на барона, который разглядывал черные точки, двигавшиеся по бухте во всех направлениях, замиравших на какое-то мгновение, а затем продолжавших свое движение.

— Господин барон, — сказал он, — мы обезумели, жизнь нам, видно, совсем надоела.

— Железная Башка, — ответил дворянин сурово, — твои страхи начинают мне надоедать, ты становишься просто смешным.

— Ну нет, синьор, я совсем не боюсь… что вы! Чтобы Барбоза боялись берберов! Такое даже присниться не может! Я только говорю, что…

— Не докучай мне, Железная Башка. Ты мне уже надоел.

Потом, обернувшись к Нормандцу, который рассматривал пузатого каталонца с насмешливой улыбкой, сказал:

— Это всё лодки, все эти черные точки, правда?

— Да, господин барон, — ответил фрегатар. — Это лодки ловцов губок. Они как раз начинают лов. Мы увидим ныряльщиков за работой.

— Все они негры?

— Нет, синьор, это рабы-христиане, в основном сицилийские и сардинские рыбаки, вывезенные с островов.

— Я не сомневаюсь, что это очень трудное ремесло.

— Да, и вдобавок опасное, потому что, если акула пробирается в бухту, она никогда не возвращается в открытое море, не напав на какого-нибудь ныряльщика.

— Здесь вылавливают много губок?

— Да, и таких хороших, что они не уступают тем, которые добывают на островах Греческого архипелага и у берегов Сирии. Эй, рулевой! Осторожнее, я не хочу порвать веревки драг. За это владельцы лодок могут расстрелять нас из аркебуз.

«Сулейман» теперь, когда паруса его были приспущены, неспешно входил в бухту, огибая мыс Кавальо, защищавший порт от восточного ветра.

Первые лодки уже попадались им навстречу. Это были большие шлюпки с дюжиной гребцов и ныряльщиков на борту. На каждой был алжирец, вооруженный до зубов, с хлыстом в руке. Хлыст то и дело обрушивался на обнаженные тела рабов, оставляя кровавые раны, а несчастные кричали от боли.

Некоторые тащили драгу — железную сеть в виде мешка; сначала ее волокли по дну бухты, потом с трудом вытаскивали на борт, освобождали от обломков ракушек, грязи и кусков губок, разорванных о подводные камни.

С других шлюпок спускались ныряльщики. Они — все умелые пловцы — погружались на глубину, зажав между ногами большой камень и вооружившись ножом, затем, срезав губку на глубине, торжественно поднимали ее на поверхность.

В те времена ловлей губок, что и сегодня является весьма доходным промыслом, занимались по всему Средиземному морю, в особенности у берегов Алжира и Туниса, Греции и Сирии. На ловлю выходило множество лодок с умелыми и хорошо обученными рыбаками и ныряльщиками, которых отбирали в основном среди рабов, сицилийцев, сардинцев, греков, не имевших себе равных в этом ремесле.

Тогда думали, что губки — это просто морские растения, а потом оказалось, что на самом деле это колонии мелких животных, наподобие кораллов.

То, как образуются эти губки, устилающие дно Средиземного моря, их излюбленное местожительство, очень любопытно. В других морях, за исключением разве что Красного, они встречаются очень редко и в таких ничтожных количествах, что их не стоит там собирать.

Одни губки образуются из отростков, оторвавшихся от материнского тела, которые, проплавав некоторое время по воле течений, прикрепляются к какому-нибудь подводному утесу, образуют колонию и разрастаются с непостижимой скоростью.

Другие вырастают на материнском теле, образуя ветви и отростки, которые потом сливаются в один общий ковер.

Устроены они тоже по-разному. У многих внутри губчатого тела есть частички ракушек и осколки камней — спикулы, они служат основой, поддерживающей живое желе. Есть губки, лишенные такой поддержки, они ценятся гораздо больше.

Губки вылавливаются ежегодно в больших количествах, но число их в море не уменьшается, поскольку они очень быстро размножаются. Не все они высоко ценятся, есть много бросовых экземпляров, в особенности если они содержат кальциевые включения, из-за которых делаются очень грубыми. Лучшие губки обладают роговым скелетом, они встречаются в южной части Средиземного моря. Самая ценная губка, самая мягкая, водится у берегов Сирии, ее называют венецианской губкой, немного уступает ей губка греческих островов, так называемая греческая, она достигает шестидесяти или даже семидесяти сантиметров в диаметре. И наконец, губка, которую ловят у берберийских берегов, марсельская. Ее добывают и сегодня, встречается она и у берегов Южной Америки, особенно много ее в районе Магелланова пролива. Но там она не такая красивая, как средиземноморская.

Прежде чем отправить ее на продажу, губку подвергают тщательной обработке, перемешивая ее с обломками ракушек, песком, камешками, с помощью кислоты ее отбеливают, чтобы сделать дороже.

В маленькой бухте ловля шла успешно. Драги, которые поднимали на лодки, были полны. Ныряльщики всплывали на поверхность, нагруженные ценным уловом.

Но как же тяжел был труд этих несчастных! Они все время были под палящими лучами солнца, которое жгло их обнаженные тела, раны от ударов плетки жестоких хозяев из-за соленой воды и солнечных ожогов причиняли им еще большие мучения. Сильнее других страдали те, кто вытаскивал драги, но и ныряльщикам приходилось не лучше, они появлялись на поверхности обессиленные, задыхаясь, с глазами, вылезающими из орбит.

— Это ведь наши, — сказал Железная Башка, с состраданием смотревший на бедолаг, которым хозяева не разрешали передохнуть ни минуты.

— Все они христиане, — ответил Нормандец, — им еще повезло. У них есть хижина, где они могут отдохнуть ночью, здесь нет специальных тюрем.

— И вы говорите, что им повезло! А как же плетки и бичи, которые постоянно обрушиваются на их спины?

— Это мелочь по сравнению с муками, которые испытывают заключенные в тюрьмах.

— Какой ужас! — воскликнул барон. — А христианские страны это терпят, хотя могли бы одним совместным усилием изгнать этих негодяев. Будем надеяться, что этот день не за горами.

Нормандец покачал головой, как будто сомневаясь, и приказал швартоваться.

Дейджели и в те времена был просто маленьким городком, в который заходили только фелуки с тунисскими товарами, чтобы забрать губку — единственное средство существования его жителей.

В селении было несколько сотен белых домиков без окон, с внутренними двориками, с террасами на крышах, где все жители собирались по вечерам, чтобы подышать свежим воздухом ночи. Было там и две-три мечети с изящными минаретами, с которых муэдзины возносили свои молитвы.

На берегу царило оживление, там уже возвышались горы губки, выложенные для просушки. Мавры, берберы, бедуины из Сахары, в чистых белых плащах, в огромных тюрбанах на бритых головах, оживленно разговаривали с рыбаками, разгружавшими лодки.

Нормандец спокойно высадился на берег. На него не обратили внимания, поскольку его корабль был хорошо известен в этих местах. Вместе с двумя своими матросами он быстро смешался с толпой. Ему нужно было прежде всего обратить на себя внимание, чтобы потом все могли подтвердить, что он пришел из берберийского порта, а не из итальянского.

Он заключил сделки, купил губку и съестные припасы, угостил кофе своих знакомых, помолился посреди улицы, когда пришел час молитвы, предписанный Кораном, как будто он и впрямь был правоверным мусульманином, и в полдень вернулся на корабль, сообщив всем, что отправляется в Алжир.

— Вот и готово, — сказал он барону, который ждал его в каюте, слегка встревоженный. — Я обеспечил себе свидетелей того, что я пришел в этот городок и что я свято верю в этого мошенника Магомета.

— Когда мы отплываем?

— После обеда. Если только это будет возможно, то, чтобы избежать неприятных расспросов и подозрений, я бы хотел попробовать войти в порт Алжира сегодня ночью. Будет облачно и совершенно темно. Когда мы войдем в порт и затеряемся среди множества кораблей, стоящих там, до нас никому не будет дела. А вы как думаете?

— Я полностью полагаюсь на вас, — ответил барон.

— Иногда берберы очень надоедливы и любопытны. Любые подозрения быстро пускают корни в их душе. И я их опасаюсь, хоть и могу доказать, что уже три года хожу в порты Берберии. Ведь вы знаете, что может сделать блоха, попав в ухо мошенника.

— Дело может кончиться колом, а то и чем похуже.

— Да защитит нас святой Исидор! — пробормотал Железная Башка, вздрогнув. — Ну и попали мы в переделку!

Они пообедали на мостике, в тени парусов, и к двум часам пополудни «Сулейман» поднял якорь. Легкий и стремительный, как чайка, он выскользнул из маленькой гавани.

Ветер с востока крепчал, и фелука быстро двигалась вдоль африканского берега. Матросам не нужно было лавировать, они могли отдохнуть.

Маленький берберийский парусник шел к мысу Карбон, стремясь войти в порт Буджа. В открытом море не видно было ни одного корабля, поскольку берберийские галеры всегда держались поближе к берегу, чтобы из засады напасть на любой корабль любой страны, не заключившей с беями Туниса, Триполи, Алжира и Танжера унизительный договор, обязуясь платить позорную дань.

В воде резвились дельфины и проскальзывали целые косяки меч-рыбы, по морю пробегали тени облаков, а в небе парили чайки и фрегаты, то плавно поворачивая, то молниеносно изменяя направление.

Весь день «Сулейман» шел вдоль берега, на котором возникали и уходили вдаль деревни и небольшие крепости. После захода солнца он отошел в открытое море, чтобы не стать добычей галер, которые ночью крейсировали перед входом в гавань Алжира в охоте за фрегатарами и за беглыми христианскими рабами.

Как и предсказывал Нормандец, как только зашло солнце, черная туча, которую принес восточный ветер, разлилась по небу. Спустилась непроглядная тьма.

— Вот теперь пришло время войти в Алжир так, чтобы нас не заметили, — сказал фрегатар, глядя на небо. — Огня не зажигать ни под каким видом. Я отвечаю за все. Через четыре или пять часов мы будем в гавани.

У барона сжалось сердце.

— Вы думаете, галеры уже здесь? — спросил он изменившимся голосом.

— Конечно, — ответил Нормандец. — У них было значительное преимущество перед нами.

— Тогда они, наверное, уже поделили рабов.

— Ну этого не делают сразу по прибытии, синьор. Сначала их отводят в тюрьму, там они остаются иногда на несколько недель.

— Моя бедная Ида, смогу ли я найти тебя? — вздохнул юноша.

— Вы говорите о графине Сантафьора? — спросил Нормандец.

— Да.

— Посмотрим, — сказал фрегатар, помолчав немного. — Ваш слуга мне рассказал, что ее похитил мавр, ее собственный раб.

— Это так.

— Как его зовут?

— Зулейк Бен-Абад.

— Мавританский князь, как мне сказал Железная Башка. Если он важный человек, он отвел ее в свой дворец, если только…

— Продолжайте, — сказал барон.

— Бей забирает свою долю, десять процентов добычи, включая пленников. Графиня очень красива, — может быть, слуги бея выбрали ее для своего господина. В этом случае будет очень трудно выкрасть ее из гарема такого знатного человека.

— Зулейк ее ни за что не отдаст. Он безумно любит ее.

— Никто не может не исполнить приказ бея, у него право выбора пленников.

— Вы пугаете меня.

— Я только высказал предположение, господин барон. Может быть, этот мавр, используя свои связи и свое положение, смог ее оставить для себя. Зулейк Бен-Абад! Мне кажется, я уже слышал это имя, по крайней мере имя Абад точно. Если он мавританский князь, у него должен быть дворец, его наверняка все знают, найти его будет несложно. Не будем отчаиваться, господин барон. Я прошу вас только не произносить ни одного слова по-итальянски в присутствии алжирцев, лучше будет, если вы и ваш товарищ будете просто молчать. Никаких безумств, никаких резких движений, что бы ни случилось, если вам действительно нужно довести наше дело до конца. А! Вот и сторожевые галеры! Мы пройдем у них под носом, а они нас и не заметят. Вот увидите!

Он позвал людей, приказал спустить и убрать латинские паруса и заменить их на два маленьких паруса из черного полотна, которые полностью сливались с темнотой ночи. На паруса такого же цвета заменили и кливера.

После этого он встал у руля, доверяя только себе самому.

Четыре светящиеся точки, собранные попарно, медленно двигались на горизонте. Это были два сторожевых галиота, крейсировавшие у входа в гавань Алжира.

Нормандец внимательно изучил направление их движения, поймал ветер и решительно направил свою фелуку вперед. Под черными парусами низкая фелука была практически незаметна. Тремя галсами он тихо прошел мимо галиота, двигавшегося к мысу Малифа, на расстоянии трехсот метров, но берберийский экипаж даже не заподозрил его соседства. Потом он вошел в гавань, проскользнул между множества парусников, выстроившихся у причалов.

Он прошел между этими кораблями, военными галерами, торговыми судами, галиотами, фелуками, шхунами и встал на якорь между двумя баркасами.

Все это произошло так быстро и тихо, что никто ничего не заметил.

— Вот мы и в самой середине порта, — сказал моряк барону. — Теперь мы можем лечь спать с легким сердцем, по крайней мере сейчас.

Алжир в XVI веке был грозной крепостью, центром могущества берберов, внушавших ужас всему населению христианских стран Средиземноморья.

Современный Алжир, превратившийся в почти европейский город, мало чем напоминает Древний Алжир. Разве что мечети и Касба остались теми же, что и прежде. Мощные крепости, неприступные для артиллерии того времени, защищали город, практически исключая возможность взять его штурмом. В гавани стоял многочисленный флот, в котором служили самые отчаянные корсары Средиземного моря, алчущие добычи и крови христиан.

В то время там еще стояли замечательные сооружения, позднее уничтоженные обстрелами: грандиозные дворцы, способные соперничать с дворцами Гранады и Кордовы; гордые мечети, возносившие в небо стройные минареты; многолюдные базары, где продавалось все, что можно было найти в Европе, в Сахаре, на Востоке, в Индии; тысячи домов с террасами на крышах, окруженные пальмами, огромные тюрьмы для рабов-христиан, настоящие памятники мученичеству, где тысячи пленников, захваченных в бою или просто похищенных на берегах Испании, Италии, Греции и Франции, прозябали долгие годы.

В Алжире таких тюрем было шесть, они способны были вместить двадцать пять тысяч узников. Тюрьма паши была самой большой; затем следовала тюрьма Али Мами, главнокомандующего флотом; тюрьма Колуглис; тюрьма Зиди-Хассам и тюрьма Святой Екатерины, получившая это название, потому что тамплиеры на свои деньги (и немалые) построили там капеллу.

В Тунисе было девять тюрем, но они все были меньше алжирских, там могло поместиться едва ли две тысячи узников. Две самые большие носили имя Фузафф-бея, потом тюрьма Морат-бея, Главная тюрьма, тюрьма Сулеймана, Сади-Мохаммеда, паши, Тами и Чикалы, того самого сицилийского ренегата, о котором мы уже говорили.

В Триполи была только одна тюрьма на пятьсот узников, а в Сале были так называемые матамуры, которые были гораздо страшнее обычных тюрем, потому что камеры в них были вырыты в земле, на глубине четырех-пяти метров, воздух туда проникал только через узкую щель, перед которой днем и ночью стоял часовой.

Таким образом, Алжир был главным рынком христианских рабов, в его тюрьмах никогда не содержалось менее двадцати пяти тысяч узников и двух тысяч женщин, похищенных в основном с берегов Сардинии, Сицилии, Неаполя и Тосканы.

Можно сказать, что другие берберийские страны — Триполи, Марокко, Тунис — полностью зависели от Алжира. Это было естественно, поскольку ни одно из этих государств, основанных на насилии и полном презрении к правам людей, не обладало таким мощным флотом, как флот бея, который при желании мог оспаривать первенство даже у султана Константинополя.

Как раз в ту эпоху, когда произошли описываемые нами события, Алжир достиг вершины своего могущества. Он заставил трепетать от страха все средиземноморские государства, унизил всю Европу, нагло претендуя на полное превосходство на море, на исключительное право грабить всех, кто не согласился платить огромную дань.

Флот Алжира свободно хозяйничал в Средиземном море, мешал торговле, внезапно нападал на плохо охраняемые селения, захватывая даже целые города, чтобы обратить в рабство население. Спасение можно было найти, только заплатив громадный выкуп, что не все пленники могли себе позволить.

Больше всего страдали от этих набегов короли Сардинии и Неаполя, Тоскана, Генуя, Венеция и Папская область[38], у которых не было постоянных договоров с беем. На их корабли часто нападали, даже в Адриатическом море, с невероятной дерзостью и жестокостью. Франция, Испания и другие европейские государства тоже подвергались нападениям, если их короли не успевали или не соглашались выплатить унизительную дань.

Кажется совершенно невероятным, что европейские державы даже не думали объединить усилия, чтобы уничтожить раз и навсегда этих морских разбойников или, по крайней мере, чтобы защитить берега континента от их набегов.

Весь этот позор продлится еще добрых три века и закончится только благодаря вмешательству итальянцев. Венеция, на закате своей славы, несмотря на то что уже давно вела борьбу с турками в Кандии, на Кипре, в Негропонте, которая уже отвоевала однажды Константинополь, нанесла первый удар, когда Анджело Эмо[39] обстрелял Триполи.

Через несколько лет Пьемонт нанес второй удар, высадив свой десант в гавани Триполи после тяжелого обстрела и вынудив последнего бея подписать мирный договор и поставить корсаров вне закона.

После того как французы завоевали Алжир, последние морские разбойники Средиземноморья, веками терроризировавшие европейские страны, исчезли навсегда.

Мусульманские мечети, называемые также мескид (место молитвы), все похожи друг на друга, отличаются они только размерами и высотой минаретов; некоторые из них так высоки, например минарет мечети Бруса, высотой двести двадцать футов, что у муэдзинов, призывающих правоверных на молитву три раза в день, кружится голова.

Все мечети квадратные, с портиком вдоль передней стены и с двором для омовений, составляющих важный элемент культа в исламе. Мечеть увенчана куполом, чьи антрвольты[41] разделены ромбами, соединяющими круглую часть купола с квадратным основанием.

Внутри расположен один зал, перед которым всегда есть вестибюль для того, чтобы входящие могли оставить там обувь (в священное место можно входить только босиком). На стенах нет никаких изображений, даже самого Магомета. Мусульманам абсолютно запрещено изображать одушевленные и неодушевленные предметы, поэтому художникам и скульпторам не грозит опасность в день Страшного суда вдохнуть душу в свои рисунки и статуи и отправиться прямо в ад, а не к гуриям Магомета. Там можно увидеть только орнаменты или стихи из Корана, написанные крупными буквами.

В мечетях нет никаких сидений, только циновки и коврики на полу. Нет там и алтаря. Только ниша в углу, михраб, которой кланяются верующие, поскольку ее положение указывает, в каком направлении находится Мекка. Там имам читает вслух стихи Корана.

Когда Нормандец и его спутники, сняв в вестибюле обувь, вошли в зал, там уже собралась толпа верующих в ожидании кружащихся, или танцующих, дервишей. И верхние галереи с золочеными решетками, предназначенные для женщин, были заполнены.

В нише старый дервиш с лицом, по цвету напоминавшим пергамент, с бритыми висками и длинной белой бородой, с очень внимательными живыми глазами, облаченный в широкую голубую хламиду и шапку, напоминающую сахарную голову, скандировал медленно и монотонно стихи Корана, одновременно перебирая четки. Рядом с ним, на стене, были развешаны ножи всех видов и размеров, сабли, ятаганы, длинные иглы, крючки, изогнутые лезвия — настоящий пыточный арсенал, а в углу, на подставке, лежало и другое колющее и режущее оружие.

Барон толкнул Нормандца локтем:

— Для чего здесь все это оружие? — спросил он вполголоса.

— Чтобы пытать христиан! Да нет, успокойтесь, это дервиши истязают себя.

— А этот старик?

— Это их глава, друг, о котором я вам говорил, великий мираб.

— Это тот, кто поможет нам в нашем деле? — спросил барон с удивлением.

— Вы подумали, что это имам, правда?

— Ни за что бы не сказал, что это христианин.

— А он чистокровный мальтиец, один из нас. А сейчас молчите и смотрите внимательно. Дервиши выходят.

— А вы не постараетесь попасться на глаза этому старику?

— В подходящий момент я окажусь у него на пути. Мне достаточно подать знак, чтобы он понял, что нужен мне.

Двенадцать человек, пожилые, босые, с длинными волосами и бородами, в широких голубых хламидах, подпоясанных широкими ремнями, вошли в зал и остановились на месте, которое им освободили верующие.

Это были дервиши, вращающиеся, или танцующие, как их называют, странные создания, которые стремятся получить место в раю Магомета, танцуя и истязая свои тела самыми причудливыми способами, с отвратительным фанатизмом. Они входят в состояние экстаза, который, как они утверждают, уносит их в иную реальность. Как бы то ни было, они пользуются у мусульман уважением, невежественный народ считает их святыми, потому что они настолько хитры, что могут выдать себя за чудотворцев.

Они создают религиозные общины, первые из которых появились еще при Дилалуд-дине, Мавлане и Ахмеде Бонфаи в 1270 году. Они и сегодня пользуются влиянием, у них огромное количество текие, то есть монастырей, самый главный из которых находится в Константинополе, между Перой и Галатой.

Двенадцать дервишей, казалось, были уже во власти странного возбуждения, которое, возможно, было вызвано некоторой дозой гашиша. Они встали в круг, скандируя стихи Корана, сделали несколько шагов вперед и назад, не отрывая глаз от своего мираба, а он продолжал бормотать молитвы. Скандировали они странными голосами, в которых, казалось, не было ничего человеческого, тон голосов все время повышался, голоса дрожали, постепенно превращаясь в дикие крики. Видно было, что эти люди, прежде чем прийти в возбуждение от танца, возбуждали себя криками.

— Они безумны? — спросил Железная Башка, который ничего не понимал.

— Молчи! — прошептал Нормандец с угрозой. — Ты что, хочешь погубить нас всех?

Еще несколько минут дервиши пели, возвышая голос, призывали Аллаха и Дилалуд-дина, основателя их ордена, потом все разом замолчали и остановились. Рты у них были открыты, глаза расширились, взгляд был устремлен вверх, к куполу.

Вдруг послышались легкие, робкие ноты, как будто звук флейты, раздавшийся в темном углу мечети. К ним присоединились более мощные звуки тромбона.

Казалось, что эта музыка, постепенно ускорявшаяся, вливает живое серебро в ноги дервишей. Они все слаженно принялись кружиться, раскинув руки, с застывшими взглядами. Они вращались на пятках все быстрее и быстрее, потом снова запели, на этот раз яростно, громко крича: «Алла, иль-алла, алла! Илла!» Они были во власти какого-то безумного неистовства, кружились все быстрее и быстрее, двигались по залу, но не сталкивались и не теряли равновесия.

Их голоса слились в один и образовали оглушающий гул. Они стонали, кричали, ревели, как дикие звери. Слышно было только «алла хоу панан», звук был глухой, страшный. Глаза их закрылись, они тяжело дышали, лица побледнели, пот лил ручьями, от кожи поднимался пар, но они не прекращали кружиться с фантастической скоростью, так что у многих зрителей, которые с восхищением смотрели на неутомимых танцоров, закружилась голова.

Время от времени они останавливались, чтобы дотронуться до земли или издать особенно громкий крик, потом, отбросив свои конические шапки, возобновляли судорожный танец или, лучше сказать, вращение, а их длинные распущенные волосы, мокрые от пота, развевались вокруг искаженных лиц, стегали их по щекам и перепутывались с длинными бородами.

Неожиданно один из них, охваченный безумным порывом, бросился к мирабу, который подбадривал этих фанатиков, хлопая в такт ладонями, наклонился, схватил лезвие, которое раскалилось в медном тазу, полном горящих углей, высунул язык и проткнул его, издав звериный рык.

Другой, воодушевленный этим примером, бросился к сосуду, полному острых гвоздей, схватил пригоршню и вогнал их себе в щеки, в голову, в руки, в плечи, которые успел обнажить, а потом, как и первый, вернулся к танцу, выкрикивая хриплым голосом имя Аллаха.

Другие тоже захотели показать, что они ничем не уступают своим товарищам, они бросились к оружию, схватили кинжалы, сабли, крючья, длинные иглы. Они резали себе лбы, прокалывали щеки, царапали руки и ноги, прижигали их раскаленным железом. Текла кровь, пачкала их бороды и одежду, тошнотворный запах горящей плоти распространялся по мечети, а безумцы кружились и кружились, пока один за другим не упали в изнеможении, с пеной на губах, содрогаясь в конвульсиях.

Верующие, исполненные восторга, кричали, воздевая руки к небу: «Мельбон! Мельбон! (Чудо! Чудо!)»

Барон ощутил тошнотворный ком в горле. Он взял Нормандца за руку и сказал:

— Пойдем отсюда! Невыносимо смотреть на это отвратительное зрелище.

— Да, да, пусть они сдохнут тут все, — добавил Железная Башка. — Я не желаю присутствовать при агонии!

— Какая агония? — спросил фрегатар. — Завтра они снова будут танцевать в другой мечети. У этих людей шкура толстая.

— Все, что угодно, только уйдем отсюда, — повторил барон. — Я все-таки не мусульманин.

— Еще минуту, синьор. Старый мираб не ответил еще на мой знак. Подождем, когда они будут проходить мимо, и он меня увидит.

Пока верующие уносили дервишей, крича: «Мельбон! Мельбон!» — старик вышел из своей ниши и направился к толпе, которая заполняла мечеть.

Нормандец протиснулся в первый ряд, чтобы лучше его видеть.

Когда мираб, который посматривал налево и направо, оказался в нескольких шагах от фрегатара, он пристально посмотрел на него своими серыми глазками, и быстрая гримаса исказила его морщинистое лицо.

Нормандец совершенно естественным жестом поднес руку ко лбу, вытянув три пальца и согнув два. Мираб сразу ответил на этот условный знак, два раза пригладив длинную бороду, а потом продолжил свой путь через толпу, пока не скрылся за дверью в дальнем конце мечети.

Нормандец сделал барону и каталонцу знак следовать за ним, и они вышли из храма. Площадь в этот момент была почти пуста, только несколько кабилов сидели в тени пальм, разговаривая вполголоса и попивая кофе, который варили на маленькой глиняной горелке.

— Вот и все, — сказал фрегатар весело. — Мираб ответил, что сегодня вечером мы можем навестить его в хижине.

— А никто не заметил? — спросил барон.

— Старик хитер, да и кто осмелится подозревать такого святого человека?

— А как этому мальтийцу удалось стать главой дервишей?

— Сначала он выдавал себя за странствующего дервиша из Мекки, — ответил Нормандец. — Еще раньше он был рабом в Триполи, провел в тюрьме четыре долгих года, потом ему удалось бежать. На него произвели такое впечатление муки, которые терпят бедные христиане, что он, вместо того чтобы вернуться на родину, пришел сюда. Здесь его все принимают за марабута, это что-то вроде святого. Он прекрасно говорил на местном наречии, знал все тонкости религиозных церемоний, поэтому ему нетрудно было выдать себя за ревностного мусульманина. Он стал дервишем, потом улемом, потом он заслужил — и никто не знает, каких усилий и терпения это ему стоило, — титул мираба, сегодня нет ни одного человека, который не был бы убежден, что он настоящий праведник.

— И ради чего все эти жертвы?

— Я вам уже говорил, что несколько сотен христиан обязаны ему своей свободой. Он поддерживает связь со всеми фрегатарами и помогает им в благородных и дерзких начинаниях.

— Да, это действительно достойно восхищения, — сказал барон. — И никто никогда не заподозрил, кто он на самом деле?

— Нет, синьор. Нужно, однако, признать, что он крайне осторожен и необычайно хитер.

— Если бы он смог нам помочь!

— Он сможет найти Зулейка и графиню. Двери Касбы открыты перед ним, у него есть знакомые даже в ближайшем окружении бея.

— И когда мы с ним встретимся?

— Мы будем у него в полночь.

Они сворачивали за угол, чтобы уйти с площади, когда наткнулись на негров атлетического сложения, роскошно одетых и вооруженных хлыстами с позолоченными рукоятками. Негры размахивали хлыстами направо и налево и кричали властно и угрожающе:

— Баалак! (Дорогу!)

За ними шли еще четверо чернокожих слуг, которые несли на крепких плечах богатый паланкин с огромным шелковым голубым зонтом. На шелковых подушках томно возлежала женщина, несомненно молодая, хотя лицо ее скрывала плотная белая вуаль, не позволявшая разглядеть ее черты.

Должно быть, это была знатная госпожа или дочь какого-нибудь богатого мавра или важного чиновника. Это можно было понять по богатству ее кафтана из прозрачного шелка, расшитого жемчугом и золотом, с широкими рукавами. Он был перетянут в талии поясом из голубого бархата, сверкающим бриллиантами и изумрудами. На запястьях и на лодыжках женщины, немного выше шитых серебром желтых туфелек, сверкали золотые браслеты с рубинами.

Негры, заметив, что Нормандец и его спутники недостаточно проворно освободили им дорогу, бросились к ним, как свора бешеных собак, с поднятыми хлыстами, готовыми обрушиться на их плечи.

— Берегитесь! — закричал Нормандец, который вовсе не был расположен уступать дорогу кому бы то ни было, а тем более неграм. — Мы в своем праве!

— Дорогу! — кричал раб, бежавший впереди.

Набросившись на Нормандца и пытаясь прижать его к стене, он, вероятно, хотел выслужиться перед хозяйкой.

Фрегатар в ярости ответил ему таким мощным ударом, что раздался звук, подобный гонгу.

Второй раб хотел тоже наброситься на него, но барон преградил ему путь. Схватить силача за пояс и бросить на землю умелым приемом было секундным делом.

Дама, видя, как негр хрипит, сбитый с ног юношей, казавшимся чуть ли не ребенком, рассмеялась.

Другие негры, видя, что им оказали достойный отпор, поставили паланкин на землю, чтобы прийти на помощь товарищам. Они готовы были броситься в драку, но дама их остановила.

Она немного опустила белую вуаль, скрывавшую ее лицо, и пристально посмотрела черными как уголь глазами на молодого барона, который замер, готовый отразить нападение, рядом с Нормандцем и Железной Башкой.

Дама эта обладала чарующей красотой. Миндалевидные глаза, подчеркнутые полоской сурьмы, которую так любят восточные женщины, длинные ресницы, бледная, почти прозрачная кожа, маленький круглый ротик с губами, подобными розовому кораллу.

Несколько мгновений она пристально смотрела на барона, потом губы ее раздвинула изящная улыбка, обнажившая блестящие зубы, белизной соперничавшие с зубами негров. Затем она медленно поправила вуаль и с сожалением в голосе велела слугам продолжать путь.

Когда они проходили мимо барона, дама махнула ему рукой на прощание, и слуги исчезли за углом, направляясь к мечети.

— Господин барон, — сказал Нормандец с лукавой усмешкой, — будьте осторожны со здешними женщинами. Они могут быть опасны, когда страсть охватывает их сердце.

— Что вы хотите сказать? — спросил молодой человек.

— А то, что ваша красота поразила эту даму. Мавританка, арабка или турчанка никогда по неосторожности не снимет вуаль, особенно посреди улицы и особенно перед чужеземцем.

— Кто эта дама?

— Наверняка очень знатная женщина, если судить по богатству ее одежды и драгоценностей. А она еще и прекрасна. Я никогда не видел таких красивых глаз и такого совершенного лица. Будьте осторожны, потому что берберы, будь то мавры или арабы, кабилы или туареги, чрезвычайно ревнивы к своим женщинам.

— Нам только не хватает, чтобы какая-нибудь женщина влюбилась в моего хозяина, — проворчал Железная Башка. — Здесь и так слишком много опасностей, чтобы ко всему добавились еще и женщины.

— Пойдем, — сказал барон. — Алжир — большой город, здесь нелегко второй раз встретить одного и того же человека.

— Кто знает? — ответил Нормандец.

Они продолжили путь, поднимаясь по улице к потрясающей Касбе, чьи бастионы доминировали над городом, угрожая несчетным количеством кулеврин и бомбард, расположенных между массивными зубцами стен.

Схватить силача за пояс и бросить на землю умелым приемом было секундным делом.

— Пора позавтракать, — сказал Нормандец. — Здесь поблизости есть постоялый двор, который содержит один испанец-ренегат, где мы потихоньку от пророка сможем выпить хорошего аликанте и свободно поговорить. Этот трактирщик, хотя и выдает себя за правоверного мусульманина, остался добрым христианином.

Они прошли по нескольким переулкам у основания Касбы. Пальмы бросали тень на мостовые, среди развалин росли мощные кусты алоэ, походившие на гигантские копья, воткнутые в связки огромных прутьев. Наши друзья остановились перед большим белым домом, все стены которого были укреплены дополнительными столбами, а несколько мавританских арок, казалось, держались только благодаря какому-то чуду.

Они собирались войти, когда Нормандец вдруг остановился, он был очень удивлен и обеспокоен.

— Что с вами? — спросил барон, видя, что его спутник нахмурился.

Нормандец замер на пороге мавританской двери, вглядываясь в развалины и растения, закрывавшие вид на переулок. Весь его вид выражал живейшее беспокойство.

— Или мне мерещится, или это действительно он, — сказал Нормандец через некоторое время.

— Кто он?

— Вы заметили того бедуина, с которым я разговаривал у арки, когда провозили того несчастного, приговоренного к шамгату?

— Да, — ответил барон.

— В разговоре с ним я не смог сдержаться и скрыть свое негодование тем, что происходило, этой жестокой пыткой и жестокостью берберов.

— Это было неосторожно.

— Да, я знаю, господин барон, однако я уверен, что вы на моем месте сделали бы что-нибудь похуже — может быть, задушили бы этого наглеца, который смеялся и радовался, видя ужасные муки, которые терпел тот несчастный христианин.

— Вполне вероятно.

— Ну вот, а теперь я боюсь, что этот человек пошел за нами, чтобы удостовериться, что мы действительно мусульмане.

— Тогда он видел нас в мечети.

— Видимо, этого оказалось недостаточно, чтобы убедить его.

— А где вы его видели?

— Он исчез среди развалин старого дома, вон того, с обвалившимися стенами. Я не мог рассмотреть его хорошо, но мне кажется, что это он: тот же рост, тот же тюрбан, плащ того же цвета и красная кисточка на капюшоне.

— Может, пойдем поищем его?

— Хуже не придумаешь! Это его убедит, что он не ошибся в своих подозрениях, и он тотчас донесет на нас, здесь вершат суд без промедления.

— И что же делать?

В этот миг они услышали, как вдали над всеми минаретами зазвучали крики муэдзинов, распространяясь в неподвижном воздухе.

— Полдень, — сказал Нормандец, — давайте покажем этому бедуину, который, должно быть, следит за нами, что мы, как праведные мусульмане, творим молитву, даже если нас никто не видит. Может, это его и убедит. Повторяйте всё за мной.

Они бросились на землю, так же как и утром на палубе «Сулеймана», и вознесли свои призывы: «Аллах!» — обратив лица к востоку.

— Теперь мы можем с чистым сердцем отправиться подкрепиться, — сказал Нормандец, когда они закончили. — Этот пес-шпион, должно быть, убедился, что мы почитаем этого мерзавца Магомета, по крайней мере мы громко об этом заявляем.

И они вошли в таверну ренегата.

Это была настоящая лачуга, в которой мавр или бербер постыдились бы жить, с высокими потрескавшимися стенами без окон, с выщербленной плиткой во внутреннем дворе, с верхней террасой, парапет которой почти развалился. Казалось, все сооружение вот-вот рухнет. Когда-то давно это помещение было большим и красивым. Везде виднелись остатки обрушившихся колонн, разбитых капителей, арок в мавританском стиле, покрытых резьбой, фонтанов, глубокие чаши которых упали на землю.

Ренегат, коренастый мужчина с черной бородой, почти разбойничьего вида, загорелый, как бербер, обустроил внутренний дворик, вымощенный разноцветной мозаикой, посадил там алоэ, акации и олеандры, которые распространяли пронзительный аромат и создавали приятную тень, защищая посетителей от солнца.

Нормандец и испанец, старые знакомые, пожали друг другу руки, улыбаясь, глядя прямо в глаза, говоря: «Да будет проклят и Магомет, и все его последователи». Это свидетельствовало о том, какими мусульманами они были.

— У тебя какое-то дело? — спросил испанец. — Ты просто так в Алжир не заходишь.

— У меня груз губки и финики на продажу, — ответил Нормандец со смехом.

— И еще тебе нужно кое-кого вывезти отсюда, — добавил ренегат, — будь осторожен, смотри в оба, моряк. Ты чувствуешь запах, который доносит сюда ветер?

— Да, и запах этот явно не аромат роз и алоэ.

— Они на днях зашили одного, вроде тебя, в животе быка, и теперь он там гниет.

— Это был фрегатар?

— Сицилиец, которого поймали, не знаю как, на базаре. Говорят, они должны были спасти арагонского дворянина, которого захватили на Балеарских островах шесть месяцев назад в страшной битве.

— А еще одного поджарили сегодня, приговорив к шамгату. Вот уж что совсем не вдохновляет. Так и чувствуешь мурашки по коже.

— Ну тебе хитрости не занимать, да и знакомых у тебя здесь хватает, — сказал испанец. — Да попадут все эти псы в ад!

— Принеси нам поесть и выпить чего-нибудь, только не воды. Надеюсь, никто не увидит, как мы пьем вино. Знаешь ведь, что их религия запрещает перебродившие напитки, ты ведь теперь правоверный мусульманин.

— До того правоверный, что каждый вечер ноги у меня заплетаются, а голова идет кругом, едва до постели добираюсь, — ответил ренегат. — Если уж Кулькелуби, урожденный мусульманин, пьет и напивается, то и я могу выпить, я-то родился христианином.

— А что поделывает эта пантера?

— Проводит время, избивая рабов и опустошая бочки испанского и итальянского вина.

— Убили бы его, что ли! — воскликнул фрегатар, скрипя зубами.

— Кое-кто об этом подумывает, — сказал испанец с угрожающим жестом. — Пантера сдохнет.

Он вошел в одну из комнат, окружавших портик, а потом вернулся с корзиной, в которой были жареный барашек, соленые оливки и миски с соусами, испускавшими такой аппетитный запах, что дух захватывало.

— Господин барон, — сказал Нормандец, разрезая огромный каравай, — ешьте, пейте и говорите, ничего не опасаясь, на своем языке. Мы здесь одни, трактирщик не тот человек, чтобы нас выдать. Он отказался от своей веры, чтобы спасти шкуру, но в глубине сердца остался христианином и ненавидит этих берберов, как вы и я. Считайте, что вы на борту моей фелуки.

— А он не может помочь нам найти Зулейка?

— Нет. Он никогда не выходит в город. Хотя всем известно, что он ренегат, но мавры и берберы подвергают его насмешкам и унижениям, поэтому он вынужден всегда сидеть здесь, чтобы с ним не случилось чего-нибудь дурного. Но это ведь не единственный человек, который может помочь. Мираб все выяснит, особенно когда узнает, что может быть полезен барону ди Сант-Эльмо и графине Сантафьора. Потерпите до вечера.

— Можно терпеть сколько угодно, — сказал Железная Башка, жадно глотая старый херес из запасов ренегата. — Когда перед тобой бутылка такого благородного вина, время летит незаметно. Прекрасное вино, господин барон! Я и в Каталонии лучшего не пробовал!

— Не очень-то веселитесь, — сказал Нормандец. — Это вино горячит кровь и может сослужить вам плохую службу.

— Оно меня воодушевляет, — ответил каталонец. — Мне как раз нужно было что-нибудь подобное после всех утренних приключений.

— У вас будут и другие, еще насмотритесь, прежде чем уедете отсюда. Это не последний христианин, который попал в руки псам-мусульманам.

— Если бы такое случилось со мной…

— Что бы вы сделали?

— Я бы носы пооткусывал всем этим живодерам.

— Вы всегда способны посеять ужас, Железная Башка.

— Вы еще увидите меня в деле.

Они провели за разговорами целый день, курили, пили в тени под навесом и под сенью олеандров, терпеливо отсчитывая часы.

Нормандец несколько раз выходил, чтобы удостовериться, что бедуин не крутится поблизости, и, не обнаружив его, наконец совсем успокоился. Он был почти убежден, что обманулся и принял за этого мошенника кого-то другого. Барон же, даже продолжая разговаривать, то и дело впадал в задумчивость, предаваясь печальным мыслям, несмотря на все усилия Нормандца отвлечь его и веселые шутки каталонца. Мысль о том, что любимая девушка в этот момент находится во дворце Зулейка, постоянно мучила его и заставляла сжиматься сердце.

Несколько раз, чтобы скрыть свое волнение, он поднимался и прохаживался под портиком двора.

Часам к одиннадцати вечера Нормандец дал знак уходить. Барон с нетерпением ждал этого момента.

— Время пойти навестить нашего друга, — сказал, поднимаясь, фрегатар. — Через четверть часа мы будем в хижине мираба.

— Так он здесь рядом?

— За Касбой, рядом с разрушенной мечетью.

Они попрощались с испанцем, пообещав вернуться, и стали пробираться между развалинами, тянувшимися вдоль рвов и бастионов Касбы.

Нормандец часто останавливался, чтобы оглядеться. Хотя он и не видел больше бедуина и почти успокоился, он был настороже. Но никаких подтверждений того, что его подозрения были основательны, он не находил. Ни между развалинами, ни среди пальм не видно было ни души.

Они прошли почти двести шагов, когда фрегатар, который какое-то время принюхивался, снова остановился и сказал:

— Мы, должно быть, рядом с христианином, зашитым в шкуру быка. Чувствуете тошнотворный запах? Он становится невыносим.

— Да, я уже давно заметил, — сказал Железная Башка. — Но я думал, что это вонь от какого-то верблюда.

— Это бедный человек, который гниет вместе с быком, фрегатар, пойманный пять дней назад, как мне сказал ренегат.

— Каких только пыток не изобрели эти негодяи! — воскликнул барон.

— Их, наверное, сам черт научил, синьоры, — ответил Нормандец. — Ну вот, это там, у подножия этого бастиона.

— Вы говорите, его зашили? — спросил Железная Башка, почувствовав, что у него внутри все сжалось.

— Живьем, в выпотрошенного быка, чтобы он гнил медленно[42].

— Какой ужас! — воскликнул барон, содрогаясь. — Ах, правы те, кто называет этих чудовищ пантерами Алжира.

— Господин барон, уйдем отсюда, — пробормотал Железная Башка. — Мне лучше держаться отсюда подальше.

Они торопливо удалились, поскольку не могли больше выносить этот мерзкий запах, и пересекли рощицу пальм, тянувшуюся вдоль склона холма, вокруг цитадели бея.

Потом моряк провел их через сады, огороженные живой изгородью из кустов опунции. И наконец они подошли к площадке позади Касбы, посреди которой виднелись развалины мечети с остатками рухнувшего купола.

Немного поодаль возле огромного дуба, простиравшего свои ветви во все стороны и отбрасывавшего густую тень, они заметили маленькое квадратное строение, белое, увенчанное полукруглым куполом.

— Это хижина мираба или, лучше сказать, старого тамплиера, — сказал Нормандец, указывая барону на здание. — Там могила одного сонели, так берберы называют особо почитаемых ими святых.

— Там только старик?

— Да, и он нас ждет, — ответил моряк.

Он остановился и огляделся, чтобы удостовериться, что за ними никто не следит, а потом подошел к хижине и свистнул.

Мгновение спустя дверца отворилась и появился глава дервишей, держа в руке глиняную лампу.

— Это ты, Микеле? — спросил он.

— Да, синьор Арин…

— Тише, меня зовут Абд-эль-Хаджи. Кто это с тобой?

— Дворянин и его слуга.

Старик устремил на барона и каталонца испытующий взгляд, острый, как кончик шпаги, потом, удовлетворенный тем, что увидел, посторонился и сказал:

— Входите в мою хижину.

Внутри дом состоял из одной квадратной комнаты, скудно обставленной, поскольку дервишам не положено жить хотя бы с примитивными удобствами, они живут подаянием.

Там были только покосившийся диван, служивший кроватью, выцветшие от долгого использования ковры, несколько напольных кувшинов, где, должно быть, хранились припасы и вода, и два сундука с одеждой мираба.

Старик величественным и изящным жестом, благодаря которому в нем легко было узнать знатного европейца, пригласил барона сесть на диван, а потом сказал:

— Вы ведь не христианин-пленник, правда?

— Это барон ди Сант-Эльмо, мальтийский рыцарь, — сказал Нормандец.

— Мальтийский рыцарь… такой молодой! — воскликнул мираб удивленно.

— И храбрец из храбрецов! — добавил Нормандец. — Я встретился с ним, когда его галера вела отчаянный бой против четырех, которые разграбили и сожгли остров Святого Петра.

— Достойное мужество, господин барон, — сказал бывший тамплиер. — И я в молодости, еще до того, как попал в плен к этим проклятым берберам, к этим пантерам Алжира, отчаянно сражался против неверных в Кандии и в Негропонте, защищая славный стяг «Святого Марка». Но те времена уже прошли. У тамплиера нет больше ни доспехов, ни меча, ни галеры, затонувшей в Средиземном море. И воин прежних времен, гроза врагов, теперь превратился в мираба.

Он замолчал, глубоко вздохнул, а на морщинистом лице его проступила печаль. Потом, снова повернувшись к барону, он сказал:

— Чего вы хотите от меня, господин ди Сант-Эльмо? Если Микеле привел вас сюда, я предполагаю, что вы хотите вырвать какого-то человека, который вам дорог, из когтей пантер Алжира.

— Это так, синьор…

— Называйте меня просто Абад. С тех пор как я, когда меня приговорили к ужасным мукам, был вынужден спасать свою жизнь и отречься от своей веры, я считаюсь последователем Магомета, мусульманином.

— Который оказывает неоценимые услуги мальтийским рыцарям, — добавил барон. — Я знаю, синьор, что́ вы делаете и сколько людей обязаны вам своей свободой.

— Я стал мирабом, чтобы помогать несчастным, которые изнемогают под бичом берберов. Говорите, господин барон, — все, что я смогу сделать для вас, я с удовольствием попытаюсь сделать.

Синьор ди Сант-Эльмо кратко рассказал ему о неожиданном нападении берберов на остров Святого Петра, о штурме замка, о предательстве Зулейка, о похищении графини ди Сантафьора и о своей попытке догнать похитителей, попытке, которая, если бы не появились две фелуки фрегатаров, закончилась бы для мальтийцев полной катастрофой.

— Графиня ди Сантафьора здесь! В плену! — воскликнул старик, охваченный ужасом. — Я знал ее отца, у этого храбреца хватило смелости прийти сюда и обстрелять из пушек алжирские форты. Знал я и его замок. Берберы поклялись разрушить эту крепость, чтобы отомстить за обстрел. Они сдержали слово.

— А вы никогда не слышали о Зулейке? Он говорит, что он князь, потомок калифов Гранады и Кордовы, — спросил Нормандец.

— Зулейк… просто Зулейк?

— Бен-Абад! — сказал барон.

— Да, это одна из самых известных семей Алжира, — ответил мираб. — Они были очень могущественны, богаты и, думаю, таковыми и остаются. У них грандиозные дворцы, замки, галеры. Мне легко будет узнать, где живет этот Зулейк и где он спрятал графиню ди Сантафьора.

— Вы думаете, что пленница у него? — спросил барон обеспокоенно.

— Корсары пришли вчера вечером, — ответил мираб, — потому они не могли к сегодняшнему дню поделить пленников.

— Зулейк мог ее увести.

— Нет, это невозможно. Право первого выбора рабов принадлежит бею, потом выбирает Кулькелуби, самый жестокий из берберов, потом владельцы тюрем. Прежде них никто не может высказывать свои пожелания, даже капитаны галер.

— А если Зулейк, сговорившись с капитанами, решил скрыть ее?

— Он не осмелится. Здесь легко убить человека, даже если он принадлежит к знатной семье.

— А где могут быть пленники?

— В тюрьме паши, она самая большая из всех, — ответил бывший тамплиер. — Прежде чем будет сделан отбор пленных и перейдут к продаже рабов, пройдет несколько недель, барон. Графиня молода и красива?

— Да, это очаровательная девушка, — сказал Нормандец.

— Это правда, — сказал барон с печальной улыбкой.

— Тогда ее наверняка не продадут, — сказал мираб. — Может, так и лучше, она, по крайней мере, останется в Алжире. Будет очень трудно выкрасть ее из гарема паши, бея или Кулькелуби, но мы ведь смогли помочь нескольким пленницам, не так ли, Микеле?

— Да, синьор, — ответил Нормандец.

— Завтра вечером, в этот же час, возвращайтесь сюда, барон. Я уверен, что смогу рассказать вам о Зулейке Бен-Абаде и о несчастной графине. Только смотрите берегитесь, следите за тем, чтобы у вас не вырвалось ни одного неосторожного слова, во всем следуйте советам этого человека, он один из самых ловких и умелых фрегатаров Средиземноморья.

— Я буду слушаться его во всем, — отвечал молодой дворянин.

— И правильно сделаете, — сказал мираб. Потом, повернувшись к Нормандцу, он спросил: — Ты пришел сюда только по этому делу, Микеле?

— Нет, — ответил моряк. — Меня послал испанский посол при Святом престоле, чтобы попытаться освободить его племянника, маркиза де Верагруа, вы должны его знать.

— Ты приехал слишком поздно, — сказал мираб со вздохом. — Этот бедный молодой человек умер две недели назад от мук и страданий. У Кулькелуби рабы не живут долго.

— Тогда моя миссия закончена.

— Да, и ты сможешь посвятить себя целиком, всю твою хитрость и смелость барону ди Сант-Эльмо и освобождению графини ди Сантафьора.

— Может, так и лучше, — сказал Нормандец. — У меня будет больше свободы действий.

— Идите, дети мои, — сказал старый мираб, — уже поздно, мне нужно отдохнуть.

Он взял лампу и проводил их до порога, пожелав доброй ночи и пожав всем троим руки.

— Должно быть, он очень хороший человек, — сказал Железная Башка, когда они вышли. — Он рискует жизнью ради спасения других.

— Да, это так, — ответил Нормандец. — Но ему нужно прожить еще лет сто ради блага христиан, которые оказались в плену у алжирцев.

— Куда мы теперь пойдем? — спросил барон. — На фелуку?

— Небезопасно ходить ночью по городу. Могут подумать, что мы христиане, сбежавшие из тюрьмы. Поэтому я предпочитаю вернуться к ренегату, там найдется удобный диван, и там мы будем в безопасности.

— А что скажут ваши люди, если мы не вернемся?

— О, они уж точно не будут беспокоиться, будьте уверены. Они привыкли к моим более или менее долгим отлучкам.

Они завернулись в шерстяные плащи, поскольку ночи в Алжире довольно прохладные, особенно когда ветер не дует с юга, и направились к пальмовой рощице, обходя бастионы Касбы.

Шли они осторожно, постоянно оглядываясь, казалось, что Нормандец чем-то обеспокоен, хотя вокруг не было ни души. Он часто останавливался, как будто пытаясь уловить какой-то шум.

— Я бы сказал, что вы боитесь, что за нами следят, — сказал барон.

— Знаете, о ком я думал сейчас? — ответил Нормандец.

— Нет.

— О том бедуине.

— Опять?

— А что вы хотите? Мой инстинкт мне подсказывает быть начеку и опасаться этого человека. Ваш ятаган при вас?

— Да, и еще пистолеты и кольчуга под камзолом, — ответил барон.

— Вы правильно сделали, что надели ее. Если вдруг что-нибудь случится, не прибегайте к огнестрельному оружию. Шума будет много, это привлечет внимание.

Они шли по улице, спускавшейся с холма, и скоро оказались в рощице, которую и пересекли, не встретив никого. Они стали пробираться среди развалин, как вдруг под аркой, поддерживавшей стену, заметили несколько человек, завернутых в темные шерстяные плащи с опущенными на лицо капюшонами.

— Бедуины! — воскликнул Нормандец, быстро выхватывая ятаган. — Господин барон, они ждали нас, и я уверен, что их возглавляет тот, кого я встретил сегодня утром.

— Их только шестеро, — спокойно ответил молодой дворянин, уже приготовивший острое лезвие ужасной оттоманской сабли. — Если они захотят захватить нас, им придется потрудиться.

— Я бы предпочел не увидеть их здесь, на моем пути.

— Господин барон, — сказал Железная Башка, — а не попытаться ли нам пустить в дело ноги? Даже если мы их победим, мы ничего не выиграем.

— Трус! — вскричал барон.

— У меня нет моей палицы, синьор.

— Вытаскивай ятаган и покажи наконец, на что ты способен.

— Я покажу вам, как нужно убивать неверных, синьор. Сердце Барбоза не знает страха.

Один человек отделился от группы и приблизился к ним, загородив проход.

— Куда вы идете в этот час? — спросил он, отбрасывая назад полы плаща, из-под которого блеснула сабля.

— Ради Магомета! — пробормотал Нормандец, бледнея. — Это тот самый бедуин! К оружию, господин барон, убьем их без лишнего шума.

Нормандец подошел к шпиону и сказал:

— Я тебя спрашиваю, чего ты ждешь здесь, христианский пес. Бьюсь об заклад, ты пытаешься помочь кому-то бежать. Ведь так, бедуин?

— Я — христианин?! Я сын песков и верный и убежденный слуга пророка и могу это доказать.

— А чего ты ждешь тогда здесь?

— Тебя.

— И чего ты от меня хочешь?

— Я хочу отвести тебя к каиду[43], чтобы удостовериться, что ты действительно мусульманин, а не христианин, переодетый мавром. Я слежу за тобой с утра, после казни испанца.

— Ну тогда ты видел, что я молюсь, как велит Коран правоверным, и хожу в мечеть к кружащимся дервишам.

— И что это доказывает?

— И ты видел, что я заходил в хижину мираба.

— Да, видел. А зачем ты ходил к мирабу?

— Чтобы он помог стать дервишем молодому человеку, которого ты видишь со мной.

— И толстяку тоже? — спросил бедуин с иронией. — Тогда ты все это докажешь у каида.

— Я готов следовать за тобой, — ответил Нормандец.

Он сделал вид, что вкладывает оружие в ножны, но, когда оказался совсем близко от бедуина, молниеносным жестом поднял руку и опустил рукоятку ятагана на голову противника, который упал на месте. Товарищи его, без сомнения люди храбрые и решительные, все как один бросились на помощь, крича:

— Убьем неверных! Это христиане!

Барон быстро сбросил плащ, намотал его на левую руку и кинулся на нападавших, за ним, правда без особого энтузиазма, последовал и Железная Башка, который предпочел бы сбежать, несмотря на всю свою похвальбу.

Молодой дворянин, как мы уже убедились, обладал железным ударом, а храбрости ему было не занимать. Одним ударом ятагана он отрезал руку первому, кто оказался перед ним. Раненый громко взвыл от боли. Потом он бросился ко второму, между ними завязалась ожесточенная схватка.

В это время Нормандец, избавившись от шпиона, сражался с двумя другими, стараясь держать их на расстоянии, а Железная Башка схватился с последним, клянясь бородой Магомета разрубить его на кусочки. Он надеялся, что ругательства и похвальба испугают противника и обратят его в бегство.

Бедуины храбро отбивались от христиан, демонстрируя искусное владение ятаганами. Они прыгали, как пантеры, уверенно избегали ударов противника и отвечали весьма умело, подвергая каталонца, который от страха едва управлялся с оружием, большой опасности.

Они обменялись дюжиной ударов, разорвавших в клочья плащи, когда вдруг, совершенно неожиданно, два негра гигантского роста, богато одетые и вооруженные обитыми железом палицами, выскочили из пальмовой рощицы и напали на бедуинов с тыла.

Достаточно было нескольких ударов, чтобы свалить их всех на землю мертвыми или умирающими, вместе с тем, которому барон отсек руку.

Нормандец и его товарищи, удивленные нежданной помощью, поспешили друг к другу, опасаясь, что негры, покончив с бедуинами, бросятся на них.

Однако два негра, сами заметно удивленные этой молниеносной схваткой, переглянулись, повесили свои огромные палицы, с которых еще капала кровь, на пояс и обратились к барону:

— Вот возьмите, мы должны вручить это вам.

Один из них протянул записку, благоухающую амброй, а потом они оба, не говоря больше ни слова, быстро исчезли в рощице.

— Что все это значит? — спросил барон, который в себя не мог прийти от удивления. — Вы что-нибудь понимаете, Нормандец?

— Пока я понимаю только одно, — ответил фрегатар, — что эти канальи больше не будут докучать нам. А это уже много, господин барон.

— Но почему эти негры пришли нам на помощь?

— Может быть, они хотели испробовать удар своих палиц, — ответил Железная Башка. — Какие удары, господин барон! Эти палицы не уступят моей!

— Молчи, глупец.

— Посмотрим, что в записке, синьор, — сказал Нормандец. — Может, мы найдем объяснение тайны.

— Записка надушена.

— Что же это? Синьор барон, оставим этих мертвых и пойдем к ренегату. Здесь слишком темно, мы не сможем прочитать.

— Надо же узнать, что тут написано, — сказал барон, расправляя записку.

— Пойдемте, синьор, а то появится ночная стража.

— А где Железная Башка?

Храбрый каталонец был поблизости, он обшаривал пояса бедуинов и вытряхивал из потайных карманов цехины, которых было немало.

— Ваш слуга не теряет времени, — сказал Нормандец со смехом. — У него лучше получается опустошать карманы мертвым, чем сражаться с живыми. — Эй, господин Смертоносная Палица, идите за нами, если не хотите, чтобы вас здесь арестовали.

Достойный потомок Барбоза уже закончил свое малоблагородное дело.

Втроем они прошли через развалины и остановились перед домом ренегата. Нормандец свистнул, и дверь тотчас отворилась.

Через минуту барон, фрегатар, Железная Башка и ренегат, который принес лампу, уже стояли под портиком и пытались прочитать то, что было написано на надушенном листке.

Это был квадратик розовой бумаги, сложенный в четыре раза, в середине которого было одно-единственное слово, написанное по-арабски. Почерк был изящный, буквы были выведены тонко, что позволяло думать, что писала женщина.

Нормандец, который знал арабский как настоящий мавр, был явно очень удивлен.

— Тут только имя, — сказал он.

— Какое? — спросил барон.

— Имя женщины.

— Это невозможно!

— И все же это имя женщины: Амина.

— Амина!.. — воскликнули хором барон и Железная Башка.

— Да, правда, — сказал ренегат.

— Вы знали на Мальте или еще где-нибудь арабку или турчанку по имени Амина? — спросил Нормандец.

— Нет, — ответил барон.

— Поройтесь хорошенько в памяти.

— Я никогда не слышал этого имени. Я впервые вижу его.

Все четверо переглянулись с удивлением.

— Может быть, негры ошиблись? — спросил Железная Башка.

— Нет, это невозможно, — ответил Нормандец. — Прежде чем вручить записку, они внимательно посмотрели на барона. Я почти уверен, что они шли за нами с поручением охранять нас. Ах! Клянусь бородой Магомета! — воскликнул он, хлопнув себя по лбу. — Вот оно! Глупец! Я должен был их узнать!

— Кого? — спросил барон.

— Этих негров.

— Так это ваши знакомые?

— И ваши тоже.

Барон посмотрел на него, спрашивая себя, не сошел ли Нормандец с ума.

— Я вас не понимаю, — сказал он.

— Мы встретили их сегодня утром, когда вышли из мечети и чуть не подрались с ними.

— Это слуги той дамы?

— Да, барон, двое из них пришли к нам на помощь.

— Тогда выходит, они за нами следили.

— Конечно.

— А зачем?

— Чтобы охранять нас, вернее, вас, а потом вручить вам записку, — сказал Нормандец.

— Вы думаете?..

— Я хочу сказать только то, что вы, барон, глубоко ранили в сердце эту женщину.

— Только этого нам и не хватало! Как мне избавиться от этого приключения? У нас совсем другие дела!

— Вы ведь не можете отрицать, что эта госпожа Амина очень красива.

— Я охотно оставлю ее другим, — сказал барон. — Другая владеет моим сердцем, — добавил он со вздохом. — И что может означать эта записка?

— Наверняка я не знаю, синьор, — ответил моряк. — Пока она ограничилась тем, что сообщила вам, что ее зовут Амина, а дальше посмотрим.

— А мы можем сделать что-нибудь, чтобы эти негры потеряли наш след?

— Мы попробуем, господин барон, — сказал Нормандец. — Эта женщина может оказаться опасной.

— Пойдем спать. Сейчас нам ничто не угрожает.

— Я посторожу, — сказал ренегат.

Он отвел барона и его спутников в комнату на первом этаже, где стояло несколько низких диванов, на вид очень мягких, и оставил их, пожелав доброй ночи.

Не прошло и получаса, как ренегат, который устроился спать посреди двора на куче старых ковров, поставив рядом бутыль испанского вина, единственное, что напоминало ему о родине, потерянной навсегда, проснулся, и ему показалось, что он заметил две огромные тени, которые колыхались над террасой. Думая, что ему почудилось или что это какой-то отблеск, он встал на колени, чтобы разглядеть тени получше и удостовериться, что это люди, а не галлюцинация возбужденного ума.

И тут с ужасом он увидел, как эти гиганты скользят по колоннам и спускаются во двор.

Четыре руки схватили его, набросили на голову капюшон из грубой ткани…

Все произошло мгновенно. У него не было даже времени крикнуть или выхватить турецкий нож, который всегда был у него за поясом.

Четыре руки схватили его, набросили на голову капюшон из грубой ткани, закутав ему лицо так, что он не мог позвать на помощь, подняли его и исчезли во мраке.

На следующее утро, проспав добрых десять часов, Железная Башка, которому всю ночь снились бутылки замечательного хереса, который он накануне попробовал у ренегата, вышел во двор и очень удивился, увидев, что двор пуст. А ему так хотелось освежить горло прекрасным вином.

Однако, заметив ковры и бутыль с вином и припомнив, что ренегат устроился спать именно здесь, он решил, что трактирщик напился и пошел спать в дом.

— Хорошенький же у нас часовой, — пробормотал он. — Мавры могли преспокойно войти, все украсть, а нас убить. Пойдем посмотрим, куда делся наш привратник.

Он обошел двор, портик, комнаты на первом этаже, у которых не было дверей. Но так и не нашел никого.

— Может, Магомет не очень-то поверил в его обращение и утащил его в ад? В этой стране и не такое возможно.

Он направился к входной двери и с ужасом увидел, что она закрыта изнутри.

Героический потомок Барбоза почувствовал, что волосы на голове у него встали дыбом, а по коже побежали мурашки.

— Если дверь еще заперта, значит он не уходил. Может, эта хибара заколдована?

Он растерянно огляделся вокруг, привстав на цыпочки, с таким видом, будто ожидал, что из колонн посыплются черти и бесы, а потом бросился со всех ног в комнату, где барон и фрегатар еще спали.

— Синьор! Моряк! Вставайте! — закричал он.

— Что случилось? Кто напал? — спросил молодой дворянин, вскакивая с дивана и растерянно глядя на каталонца. — Берберы?

— Хуже. Может быть, гораздо хуже, синьор, — ответил Железная Башка, смертельно побледнев. — Я не знаю… здесь что-то происходит… тут не только испугаешься, тут голову потеряешь.

— Что случилось? — спросил Нормандец, который уже успел схватить со стены пистолеты.

— А то случилось, что наш ренегат исчез.

— Он, наверное, на базар пошел, еды купить.

— Нет, моряк, дверь все еще на засове.

— Что вы тут болтаете?

— Железная Башка, — сказал барон, — ты что, уже напился?

— У меня и капли во рту не было, господин барон, честью клянусь, клянусь славой моих предков!

— Пойдем посмотрим, — сказал Нормандец, в его душу начало закрадываться беспокойство.

Следом за Железной Башкой они вновь осмотрели все комнаты, подвал, портик и террасу, но безрезультатно.

— Нормандец, — сказал барон, немного озабоченный, — вы полностью доверяете этому человеку?

— Совершенно, синьор. Я знаю его пять лет, он помог мне освободить немало христиан, это доверенный мираба.

— Тогда мы не можем предположить, что он пошел донести на нас.

— Он? О нет, никогда, господин барон.

— А как же тогда объяснить, что он исчез вот так, не сказав нам ни слова?

— Я не знаю. Да и как он мог выйти, если дверь все еще закрыта на засов? Не стал бы он прыгать с террасы, когда мог открыть дверь изнутри.

— Вы обеспокоены?

— Очень, господин барон. Я думаю, нам нужно поскорее уходить отсюда, а то может случиться что-нибудь похуже. Это исчезновение выглядит очень тревожно.

— Может, его похитили?

— Да, но кто?

— Не знаю.

— У меня появилось подозрение, но здесь нет никаких следов, указывающих на борьбу. И все же я думаю, что испанец слишком любил вино своей страны, поэтому его могли схватить, когда он был пьян. Иначе он бы защищался, поднял бы тревогу. Вы ничего не слышали?

— Нет, — ответил барон.

— И я тоже, — добавил Железная Башка.

— Посмотрим, — сказал Нормандец. — Ренегат, если я не ошибаюсь, улегся на этой куче старых ковров.

— Я это тоже видел, — сказал каталонец.

— Борьбы, должно быть, не было, потому что бутыль вина стоит рядом с коврами, ее не опрокинули.

— Да, и хереса там наполовину, — добавил Железная Башка.

— Вот я и думаю, откуда могли появиться люди, которые его похитили?

— Конечно, с террасы, — сказал барон.

— Пойдем посмотрим, может, мы найдем какой-нибудь след на лестнице. Ага!

— Что вы заметили?

— Смотрите, там, рядом с колоннами. Видите, на земле лежат куски штукатурки и два-три кирпича? Вчера вечером их там не было.

— Да, правда, — ответил барон. — Двор был чисто выметен, но они могли отвалиться от парапета сами, стены ведь разваливаются.

— Давайте поднимемся, синьор.

Они поднялись по лестнице, которая вела на террасу, внимательно осмотрели парапет, потрескавшийся во многих местах.

Когда они подошли к краю, выходившему на улицу, они остановились и вскрикнули от удивления. С края террасы свисал прочный канат, закрепленный на стене железным крюком.

— Похитители ренегата поднялись здесь, — сказал Нормандец.

— И здесь же и спустились, унося с собой испанца, — сказал барон. — Я вижу еще несколько выпавших кирпичей.

— Теперь мы знаем, что его похитили.

— Но мы не знаем зачем и не знаем, кто похитители, — ответил барон.

— А я вам говорю, что это сам Магомет, — пробормотал Железная Башка, — или дьявол.

— Господин барон, — сказал Нормандец, — пойдемте отсюда, и побыстрее. Ренегат сам выпутается из этой истории, а мы придем сюда вечером и посмотрим, вернулся он в свою хибару или нет. Воздух для нас здесь неподходящий. Вот здесь есть канат, воспользуемся им, чтобы попасть на улицу.

— Да, поспешим, — сказал дворянин.

— Пойдем позавтракаем на моей фелуке, потом, если хотите, сходим в тюрьму паши. Кто знает, может, нам смогут рассказать что-нибудь о графине.

— Если Богу будет угодно, — ответил юноша печально. — Ах, моя бедная Ида, кто знает, увижу ли я тебя вновь, смогу ли отомстить Зулейку за его низкое предательство.

Они спустились на пустынную улицу и пошли в город, который постепенно просыпался.

Мавры, арабы, бедуины, люди пустыни и горцы с Атласских гор, одни, блиставшие золотом, с широкими поясами, увешанные оружием, другие — завернутые в простые плащи из белой шерсти или из козьей шкуры, вооруженные очень длинными ружьями с квадратными прикладами, пробирались по узким улочкам, разговаривали, смеялись, сплетничали.

Время от времени появлялись отряды гордых всадников на низкорослых лошадках с длинными гривами и горящим взором. Они сидели в вышитых и богато украшенных разноцветных седлах, надменно поглядывая на толпу и разгоняя людей, нимало не заботясь о том, кого они сбили с ног или зашибли.

Потом надвигалась целая волна негров из всех областей экваториальной Африки. Это были настоящие силачи с мощными торсами, будто бы предназначенными самой природой переносить любые грузы. Они были почти полностью нагие. Хозяева, настоящие разбойники пустыни, чернобородые, в просторных одеяниях и огромных тюрбанах, с ятаганами и пистолетами за поясом, подгоняли их ударами бича.

Затем шли длинные шеренги рабов-христиан, худых, изможденных, закованных в цепи, со шрамами от ударов на спинах, едва прикрытых какими-то лохмотьями. Их вели в порт или за город, где они должны были обрабатывать земли своих хозяев под безжалостным африканским солнцем. Трудиться им предстояло до полного изнеможения. Они почти бежали, задыхаясь, спотыкаясь, как загнанные животные, а прохожие издевались над ними, оскорбляли, покрывали насмешками. Особенно старались проказливые мальчишки-берберы, которым всячески потакали надсмотрщики. Они, казалось, испытывали особую радость, истязая эти бедные тела, уже превратившиеся в скелеты, обтянутые кожей, страдающие от голода и жажды.

Нормандец и его спутники с трудом проталкивались через всю эту толпу, заполнявшую улицы и площади. Только к десяти часам им удалось добраться до порта и подняться на фелуку.

Матросы, не дожидаясь приказа капитана, уже разгрузили бо́льшую часть товара и нашли покупателей. Вокруг них собралось человек пятьдесят берберов, и они оживленно торговались, расхваливая качество товара на арабском, турецком и левантинском наречии, как заправские купцы. Действовали они удивительно умело и ловко, постоянно призывая Магомета и клянясь Кораном, как настоящие мусульмане.

— Ваши люди не теряют времени, — сказал барон Нормандцу.

— Так они рассеют любые подозрения, — ответил фрегатар. — Все эти купцы знают моих людей и мою фелуку и смогут засвидетельствовать, если в этом возникнет необходимость, что мы честные торговцы, а не фрегатары.

Они поднялись на борт «Сулеймана» и позавтракали. Во время их отсутствия не случилось ничего, что могло бы вызвать какие-либо подозрения у портовых властей.

Никто не интересовался фелукой, которая затерялась среди других судов в порту и не привлекла к себе ничьего внимания.

Совершенно успокоенные на этот счет, Нормандец и его спутники переоделись, надели темные плащи, украшенные разноцветными кисточками, какие носили рифы[44] и жители мест, далеких от моря, а головы покрыли огромными тюрбанами. В таком виде они снова сошли на берег и отправились к тюрьме паши в надежде узнать что-нибудь о печальной судьбе несчастной девушки.

Все улицы и переулки заполняла толпа торговцев, рабов-негров и христиан, переносивших товары с кораблей и со складов в порту. Товары эти были по большей части добычей от морского разбоя и были захвачены у берегов Испании, Франции, Италии и Греции. В те времена берберы, воодушевленные постоянными победами и ставшие дерзкими от полной безнаказанности, чувствовали себя повсюду хозяевами.

В порту стояло множество военных галер, ожидая благоприятного случая, чтобы совершить свой очередной набег на побережье Средиземного моря. Среди них были и те четыре, которым «Сирена» дала бой, их легко было узнать по полученным в бою повреждениям.

— Как бы я хотел поджечь их все! — сказал барон.

— А я бы подорвал их вместе с экипажами, — добавил Нормандец.

Они прошли по западной части порта и часа в четыре остановились у большого здания, белого, квадратного, на крыше которого была огромная терраса.

— Это тюрьма паши, — сказал Нормандец.

Барон побледнел, как будто вся кровь внезапно отлила от его щек.

— Она там, внутри, — прошептал он с тоской. — Микеле, сделайте что-нибудь! Я должен туда попасть!

— Это невозможно, синьор. Никто не может получить такое разрешение.

— Где ее могут держать?

— Да кто же знает? Наверное, в какой-нибудь камере, вместе с товарками по несчастью. А! Смотрите, там, на берегу! Видите вон тех оборванцев, которые лежат на солнце и жадно ловят ртом воздух?

— Да, а кто это?

— Это христиане, которых оставили умирать от голода, потому что они больше не могут работать, а значит, и кормить их больше не стоит.

— Какой ужас!

— Вы увидите вещи и похуже, синьор, — сказал Нормандец.

Он остановил негра, согнувшегося под тяжестью огромного тюка.

— Кто это там? — спросил он у негра.

— Это христиане, их вчера привезли из Оссума. Тех, кто может работать, отвели в тюрьму, а эти слишком старые, слабые и больные, их оставили умирать. Да и впрямь, на что они?

— Это старики с острова Святого Петра, — сказал Нормандец барону. — Канальи-берберы![45]

— И мы позволим несчастным умереть?

— Не приближайтесь к ним, если вам дорога жизнь и свобода графини. Вас сразу возьмут на заметку. Сегодня вечером я пошлю людей с едой и деньгами, но этого не хватит, чтобы спасти от смерти всех.

— Это чудовищно!

— Смирите свое сердце, господин барон. Это необходимо.

И он повел его подальше от этого места. Они пришли к тюрьме, возвышавшейся на площади, обсаженной прекрасными пальмами.

Везде вокруг гигантского здания и перед узкими окнами, расположенными на уровне земли, стояли солдаты, вооруженные аркебузами и саблями. Тошнотворный запах исходил изо всех отверстий тюрьмы. Это был запах плесени и гниения. Время от времени откуда-то изнутри, из дворов и с террас доносились крики, лязг цепей и кандалов.

— У меня сердце сжимается, — сказал юноша, утирая пот, бежавший по лбу, — когда я думаю, что графиня там, внутри, в этой адской бездне, а я ничего не могу сделать, чтобы спасти ее. Это чудовищно! Чудовищно!

Нормандец смотрел на него, глубоко тронутый невыразимой болью, которой дышало лицо храброго дворянина. Железная Башка бил себя кулаками по тюрбану и извергал ругательства против этих негодяев-берберов, обещая изрубить их при первом же случае.

— Господин барон, — сказал вдруг Нормандец, — я видел, как из тюрьмы только что вышел солдат, которому я несколько раз продавал фески из Смирны. Он зашел вон в то кафе. Подождите меня у фонтана. Я попытаюсь что-нибудь разузнать.

— А вы себя не выдадите?

— О нет! Я буду осторожен и осмотрителен. Не бойтесь за меня.

Он оставил их и направился к домику на углу площади, где собрались мавры. Они курили и разговаривали.

— Что за выдержка! — воскликнул Железная Башка. — Вот это человек! Господин барон, вот увидите, этот фрегатар далеко пойдет.

Моряк подошел к домику и вошел во двор, над которым раскинули кроны пальмы. Двор был устлан рабатскими коврами. Мавры и бедуины сидели на коврах и потягивали прекрасный кофе, мирно беседуя и обсуждая новости.

В углу солдат, лицо которого было отмечено глубоким шрамом, потихоньку смаковал кофе и курил.

— Что ты тут делаешь один-одинешенек, Мохаммед-эль-Садок? — спросил Нормандец, усаживаясь рядом с ним. — Ты давно уже не показывался и не покупал фесок.

Солдат отнял от губ чубук и внимательно посмотрел на фрегатара.

— А, — воскликнул он, — продавец фесок!

— Ну и многого другого, — добавил моряк. — Мохаммед-эль-Садок меня не узнал?

— Когда ты пришел? — спросил солдат.

— Сегодня утром.

— Хороший товар?

— Всего понемногу.

— Ты давно не заходил в Алжир.

— Я был в Танжере и в Тунисе. А что здесь нового? Я видел потрепанные галеры в порту. Это христиане напали?

— Да, но и мы в долгу не остались, — ответил солдат, подмигнув. — Они хорошо дерутся, эти христиане, и яростно защищаются.

— Ну хоть добыча-то хорошая?

— Много рабов.

— А где их взяли?

— На острове Святого Петра, у берегов Сардинии.

— Они все в тюрьме паши?

— Все.

— Есть что-нибудь интересное?

— Уф! Простые рыбаки, но работать будут хорошо. Есть одна сто́ящая женщина, цена ее будет высока, купцы за нее будут яростно торговаться, если только она не попадет к бею или к Кулькелуби.

— Красивая?

— Молодая, красавица, знатная, — сказал солдат. — Я не думаю, что она попадет в руки работорговцев и ее выставят на балистане[46].

— Если она попадет в руки к Кулькелуби, ей плохо придется, — заметил Нормандец, силясь улыбнуться. — Главнокомандующий флотом недобрый человек, он никого не щадит. Женщин стегает хлыстом, когда напьется, а это с ним часто случается. Мне жаль эту девушку.

— Ну так она ведь христианка.

— А когда будут отбирать рабов?

— Сегодня придут из гарема бея и Кулькелуби. Ты ведь знаешь, моряк, они выбирают первыми.

Нормандец хотел упомянуть Зулейка, но, видя, что солдату надоел разговор, не осмелился проявить осведомленность, чтобы не вызвать подозрений. Поэтому он вынужден был прекратить расспросы. Он выпил кофе, заплатил за себя и за солдата и ушел.

Он был не очень доволен результатом беседы. Если прекрасную графиню заметили, то можно было опасаться, что бедная девушка попадет в руки бея или жестокого Кулькелуби, а вырвать ее и у одного и у другого будет непросто.

— Не буду говорить барону об этой опасности, — пробормотал он, приближаясь к фонтану. — Это будет слишком сильный удар даже для такого отважного человека.

Капитан «Сирены», охваченный глубокой печалью, стоял, опершись на мраморную чашу в форме большой раковины. Его рассеянный взгляд блуждал по массивным стенам тюрьмы, как будто он надеялся, что на террасе, заполненной рабами-христианами, появится его невеста.

— Ну и что вы узнали? — нетерпеливо спросил он у Нормандца.

— Не очень много, господин барон. Графиня ди Сантафьора находится там, внутри, вместе с другими женщинами, похищенными на острове Святого Петра. Вот и все. Солдат не смог сказать мне ничего больше.

— А Зулейк?

— О нем ничего не известно, но если графиня там, это значит, что мавр не смог скрыть ее от надсмотрщиков бея и от главнокомандующего флотом.

— По-моему, ей лучше быть в тюрьме, чем в его дворце.

Нормандец покачал головой, но ничего не сказал. Он бы предпочел, чтобы ее увез мавр, тогда она не попала бы в жестокие руки Кулькелуби или в недоступный гарем бея.

Они медленно вернулись в восточный порт, задумчивые и немного павшие духом. Они не обменялись ни словом, возвращаясь на фелуку, и принялись ждать вечера, чтобы отправиться к главе танцующих дервишей.

Была уже поздняя ночь, когда они сошли на берег с «Сулеймана». Причалы к тому времени совершенно опустели.

Нормандец, который знал город как свои пять пальцев и не любил два раза проходить по одной и той же улице, повел своих товарищей через восточный порт вверх по пустынным улицам вдоль городских стен, где в то время стояли полуразвалившиеся и пустые дома.

Путь этот был, несомненно, длиннее, но и безопаснее уже знакомой им дороги, потому что им легче было бы заметить, не следят ли за ними. Они все еще опасались, что негры, которые помогли им накануне избавиться от бедуинов, представляли собой серьезную опасность, поскольку могли втянуть их в никому не нужную авантюру.

Часам к одиннадцати, так и не встретив никого по дороге, Нормандец и его спутники дошли наконец до дома ренегата. Они хотели посмотреть, вернулся ли он домой.

Идти к мирабу было еще рано, поэтому они обошли вокруг дома, чтобы отыскать канат, по которому утром спустились на улицу.

— Здесь ничего нет, — сказал Нормандец, шедший впереди. — Может быть, ренегат вернулся и втащил его наверх, чтобы никто не мог им воспользоваться?

— Подайте знак, — сказал барон.

— Там кто-то есть, во дворе, — заметил Железная Башка. — Я вижу свет за занавеской. Если это не ренегат, то, наверное, сам дьявол пришел искать новые жертвы. Господин барон, не поддавайтесь искушению. Этот дом наверняка заколдован.

— Мне надоели твои страхи, — сказал юноша. — Попробуйте подать сигнал, мастро Микеле. Если никто не ответит, мы все равно найдем, как туда войти.

— Кто-то там точно есть, — ответил Нормандец. — Во дворе горит факел или лампа.

Он поднес к губам два пальца и издал сложный заливистый свист, а затем залаял так натурально, что Железная Башка обернулся посмотреть, откуда взялась собака, которая собирается наброситься на него и покусать за толстые ляжки.

Не прошло и полминуты, как дверь отворилась и появился ренегат, покачиваясь на неверных ногах и едва удерживая лампу.

— Глаза не обманывают меня, — сказал он хрипло. — Это вы, Микеле?

— Мы, видно, слишком много выпили сегодня вечером, — ответил фрегатар, смеясь. — Так вы быстро опустошите свой погреб.

— Все равно никто сюда не приходит. Никто не верит в мое обращение. А потом я должен немного восстановить силы после пережитого страха. Вы ведь знаете, что меня похитили?

— Мы это подозревали.

— Входите.

Он закрыл дверь и, вернувшись во двор, рухнул на кучу старых ковров, служивших ему постелью.

— Расскажите, что с вами приключилось, — сказал барон. — Мы думали, что больше не увидим вас.

— Я уже думал выгодно перепродать ваш погреб, — добавил Нормандец. — Кто вас похитил?

— Два негра гигантского роста, которые спустились во двор не по лестнице, а по колоннам. Два дьявола, такие сильные, что я не смог даже сопротивляться.

— Два негра! — воскликнули в один голос барон и фрегатар.

— Это, наверное, ближайшие родственники дьявола, — сказал Железная Башка, испуганно озираясь.

— На них были шелковые одежды с красными цветами и бархатные желтые пояса, шитые серебром? — спросил Нормандец.

— Да, да!

Барон и фрегатар удивленно переглянулись.

— Это те самые негры, которые помогли нам избавиться от бедуинов, — сказал молодой человек.

— Должно быть, они пошли за нами, — добавил Нормандец. — Но зачем они похитили этого человека?

— Это я вам сейчас объясню, — сказал ренегат. — Кажется, здесь кое-кто очень интересуется господином бароном.

— Женщина, пославшая записку?

— Этого я не знаю. Два негра набросились на меня и спустили с террасы, потом затащили меня в рощу, где их ждал паланкин. Они бросили меня туда, связав руки и ноги. Они сказали, что убьют меня, если я попытаюсь бежать, а потом бегом куда-то понесли.

— Куда?

— Не знаю, они мне и глаза завязали. Когда меня развязали, я увидел, что нахожусь в прекрасном зале, украшенном венецианскими зеркалами, со стенами, обитыми красным шелком, расшитым золотом.

— И кто вас там ждал?

— Я видел только негров, но мне показалось, что за занавесом кто-то был, возможно женщина, поскольку я слышал шуршание шелка и ощущал аромат амбры.

— И что эти суданцы с вами сделали?

— Они подвергли меня длительному допросу, клянясь, что зарежут меня, как бычка, если я не буду отвечать, — сказал ренегат, все еще дрожа от воспоминаний.

— Что они хотели узнать?

— Кто вы, алжирец или иностранец, и где живете.

— И вы ответили?..

— Что я вас никогда прежде, до вчерашнего вечера, не видел, что предложил вам свое гостеприимство, потому что вы об этом попросили. Я не настолько труслив, чтобы предать христианина, хоть я и отрекся ради спасения жизни от веры отцов, по крайней мере на словах, но не на деле.

— А потом? — спросил барон с тревогой.

— Когда они убедились, что я ничего о вас не знаю, они заперли меня в темной комнате, а потом снова доставили сюда, предварительно хорошенько связав. Я вернулся домой незадолго до вашего прихода.

— Вы сказали, что я алжирец?

— Турок.

— Мастро Микеле, что вы на это скажете? — спросил барон.

— Что эта дама, Амина, не оставит вас в покое, синьор, — ответил фрегатар. — Должно быть, вы глубоко запали ей в сердце. Кто это может быть? Вот что я хотел бы знать. Берегитесь, барон. Мавританки очень опасны, может быть опаснее мужчин.

— Мы можем попробовать скрыться от нее?

— Нам пришлось бы уйти из Алжира. И лучше бы нам убраться отсюда, прежде чем эта дама узнает, кто вы.

— Она способна выдать нас?

— Если она полюбила вас, она этого не сделает, господин барон. Напротив, она сделает все, чтобы спасти вас. Однако она может создать нам множество трудностей и помешать нам в нашем деле.

— Попробуем замести следы.

— Мне кажется, это будет довольно трудно, синьор. Я уверен, что ее рабы везде следуют за нами и сейчас один из них сторожит снаружи. Смотрите в оба! Они могут похитить вас, как похитили нашего хозяина.

— Я не позволю просто взять и унести меня!

— Посмотрим, господин барон, а пока постараемся быть начеку. А, вот и полночь. Пойдем к мирабу.

Потом, повернувшись к ренегату, он сказал:

— Если они вернутся, скажи им, что мы пришли к тебе, потому что любим хорошее вино, мы моряки. Если Кулькелуби, фанатичный мусульманин, напивается каждый день, несмотря на запрет Корана, мы тоже можем позволить себе выпить, мы ведь не столпы ислама.

Они выпили по стаканчику, поднялись, чтобы уйти, к большому неудовольствию Железной Башки, который предпочел бы составить компанию бутылке хереса в доме ренегата.

Нормандец, прежде чем выйти на улицу, пристально оглядел развалины, надеясь различить спрятавшихся там негров. Но не увидел никого.

— И все же я уверен, что они все время следят за нами, — пробормотал он. — Непросто будет избавиться от их слежки. Этот барон околдовал мавританку.

Они прошли по той же улице, что и вчера, обогнули Касбу, наткнулись на тела шести бедуинов, которых никто не потрудился похоронить. Но в каком они были виде! За сутки здесь хорошо потрудились вороны, не оставив почти ничего, кроме костей и плащей.

— В этой стране только воронам и хорошо! — воскликнул Железная Башка. — Как удачно, что я облегчил карманы покойников. Эти пожиратели падали и цехины бы проглотили!

Чуть позже полуночи Нормандец и его товарищи подошли к хижине. Мираб ожидал их у двери, наслаждаясь прохладой под тенистым дубом возле своего жилища.

— Господин барон, — сказал он, едва завидев юношу, — я не терял понапрасну времени и могу сообщить вам важные новости. Я знаю, кто этот Зулейк Бен-Абад, и могу сказать вам, где вы его завтра сможете найти.

— А! Наконец! — воскликнул сицилиец с непередаваемым чувством ненависти в голосе. — На этот раз предатель не уйдет от меня.

— Вы хотите его поймать?

— Я хочу его убить, синьор.

— Вот эта неосторожность может обойтись вам дорого, барон. Не забывайте, что этот Зулейк у себя дома, а вы только иностранец, более того — христианин.

— А я вам говорю, что убью его. Кто он?

— Он действительно потомок калифов Кордовы и Гранады, его семья — одна из самых богатых и могущественных в Алжире. Его отец умер несколько лет назад от горя, узнав, что его сын попал в рабство к христианам. Он был главнокомандующим флотом султана Марокко, хотя сам он алжирец.

— Тогда этот человек очень опасен, — сказал Нормандец, нахмурив лоб.

— Это достойный соперник для барона, — добавил старик.

— Но повторяю, я убью его, — сказал барон страшным голосом.

— Я не сомневаюсь в вашей храбрости, господин барон, — ответил бывший тамплиер. — Я уже знаю, какое страшное оружие ваша шпага. Однако нужно, чтобы вам представился случай оказаться с Зулейком один на один.

— Вы знаете, где он живет?

— Да, в прекрасном дворце напротив тюрьмы Зиди-Хассам.

— Клянусь сотней тысяч бочек сидра! — воскликнул Нормандец. — Это такой грандиозный дворец, над которым возвышаются два красных минарета с позолоченными куполами?

— Да, — ответил мираб.

— Нам придется потрудиться, если мы хотим застать там этого мавра одного?

— Его можно встретить и в другом месте.

— Когда? — спросил барон, сверкая глазами.

— Я узнал, что завтра утром Зулейк отправится на охоту, чтобы отпраздновать свое возвращение. Он собирается охотиться с соколами в долине Блидах.

— Мастро Микеле, — сказал барон, — вы знаете эти места?

— Да.

— Тогда и мы отправимся туда.

— Черт! — воскликнул Нормандец. — Вы уж очень спешите избавиться от этого бедного мавра.

— А есть возможность застать его где-нибудь там одного?

— Долина Блидах покрыта лесом; может быть, во время охоты всадники разделятся, чтобы не упустить из виду соколов. Однако помните, мы играем в опасную игру. Конечно, если мы избавимся от этого противника, который к тому же знает вас в лицо, мы сможем действовать спокойно и уверенно, не боясь, что нас разоблачат и посадят на кол.

Мираб одобрительно кивнул.

— Да, — сказал он потом, — этот мавр представляет для вас и для графини самую большую опасность. Если девушка попадет к нему в руки, можете считать ее потерянной навсегда, если он ее действительно безумно любит.

— Вы что-нибудь узнали о графине? — спросил барон.

— Я навел справки, и мне сказали, что она все еще в тюрьме паши, потому что отбор в гаремы бея и Кулькелуби еще не провели.

— Так она может попасть в гарем и того и другого? — спросил барон с тревогой.

— О ее красоте много говорят, — ответил мираб, нахмурив брови. — Это самая большая опасность.

— Великий Боже! — воскликнул юноша с отчаянием. — Я чувствую, что потеряю ее.

— Может, лучше было бы, чтобы ее выбрал бей или Кулькелуби, синьор, — сказал старик. — Ей не угрожала бы непосредственная опасность, хотя вам стало бы труднее выкрасть ее.

— Вы думаете, что Зулейк настолько могуществен, что сможет поспорить о ней с беем и Кулькелуби? — спросил Нормандец.

— Возможно.

— Тогда, господин барон, мы бросим вызов судьбе и попробуем подстеречь этого мавра в каком-нибудь месте.

— Я готов, — ответил юноша, охваченный крайним возбуждением. — Я жажду его крови.

— Обещайте мне ничего не предпринимать, пока я вам не скажу.

— Я даю вам слово.

— Зулейк вас знает, не так ли? — спросил мираб.

— Я трижды сражался с ним на шпагах, — ответил барон. — И я видел его в замке Сантафьора.

— Тогда нужно сделать так, чтобы он вас не узнал.

— Каким образом?

— В этой хижине есть все необходимое, чтобы превратить беглецов-христиан в мавров, арабов, даже в негров, — ответил старик, улыбаясь.

— Микеле кое-что знает об этом.

— Я еще помню одного поляка, который под вашими руками превратился в туарега, да такого замечательного, что смог пройти прямо перед командующим флотом и Чикалой, его бывшими хозяевами. Вы настоящий мастер.

— И вам еще нужны лошади, которые бегут быстрее ветра.

— Об этом я позабочусь, — сказал Нормандец. — Я знаю одного бедуина, у которого превосходные арабские кони.

— Тебе нужны деньги?

— Нет, мираб. Моя сумка полна.

— Тогда иди. Уже два часа, а светает здесь рано.

— Я вернусь еще до восхода солнца, — сказал фрегатар.

Когда храбрец ушел, мираб поднял камень, лежавший в середине хижины, который должен был закрывать могилу какого-то святого, поскольку эти маленькие сооружения возводились там, где был похоронен кто-то удостоившийся рая у Магомета.

Тело святого исчезло, а могила была полна огнестрельного и колющего оружия, одежды, фесок, кольчуг, и банок, и фарфоровых баночек, аккуратно закрытых.

Мираб достал широкие плащи с капюшонами из белой шерсти с красными поясами и лентами, туфли из желтой марокканской кожи, кожаные пояса, длинные ружья со слегка искривленными прикладами и баночки.

— Сделаем из вас гордых шейхов, — сказал он, улыбаясь. — Зулейку очень повезет, если он сможет узнать вас.

Он открыл баночку, наполненную какой-то густой жидкостью темного цвета, остро пахнущей мускусом, и показал ее барону со словами:

— Намажьте лицо и руки до плеч, синьор. Тогда по цвету кожи вы ничем не будете отличаться от детей пустыни. Я сам ее приготовил и пользуюсь этой жидкостью, чтобы превращать христиан-беглецов в арабов, туарегов, марокканцев и негров.

Барон и Железная Башка не заставили себя упрашивать. Они окунули руки в банки и намазали лицо и руки маслянистой душистой жидкостью.

— Теперь, — сказал старик, — никто не заподозрит в вас белых людей. Ваша кожа стала смуглой, как у кабилов. А вам, как мне кажется, это идет, господин барон.

— Но у арабов не бывает светлых волос, — заметил Железная Башка.

— Если у жителей Сахары и не бывает, то среди берберов Рифа — сколько угодно. Кто вам мешает выдавать себя за жителей Рифа? Господин барон, ложитесь на мой диван. А я и ваш слуга устроимся на ковре.

— Я военный человек и привык спать на голой земле и на палубе корабля, — ответил юноша. — Спасибо, мне достаточно будет моего плаща.

— Попробуйте отдохнуть несколько часов. Микеле придет не раньше рассвета.

Он закрыл дверь на засов, погасил лампу и улегся. Барон уже вытянулся на ковре, завернувшись в плащ, а Железная Башка устроился в нише святого.

Через три часа их разбудило звучное ржание. Фрегатар, как и обещал, вернулся до рассвета и привел трех коней.

Это были великолепные животные берберийских кровей, невысокие, с изящными формами, немного скошенными лбами, горящими глазами, широкими ноздрями и прекрасными головами. На них были богатые седла, высокие, тяжелые, с красными чепраками, с короткими стременами, сделанными из железной полоски, согнутой с двух концов, так что они могли полностью поддерживать ногу.

Он открыл баночку, наполненную какой-то густой жидкостью темного цвета…

Все берберийские лошади, в жилах которых течет арабская кровь, не имеют себе равных по быстроте. Они никогда не переходят в галоп, всегда идут рысью с такой ловкостью и уверенностью, что могут с ходу остановиться или повернуть на полном скаку.

— Стальные сухожилия и легкие формы, — сказал мираб, рассматривая их со знанием дела. — Они помчатся, как ветер. Лучшего отдайте барону, который будет подвергаться самой большой опасности.

— Возьмите белого, — сказал Нормандец, подводя коня к дворянину. — Его хозяин, тоже ренегат поневоле, заверил меня, что ему нет равных, и я ему верю. Смотрите, синьор: формы совершенные, ноги как у оленя, голова легкая. Он помчится, как смерч над морем.

— Да, действительно, он восхитителен, — ответил юноша.

— Он арабских и андалузских кровей, прекрасная порода. Вы произведете отличное впечатление на этом коне.

Мираб вошел в дом и позвал барона и Железную Башку:

— Наденьте эти платья, вас примут за знатных шейхов-бедуинов.

Барон и каталонец надели белоснежные шерстяные плащи с красными лентами, марокканские туфли, подпоясались кожаными ремнями, расшитыми серебряными пластинками, засунули за пояс сабли и пистолеты, взяли ружья и сели в седла.

— Вы великолепный араб! — воскликнул фрегатар, глядя на барона. — Таких, как вы, в пустыне не сыскать!

— Отправляйтесь, не то приедете слишком поздно, — сказал мираб. — Действуйте осмотрительно. Жду вас здесь сегодня вечером. Смотрите, господин барон, не подвергайте себя излишней опасности и постарайтесь захватить Зулейка одного.

— Его жизнь на кончике моей сабли, — ответил юноша. — Нужно, чтобы этот человек умер, или я навсегда потеряю графиню.

— Следи за ним, Микеле, — сказал старик фрегатару. — Этот юноша пугает меня.

— Я смогу его остановить, — ответил Нормандец. — Я позволю ему вступить в бой, только если исход будет предрешен.

Они попрощались с мирабом и пустили коней рысью вниз по склону холма.

Солнце уже поднималось, когда три всадника достигли долины Блидах, где в те времена росли дубовые рощи, пальмы, высокие кусты опунции, огромные алоэ. На большом расстоянии друг от друга располагались небольшие поселения пастухов.

На этих пустынных землях богатые мавры, принадлежавшие к берберийской знати, устраивали отчаянные скачки, поднимая причудливые клубы пыли. Так они готовились к будущим сражениям. Там же проводили соколиную охоту, которой развлекались только самые знатные берберы: шейхи, каиды, капитаны галер, князья, в чьих жилах текла кровь калифов.

Как и сегодня, соколиная охота занимала очень важное место в развлечениях берберов. Даже европейские феодалы увлекались ею меньше.

Охотничьи соколы и гончие были непременным атрибутом знати или людей, занимавших высокое положение при дворе. Простой человек, даже богатый, не мог завести ни птиц, ни собак. У него были бы крупные неприятности, а соседи смеялись бы над ним.

У всех богатых мавров были сокольники, но и хозяева прекрасно разбирались в соколах, которые занимали в их жизни такое же важное место, как и конь, который для берберов и для арабов был даже важнее женщины. Однако, и это очень странно, сокола никогда не держали в неволе и никогда не использовали больше одного охотничьего сезона, какими бы замечательными качествами он ни обладал. Когда большая охота заканчивалась — а это бывало обычно осенью, поскольку эти хищные птицы не любят жару и полностью раскрывают свои качества только в сырые и прохладные дни, — птиц отпускали на свободу, а нужно заметить, что за хорошего сокола платили гораздо больше, чем за коня.

И сегодня алжирцы ловят соколов летом и никогда не используют для охоты птиц, рожденных в неволе. Они готовят соколов к охоте два или три месяца, а в конце года выпускают их.

Интересно, как сокольники ловят птиц. Узнав, где находится гнездо, они заворачивают голубя в тонкую сеть из конского волоса, которая не мешает голубю летать, и отпускают его. Соколы кидаются на добычу, но их когти застревают в мелких ячейках сети, и они не могут взлететь. Тогда их и ловят.

Когда Нормандец и его товарищи оказались в долине Блидах, охота уже началась. На обширном пространстве между дубовыми и пальмовыми рощами две дюжины всадников собрались возле шатров, раскинутых ночью рабами.

В середине этой блестящей группы мавров и сокольников, пышно разодетых в белые плащи, куртки, расшитые золотом и серебром, с большими разноцветными тюрбанами, барон, остановившись на небольшой возвышенности, скрытой в тени гигантских дубов, сразу же узнал Зулейка.

Бывший раб графини ди Сантафьора, снова ставший князем, сидел на прекрасном вороном коне, красный чепрак которого был расшит золотом. На правом плече у него сидел крупный сокол, с головой, закрытой колпачком из марокканской кожи, украшенным страусовыми перьями и расшитым серебром. Другой такой же сидел у него на руке. Он скакал впереди группы охотников в ожидании дичи, которую должны были поднять рабы.

Увидев своего соперника, юноша невольно схватил длинное ружье, висевшее у седла. Кровь прилила к его щекам, глаза загорелись.

Нормандец, внимательно следивший за ним, сразу это заметил.

— Что вы делаете, господин барон! — воскликнул он с упреком. — Их тут человек двадцать, не считая рабов, а нас только трое. А лучше сказать, двое. Сейчас не время действовать.

— Да, вы правы, — ответил бедный юноша. — Я чуть не совершил большую глупость.

— Если у вас хватит терпения, удобный случай непременно представится. Когда загонщики поднимут какую-нибудь газель или зайца, всадники будут вынуждены разделиться. Мне кажется, что сейчас они хотят пустить своих соколов на цапель и куропаток, а позднее займутся более крупной дичью. Давайте остановимся здесь и подождем.

Они спешились и привязали коней к стволу дуба. Потом уселись на траву за кустами лавра, полностью скрывшими их. Холм этот возвышался над долиной, поэтому они без труда могли следить за охотой и не терять из виду Зулейка, чей зеленый тюрбан выделялся из множества пестрых тюрбанов других охотников.

Мавр вел своих товарищей к небольшому болотцу у подножия холма. Там собралось множество цапель, единственных птиц, способных оказать сопротивление соколу.

— Они хотят сначала испытать своих ловчих птиц, — сказал Нормандец, которому случалось бывать на таких охотах. — Когда они их раззадорят, поднимут какую-нибудь газель. И вот тогда наступит наше время. Господин барон, не теряйте из виду Зулейка.

— Я не спускаю с него глаз, — ответил юноша. — Вы представить себе не можете, как я его ненавижу и как жажду его крови.

— Плохо дело, — вздохнул Железная Башка. — Если хозяин своего добьется, кто знает, чем все это закончится и останемся ли мы живы. В этой проклятой стране ни минуты нельзя прожить спокойно.

Кавалькада с Зулейком во главе остановилась у края болота. Всадники выстроились двойной шеренгой, сокольники заняли места на флангах.

Мавр, удостоверившись, что в тростниках множество цапель ловят рыбу или водяных насекомых, снял колпачок с сокола, который сидел у него на руке, одновременно развязав золотую цепочку, мешавшую ему двигаться.

Это был прекрасный сапсан, священный сокол, вид довольно редкий в Алжире, очень высоко ценимый из-за крепости клюва, размаха крыльев и стремительности атаки.

Сокол, ослепленный светом, на мгновение застыл, резко хлопая крыльями, но по свистку сокольника, находившегося рядом с Зулейком, взмыл почти вертикально в воздух.

Достигнув высоты метров в пятьдесят, он начал кружить над болотом.

Цапля с острым хохолком заметила его и, распознав опасность, поднялась над тростником, пытаясь спастись на противоположном берегу, где она могла укрыться под сенью дубов.

Сокол был начеку, он молниеносно упал вниз и прижал цаплю к островку.

Цапля, очень отважная и сильная птица, сразу встала на ноги и пыталась отразить нападение своим острым клювом. Она крутила головой с поразительной скоростью, разя без передышки, поднимаясь и опускаясь, не позволяя зайти себе за спину.

Всадники напрасно подбадривали сокола, которому непросто было увертываться от ударов клювом. Он терял силы в напрасной борьбе.

Он взлетал, падал, бил крыльями, ерошил перья, показывал страшные когти, готовые вонзиться в добычу, но ему не удавалось утомить противника, он встречал все более и более ожесточенное сопротивление.

Борьба длилась уже минут десять. Мавры наблюдали за ней с большим интересом. Тогда Зулейк отпустил второго сокола, который сидел у него на плече.

Это был тоже сапсан, еще крупнее первого и гораздо тяжелее. Увидев, что его товарищ сражается с цаплей, он с неимоверной скоростью оказался над дерущимися, и его мощный клюв ударил цаплю по голове, пробив ей череп.

Не успел бой закончиться, как в ближайшей роще послышался крик рабов и улюлюканье загонщиков:

— Газель! Выпускайте соколов!

Грациозное животное, похожее на козочку с рыжей шерстью, неслось через лужайку, прилегавшую к болоту. За ней бежали еще четыре. Она увидела всадников и бросилась в другую сторону.

Мавры пришпорили коней, позабыв о двух соколах. Они собирались напустить других птиц на убегающих животных.

Нормандец встал.

— Господин барон, — сказал он, — скоро все всадники рассеются по долине. Я думаю, что встретить мавра в лесу не составит труда. Вот он, смотрите: он мчится со своим соколом к той пальмовой рощице, за газелью, а другие пустились вдогонку за другими животными, которые бросились врассыпную. Поедем, я знаю эти места.

Они сели в седла и спустились с холма с противоположной стороны, огибая болото по другому берегу.

Крики мавров слышались вдалеке, но Нормандец хорошо заметил направление, в котором скакал Зулейк и его сокольник.

Они пересекли дубовую рощу, все время понукая лошадей, и оказались среди пальм, росших довольно близко друг к другу вдоль берега ручья. Затем они поднялись на другой холм, с вершины которого могли следить за тем, как развивалась охота, и не терять из виду бывшего раба.

Зулейк, за которым неотступно следовал его сокольник, скакал метрах в четырехстах или пятистах от холма, вдоль зарослей. Он хотел утомить газель, бежавшую перед ним, а потом выпустить на нее двух соколов, которые были обучены вырывать у дичи глаза.

Остальные охотники разъехались на большое расстояние, по двое — по четверо. Некоторые уже скрылись в зарослях и теперь, видимо, скакали по лесу.

— Мы встретим его, — сказал Нормандец. — Вот это и называется «везет».

— Мне — Зулейк, вам — сокольник. Железную Башку будем держать в резерве, — сказал барон.

— Я останусь здесь и буду следить за остальными, синьор. На нас могут напасть сзади. Какой сигнал вам подать? — спросил каталонец, очень довольный тем, что не будет участвовать в схватке.

— Выстрел из ружья, — сказал Нормандец. — Господин барон, Зулейк скрылся в лесу. Он наш!

Они спустились с холма и спрятались за пальмами. Там была настоящая чаща, поскольку между пальмами росли опунции и огромные алоэ.

Услышав, что справа галопом приближаются Зулейк и сокольник, Нормандец, проехав сто пятьдесят шагов, остановился на небольшой поляне и сказал барону:

— Приготовьтесь, синьор!

Юноша стоял с саблей наготове, его глаза метали молнии.

— Вы хотите убить его? — спросил фрегатар.

— Да, — ответил барон решительно.

— А я бы посоветовал вам взять его в плен. Когда он будет в наших руках, мы можем потребовать за его жизнь свободу графини.

— Вы так полагаете?

— Это был бы хороший ход, синьор. Мертвый, он ни на что больше не будет годен. А живой станет ценным заложником. Постарайтесь обезоружить его, а я разделаюсь с сокольником.

— Я бы предпочел его убить, — сказал барон мрачно.

— Когда графиня будет свободна, никто не помешает вам послать его к праотцам. Убив его сегодня, синьор, вы совершите большую ошибку. А вот и газель! К оружию, синьор, поторопимся!

Грациозное животное выскочило на поляну, обливаясь потом. Глаза газели были расширены от ужаса, язык висел, бока тяжело вздымались. Над ней вились два сокола, готовые упасть ей на спину, как только она остановится, и вырвать ей глаза.

Почуяв присутствие двух всадников, животное остановилось, не зная, в какую сторону бежать. Этим моментом колебания сразу воспользовались хищные птицы.

Как две молнии они бросились вниз, на голову бедной газели, которая пыталась уклониться, жалобно блея. Но глаза ее были уже в страшных клювах соколов.

Почти в тот же миг появились Зулейк и сокольник. Их кони были в пене.

Увидев Нормандца и барона с оружием в руках на поляне, они резко натянули поводья и остановили своих скакунов.

— Кто вы и чего хотите? — спросил мавр, хмуря лоб и положив правую руку на рукоять ятагана, который висел у седла.

Барон откинул капюшон и сказал:

— Ты знаешь меня, Зулейк Бен-Абад, бывший раб графини ди Сантафьора, развлекавший ее игрой на теорбе. Чего я хочу от тебя? Твою жизнь или твою свободу.

Мавр онемел от ужаса. Хотя у барона была смуглая кожа, он сразу узнал его по светлым волосам и женственным чертам лица.

— Вы… здесь… — воскликнул он наконец, сжимая коленями бока коня и выхватывая ятаган.

— Вы, конечно, не ожидали увидеть меня здесь, — сказал дворянин с иронией. — Что вы сделали с графиней, предатель?

Если барон был отважен, то и у мавра в жилах текла кровь воина, растерянность его не могла продолжаться долго.

— А! Вы хотите мою жизнь! — вскричал он, поднимая коня на дыбы. — Ко мне, сокольник! Изрубим этих христиан!

Его спутник был человеком крепкого сложения, невысоким, бородатым — в общем, это был противник, достойный помериться силой с Нормандцем. Вооружен он был не хуже хозяина.

Услышав этот призыв, он направил коня на барона, понимая, что ему предстоит веселая игра с этим всадником, больше похожим на девушку, чем на воина. Но фрегатар, который до тех пор стоял неподвижно, пришпорил коня и бросился на противника, преградив ему путь.

— Берегись! — закричал он. — Тебе предстоит сражаться со мной, и я тебя убью!

— Беги, Иалек! — закричал Зулейк. — Беги и зови на помощь!

Но было слишком поздно. Нормандец атаковал сокольника и, нанося саблей удары направо и налево, вынудил его принять бой.

Между тем Зулейк и барон набросились друг на друга. Глаза их сверкали ненавистью, лица были искажены гневом, они решили драться насмерть.

Оба были быстрыми, сильными, умело обращались с оружием, оба отличались отвагой. Мавр был очень силен, барон — более гибок и, несмотря на свою внешность, обладал очень сильным ударом и был гораздо более опытным бойцом.

Они поднимали коней на дыбы, заставляли их прыгать, пятиться и бросаться вперед, управляя больше движениями ног, чем поводьями, воздух дрожал от страшных ударов сабли одного и ятагана другого. Каждый пытался достать противника.

Мавр, более упорный, рассчитывая на помощь своих товарищей, которые могли обеспокоиться его отсутствием, пытался затянуть стычку, уклоняясь от мощных атак барона.

Умело управляя конем, он заставлял его отступать в надежде достичь края леса. Там его могли заметить его спутники. Барон, больше не вспоминавший о других маврах, наседал на него, крича:

— Отвечай, предатель! Ты боишься!

И удваивал натиск, умножал удары, удаляясь все дальше от Нормандца, который был полностью захвачен схваткой с сокольником. Сокольник сражался отважно, демонстрируя необычайную ловкость, умело противостоя яростным атакам противника, несмотря на то что в самом начале потерял три пальца левой руки.

Зулейк же продолжал отступать. Иногда, чтобы лучше скрыть свои истинные цели, он отвечал на удары, но, познав уже на опыте, с каким противником имеет дело, поскольку в прошлый раз барон его едва не сразил, снова спешил отступить.

— Хватит бежать! — кричал барон в отчаянии, пытаясь ранить коня в голову. — Если в твоих жилах действительно течет кровь калифов, нападай! Ты трус, а не воин.

— Ну ты меня еще ни разу не ранил.

— Потому что ты бежишь.

— В нужный момент я убью тебя, барон ди Сант-Эльмо, — ответил Зулейк. — Я тебе еще покажу, какая кровь течет в моих жилах.

— Ты трус, тебе лучше держать в руках теорбу, а не шпагу или ятаган.

В ответ на это оскорбление Зулейк издал рев, подобно раненому зверю. Он бросил коня вперед на дворянина и нанес такой удар, что, если бы попал, снес бы барону голову.

Барон, однако, был не из тех, кого можно захватить врасплох. Он нанес ответный удар и разорвал шелковую одежду мавра, обнажив под ней кольчугу.

— Туше![47] — закричал он.

— Еще нет, — ответил бербер, скрипя зубами. — Это я тебя сейчас достану!

В этот момент он, отступая, достиг края леса и заметил всадников, двигавшихся вдоль реки.

Он издал громогласный вопль:

— Ко мне, друзья!

В тот же миг сокольник упал на землю, его голова была рассечена ужасным ударом сабли, а на вершине холма раздался выстрел. Это стрелял из мушкета Железная Башка, предупреждая о появлении мавров.

Нормандец, который не видел больше барона, пришпорил коня, чтобы поспешить ему на помощь, но не сделал и пятидесяти шагов, когда услышал яростные вопли.

— Барон! — закричал он. — Бегите!

Семь или восемь всадников — мавров и сокольников — появились между деревьями, преграждая ему путь.

Воспользовавшись их замешательством, Нормандец натянул удила, а потом вонзил шпоры в брюхо коня, который совершил гигантский прыжок и помчался прочь, стелясь по земле. Он, как ураган, пронесся между всадниками, которые не успели даже потянуться к оружию. Нормандец потрясал окровавленной саблей и мчался к краю леса, крича:

— Барон! Барон!

Молодой дворянин уже сражался с четырьмя или пятью сокольниками, примчавшимися на крик Зулейка, и, хотя бился он отчаянно, его силы были на исходе.

Нормандец с непреодолимой силой врезался в группу сражающихся, разя направо и налево, потом схватился за повод коня барона и крикнул:

— Спасайтесь, синьор! Они совсем близко!

Зулейк собрал сокольников, чтобы продолжить бой. Он орал во всю глотку:

— На христиан! Сто цехинов тому, кто схватит юношу!

Фрегатар и дворянин были уже далеко. Они галопом неслись по долине к Блидахе, чьи минареты высились на горизонте.

За ними с шумом гнались мавры и сокольники, крича на скаку:

— Держите христиан!

— Старайтесь беречь силы вашего коня, — сказал Нормандец, сбрасывая плащ. — За нами гонится стая бешеных собак, с ними непросто будет разделаться, господин барон. Этот проклятый мавр не отстанет от нас, уверяю вас.

— А Железная Башка?

— Черт его побери! — воскликнул фрегатар. — Он так поздно подал нам сигнал, что мавры уже наступали нам на пятки! Пусть сам побеспокоится о своем спасении. Мы ничего не можем сделать. А потом, я думаю, что его никто не заметил.

— А Зулейк снова ускользнул от меня!

— Он сыграл с вами чертовски интересную игру, синьор, и вы попались в ловушку. Он выманил вас из леса, притворяясь, что не решается на вас напасть.

— Да, правда, — ответил капитан «Сирены» сквозь зубы. — А я-то думал, что он у меня в руках, что я могу пронзить его сердце. Он ускользает от моей шпаги уже в третий раз!

— Вы еще не знаете всей хитрости мавров. Ничего. Дуэль откладывается, нам еще представится другой случай, синьор. А сейчас постараемся выйти из неприятного положения как можно скорее. К счастью, наши кони хорошо обучены и хорошей породы. Мы заставим попотеть этих разбойников. А потом, у нас ведь есть мушкеты. Пуля может попасть в цель, даже если ее выпустили на скаку.

— Ах, если бы я мог поразить его в сердце! — сказал барон. — Я чувствую, что, если я не справлюсь с этим человеком, моя мечта будет для меня потеряна навсегда. Мне нужно, чтобы он умер.

— Особенно теперь, синьор, — ответил фрегатар, который был гораздо больше обеспокоен, чем могло показаться. — Сейчас, когда он знает, что вы здесь, он поставит на ноги все алжирские власти, чтобы поймать вас. Теперь наша задача стала в десять, а то и в сто раз сложнее. Если бы эти проклятые берберы появились чуть позже, сейчас все было бы кончено, я ведь видел, что в бою вы гораздо искуснее мавра. Если нам удастся спастись от этой охоты, мы еще встретимся с мавром. Черт возьми! Как скачут, проклятые! Они хотят загнать нас в Алжир, но мы не будем играть в их игры. Нам нужно бежать в пустыню; если мы войдем в город с этой озлобленной шайкой за спиной, для нас все будет кончено. Синьор барон, нам нужно продержаться до вечера.

— А кони выдержат?

— Они не уступают коням мавров, мы будем действовать дерзко и хитро. Я знаю эти места, мы заставим их долго гнаться за нами. Попробуем сейчас оторваться от них.

Мавры с Зулейком во главе пустились в погоню, подбадривая себя дикими криками. Они стремились загнать беглецов в Алжир и привлечь внимание часовых на бастионах Касбы, которые сразу пришли бы им на помощь, поскольку речь шла о том, чтобы поймать христиан.

Несравненные наездники, они пожирали пространство с фантастической скоростью, понукая непрерывно голосом и шпорами своих горячих скакунов, которые продолжали бег, не замедляя его перед препятствиями, то и дело встречавшимися в долине.

Зрелище, которое представляла собой группа этих всадников, в длинных развевающихся плащах, в одеждах, блестевших золотом и серебром, в разноцветных тюрбанах, — зрелище это было великолепно. Если бы барон не был так обеспокоен и сам не выступал в роли добычи на этой охоте, он бы не смог сдержать возгласа восхищения.

Эти сыны пустыни маневрировали с поразительной легкостью и умением, они не сбавляли скорости даже на заболоченных и неровных участках, на бешеной скорости преодолевали все препятствия: кусты, поваленные деревья, овраги, они не останавливались ни на миг. Казалось, у их лошадей выросли крылья.

Нормандец, который хорошо их знал, ни в чем не уступал противнику. Он был уверен, что и кони его не уступают коням мавров ни в выносливости, ни в силе, что они лучше отдохнули, чем кони охотников, но не жалел ни шпор, ни слов, стремясь прежде всего не позволить противнику сократить разделяющее их расстояние.

Пару миль они скакали по направлению к Алжиру, потом резко повернули в дубовую рощу, сначала направив коней на восток, а потом на юг, чтобы не оказаться между двух огней.

Этот маневр, осуществленный под прикрытием деревьев, из-за которых мавры не могли проследить за беглецами, полностью удался.

Преследователи, думая, что они продолжают двигаться на север, чтобы скрыться в городе, продолжили погоню в этом направлении и заметили уловку только тогда, когда достигли края зарослей.

Но это их не обескуражило. Доверяя выносливости своих коней, они повернули на юг, обойдя рощу, и успели заметить Нормандца и барона, летящих во весь опор к цепи холмов, простиравшихся за Медахом и упиравшихся в Шелифф, крупнейшую реку Алжира.

— Раньше или позже они нас найдут, — сказал Нормандец, слыша яростные крики мавров. — Непросто будет уйти от этих проклятых псов. Пока их кони не выбьются из сил, они будут преследовать нас.

— Но мы оторвались от них, — ответил барон. — Они сейчас в тысяче шагов от нас.

— Этого мало, синьор, они прекрасные наездники.

— А куда вы меня ведете?

— Я хочу попробовать проскочить между горами. Нам нужно тщательно избегать населенных мест.

— Я вижу минареты, вон там, впереди.

— Это мечети Медаха.

— Там тоже опасно?

— Там стоит гарнизон, и потом, нам нужно избегать местечек, где мавры могут взять свежих лошадей. Здесь все нам враги: христианин — это дичь, за которую на рынках Алжира дают хорошую цену.

— И до каких пор мы будем продолжать это безумное бегство?

— Постараемся продержаться как можно дольше, господин барон, вернее сказать, до того момента, когда наши или их кони падут.

— Наши кони более выносливы?

— Пока они скачут и не проявляют никаких признаков усталости. Я выбрал этих животных с особой тщательностью, им нет равных.

— Мы не вернемся в Алжир?

— Попробуем сегодня ночью, если нас не схватят.

— А бедный Железная Башка?

— Эх, господин барон! Этот хитрец нам сто очков вперед даст и сумеет спасти свое брюхо. Увидев, что нас обходят сзади, этот лис, вместо того чтобы прийти нам на помощь, спрятался на холме, предоставив нам самим выпутываться из неприятностей. Этот бахвал, который съедает двух берберов на завтрак и четырех на обед, сейчас рад-радешенек, что не видел и кончика носа мавра.

— Что он хитрец, я этого не отрицаю, — ответил барон, улыбаясь. — А вот что он нас бросил, в это я не поверю. Я думаю, что сейчас он во весь опор несется в Алжир, чтобы предупредить мираба.

— Он ничего не сможет сделать для нас, по крайней мере сейчас. Ему нельзя себя выдавать. Дьявол! Посмотрим, чем закончится эта охота. Господин барон, пришпорьте коня, мавры нас догоняют.

Два коня, которым хозяева дали небольшую передышку, чтобы не измотать их слишком быстро, снова рванулись вперед, подгоняемые мушкетными выстрелами сокольников.

Мавры, в ярости оттого, что их так обманули, и оттого, что им не удалось вынудить беглецов двигаться к Алжиру, понукали своих коней, разгадав план Нормандца. Но догнать беглецов они не могли. Несмотря на все усилия, они лишь чуть-чуть к ним приблизились.

Местность, по которой они скакали, становилась все более дикой и сухой, это была уже почти пустыня. Берберы в ту пору были слишком заняты морскими делами, селились только в прибрежных городах, совершенно не занимаясь сельским хозяйством, которое сегодня составляет главное богатство Алжира.

Видны были только редкие скопления палаток, сшитых волокнами карликовых пальм. Это были адуары — поселения пастухов и кочевников-кабилов, отстоящие друг от друга на большие расстояния. Деревни исчезли, ни одного минарета, указывающего на то, что там есть мечеть, не было видно, куда ни посмотри.

А видны были дубовые рощи, пальмы, алоэ, опунции и акации, разбросанные там и сям на почти бесплодной земле, выжженной солнцем. Под деревьями паслись несколько отар черных баранов, которые при приближении всадников тотчас разбежались.

Нормандец и барон направляли своих коней к холмам, на склонах которых раскинулись дубовые рощи, там они надеялись укрыться от преследователей.

Постоянно пришпоривая коней, они снова оторвались от берберов и начали подниматься по склону, не сбавляя хода.

Несчастные кони стали проявлять первые признаки усталости. Стремительность их бега замедлялась, они тяжело дышали, опускали головы, по крупам постоянно пробегала дрожь.

Лицо Нормандца потемнело.

— Господин ди Сант-Эльмо, — спросил он, — как ваш конь?

— Удивительно, что он еще держится, но я полагаю, что эта дьявольская гонка не продлится долго.

— Вот этого я и боюсь.

Он оглянулся назад и посмотрел на мавров. Они двигались не компактной группой, как прежде, а вытянулись в линию, которая с каждой минутой ломалась все больше и больше.

Те, кому не хватило сил и смелости, отставали. Только пятеро или шестеро, среди которых был и Зулейк, держались еще вместе, возглавляя отряд.

— Ну если наши дела не очень хороши, то и у мавров не лучше, — сказал Нормандец, немного успокаиваясь. — Есть еще вон та группа, которая держится в седле, но их уже не двадцать, а у нас есть мушкеты. Если мы будем вынуждены дать бой, нам нужно попытаться сначала уменьшить число наших противников. Давайте сначала доберемся до вершины холма, синьор. А потом посмотрим, что можно сделать.

Подъем становился слишком трудным для бедных животных, которые быстро теряли последние силы. Но они продолжали идти рысью, как и по долине, и прыгали, преодолевая препятствия, как будто понимали, что спасение всадников зависело исключительно от быстроты их ног.

К полудню последним усилием они достигли вершины холма и разом остановились. Все они были в пене, ноги у них дрожали, а бока вздымались в такт неровному дыханию.

— Короткий отдых необходим, — сказал Нормандец. — Синьор барон, попробуем остановить этих проклятых мавров хоть ненадолго.

Зулейк и его товарищи находились на середине склона, и было видно, что их лошади тоже обессилели. Другие были еще рассеяны по долине, довольно далеко от холмов.

Нормандец снял с седла аркебузы, барон тотчас последовал его примеру.

— Цельтесь в лошадей, — сказал фрегатар. — В них легче попасть.

Шесть мавров двигались шеренгой, они представляли собой удобную цель, хотя и находились в тысяче шагов. Увидев, что их взяли на мушку, они пришпорили лошадей, а сами пригнулись, чтобы избежать пуль.

После двойного выстрела раздался крик ярости. Один конь упал, увлекая за собой всадника, который не успел высвободить ноги из стремян. Другие не остановились, а продолжили погоню, красные от злобы, с ятаганами наголо, бормоча ругательства и проклятия.

— Уходим, синьор, — сказал Нормандец, бросаясь к коню. — У нас нет времени перезаряжать аркебузы.

Они вскочили в седло и пустили лошадей вниз по склону, рискуя сломать себе шею в оврагах, находившихся и слева и справа.

Они проделали половину пути, когда услышали оглушительный шум, доносившийся с вершины: это мавры нечеловеческим усилием достигли верхней точки холма.

Они на миг остановились, а потом бросились вниз, как вороны на добычу.

Нормандец побледнел.

— Что за кони у этих проклятых псов! — воскликнул он.

— А наши выдохлись, — сказал барон.

— Но нам все равно нужно спуститься.

— Они падут внизу.

— Пришпоривайте без жалости!

— Я так и делаю.

— Клянусь бородой Магомета!

— Что еще случилось?

— Нас вот-вот схватят.

— Кто?

Страшный крик, яростный, звериный, раздался на вершине холма:

— Христиане! Держи христиан!

Группа всадников в широких темных плащах и больших тюрбанах внезапно появилась у выхода из расщелины.

Их было человек тридцать, все они были вооружены длинными копьями с широкими наконечниками и ятаганами, привязанными к седлам.

— Это кабилы! — воскликнул Нормандец.

— Тоже враги? — спросил дворянин.

— Здесь все враги христианам. Нам нужно разделиться, иначе через полчаса нас убьют или схватят. Я постараюсь завлечь кабилов на восток, а вы попытайтесь спастись в противоположном направлении. Мавры будут вашей заботой, я не смогу помочь. Если мы не умрем, встретимся в Алжире.

— Вы не сможете долго продержаться, ваш конь выбился из сил.

— Не беспокойтесь обо мне. Я могу доказать, что я добрый мусульманин, а вы — нет. Вы даже арабского не знаете. Прощайте синьор, постарайтесь разделаться с этими разбойниками. Быстро, вы — налево, я — направо.

Отважный Нормандец, не дожидаясь ответа, направил коня вдоль склона холма, стремясь достичь рощицы.

Кабилы, предупрежденные криками мавров, увидев, что он проносится совсем близко от них, все как один бросились за ним вслед, издавая страшные крики.

Барон, оставшись один, направился в расщелину, из которой только что выскочили кабилы. Мавры ликовали, думая, что он уже у них в руках.

Юноша пересек всю расщелину и выехал на равнину, на которой тут и там росли кусты. Нормандец и кабилы уже исчезли, но мавры догоняли его. Зулейк от них не отставал.

Ударами шпор барон заставил коня перепрыгнуть через пять или шесть трещин, пытаясь добраться до пальмовой рощи, которая была метрах в пятистах впереди.

Вдруг бедный конь, только что преодолевший небольшую расщелину, резко остановился, опустил голову и глухо заржал. Перед ними была еще одна расщелина.

— Ну же, прыгай! — закричал барон, сжимая ему бока.

Конь не шелохнулся. Он дрожал и тяжело дышал, морда у него была в кровавой пене.

— Прыгай, — повторил барон, уколов его кончиком сабли.

Он освободился от стремян, и вовремя: бедное животное упало на землю, вытянулось и заржало в последний раз.

Барон вскочил на ноги, держа саблю в правой руке, а пистолет в левой. Он решил дорого продать свою жизнь.

— О моя Ида! — прошептал он. — Что будет с тобой, когда я умру?

Он спрятал в самую глубину сердца воспоминание о любимой девушке и бросился вперед, пронзительно крича:

— Сюда, берберы! Здесь ваша смерть!

Два мавра, лошади которых были самыми выносливыми, занесли над ним ятаганы.

Барон, гибкий, как пантера, избежал удара, а потом разрядил пистолет в того, что поближе. Мавр выпал из седла с прострелянной грудью.

Другой, натянув поводья, заставил коня молниеносно повернуться и бросился на смелого юношу, крича:

— Сдавайся, или я убью тебя!

— Получи, неверная собака! — ответил барон.

Ударом сабли он рассек голову коня, конь упал на колени. Потом он ударил наискось и, если бы всадник не увернулся, несомненно, рассек бы ему грудь.

К несчастью, Зулейк и другие преследователи подоспели на помощь своему товарищу.

Бербер, ловкий, как все его соплеменники, обладающие способностью двигаться, как кошки, быстро отпрыгнул назад. Потом он бросился на барона и сжал его крепкими руками.

Он был выше и сильнее, поэтому ему удалось приподнять юношу. Он пытался бросить его на землю, но потерял равновесие, и они оба упали. Они отчаянно боролись, катаясь по траве.

Барону удалось сжать ему горло, он пытался задушить противника.

К несчастью, Зулейк и другие преследователи подоспели на помощь своему товарищу.

Один из них спрыгнул на землю и занес ятаган над головой бедного юноши, готовый нанести смертельный удар. Барона спас крик Зулейка:

— Не прикасайтесь к нему! Этот христианин принадлежит мне!

На голову христианина набросили плащ, потом шесть могучих рук оторвали его от мавра, который уже хрипел от удушья, связали его и сделали совершенно беспомощным.

Несчастный вскричал в ярости:

— Проклятые неверные!

Плащ сняли. Он с презрением посмотрел на Зулейка, стоявшего в двух шагах от него, скрестив руки на груди.

— Что же, раб! Заканчивай свое гнусное дело! Убей меня! Барон ди Сант-Эльмо не боится смерти.

— Потомок калифов убивает в бою. Он не палач и не убийца, — ответил Зулейк важно. — Я уважаю отвагу, даже если герою и не повезло.

— А ты великодушен! — воскликнул барон с иронией.

— Может быть, даже больше, чем вы думаете, синьор ди Сант-Эльмо.

— Ты хочешь сохранить жизнь этому христианину? — спросил один из мавров. — Я бы на твоем месте отрубил ему голову.

— Этот человек принадлежит мне, и никто не имеет на него прав, — ответил Зулейк. Потом, повернувшись к молодому дворянину, сказал: — Синьор барон, дайте мне слово, что не будете пытаться бежать, по крайней мере пока мы не вернемся в Алжир.

— Что вы хотите сделать со мной?

— Вы узнаете это, когда мы будем одни. Итак, ваше слово, синьор.

— Вы посадите меня на кол?

— Я этого не говорил.

— Я даю вам слово.

Зулейк, не обращая внимания на недовольный ропот товарищей, перерезал веревки, связывавшие руки барона, потом указал ему на лошадь убитого мавра и сказал:

— Садитесь в седло и следуйте за нами.

Молча они поднялись по склону холма, Зулейк впереди, барон за ним, замыкали группу четыре мавра, мрачные и молчаливые.

На вершине бывший раб остановился и внимательно осмотрел долину.

Ни кабилов, ни Нормандца не было видно, не слышно было и шума и криков погони.

— Кто был ваш товарищ, господин барон? — спросил Зулейк.

— Я не могу вам сказать, — ответил барон.

— Бербер или христианин?

— Зачем вам знать?

— Я бы мог спасти его.

— Чтобы потом снова схватить? Я бы предпочел, чтобы он остался на свободе или попал в руки кабилов. Забудьте о нем.

— Как хотите, — ответил Зулейк.

Они спустились с холма. Внизу, у подножия, их ждали сокольники, лошади которых не смогли подняться по склону.

Зулейк отдал какой-то приказ, указывая на вершину, а потом они продолжили путь неспешной рысью в том же, что и прежде, порядке: Зулейк, за ним барон и четыре мавра.

Пленник молчал, но внимательно посматривал налево и направо, надеясь, что появится Нормандец или Железная Башка. Что с ними сталось? О каталонце он не очень тревожился, он был более чем уверен, что старый лис смог спасти свою шкуру, сбежав и от мавров, и от сокольников, которые, видимо, даже не подозревали о его присутствии.

Он беспокоился о Нормандце, который, чтобы спасти его, отвлек на себя целую банду кабилов. Конечно, хитрости ему было не занимать, он был гораздо умнее Железной Башки и был не из тех, кто быстро сдается, но тревога за него не покидала барона.

Если схватили и фрегатара, то кто будет заниматься освобождением графини? Кто сможет вырвать ее из рук Зулейка? Конечно же, не Железная Башка.

Занятый своими мыслями, он не заметил, что они уже приближались к Алжиру, его минареты и высокие купола мечетей уже четко вырисовывались на горизонте над холмом Касбы. Только когда отряд оказался на городской улице, он наконец понял, где находится.

— Куда вы меня везете? — спросил он у Зулейка, который ехал рядом с ним. — Наверное, к Кулькелуби? Тогда уж лучше бы вы меня убили.

Мавр покачал головой.

— Нет, — сказал он немного погодя.

— В какую-нибудь тюрьму?

— В мой дом.

— Вы хотите приказать своим рабам посадить меня на кол?

— Потомок калифов не может стать живодером, — ответил Зулейк.

— Да что же вы хотите со мной сделать?

— Я вам уже сказал, что вы узнаете это позже.

Они продолжили путь, а четыре мавра неотступно следовали за ними. Отряд направлялся в центральную часть города.

Вдруг барон резко выпрямился и с трудом сдержал крик. Два негра огромного роста на белых конях с богатой упряжью не торопясь двигались в том же направлении, что и отряд Зулейка, и пристально смотрели на барона.

Это были те самые негры, что пришли ему на помощь и помогли избавиться от бедуинов. Встретились ли они случайно или следили за ним и в долине Блидах?

Как бы то ни было, заметив их, барон втайне обрадовался, как будто встретил друзей.

«Они следят за мной, — подумал он. — Кто же эта моя таинственная покровительница? Не будем отчаиваться, хотя она в любой момент может стать опасной, как сказал Нормандец».

Он сделал неграм знак, чтобы удостовериться, что они действительно узнали его в его теперешнем обличье, с загримированным лицом, и увидел, что они оба улыбнулись. Теперь он был уверен, что они его заметили.

В это время Зулейк пересек широкую площадь и остановился перед величественным зданием в мавританском стиле, у дверей которого стояли четыре негра, вооруженные алебардами.

Размеры и богатство этого дворца позволяли судить о том, насколько могуществен был бывший раб графини ди Сантафьора.

Как и все жилища мавров, дворец был квадратным, без внешних окон, с прекрасной галереей из белоснежного камня наверху. Ее поддерживали резные колонны и кружевные аркады. На крыше располагались террасы, на которые высокие пальмы бросали густую тень. По четырем углам здания возвышались минареты с золочеными куполами.

Широкая дверь в мавританском стиле вела во внутренний двор, вымощенный зеленой мозаикой, составлявшей причудливый узор. Вокруг располагались маленькие дворики, пол которых был устлан рабатскими коврами, блестевшими золотом и серебром.

В середине двора большая чаша, над которой возвышался трехструйный фонтан, сохраняла прохладу, легкая ткань, натянутая наверху, защищала от солнечных лучей.

Под портиками прохаживались богато одетые негры, белые рабы и стражники, вооруженные мушкетами, а с террас доносились звуки теорбы, тамбурина и чей-то серебристый смех.

Зулейк спешился, конюх подхватил поводья коня. Потом мавр сказал барону, который изумленно смотрел на эти чудеса:

— Сойдите и вы с коня, вы у меня дома.

Пленник повиновался, не проронив ни слова.

Зулейк жестом отпустил четырех мавров, которые сопровождали его, и вошел в большой зал, в котором были узкие, похожие на бойницы, окна с легкими, почти прозрачными шелковыми занавесками, смягчавшими беспощадный солнечный свет.

И в этом зале царила мавританская роскошь. Стены его были из белого мрамора, украшением служили великолепные вышитые ковры, свисавшие вдоль стен в виде причудливых фестонов, на которых отражался блеск позолоченных дверей.

В зале стояла мебель из черного и красного дерева, инкрустированная перламутром и покрытая чудесными тканями, висели венецианские зеркала в рамах, изукрашенных искусной резьбой; повсюду в художественном беспорядке громоздилось драгоценное оружие, а также стояли гигантские канделябры с разноцветными свечами, красными, желтыми, зелеными. Тут и там живописными группами стояли диванчики с расшитыми подушками, кушетки, покрытые шелком и прекрасными коврами из Персии, Марокко, Смирны.

В центре маленький фонтан из зеленого мрамора, украшенный фигурой тритона, испускал вверх струю, ниспадавшую с тихим шорохом, ласкавшим слух.

Закрыв за собой дверь, Зулейк остановился перед бароном и спросил его в упор:

— Жизнь или смерть? Выбирайте! Ваша судьба в ваших руках.

— Я жду ваших объяснений, — ответил капитан, немного удивленный этими словами.

— Зачем вы приехали сюда, в цитадель ислама и берберов, закрытую для всех христиан?

— Вы и так это знаете, мне не нужно вам объяснять.

— Вы приехали за женщиной, которую я люблю до безумия, ведь так?

— Я приехал за моей невестой, за девушкой, которую вы похитили, совершив бесчестное предательство. Я приехал убить вас, Зулейк Бен-Абад, — ответил барон.

— Значит, вы действительно очень любите графиню ди Сантафьора, раз осмелились прийти сюда, где вас окружают тысячи врагов.

— Конечно, я люблю ее, и больше, чем вы.

— Нет, — ответил мавр с диким рычанием, — нет, синьор ди Сант-Эльмо, нет такого человека, который может любить эту девушку больше, чем я. Ради нее я пожертвовал честью и свободой, только для того, чтобы видеть ее, чтобы спать под ее крышей, чтобы дышать одним с ней воздухом, я, потомок калифов, оставался несчастным рабом, которого все ненавидели и все презирали. Если бы глаза этой девушки не заворожили меня, неужели вы думаете, что я оставался бы три долгих года в замке Сантафьора, я, воин, которому ненавистна сама мысль о рабстве, я, человек настолько же могущественный в моей стране, как вы в своей? И я бы терпел издевательства христиан, играл бы на теорбе, как евнух или как женщина? Десять раз мой отец посылал за мной фелуки. Мой отец страстно желал увидеть меня, но он умер от горя, зная, что я в плену у христианки. Десять раз фелуки тайно бросали якорь возле замка, и десять раз я, Зулейк Бен-Абад, отказывался от свободы, чтобы остаться рабом девушки, которая стала для меня всем: моей родиной, моей жизнью, моим счастьем. И все же бессонными ночами я страдал, вспоминая дворец моих предков, мой Алжир, моих близких, моего отца, оплакивающего печальный жребий, выпавший его сыну, мою сестру. Сердце у меня разрывалось от неуемной жажды свободы, неодолимого желания снова увидеть далекую отчизну! Другой бы убежал, другой, не задумываясь, разорвал бы цепи рабства, а я из-за чудовищной страсти, сжигавшей мне душу, я остался, остался рабом просто из страха, что не увижу больше эту девушку, без которой жизнь моя стала бы сплошным страданием, прервать которое могла бы только моя смерть.

— И вы похитили эту девушку, — сказал барон мрачно.

— А христиане похитили меня, — сказал Зулейк. — Да и вы на моем месте поступили бы так же, если бы знали, что ваша возлюбленная станет женой другого.

— Вы знали, что я вот-вот должен приехать в замок?

— Да, господин барон, и, чтобы помешать вам завладеть графиней, я ускорил события. С нашей стороны все было готово, чтобы освободить меня из рабства, уже целый месяц галеры в открытом море ждали моих приказов. Каждую ночь я обменивался сигналами с фелукой.

— Кто предупредил вас, что мой корабль находится у берегов Сардинии?

— Рыбак.

— И вы полагали, что графиня согласится стать вашей женой?

— Я бы заставил ее.

— Женой неверного!

— А если бы я отказался от веры моих отцов? — спросил Зулейк. — Я на все способен, лишь бы получить сердце графини ди Сантафьора.

Барон посмотрел на него со страхом. Страсть, которая сжигала сердце этого человека, пугала его.

— Вы, потомок калифов, стали бы ренегатом! — воскликнул он.

— Я бы сделал это без колебаний.

— К счастью, эта женщина никогда не станет вашей, — сказал барон.

Словно темная молния пронеслась по лицу мавра.

— Кто же мне помешает? — спросил он.

— Я!

— Кажется, вы забыли, что мы в Алжире, — ответил Зулейк с иронией. — И кажется, вы забыли и то, что вы христианин, которого я завтра или даже через час могу отдать в руки палача, который, несомненно, вас не пощадит, синьор ди Сант-Эльмо. И что будет тогда с моим соперником?

Барон вздрогнул и побледнел:

— Вы и на это способны?

— И еще на многое другое, — ответил Зулейк, и в голосе его прозвучала жестокость. — Когда появляется препятствие, которое не позволяет достичь счастья, предела мечтаний долгих лет, Бен-Абад обычно сметает его со своего пути.

— Что вы хотите сделать со мной, ведь я как раз и представляю собой такое препятствие?

— От вас зависит, спасете вы свою жизнь или погибнете.

— Я не понимаю вас, — сказал барон, стирая холодный пот со лба.

— В вашей стране есть другие девушки, у себя дома вы богаты и могущественны, вы молоды и отважны. У вас большое будущее. Зачем вам умирать, когда жизнь может еще улыбнуться вам? Если хотите, сегодня же ночью фелука увезет вас далеко от этих берегов, доставит вас в Италию или на Мальту. Люди на фелуке будут головой отвечать за вашу жизнь.

— Уехать! — воскликнул барон. — Отказаться от Иды!

— Вы предпочитаете умереть? Мне достаточно сказать одно слово Кулькелуби, и завтра ваше тело повиснет на крюке или вы будете корчиться на железном колу. Выбирайте, синьор ди Сант-Эльмо.

Пока мавр произносил эти слова, лицо его, которое еще недавно, когда он говорил о своей страсти, было взволнованным, резко изменилось.

В глазах его горел мрачный огонь, черты лица заострились, он стал похож на тигра, который подстерегает добычу.

В зале на несколько мгновений воцарилась тишина, прерываемая только мягким шорохом воды, плескавшейся в алебастровой чаше.

Барон смотрел на Зулейка, глаза его расширились, он едва дышал.

— Уехать! — повторил он. — Уехать без нее! Нет, Зулейк, и не надейтесь! Я предпочитаю умереть.

Мавр не ответил, однако постепенно свет в его глазах стал угасать, дикое и жестокое выражение лица смягчилось.

— Вы не хотите уезжать? — спросил он наконец, но в голосе его больше не было угрозы. — А ведь я дарую вам жизнь.

— А зачем мне жизнь без женщины, которую я люблю? Пламя, которое горит в вашем сердце, сжигает и мое, и, возможно, с неменьшей силой. — (Зулейк отрицательно покачал головой.) — Чтобы спасти ее из рабства, я без колебаний оставил мою галеру и моих людей, которых столько раз вел к победе. Я приехал сюда, в самое сердце врага, готовый бросить вызов смерти, подвергнуться самым страшным пыткам, отдать мою юность на растерзание кровавым гиенам Алжира. Я уже пожертвовал своей жизнью. Вы хотите получить ее? Ладно, возьмите ее, но уехать без Иды я не могу. Когда она узнает, что вы меня погубили, она возненавидит вас, Зулейк Бен-Абад. И тогда я буду отомщен.

— Так вы предпочитаете смерть?

— Убейте меня, если вам угодно, — сказал барон презрительно. — Сант-Эльмо смотрит в глаза смерти, не бледнея.

— Я даю вам три дня на размышление. Подумайте, вспомните, что здесь христиане погибают в страшных мучениях. Вы знаете тому много примеров: ваши фрегатары, захваченные у нас, нашли страшную смерть. Я хотел спасти вас, хотя, будучи мусульманином, я должен был бы сразу выдать вас. Но вы не хотите спасения. Так пусть свершится то, что вам суждено.

— Жизнь такой ценой была бы для меня невыносимой. Я отказываюсь от нее, — ответил барон.

Зулейк открыл дверь и трижды ударил по металлической пластине. Появились два человека, весьма свирепого вида, вооруженные саблями и пистолетами.

— Отведите этого человека в зал с голубым фонтаном, — сказал он им, указывая на барона. — Через три дня мы увидимся, синьор ди Сант-Эльмо. Ночь — хороший советчик, а у вас их будет целых три. Все это время моя фелука будет готова в любой момент доставить вас в Италию. И поверьте, барон, я был бы очень рад сохранить жизнь такому доблестному человеку, как вы.

— Спасибо, — ответил дворянин, — но я считаю, что жизнь моя закончилась. Другие отомстят за меня и спасут от вас графиню ди Сантафьора.

Зулейк попытался опять выведать что-нибудь.

— На кого вы надеетесь? — спросил он, дав знак своим людям.

— На преданных друзей, которые сделают все, чтобы вырвать графиню из рабства. Если умру я, они продолжат мое дело, это замечательные воины, Зулейк Бен-Абад, они ни в чем не уступают мне.

— Это ренегаты и фрегатары?

— Вы узнаете это, когда встретитесь с ними лицом к лицу, — ответил барон.

Лицо мавра выражало крайнее беспокойство.

— Может быть, вы рассчитываете на человека, который был с вами. Так его, наверное, догнали и убили кабилы.

— И на многих других, гораздо более влиятельных, — ответил барон.

— Я узнаю имена ваших сообщников.

— Каким образом?

— Я вырву их из вас, — сказал Зулейк свирепо.

— Посмотрим.

— Через три дня.

— Да, смерть и пытки, — сказал барон. — Вот как действуют гиены Алжира.

Два надсмотрщика снова вошли. Они схватили молодого храбреца за руки и потащили его под своды, провели через двор.

Барон не оказывал никакого сопротивления. Он осмотрелся и воспрянул духом.

У фонтана он заметил двух негров, облокотившихся на балюстраду. Они переговаривались вполголоса.

Сначала он подумал, что обманулся, но, присмотревшись, убедился, что это те же самые негры, которые так упорно его преследовали после встречи с таинственной дамой.

Как они оказались во дворе дворца? Это было так странно, что барон снова засомневался, но вынужден был оставить сомнения перед лицом очевидных фактов. На них были те же роскошные одеяния, те же красные бархатные, расшитые золотом пояса. Когда он проходил мимо, они улыбнулись.

Стражники повели его вверх по винтовой мраморной лестнице, которая шла на верхние этажи, потом его провели по коридорам, освещенным маленькими мавританскими окнами, и наконец ввели в большой зал. Свет проникал туда через отверстие в потолке, поэтому нельзя было воспользоваться окнами для побега.

И в этом зале на стенах висели ковры, ковры лежали и на полу, и на диванах, на которых были разбросаны шелковые вышитые подушки. В центре зала взлетала струя маленького фонтана и падала, разбиваясь о голубую фарфоровую чашу.

Стражники, как только привели его, сразу же ушли, оставив его одного. Барон упал на диван, обхватив голову руками.

Казалось, что теперь, когда он не видел Зулейка, его внезапно оставили все силы.

Он долго лежал неподвижно, предаваясь печальным мыслям, время от времени поднимая руку, как будто хотел отогнать от себя ужасное видение смерти, которая представлялась ему неизбежной.

Спустилась ночь. И вдруг нежный голос, почти неслышный, прозвучал в зале и резко вырвал его из печальных размышлений:

— Бедный юноша!

Эти слова, сказанные по-итальянски, казалось, исходили из уст женщины. Он явственно различил их в тишине зала.

Он поднялся, огляделся кругом, удивленный и потрясенный. Кто произнес эти слова? Он был совершенно уверен, что не ослышался, потому что еще не спал.

Луч луны, проникавший в отверстие на потолке, освещал угол комнаты, но все остальное пространство оставалось погруженным в темноту. Невозможно было различить даже стены этой роскошной тюрьмы.

Он прислушивался еще несколько мгновений, медленно поворачиваясь вокруг себя, пристально вглядываясь в углы зала, спрашивая себя, не мог ли он принять за человеческий голос шорох фонтана. Но он больше ничего не услышал и вернулся к дивану.

«Наверное, я ослышался, — сказал он себе. — И кто здесь мог пожалеть христианина?»

Как только он сел, по залу расплылся изысканный запах амбры. Он шел волнами, проникая во все уголки.

— Бедный юноша!

Барон снова встал, охваченный волнением, потому что запах напомнил ему о записке, которую ему передали два негра после стычки с бедуинами.

«Где я? — спрашивал он себя. — Может быть, это жилище таинственной дамы, которая послала негров следить за мной? Нет, я сошел с ума! Это дом Зулейка!»

Он остановился у фонтана, продолжавшего нежно журчать. Невольно он почувствовал, что его охватывает ужас. Ему в голову пришла мысль, что мавр с неслыханной изощренностью решил удушить его этим запахом, который продолжал разливаться вокруг, становясь все резче, вызывая головокружение.

«Может, Зулейк выбрал такую казнь, чтобы избавиться от меня? — спрашивал он себя. — У этих мавров все возможно».

У него были все основания бояться, потому что запах все усиливался, и он чувствовал, как им мало-помалу овладевает неодолимый сон. Теперь это был не только запах амбры, к нему примешивался другой, все более сильный.

Барон чувствовал, что голова его становится все тяжелее, веки опускаются, несмотря на все усилия, которые он прикладывал, чтобы держать глаза открытыми. Понимая, что еще миг, и он упадет, он стал потихоньку приближаться к дивану, хотя едва различал его в полутьме.

«Меня убивают, — подумал он с содроганием. — Это Зулейк мстит».

Едва он добрался до дивана, как почувствовал, что силы совсем оставили его. Он попытался выпрямиться, но потом сдался.

Его охватил неодолимый сон, но странным образом глаза его оставались открытыми. Он смотрел на луч лунного света, спускавшийся с потолка. Там, куда падал этот свет, мозаика на полу блестела и искрилась.

Вдруг в лунном луче появилась человеческая фигура. Он попытался подняться, но не смог. И все же он еще не спал: он слышал и видел.

Человеческая фигура несколько мгновений стояла неподвижно, вокруг нее распространялось сияние, как будто белое покрывало, в которое она была закутана с головы до ног, было из жемчуга и бриллиантов. Потом она приблизилась совершенно бесшумно к дивану, на котором лежал молодой барон, и прошептала ему на ухо:

— Бедный юноша!

Барон попытался поднять руки, чтобы схватить это таинственное создание, но силы полностью покинули его, веки сомкнулись.

Он спал. Только нежный шорох струи, разбивавшейся о голубую чашу, нарушал глубокую тишину, царившую в зале.

На следующее утро он был разбужен шумом, доносившимся с лестницы, ведущей в зал, служивший ему тюрьмой.

Были слышны хриплые голоса негров и берберов, ругавшихся по-арабски и по-турецки, раздавались итальянские и испанские фразы, которые произносил другой голос, без конца звучали громкие крики и угрозы.

— Вперед, христианская собака!

— Сам ты собака, мерзкая черная рожа!

— Поднимайся, или мы поджарим тебе пятки!

— Вы разбойники, а я благородный человек. Если бы при мне была моя палица, вы бы так не кричали.

— Хватит, поднимайся!

— Я хочу видеть моего хозяина!

— А! Ты сознаешься, что ты христианин!

— Да вовсе нет, я верный последователь Магомета.

— Да ты ни слова не знаешь ни по-арабски, ни по-турецки, ни на берберском наречии! Кого ты хочешь обмануть? Если бы я не говорил по-итальянски, ты бы меня вообще не понимал. Давай поднимайся, а не то мы спустим тебя с лестницы и переломаем тебе ноги, и брюхо твое само взорвется.

Барон, хоть и чувствовал себя еще немного одурманенным таинственным запахом, который накануне заполнил зал, быстро подошел к двери, охваченный волнением.

Он узнал голос, ругавшийся по-итальянски и по-испански.

— Железная Башка! — воскликнул он, побледнев. — Этот глупец позволил себя поймать!

Дверь отворилась, и несчастного каталонца пинком швырнули в зал. Он не удержался на ногах и упал.

— Разбойники! — кричал бедняга в ярости. — Когда я заполучу мою палицу…

— Что ты сделаешь? — спросил барон, подходя к нему.

— Клянусь святым Исидором! Мой хозяин! — воскликнул каталонец, поднимаясь на ноги с проворством, которого трудно было ожидать от такого толстяка. — Это вы, господин барон.

— Ты призываешь святых, чтобы доказать, что ты добрый мусульманин? — спросил барон, не сумев сдержать улыбку.

Железная Башка остановился перед юношей. Рот его открылся, глаза вытаращились, как будто он был не совсем уверен, что перед ним его хозяин.

— Вы! И впрямь вы, синьор! — вскричал он наконец. — Скажите мне, что я не сплю.

— Было бы лучше для тебя видеть сны, бедный мой Железная Башка. Мы в руках Зулейка.

— Я знаю, синьор. Он меня узнал, он меня выдал. Проклятый мавр! Дьявол его побери!

— Но как же ты попался? Я думал, что ты в безопасности.

— Э, синьор! Не везет нам на этой проклятой земле, — сказал Железная Башка. — А все потому, что у меня не было моей палицы.

— Гораздо больше пользы было бы от ружья, которое у тебя было, но ты, наверное, забыл, как им пользоваться.

— Вы что же, думаете, я не защищался? Я даже не знаю, сколько сокольников я расшвырял.

— Так тебя взяли сокольники?

— Да, господин барон. Когда я увидел, что вас обнаружили, я спрятался на вершине холма, думая, что принесу больше пользы на свободе, чем в плену.

— Осторожность не бывает излишней, — иронично промолвил барон.

— Нормандец тоже так говорил, — ответил Железная Башка, решив, что лучше не обращать внимания на иронию хозяина. — Я видел, как вас везли мавры и Зулейк, но не решился высунуться. Да и что я мог сделать один?

— Я так и думал.

— Ближе к вечеру я решил, что все уже ушли, и оставил мое укрытие, чтобы вернуться в Алжир и предупредить экипаж фелуки о случившемся с вами несчастье. И тут на меня набросились сокольники, которые как раз в это время возвращались в город с телом мертвого товарища. Это ведь вы его убили?

— Да.

— Я сразу понял.

— И они тебя поймали?

— Ну я не сдался без боя. Я сражался, как лев, нет, даже как пантера, как тигр…

— Оставь в покое хищников, между ними и кроликами…

— Ах, господин барон!

— Продолжай!

— Потомок Барбоза…

— Хватит!

— Меня ударили по голове прикладом и выбили из седла. Если бы не моя крепкая голова, вы бы не видели сейчас перед собой вашего верного слугу. Я громко кричал, что я мусульманин, что поклоняюсь Магомету, но эти разбойники мне не поверили и привезли меня в этот дворец, чтобы показать Зулейку. Это был конец, вся моя мусульманская вера рухнула в один миг.

— Он тебя сразу узнал?

— К несчастью, синьор, хоть я и старался придать себе самый злобный вид.

— А о Нормандце ничего не известно?

— Нормандец! — воскликнул Железная Башка. — А разве он не здесь?

— Он ускакал, увлекая за собой отряд кабилов.

— Может, его убили?

— Вот этого-то я и не знаю, но очень хотел бы знать.

— А теперь, господин барон, что сделают с нами проклятые мусульмане? У меня самые дурные предчувствия.

— Не будем отчаиваться, Железная Башка. Тут кто-то нам покровительствует.

— Кто?

— Я не знаю, кто это, но подозреваю, что это хозяйка тех двух негров. Я могу поклясться, что видел их вчера вечером.

— Где?

— Здесь.

— О!

— Я уже засыпал, одурманенный каким-то запахом, когда в углу увидел фигуру. Та ли это дама, которую мы встретили у мечети дервишей, или другая, я не знаю.

— И что она вам сказала?

— Она приблизилась ко мне и поцеловала меня.

— А вам это не приснилось, господин барон?

— Нет, глаза у меня были открыты, мне кажется, я почувствовал на своей щеке прикосновение ее губ.

— Что вы говорите, синьор? Она красива?

— Не знаю, она вся была закутана в белое покрывало.

— Так, может, это был призрак?

— Говорю тебе, она была из плоти и крови.

— И вы ее не задержали?

— Я не мог даже пошевелиться. Этот таинственный запах лишил меня сил.

— А потом?

— Потом я больше ничего не помню.

— Может, в этой комнате обитают духи? — сказал Железная Башка, испуганно оглядываясь вокруг. — Если бы они были так добры и вывели нас отсюда! Господин барон, а о графине вы узнали что-нибудь от Зулейка?

При этих словах на лице юноши отразилась глубокая печаль.

— Не говори мне о ней! — сказал он глухим голосом. — Боюсь, что для меня она потеряна.

— Так ведь есть Нормандец, синьор.

— А кто может с уверенностью сказать, что он еще жив?

— И есть глава дервишей.

— А кто сообщит ему, что нас схватили?

— Что же с нами будет?

Барон не ответил. Он опустился на диван, обхватив голову руками, и предался печальным мыслям.

— Бедняга Железная Башка! — вздохнул каталонец. — Я начинаю думать, что мои кости упокоятся здесь.

Видя, что барон молчит, он свернулся на ковре и стал мучительно придумывать хоть какое-нибудь средство, чтобы сбежать. Он строил планы, один причудливее другого, но все его размышления кончались глубоким вздохом, полным отчаяния.

Так прошло полчаса. Вдруг со двора до них донесся цокот копыт, потом послышались угрожающие крики, визг женщин и ругательства.

Кричали во дворе, на лестницах, на террасах. Казалось, дворец штурмуют вражеские орды.

— Синьор! — воскликнул Железная Башка, вскакивая с ковра. — Что происходит? Вы слышите этот шум?

Барон, погруженный в свои мысли, казалось, даже не слышал всех этих криков, которые делались все более громкими и угрожающими.

— Чего ты хочешь? — спросил он.

— Я бы сказал, синьор, что во дворе идет бой.

Прогремели ружейные выстрелы, от которых задрожало стекло на потолке.

«Кто может осаждать жилище князя Зулейка? — подумал юноша. — Может быть, в Алжире вспыхнуло восстание? Или это Нормандец со своими моряками пришел освободить нас? Но это невозможно! Брать штурмом дворец в центре Алжира! Кто способен на такое безумство?»

Внезапно он побледнел.

Во дворе кричали:

— Христианин! Нам нужен христианин! Приказ Кулькелуби!

Хотя барон знал всего несколько слов на берберском, ему удалось кое-что разобрать, и он понял общий смысл криков.

— Кто-то нас предал! — воскликнул он.

— Скажите мне, что происходит, синьор? — спросил Железная Башка. — Мне кажется, вы испуганы.

— За нами пришли.

— Кто?

— Солдаты Кулькелуби.

— Пантеры Алжира? Ах, предатель Зулейк! Господи помилуй! Мы пропали.

— Молчи! Зулейк не мог нас выдать, его слуги пытаются отбиться. Должно быть, это мавры, которые были с ним на охоте.

— Господин барон, мы погибли! — пробормотал Железная Башка, у которого ноги подкашивались от ужаса.

Крики и шум приближались. Время от времени слышны были выстрелы из мушкетов и пистолетов.

Барон прислонил ухо к двери и внимательно вслушивался, а каталонец бил себя кулаками по голове и повторял:

— Мы пропали! Мы пропали!

Какие-то люди поднимались по винтовой лестнице, которая вела в зал, и кричали:

— Христианин! Приказ Кулькелуби!

Барон огляделся в поисках какого-нибудь оружия, решив умереть, но не попасть живым в руки пантеры Алжира, чья жестокость была известна всем в Европе.

— Ничего нет! — воскликнул он. — Но мы не сдадимся без боя! Ко мне, Железная Башка! Забаррикадируем дверь!

Но тотчас дверь распахнулась от страшного удара и целый поток янычар, вооруженных саблями и пистолетами, хлынул в зал.

— Вот он! — закричал человек в кафтане, расшитом золотом. Это, очевидно, был командир. — Берите его! А! Тут еще один! Возьмем обоих!

Янычары бросились к барону и к Железной Башке, чтобы связать их, прежде чем они успеют оказать какое-нибудь сопротивление. Но тут властный голос их остановил:

— Прекратите! Вы вломились в дом потомка калифов!

Женщина удивительной красоты вошла в зал через потайную дверь и встала перед бароном и Железной Башкой. Ее сопровождали четыре негра огромного роста, вооруженные стальными палицами. Они держали за ошейники двух мастифов, крупных, как гиены.

У барона вырвался удивленный крик. Он узнал даму, которую встретил возле мечети кружащихся дервишей, а негры были те самые, которые помогли ему избавиться от бедуинов.

Даме этой было не более двадцати лет. Она представляла собой образец совершенной мавританской красоты, возникшей благодаря смешению арабской и семитской крови, взяв лучшее у этих народов.

Она не была крупного телосложения, но обладала прекрасной статью. Ее фигура вызывала в памяти сильфиду, изгибы тела были мягкими и изящными, лицо круглое и свежее, с кожей цвета сливок, которой славятся креолки в Америке. Глаза черные, миндалевидные, в глубине зрачков которых вспыхивали молнии. Длинные ресницы, подчеркнутые сурьмой, бросали на глаза и щеки густую тень. Носик совершенной формы и круглый ротик, формой напоминавший кольцо, как любят говорить мавританские поэты.

Как и в тот день, когда барон встретил ее в первый раз, на ней был богатый кафтан из прозрачного зеленого шелка с широкими рукавами, расшитыми золотом и жемчугом. В талии кафтан был перехвачен широким поясом из зеленого бархата, на котором поблескивала россыпь мелких бриллиантов. На ногах — шаровары из белого узорчатого шелка, они спускались до щиколоток, где их поддерживали золотые браслеты.

Вуаль не скрывала ее лица, а на голове не было тюрбана, поэтому ничто не мешало рассмотреть ее роскошные черные волосы, поднятые над прекрасным лбом двумя золотыми гребнями и заплетенные в косы.

Барон не сумел сдержать возгласа удивления и восхищения.

— Амина! — прошептал он. — Вчерашнее видение!

Молодая женщина властным жестом сдержала порыв янычар.

— Что вы здесь делаете? — закричала она. — Разве в Алжире больше не уважают мавританских принцесс? Убирайтесь!

На мгновение среди янычар воцарилось смущение, они были удивлены и колебались. Красота и отвага этой дамы, а в особенности ее высокое положение произвели большое впечатление на свирепых берберов, привыкших слепо исполнять приказы ужасного командующего флотом Алжира.

Колебание, однако, было недолгим. Офицер, который ими командовал, вышел вперед и сказал решительно:

— Госпожа, я должен подчиняться приказам Кулькелуби. Я бы посоветовал вам не оказывать сопротивления. Эти люди — христиане, более того, это фрегатары. Я должен передать их командующему флотом.

— Ты лжешь, как кабил! — сказала дама. — Эти люди — мусульмане.

— Пусть докажут это Кулькелуби.

— И это еще не все, — продолжала принцесса. — Эти люди принадлежат мне, христиане они или мусульмане, они не выйдут из дворца князя Бен-Абада. Позовите моего брата!

— Он уехал сегодня утром, хозяйка, — сказал слуга, вошедший вместе с янычарами. — Мы не знаем, где он.

— В его отсутствие я распоряжаюсь в доме. А я приказываю вам оставить мой дворец. Пойдите скажите Кулькелуби, что принцесса Бен-Абад не собирается выполнять его приказы. Вы слышали? Идите!

— Госпожа, — ответил офицер, — берегитесь! Никто никогда не осмеливался противиться приказам командующего флотом.

— В таком случае я буду первой.

— Вы хотите вынудить меня прибегнуть к насилию? — вскричал офицер, хмуря лоб. Он уже терял терпение. — Ваши слуги уже попытались сопротивляться, и некоторые из них заплатили своей жизнью за такую дерзость.

— Вы угрожаете мне? — закричала дама. — Да вы что, шутите?

— Я говорю вам, что исполню полученный приказ. Я никогда не посмею предстать перед командующим флотом без этих двух христиан, и я их получу.

— Что ж, попробуйте их взять.

— Янычары, к оружию!

Принцесса побледнела, но скорее от негодования, чем от страха.

Барон, до этого момента молча восхищавшийся отвагой и дерзостью, которые эта женщина проявила перед самыми свирепыми солдатами Алжира, понял, что произойдет кровавая бойня. Он вышел вперед и сказал:

— Госпожа, я не говорю по-берберски, но мне кажется, что эти люди ищут меня.

Черные глаза мавританки устремились на юношу, взгляд ее был полон нежности.

— Да, — сказала она по-итальянски, — они пришли за вами, мой благородный юноша, но я не уступлю ни их требованиям, ни приказам Кулькелуби. Два коня и небольшой отряд уже готовы, чтобы помочь вам бежать. Я спасу вас.

— Я христианин, госпожа.

— Я знаю.

— Спасая меня, вы скомпрометируете себя в глазах ваших соотечественников и навлечете на себя несчастья.

— Я?! — воскликнула дама, пожимая плечами.

— Пусть они арестуют меня, госпожа. Я вижу, что они вооружены, случится непоправимое.

— Вы увидите, как я обойдусь с этим кровожадным негодяем.

Она указала офицеру на дверь и повторила с прежним напором:

— Выйди вон, ты и твоя банда. Сегодня вечером я подам жалобу бею на оскорбление, которое вы нанесли потомкам калифов.

— Командующий флотом защитит меня, госпожа. Янычары, вяжите христиан!

Двадцать солдат были готовы броситься с саблями в руках, но четыре негра опередили их. Они выступили вперед, перед принцессой и бароном, и спустили мастифов.

— Господи помилуй! — закричал Железная Башка и запрыгнул на диван.

Собаки бросились на янычар, яростно лая. Они казались разъяренными тиграми, жаждущими человеческой крови.

Офицер, когда собака вцепилась ему в горло, упал и издавал невнятные вопли, а мощные собачьи челюсти дробили ему кости.

Янычары, которых выбирают из самых храбрых солдат, не остановились. Пока одни пытались справиться с мастифами, другие бросились к барону с оглушительными криками.

— Ко мне, негры! — приказала принцесса.

Четыре колосса, которые только и ждали этого приказа, устремились вперед, размахивая своими страшными стальными палицами. Завязался кровавый бой.

Негры обладали силой гигантов, им помогали два мастифа, бросавшиеся на людей, как тигры, свирепо рыча, поэтому они быстро одержали верх над янычарами, несмотря на численное преимущество последних. Уже после первого удара четыре или пять солдат упали с размозженными черепами, ужасные палицы сокрушали всё и вся: и оружие, и людей.

Барон, заметив на полу саблю, бросился, чтобы поднять ее и принять участие в сражении, но дама его остановила со словами:

— Пусть действуют мои люди, а вы воспользуйтесь моментом и бегите!

— А вы?

— Не беспокойтесь. Кулькелуби не осмелится сделать что бы то ни было со мной.

Она взяла его за руку и почти силой повлекла за собой к потайной двери, а четыре гиганта и мастифы расправлялись с янычарами, брызги крови падали на пол, на стены и в голубой фонтан.

Железная Башка, с ужасом следивший за этой битвой, увидел, что хозяин уходит, и поторопился догнать его. Он был совершенно счастлив, что может уйти.

Дама провела дворянина узким коридором, спрятанным в толстых стенах дворца, потом они спустились по винтовой лестнице и открыли дверь.

Теперь они оказались в большом саду, где росли высокие пальмы и чудесные розовые кусты.

Четыре берберийских коня прекрасных статей нетерпеливо били копытами у двери. Их с трудом удерживали два негра, не уступавшие силой тем, кто сражался с янычарами.

— Следуйте за ними, мой благородный юноша, — сказала дама. — Они отведут вас в безопасное место.

— Госпожа…

— Молчите, отправляйтесь…

Властным жестом она указала на лошадей. Два негра уже вскочили в седло. Правда, сначала им пришлось поднять в седло Железную Башку: ноги у него отказали.

— Спасибо, госпожа, — сказал барон.

Принцесса махнула ему рукой на прощание и исчезла в коридоре, закрыв дверь.

— Следуйте за нами, — сказали мавры, трогая с места.

Четыре лошади стремительно полетели. Вмиг они пересекли сад, выскочили на широкую пустынную улицу, тянувшуюся между садами.

— Хозяин, — сказал Железная Башка, с трудом удерживаясь в седле, — куда мы едем?

— Не знаю, радуйся тому, что ты еще жив.

— А если эти негры убьют нас?

— Ты что, не понял, что мы сбежали?

— А почему эта дама, зная, что мы христиане, спасла нас и не позволила арестовать?

— Откуда я знаю?

— Может быть, она влюблена в вас?

— Может быть, но я бы предпочел, чтобы это было не так.

— Скажите лучше, синьор, что это великое счастье. И подтверждение тому у нас перед глазами. Если бы не негры, янычары схватили бы нас.

Барон бросил на него сердитый взгляд:

— А графиня? О ней вы забыли, господин Железная Башка?

— Ох, простите, господин барон, я не знаю, что говорю. А что вы хотите? За последние два дня столько всего случилось, что мне кажется, будто я повредился разумом. Бедная синьора! Что-то с ней будет!

— Молчи, Железная Башка, — сказал барон. — Не растравляй раны моего сердца.

Каталонец покачал головой. Он ничего не сказал, но в глубине сердца благословлял вмешательство этой дамы, которая спасла их от неминуемой смерти.

Четыре лошади проскакали по улице с головокружительной скоростью. Они уже выехали за город через восточные ворота и галопом неслись по полям, по дорожке между огородами, скрывавшимися за гигантскими живыми изгородями из опунций и кустов алоэ.

Куда направлялись негры? В какой-то момент барон подумал, что их везут к морю, чтобы погрузить на корабль и отправить в Италию или на Мальту. Но он быстро понял, что ошибается.

Через несколько миль негры повернули прочь от моря и направились к пальмовой роще, посреди которой возвышалась башня. Но это был не минарет.

— Куда мы едем? — спросил он.

— Следуйте за нами, осталось немного, синьор, — ответил один из негров на плохом итальянском. — Мы исполняем приказ хозяйки.

Они пересекли рощу, не сбавляя скорости, и оказались у подножия холма, на вершине которого возвышалось что-то вроде замка в мавританском стиле, с широкими террасами наверху, просторными мраморными галереями, которые поддерживали стройные колонны. Рядом стояла пятиугольная башня, украшенная наверху устрашающими зубцами.

— Что это? — спросил барон, останавливая коня.

— Это замок Сиди-Аман, — ответил негр.

— Кому он принадлежит?

— Моей хозяйке.

— И мы пойдем туда?

— Мы получили приказ доставить вас сюда.

— Я бы предпочел оставаться в Алжире.

— Повинуйтесь, синьор, если хотите избежать рук Кулькелуби. От него вы живым не уйдете, особенно после всего, что произошло.

— Пойдемте, синьор, — сказал Железная Башка, который, услышав имя Кулькелуби, почувствовал, что весь дрожит. — Нам будет лучше там, чем в когтях этой пантеры.

Лошади поднялись рысью по тропинке, которая шла по склону холма, и остановились перед подъемным мостом. Негры свистнули, и мост тотчас опустился.

— Вы в безопасности, синьор, — сказал негр, который говорил по-итальянски. — Кулькелуби надо будет очень постараться, чтобы найти вас.

Негры въехали во двор, спешились, барон и Железная Башка следовали за ними. Потом их провели по широкой мраморной лестнице на верхний этаж. Они очутились в большом зале.

— Вы у себя дома.

Как и все залы во дворцах мавров, этот зал был большой, с мозаичным полом, с диванами вдоль стен, с куполообразным потолком и широкими окнами, забранными узорными решетками и завешенными полупрозрачной розовой тканью, прошитой для красоты золотой и серебряной нитью.

В центре зала стоял накрытый стол. Тарелки из массивного серебра, кубки из ляпис-лазури всевозможных оттенков, широкие бутыли из цветного хрусталя в мавританском стиле.

— Господин барон, — сказал Железная Башка, останавливаясь перед столом и глядя нежным взором на бутыли, которые многообещающе поблескивали рубиновыми и янтарными боками, — мы попали во дворец из «Тысячи и одной ночи»? Только феи не хватает для полноты картины. Все, что только можно себе вообразить! Бежать из когтей Кулькелуби и попасть прямо к такому столу! Мне это, наверное, снится! Эта прекрасная госпожа догадалась, что мы целый день не ели!

— Ты хочешь сказать, что тебе кажется, что все складывается к лучшему?

— Черт возьми! А вам так не кажется, господин барон?

— А если все плохо кончится?

— Ну сейчас я не вижу ничего плохого. А дальше посмотрим.

Вошли слуги, которые несли два круглых серебряных блюда. Другие принесли разные тарелки и миски с курицей, рыбой, огромными кусками жареной баранины.

— Не желает ли господин барон попробовать? — спросил Железная Башка, к которому вернулось хорошее настроение. — Стол накрыт!

Юноша, у которого за весь вчерашний день не было ни крошки во рту, не заставил себя упрашивать: у него, как и у всякого человека его возраста, был отменный аппетит.

Блюда были превосходны, хотя у некоторых соусов был непривычный запах. Повара замка были настоящими волшебниками, в особенности когда речь шла о сладостях, особенно ценимых маврами, а еще больше мавританками.

Вопреки обычаям берберов, которым Коран запрещает пить вино и вообще перебродившие напитки, Железная Башка обнаружил, что в бутылях на столе — изысканные вина, самые лучшие из тех, которыми гордятся Испания и Италия. Он с радостью отдал им должное.

Они пили кофе, когда им принесли на золотом подносе некое сладкое кушанье, мягкое, фиолетового цвета, с резким запахом мускатного ореха и гвоздики.

— Что это? — спросил Железная Башка у негра, который его принес (это был один из тех двоих, которые привезли их в замок).

— Маджум, — ответил тот, улыбаясь.

— Теперь я совсем ничего не понимаю, а вы, господин барон?

— Я не знаю, что это такое, но мне кажется, должно быть вкусно.

— А если там какой-нибудь яд?

— Они могли добавить его и в курицу, которую ты съел целиком.

— Да, правда, синьор, я дурак.

— Это сладкое послала вам моя хозяйка, — сказал негр. — Я прошу вас, попробуйте!

— Твоя хозяйка уже здесь? — спросил барон с беспокойством.

— Не знаю, синьор.

— Это какая-то загадка, а не ответ, — сказал Железная Башка, продолжая весело прихлебывать вино. — Можно хотя бы узнать, кто она такая, ваша хозяйка, и почему она испытывает к нам, немусульманам, такой интерес?

— Мне не позволено судить об интересах моей госпожи, — ответил негр.

— Но ты можешь хотя бы сказать, почему в тот вечер, когда на нас напали бедуины, твои товарищи пришли нам на помощь? — спросил барон.

— Я ничего об этом не знаю, синьор. Наверное, они получили приказ от хозяйки.

— Итак, мы не сможем узнать, кто эта дама? — спросил Железная Башка.

— Она мавританская принцесса, вот и все, — ответил негр.

— Господин барон, от этого дикаря мы ничего не узнаем, — сказал Железная Башка по-каталонски. — Однако мне любопытно было бы узнать, как эта принцесса оказалась в доме Зулейка.

— Я и сам задавал себе этот вопрос, — ответил барон.

— Может, она какая-нибудь родственница этого проклятого мавра?

— И у меня есть такое подозрение.

— Но когда-нибудь это раскроется?

— Надеюсь.

— Тысяча пушек!

— Что с тобой?

— Я бы сказал, что у меня кружится голова. Что было в этой еде?

— И я чувствую, как меня охватывает оцепенение, — сказал барон, веки его внезапно налились свинцом и стали опускаться.

— Негр, — сказал Железная Башка, глядя на него сверху вниз, — ты нас отравил?

Гигант посмотрел на него, улыбаясь, потом произнес одно только слово:

— Гашиш.

— Гашиш, — повторил барон глухим голосом.

Железная Башка уже откинулся на стуле и громко храпел. Барон, взгляд которого блуждал в пустоте, тоже был готов уснуть, а негр смотрел на него с улыбкой.

Маджум оказал свое действие на обоих. Эта сладость фиолетового цвета известна всем народам на Востоке и в Северной Африке. Она захватила их врасплох, погрузила в мир снов, хорошо знакомый курильщикам опиума в Поднебесной империи.

Этот таинственный и легендарный наркотик состоит из смеси сливочного масла, меда, мускатного ореха, цветков гвоздики и кифа — листьев особого сорта конопли — и обладает мощной одурманивающей силой, которой не может противостоять ни один человек, каким бы сильным он ни был.

Одно только слово «гашиш», шуршащее, мелодичное, вызывает у берберов и у других жителей Востока странные видения. Но это не грубый тошнотворный опиум, который все же может вызвать необычайные сновидения. Гашиш — это нечто подобное, но более изысканное, аристократическое, если можно так выразиться.

Перед взором человека, попробовавшего эту сладость, возникали фантастические видения: благоухающая специями Аравия, таинственная Западная Азия, священная Индия с ее баядерками, блистающими золотом и бриллиантами Голконды и Варанаси[48], бескрайние пустыни и пальмовые рощи с источниками, воды которых нежно лепечут, струи фонтанов, падающие в золотые чаши, украшенные лазуритом, необычайные и неведомые страны, горячее солнце и прохладная тень, экзотические благовония, в ароматном дыму которых появляются и исчезают гурии мусульманского рая.

Необычный наркотик, который не смогли запретить ни законы королей, ни эдикты султанов, укоренился среди жителей Востока. Они и сегодня испытывают потребность в этом изысканном яде, который в конце концов убьет их или превратит в животных, как это случается с курильщиками опиума.

Барон полулежал в большом кресле с подлокотниками, голова его покоилась на мягкой шелковой подушке, которую принес ему негр. Он спал.

Железная Башка, обладавший весьма ограниченным умом, далеким от романтических грез, видел во сне огромные бутыли с аликанте и хересом и такие же огромные трубки в виде гигантских голов турок и берберов. Молодой дворянин, которому природа дала весьма живую фантазию, ничем не уступавшую фантазии жителей Востока, и яркий темперамент, испытывал совсем другие чувства.

Перед его остекленевшим и неподвижным взором проходили ровным строем галеры с золотыми парусами и серебряными мачтами, плывущие по молочному морю при сильнейшем ветре; заколдованные дворцы с сияющими куполами на берегах озер, сплошь заросших листьями лотоса, или возвышающиеся на горизонте в сиреневой или зеленоватой дымке; чудесные сады, где среди кустов роз и алоэ, испускающих неземной аромат, танцевали гурии, искушая и призывая принять участие в их забавах, а таинственные оркестры ласкали слух дивными мелодиями.

Потом декорации менялись. Появлялись безбрежные моря, на которых шли морские сражения, казалось, что слышен грохот пушек, стоны раненых и победные крики; на смену баталиям приходили сцены золотых закатов в пальмовых рощах; зеленые равнины, на которых берберийские всадники в развевающихся белых плащах выполняли причудливые упражнения, блестели сабли, воин на белоснежном коне, похожий на Зулейка, мчался вперед с непостижимой скоростью; потом смешение диванов, драпировок, фонтанов, живых изгородей, зеркал, в центре которых в облаке благоухающего дыма ему улыбалась прекрасная дама, приглашая его следовать за ней; мавританка, чей образ постоянно затмевался образом девушки, одетой в голубые шелка; графиня ди Сантафьора, бледная, истощенная, плачущая, с длинными черными волосами, рассыпавшимися по плечам, протягивала к нему руки с отчаянной мольбой.

Мавританка появлялась снова и снова. Она выныривала из морских волн, покачивалась на верхушках пальм, танцевала на глади прудов и озер, ее голова украшала носы галер во время сражения, она убегала по пескам пустыни, ее он видел на золоченых куполах, на вершинах гор, в дымке огненных закатов и при свете луны. Она смотрела на него огромными черными глубокими глазами, и взгляд ее проникал глубоко в душу, она приглашала его следовать за собой в поля и леса, в морскую пучину, в прозрачные воды озер. И улыбалась, улыбалась, улыбалась…

Потом внезапно он увидел, что падает со страшной высоты в чудесный зал, которого никогда раньше не видел. Он был достоин стать заколдованным залом одного из дворцов «Тысячи и одной ночи».

Здесь все было в мавританском стиле. В огромном помещении царила полутьма, которую так ценят в странах, где беспощадное солнце сжигает все вокруг, где ветер пустыни иссушает землю и покрывает ее тончайшим песком, проникающим всюду, покрывающим всё.

Свет падал из-под купола, сделанного из стекла желтого и золотистого цвета, он отражался от стен, и блики приобретали тысячи разных оттенков. Стены были выложены мавританской плиткой с черно-белым узором. Мраморный блеск этой плитки создавал ощущение свежести. Полы устилали замечательные ковры, мягкие и пушистые, расшитые золотом и серебром.

Вдоль стен располагался широкий и низкий диван, который, казалось, приглашал к отдыху и мечтаниям. Сплошную поверхность дивана в некоторых местах прерывали группы пальм, посаженных в бесценные горшки из оникса или в драгоценные арабские сосуды, покрытые тончайшей резьбой и украшенные перламутровыми инкрустациями. Пальмы росли в легких позолоченных вазонах, увешанных безделушками и золотыми цепочками, вазочками из лазурита, наполненными знаменитым розовым маслом из Багдада.

В центре зала, опершись на золотой треножник, на котором курился сандал, стояла замечательно красивая женщина, завернутая в покрывало с блестящими металлическими пластинками. Ее обнаженные руки были увиты золотыми цепочками и серебряными змейками с рубиновыми глазами. Длинные черные волосы закрывали ее плечи. Она пристально смотрела на молодого человека и шептала:

— Бедный юноша…

Барон встал. Действие гашиша закончилось, дурман рассеялся, но странная вещь: сон продолжался.

Он видел стеклянный купол, восхитительные ковры, широкие диваны, обитые шелком, группы пальм, вазы, горшки, треножник, над которым поднималось облачко благоуханного дыма, и женщину, пристально на него смотревшую. Только свет изменился: день сменился ночью, зал был освещен огромной венецианской люстрой с голубыми и розовыми свечами. Люстра сверкала, хрусталь переливался, свет отражался в золотых пластинах, покрывавших стол, находившийся прямо под люстрой. Каждая пластинка сияла, как маленькое солнце. На столе стояли амфоры, бокалы, высокие вазы с фруктами и сладостями, прекрасные подносы с пирожными.

В ответ на его мысли раздался серебристый смех.

Он потер глаза, думая, что, может быть, еще спит. Но он не спал, и это был не сон.

Юноша посмотрел вокруг. Он лежал не в кресле, а на двух подушках на мягком диване, обитом желтым дамасским шелком, расшитым золотом.

«Где я? — подумал он. — А Железная Башка?»

В ответ на его мысли раздался серебристый смех. Смеялась женщина с губами красными, как спелая земляника. Теперь она стояла у фонтана, в котором весело вертелся хрустальный шарик.

Барон смог только вскрикнуть от удивления: в этой женщине он узнал мавританскую принцессу, которая спасла их от янычар Кулькелуби.

— Значит, мне это не снится? — воскликнул он, вскакивая с дивана.

Взгляд его невольно упал на большое венецианское зеркало, висевшее прямо напротив него и отражавшее свет люстры.

У него вырвался другой крик. Темная краска, которую ему нанес на лицо мираб, исчезла, лицо было совершенно белое. И это еще не все.

Пока он спал, его одежду, порванную и испачканную в сражении с маврами, с него сняли, а надели великолепный кафтан зеленого шелка, расшитый золотом, с изумрудными пуговицами, под которым виднелась белая шелковая рубашка; парчовые штаны с разноцветными лентами по бокам, высокие сапоги из желтой кожи, какие богатые мавры надевали, отправляясь воевать. Бархатный пояс с подвесками из цехинов, завязанный широким узлом на боку, охватывал его стройное тело.

— Вы удивлены, господин барон? — спросила дама, все еще улыбаясь.

— Я спрашиваю себя, синьора, — ответил молодой человек, — действие ли это гашиша, или меня перенесли во дворец фей.

— Вы в моем дворце, барон, — ответила принцесса. — Только пока вы спали, вас перенесли в другую комнату. Вам тут не нравится?

— Нет, синьора, но… я не вижу моего слуги.

— Не тревожьтесь о нем.

Принцесса подошла к треножнику, погасила голубой огонек серебряной пластинкой. Поднялось тонкое облачко дыма, наполнившее зал изысканным ароматом. Потом она подошла к барону, небрежно уронила свое прозрачное покрывало с золотыми пластинками и предстала перед ним во всей своей красоте. На ней был мавританский костюм с богатым бархатным корсажем, расшитым серебром. Вырез на груди позволял любоваться тончайшим кружевом нижнего платья. Пояс из разноцветной прозрачной ткани. Шаровары в широкую складку поддерживали у щиколоток золотые браслеты. Прекрасно вышитые туфли были не больше лепестка лилии.

Дворянин стоял как громом пораженный, потом он инстинктивно сделал шаг назад. Принцесса заметила это движение, слегка нахмурилась, но быстро успокоилась.

— Господин барон, — сказала она с обаятельной улыбкой, — я надеюсь, вы не откажетесь поужинать со мной. Вы проспали десять часов. Солнце уже садится.

— Я ни в чем не могу отказать женщине, которой я обязан свободой и, может быть, даже жизнью, — ответил дворянин с поклоном.

— Ни в чем! Ну… Вы обещаете слишком много, синьор ди Сант-Эльмо, — сказала она.

— Вы сказали «ди Сант-Эльмо», синьора?

— А разве это не ваше имя?

— Но откуда вы знаете, что меня зовут ди Сант-Эльмо?

— А какая разница, кто мне это сказал?

— Позвольте мне задать вам вопрос, синьора.

— Спрашивайте сколько хотите, но сперва сядьте за стол и отдайте должное ужину. А! Что с вами, барон? Мне кажется, вы чем-то обеспокоены. Может быть, вам не нравится этот запах? Вы, европейцы, к нему не привыкли.

— Нет, синьора.

— Но вы ведь не боитесь оставаться в этом замке, у мусульман. Человек, который на одной галере вел бой с четырьмя и разбил их почти в щепы, человек, который сражается, как сам бог войны, не может знать страха.

— Кто рассказал вам это, синьора?

— Вы удивлены?

— Очень.

— Ах, — сказала принцесса, смеясь, — я знаю это и многое другое о вас. Какая странная мысль пришла вам в голову оставить Италию и отправиться в эту страну фанатиков, где вас поджидает тысяча опасностей. Ах! Италия! Как я ее любила и с каким удовольствием вернулась бы туда! Я еще помню, как ее прекрасные города отражаются в водах Средиземного и Тирренского морей! Я вижу это, как сквозь голубую дымку. Я помню огнедышащие вулканы, зеленые острова вокруг Сицилии, похожие на разбросанные какой-то феей букеты цветов; тысячи и тысячи колонн и куполов Венеции, ее несравненное голубое небо, ее рассветы, исполненные очарования и поэзии, ее закаты, бесконечно печальные, навевающие сладостную меланхолию. Ах, Италия! Как мне тебя недостает!

Молодая дама глубоко вздохнула.

— Но кто вы? — воскликнул барон.

— Мавританская принцесса, вы ведь знаете.

— И вы были в Италии?

— Да, в юности, вместе с отцом, когда мой брат…

Она резко умолкла и пододвинула к барону поднос со сладостями и мороженым. Потом налила в серебряные чаши, украшенные удивительной чеканкой, напиток янтарного цвета и сказала:

— За вашу прекрасную Италию, барон! — Она смочила алые губы светлым напитком, а потом, через несколько мгновений, снова заговорила, но в голосе ее звучала печаль: — Если бы мой отец не отдал меня в самом юном возрасте человеку, которого я не любила, который был жесток, как Кулькелуби, я бы хотела закончить свои дни в одном из ваших городов и никогда больше не видеть этот Алжир, где воздух пропитан не ароматом апельсинов, а запахом крови и варварства.

— А что случилось с человеком, которому ваш отец отдал вас в жены?

— Он погиб в море во время набега на вашу страну.

Она снова погрузилась в свои мысли, но через несколько мгновений неожиданно спросила барона:

— Зачем вы приехали в эту страну?

— Я скажу вам это, синьора, когда вы ответите на мой вопрос.

— Ах да! Вы хотели о многом спросить меня. Но угощайтесь, барон, мы можем поговорить и за едой.

— Вы та дама, которую я встретил однажды возле мечети кружащихся дервишей? Вы еще тогда опустили вуаль?

— Да, это я, — ответила мавританка.

— Зачем вы опустили вуаль?

— Чтобы лучше вас рассмотреть.

— Может быть, я напомнил вам кого-то?

Принцесса посмотрела на него долгим взглядом, как будто хотела прочитать мысли барона.

— Да, — сказала она со вздохом. — Он был красив и строен, как вы, у него были такие же светлые волосы… Мой сладкий сон… Он рассеялся, исчез в сумерках вашей страны. Я подумала, что вижу не вас, а…

— Кого?

— Какое вам дело до имени? — сказала принцесса, хмуря прекрасный лоб. — Он был похож на вас, он был итальянцем, как и вы. Вот и все.

Она подняла руку к глазам, как будто хотела прогнать видение, причинявшее ей боль, а когда опустила руку, барон увидел, что глаза ее повлажнели.

— Когда я вас увидела, — продолжала принцесса медленно и печально, — я подумала, что вижу его. В тот момент, когда вы собирались броситься на моих рабов, в ваших глазах вспыхнула та же молния. Лучше бы я вас никогда не встречала! И все же был миг, когда я поверила, что мертвые могут вернуться к живым. — Она взяла чашу и жадно отпила из нее. — Я приказала следить за вами, — продолжила она, помолчав. — Вы заронили в моем сердце странное волнение, которое я никак не могла успокоить, которое мучило меня по ночам. Я захотела узнать, ветер из какой преисподней забросил вас к этим проклятым берегам. Берегитесь! Алжир опасен, а еще опаснее здешние женщины.

— А вам не сказали, почему я здесь?

— Я этого не знаю.

— Но вы живете во дворце Зулейка.

— И что из этого?

— Зулейк мог бы вам сказать.

— Мой… Зулейк Бен-Абад слишком печален в эти дни, чтобы заниматься мной. Он ничего не сказал мне о том, почему схватил вас и привез в свой дворец. Все его мысли заняты этой христианкой.

У барона вырвался невольный жест, и он побледнел.

— Графиней ди Сантафьора? — спросил он хриплым голосом.

— Да, думаю ее так и зовут, — сказала принцесса. — Говорят, это очень красивая девушка. И именно поэтому Зулейк ее потеряет. Вполне вероятно, сейчас она уже в гареме бея.

У барона вырвался крик отчаяния.

Принцесса вскочила с грацией пантеры. Яростные молнии бушевали в ее глубоких глазах, разом потерявших мягкое и нежное выражение. Губы ее искривились.

— Зачем вы приехали в Алжир? — спросила она звенящим голосом.

Барон, которого быстро привел в себя голос, ставший внезапно резким и властным, поднял глаза на мавританку.

Он понял, что в груди женщины бушует буря, в какой-то миг подумал, что может ее обмануть, но с отвращением отверг эту мысль.

— Синьора, — сказал он, — я приехал сюда, чтобы спасти женщину, вернее, девушку, которой я отдал свое сердце.

— Девушка! — воскликнула принцесса. — Кто она?

— Зачем вам знать ее имя?

— Вы мне его назовете! — крикнула мавританка. Она дрожала, а глаза ее метали молнии.

— Я никогда его не назову, — ответил барон решительно. — Я вижу угрозу в ваших глазах. Как дворянин, я не скрыл от вас истинных мотивов, побудивших меня подвергнуться тысяче опасностей, которые ожидают христианина в Алжире, но больше я не скажу ни слова и не раскрою вам имени моей невесты.

— А если я прикажу?

— Я не смогу выполнить ваш приказ.

— А если я попрошу?

— Я буду вынужден ответить отказом.

— К чему все это упрямство? — спросила дама сквозь зубы.

— Меня останавливает страх, что этой бедной девушке будет грозить опасность.

— Вы правы, — сказала графиня, едва сдерживая гнев. — Соперниц здесь убивают.

— Синьора! — воскликнул граф удивленно. — Я христианин, и поэтому вы никогда не смогли бы полюбить меня.

— Вы так думаете?

— Коран это запрещает.

Ироническая усмешка скривила губы женщины.

Она подошла к барону и положила руки ему на плечи:

— Вы не знаете женщин Алжира. Клянусь вам, я распоряжусь жизнью этой христианки, если вы мне ее назовете. А! Вы осмелились отвергнуть Амину! Берегись, христианин! Алжир тебе отомстит.

Она взяла серебряный молоток и ударила по металлическому диску, висевшему возле двери, под венецианским зеркалом.

Бронза еще гудела, когда два негра вошли в зал.

— Хватайте этого раба-христианина! — сказала она властно. — Отведите его в башню к его товарищу.

— Синьора, — сказал барон, — я дворянин, а не раб.

— Повинуйтесь! — приказала дама, видя, что негры колеблются.

Потом, устремив на юношу взгляд, исполненный ненависти, добавила:

— Вы запомните Амину!

Затем, охваченная приступом ярости, она схватила хрустальную вазочку и швырнула ее на пол, говоря:

— Вот что я сделаю с христианкой, когда она попадет в мои руки, а Кулькелуби поможет мне ее найти!

Через пять минут барон и Железная Башка оказались вдали от роскоши чудесных залов в мрачном, сыром подземелье под пятиугольной башней. Вместо венецианских люстр, пылавших яркими огнями, у них был светильник, который едва освещал подвал, напоминавший ужасные матамуры — ямы глубиной четыре-пять метров, где содержали христианских пленников в тюрьмах Сале и Триполи, славившихся особенно тяжелыми условиями.

Бедного каталонца схватили, когда он отдыхал после обильного и изысканного ужина, поданного ему в том же зале, где они отведали гашиш. Ему ничего не объяснили, а просто унесли, когда он был готов погрузиться в сон, и бросили в темницу, где уже находился барон ди Сант-Эльмо.

Изменение в их положении произошло так быстро, что бедолага сначала подумал, что ему опять подмешали гашиш в еду. Он несколько раз ущипнул себя, чтобы убедиться, что это не сон и что он бодрствует.

— Господин барон! — воскликнул он, озираясь вокруг, совершенно растерянный. — Почему нас бросили сюда? Где мы? Объясните мне, а то мне кажется, что либо я пьян, либо та проклятая сладость повредила мой рассудок. Мы же не можем находиться в подвале. Наверное, я съел еще немного той сладости.

— Нет, ты не пьян, — ответил барон, — и ты не спишь. Мы оба бодрствуем, и все, что ты видишь, происходит на самом деле.

— Клянусь святым Исидором! Наверное, эти негры спятили, раз бросили нас в эту крысиную нору? Я пожалуюсь их хозяйке, она прибьет их, как собак. Если бы дама знала об этом!

— Нас бросили сюда по ее приказу, бедный мой Железная Башка.

— Она пожалела, что спасла нас?

— Да, как мне кажется.

— Вы ее видели?

— Я с ней ужинал.

— Я так и подумал, господин барон. Должно быть, ужин кончился очень плохо, раз вас отправили отдохнуть сюда, господин барон.

— Так плохо, что я опасаюсь за жизнь графини ди Сантафьора.

— Тысяча пушек! — воскликнул каталонец испуганно. — Эта прекрасная дама, она что, пантера? Я бы никогда не подумал.

— И может быть, она опаснее Зулейка, — сказал дворянин с отчаянным жестом. — Зулейк, по крайней мере, хочет ее защитить, а мавританка будет счастлива убить ее.

— Господин барон, — сказал Железная Башка, — наверное, эта дама безумно влюбилась в вас? Черт возьми! Она так богата и так красива, что любой будет готов взять ее в жены!

— Глупец! — вскричал барон.

— Простите, синьор, — сказал Железная Башка. — Я как-то забыл, что вы помолвлены с графиней. Черт! Влюбленная мавританка, должно быть, ужасна! Жаль, что она не положила глаз на меня. — (Молодой человек, несмотря на одолевавшую его печаль, не смог сдержать улыбки.) — Я бы стал знатным мавром, — продолжал каталонец, — у меня были бы миллионы, я владел бы замками и заколдованными дворцами. Но судьба никогда не улыбается бедному Железной Башке. А теперь что с нами будет? Эта фурия оставит нас гнить в этом подземелье? Это будет невесело, синьор.

— Я не знаю, что она с нами сделает. У меня не остается никакой надежды на то, что я смогу хоть когда-нибудь спасти графиню ди Сантафьора.

— А Нормандец? Вы забыли о нем?

— Наверное, он убит.

— А мираб?

— Да, старый тамплиер, — сказал барон, как будто говорил сам с собой, — если бы хоть он мог спасти ее и вырвать из рук бея.

— Из рук бея, говорите? Вы, наверное, хотели сказать — Зулейка?

— Нет, кажется, ее уже отобрали в гарем главы государства, — ответил дворянин глухо. — Бедная Ида! Какая печальная судьба ждет тебя в проклятом Алжире.

— Скажите мне, синьор барон, вы хоть узнали, кто эта дама? — спросил Железная Башка.

— Я не знаю, но у меня есть подозрения.

— Какие?

— Что она родственница Зулейка.

— Она знает, что Зулейк любит графиню?

— Да.

— И что вы тоже ее любите?

— Я поостерегся сказать ей это, от меня она этого никогда не услышит. Она знает, что я приехал сюда, чтобы освободить из рабства молодую христианку, и все.

— А если она подозревает, что это графиня?

— Я уверен, что она убьет ее или продаст в рабство кочевникам в пустыню. Смотри, Железная Башка! Если ты хоть слово скажешь, мы все погибли.

— Я ничего не скажу, я лучше проглочу свой собственный язык. Барбоза никогда не нарушают данного обещания.

— Даже если тебя будут пытать?

— Я покажу, как умирает Барбоза.

Оглушительный грохот, усиленный землей и стенами башни, прервал их разговор. Казалось, скачет целый табун лошадей.

— Это всадники, — сказал Железная Башка с дрожью в голосе. — Это, наверное, янычары Кулькелуби.

— Они как раз вовремя, — ответил барон. — На этот раз принцесса нас не спасет.

— А у нас нет никакого оружия, чтобы защищаться!

— А что толку в защите?

— Вы правы, синьор. Ах! Этот Алжир станет нашей могилой. Мне кажется, что меня уже режут на куски и поджаривают, как того бедного испанца, которого мы видели на верблюде. Янычары! Псы! Они, должно быть, взбесятся.

Железная Башка ошибся. Отряд всадников, сообщив страже у ворот пароль, прошел по подъемному мосту и вошел во двор. Должно быть, им пришлось проделать долгий путь, потому что с лошадей падала пена, а красные чепраки, поблескивавшие золотом, были покрыты толстым слоем пыли.

Тот, кто возглавлял этот отряд и должен был быть командиром и хозяином, судя по богатому белому плащу, вышитому голубым шелком, и огромному тюрбану с плюмажем, украшенным бриллиантами, сразу спешился, не дожидаясь, когда к нему подбегут конюхи и стремянные. Выбежали негры с факелами и осветили двор.

— Где Амина? — спросил он властно.

— В своей комнате, господин, — ответил один из негров.

— Скажите ей, что Зулейк ждет ее в зеркальном зале.

Он сделал знак свите, состоявшей из восьми негров, вооруженных длинными ружьями и саблями, сойти с коней, потом поднялся по широкой лестнице замка вслед за слугой, несшим огромный серебряный канделябр, и вошел в зал, где еще совсем недавно барон ужинал с принцессой.

Он увидел, что люстра еще сияет огнями, стол накрыт и два стула стоят рядом. Зулейк нахмурился.

«Кто мог ужинать с Аминой»? — спросил он себя.

На мгновение он застыл на месте, а потом стал прохаживаться по залу, охваченный сильным волнением. Глаза его светились гневом, черты лица исказились. Время от времени он останавливался, нервным жестом проводил рукой по лбу, а с губ его срывались ругательства:

— Проклятье! Проклятье!

Он был похож на молодого льва, который мечется в клетке зверинца.

Его беспрестанное хождение по залу прервал голос:

— Чего ты хочешь, Зулейк?

Принцесса вошла бесшумно. Она куталась в накидку из полупрозрачной розовой ткани.

Мавр посмотрел на нее из-под полуприкрытых век и сказал:

— Ты меня не ждала, сестра?

— Как раз наоборот: видишь, я еще не ложилась. Что с тобой? Ты приехал, чтобы отругать меня за то, что я сегодня сделала?

— Ты хочешь себя скомпрометировать.

Принцесса пожала плечами.

— В глазах Кулькелуби? — спросила она.

— Он в ярости.

— Из-за того, что я плохо обошлась с его янычарами?

— Плохо обошлась! Восемь или десять убитых, полдюжины раненых!

— Значит, негодяев стало меньше на пятнадцать человек, — ответила дама спокойно. — Нельзя врываться в дом мавританской принцессы из рода калифов.

— Ты сделала это, чтобы наказать их и научить уважать дом Бен-Абадов или чтобы спасти барона? — спросил Зулейк с тонкой иронией.

— И для того, и для другого.

— И где теперь синьор ди Сант-Эльмо?

— Здесь.

— За ним присматривают?

— Я сделала лучше, — ответила Амина, и в глазах ее вспыхнула ненависть. — Я заперла его вместе с его слугой в подземелье башни.

Зулейк посмотрел на нее с удивлением:

— А разве ты не с ним ужинала? Кто же составил тебе компанию? Я вижу здесь два прибора и два стула.

— Ты видишь в этом что-нибудь предосудительное, Зулейк? — спросила Амина.

— Нет, потому что барон — дворянин и, хоть он и мой враг, я не испытываю к нему ненависти.

— Не испытываешь ненависти?.. А почему же ты постарался схватить его? Попробуй объяснить мне, почему ты его преследуешь.

— Я тебе уже говорил: потому что он на острове Святого Петра попытался лишить меня моей мечты о свободе, потому что он — христианин, а я мусульманин.

— Тогда скажи мне еще, откуда барон знает христианку, которую ты любишь.

— Он часто появлялся на острове и всегда останавливался в замке.

— А зачем барон приехал сюда?

— Спасти одну пленницу.

— Кто она?

— Я не знаю.

— А я это узнаю, Зулейк! — воскликнула принцесса.

Мавр приблизился к ней, положил руку ей на плечо и сказал:

— Ты его любишь.

— А если и так?

— Он христианин.

— Ты тоже любишь христианку.

— Да, это так, — сказал Зулейк со вздохом.

— Он благородного рода, — ответила Амина.

— Я этого не отрицаю.

— И принцесса Бен-Абад может снизойти до него.

— Это пустые мечты, Амина. Они быстро кончатся. Барон никогда тебя не полюбит, я в этом уверен.

— Потому что он тоже любит христианку, ту, за которой он приехал, правда, Зулейк?

— Я так полагаю.

— Принцесса из дома Бен-Абадов не потерпит соперниц. Когда я ее найду, я попрошу Кулькелуби, и она исчезнет навсегда.

— Амина! Заклинаю тебя смертью Магомета! — сказал Зулейк, побледнев. — Ты не тронешь и волоска с головы этой женщины!

Принцесса окинула его долгим взглядом, нахмурила лоб. На лице ее появилось смешанное выражение удивления и гнева. Лицо Зулейка в этот момент было искажено такой яростью, что она испугалась.

— Почему ты интересуешься этой христианкой? — спросила она. — Объясни мне, брат.

— Я принимаю участие в ее судьбе из-за обещания, — сказал он, сменив тон. — Эта девушка однажды спасла меня, когда я тонул у берегов острова Святого Петра, и я обещал, что не останусь в долгу. На корабле, где она была вместе с другими жителями острова, взятыми в плен, я ей торжественно поклялся, что спасу ее из рук моих соотечественников. И я сдержу клятву. Вот и все.

— Кто эта девушка?

— Дочь кастеляна.

— Красивая?

— Очень.

— И барон ее любит?

— Страстно.

— Покажи мне ее.

— Никогда.

Принцесса топнула ногой.

— Зулейк! — вскричала она с угрозой.

— Я вижу в твоих глазах смертный приговор, — сказал мавр. — Если я покажу тебе эту девушку, на следующий же день она умрет. Я отдам тебе барона, который должен был бы принадлежать только мне, поскольку это я взял его в плен, а ты взамен не пытайся найти христианку. Ты и так не найдешь ее больше ни в одной из тюрем, — добавил он мрачно.

Он резко развернулся и, охваченный волнением, зашагал по залу. В этот момент лицо его скривилось от нестерпимой боли, он был в отчаянии.

— Прощай, сестра! — резко бросил он.

— Куда ты?

— Я вернусь в Алжир.

— Почему бы тебе не остаться здесь, Зулейк? — спросила Амина, немного смягчаясь.

— У меня много дел.

— И нужно найти христианку.

Зулейк не ответил.

— Она уже у тебя? — спросила Амина. — Когда располагаешь богатствами Бен-Абадов, можешь купить любую рабыню.

— Не всегда, — ответил Зулейк с досадой.

— Кто-то хочет тебя опередить?

— Да.

— Так убей его.

— Он слишком могуществен.

— Кто может сравниться с нашей семьей, которая принадлежит к самой древней аристократии Алжира и связана кровными узами с калифами?

— Кто-кто?! — прорычал Зулейк. — Есть человек, который стоит над нами, и его слуги ее перехватили.

— Кто же это может быть?

— Я не могу тебе это сказать.

— И что ты будешь делать, чтобы вернуть ее?

— Еще не знаю.

— Ты не доверяешь своей сестре? Почему ты не хочешь мне довериться, Зулейк?

— Потому что не могу.

Сказав это, Зулейк вышел, громко хлопнув дверью.

Амина осталась одна. Она застыла, опираясь на стол, взгляд ее был устремлен в пол. Принцесса хмурилась, погруженная в глубокое раздумье.

Из задумчивости ее вывел стук копыт лошадей, уносивших Зулейка и его свиту в Алжир.

Она медленно пересекла зал и выглянула в окно.

По белой пыльной дороге, освещенной луной, стремительно неслись Зулейк и его негры.

— Ты не захотел сказать мне, кто та христианка, которую любит барон, — сказала она страшным низким голосом. — Но Кулькелуби вырвет ее имя у синьора ди Сант-Эльмо. Я любила этого молодого дворянина, но теперь я его ненавижу. Нельзя пренебрегать страстью мавританской принцессы. Он скоро узнает, как умеют ненавидеть женщины Африки.

Она подошла к столику черного дерева, инкрустированному перламутром, на котором стоял золотой прибор для письма, покрытый чудесной чеканкой. Тут же лежали листки пергамента розового цвета, благоухающие амброй.

Она взяла один листок, написала на нем несколько строк, а потом ударила по металлической пластине так резко и сильно, что эхо долго звенело в зале.

Один из негров-гигантов вошел со словами:

— Что угодно, хозяйка?

— Ты возьмешь лучшую лошадь и отвезешь эту записку командующему флотом.

Негр жестом выразил удивление.

— Госпожа, — сказал он, — вы уверены, что он захочет ее читать?

— А почему нет, Дзамо?

— После того, что случилось сегодня утром!

— Неужели ему так важно, убили мы десяток его янычар или нет? Он, наверное, посмеялся над плохим приемом, который я им оказала, и над тем, что он не может быть первым везде.

— Повинуюсь, госпожа.

— И еще одно. Езжай не по той дороге, по которой поехал мой брат. Он не должен знать, что я обратилась к Кулькелуби. Иди, Дзамо! Я хочу, чтобы завтра янычары были здесь.

Негр спрятал записку в пояс и вышел.

— Вот и начинается моя месть, — сказала Амина. — Отвергнуть меня! Барон, я разобью тебе сердце, ты никогда не увидишь девушку, которую любишь. Пустыня начинается прямо за воротами Алжира. Мы отправим туда твою красавицу, чтобы она опалила свою бледную кожу в горячих песках. Она будет рабыней какого-нибудь чернокожего султана. Так Амина Бен-Абад отомстит за себя.

Кулькелуби, главнокомандующий флотом бея Алжира, был смертельным врагом христиан. Достаточно было одного его имени, чтобы тысячи и тысячи рабов, томившихся в тюрьмах паши, Али Мами, Колуглис, Зиди-Хассам и Святой Екатерины, затряслись от страха.

Его жестокость вошла в поговорку, как и неукротимая ненависть, которую он питал к христианам, из какой бы страны они ни были. Он одинаково ненавидел и мужчин и женщин.

Кулькелуби воплощал собой мусульманский фанатизм, доведенный до предела, фанатизм скорее из принципа, чем из убеждения, потому что Кулькелуби позволял себя смеяться и над Магометом, не выполняя предписаний Корана, постоянно делая для себя исключение, напиваясь ежедневно. Вина у него было в избытке, и испанского, и итальянского, благодаря пиратским набегам.

Он поднялся с самых низов благодаря личной храбрости. Это был настоящий образец пирата, достигшего небывалых высот благодаря награбленным богатствам. Он опустошал своими набегами Средиземноморье, не было ни одного берега, который он не ограбил. И не было флота, который он не разбил.

В то время, когда происходили эти события, он был на пике своей власти и могущества. Иногда он заставлял содрогаться даже самого бея Алжира.

Лучшие дворцы принадлежали ему, самые прочные и быстрые галеры, которые он вел от победы к победе, принадлежали ему, самые красивые рабыни и самые крепкие рабы тоже принадлежали ему.

Но какие неописуемые зверства совершал он против несчастных, которые находились в его дворцах! Сколько слез и сколько крови пролили эти невинные души!

Любая ошибка, любой проступок, случайное слово были для пантеры Алжира достаточным основанием, чтобы подвергнуть жертву неслыханным мучениям. Ни возраст, ни пол, ни красота не в силах были пробудить в нем жалость. Он развлекался, сам избивая своих рабов огромным бичом, который валил их с ног, и они падали на землю полумертвые с поломанными ребрами. Когда он напивался, он велел привязывать к мачтам своих галер христианок, похищенных с берегов Италии, Прованса и Испании, и бичевать их до крови.

Страшные муки ожидали тех, кто был не в силах больше терпеть издевательства, пытался бежать из его дворцов или тюрем. Их он бросал на железные копья, торчавшие из стен его подземелий или рвов, и они умирали медленной смертью. Или их погружали по пояс в ямы с негашеной известью, или забивали ударами палок по пяткам или по животу, или дробили им кости в гигантских ступах ударами каменных колонн.

Больше всего он ненавидел фрегатаров. Если кто-то из них попадал в его руки, ему не было пощады. Их подвергали особенно жестоким пыткам: прежде всего с них сдирали кожу бритвами, а потом на кровоточащую плоть лили кипящее масло или жидкий воск, чтобы полюбоваться тем, как они корчатся в муках и ревут, как раненые звери.

Как только барон спешился, ему связали руки за спиной, чтобы он не смог оказать ни малейшего сопротивления, потом вместе с Железной Башкой его провели по длинным коридорам, где повсюду стояла стража, ухмылявшаяся им вослед.

Наконец они пришли в просторную беломраморную галерею с высокими дорическими колоннами, на которых ясно были видны красные пятна, по всей вероятности кровавые.

Тяжелые шторы свисали с аркад, защищая галерею от солнца и оставляя в полутьме группы прекрасных пальм, которые в конце помещения образовали что-то вроде рощи.

На красном шелковом диване, очень низком, полулежал на мягких подушках мужчина лет пятидесяти. У него была борода с проседью, морщинистый лоб, живой мрачный взгляд, в котором вспыхивали хищные огни, и крючковатый нос, похожий на клюв попугая.

Одежды на нем были белого шелка с золотой каймой и изумрудными пуговицами. В руке он держал кальян, украшенный жемчугом, с длинным янтарным мундштуком. Время от времени он подносил мундштук ко рту со скучающим видом и выпускал клубы дыма, резко пахнувшего розовой эссенцией.

Рядом с ним, по обеим сторонам дивана, стояли два полуобнаженных негра с фигурами атлетов. В руках они держали сверкающие сабли. Они стояли совершенно неподвижно и не отрывали глаз от старика, готовые повиноваться любому его приказу.

Барона втолкнули в галерею одного, а Железную Башку оставили у входа.

— Главнокомандующий флотом ждет тебя, — сказал офицер, который его сопровождал.

Бедный дворянин почувствовал дрожь во всех своих членах. Он хорошо знал, кто такой Кулькелуби, и не мог не испытывать ужаса.

Несмотря на это, он подошел к дивану с высоко поднятой головой, дерзко всматриваясь в ужасного покорителя Средиземноморья, перед которым все дрожали.

Кулькелуби поднялся, чтобы лучше разглядеть вновь пришедшего. Должно быть, он был в хорошем настроении, что с ним крайне редко случалось. Он оглядел юношу спокойно, не нахмурив лба, глаза его не горели яростным огнем, так хорошо знакомым его рабам.

Он изучал его некоторое время очень внимательно, вдохнул два или три раза медленно и умело душистый дым своего кальяна, потом вынул из перламутрового кошелька, висевшего у него на поясе, записку и несколько раз перечел ее.

— Красивый юноша, — сказал он на хорошем итальянском с ироничной усмешкой. — Ты кто?

— Левантиец, — ответил барон.

— Христианин?

— Мусульманин.

— А почему ты ответил мне по-итальянски?

— Я говорю на этом языке, потому что торгую с итальянцами.

— Зачем ты приехал в Алжир?

— Чтобы продать груз губки, которую я купил в Дейджели.

— Где твоя лодка?

— Я послал ее в Танжер за марокканской кожей и рабатскими коврами.

— Так ты моряк?

— Да.

— И мусульманин?

— Я верую в пророка.

— Ты знаешь, почему тебя арестовали?

— Не знаю.

— На тебя поступил донос, — сказал Кулькелуби.

— Какой? — спросил барон, который был исполнен решимости отрицать все, чтобы не навлечь опасность на графиню ди Сантафьора.

— Что ты христианин.

— Тот, кто это утверждает, — несчастный лжец, — ответил барон уверенно. — Я вчера молился в мечети кружащихся дервишей.

Кулькелуби подал знак одному из негров.

Раб или, может быть, палач взял с небольшой подставки из черного дерева, инкрустированного золотом, книгу, переплетенную в красную марокканскую кожу, открыл ее и положил перед бароном.

— Положи свою правую руку на эти страницы, — сказал Кулькелуби с печальной улыбкой, — и повторяй за мной эти слова. Как ты знаешь, это Коран. Во имя того, кто есть единственный и единый Бог, поскольку нет другого Бога, кроме него; во имя Магомета, который является единственным пророком, поскольку нет другого пророка, кроме него, я клянусь, что придерживаюсь истинной веры, и утверждаю это под страхом вечного проклятия.

Барон молчал.

— Почему ты не клянешься? — спросил Кулькелуби, притворяясь удивленным.

— Потому что я благородный человек, — ответил бедный юноша.

Кулькелуби разразился сатанинским смехом.

— Вот, комедия окончена, — сказал он. — Если бы ты не был бароном ди Сант-Эльмо, я бы тебе давно показал, как опасно пытаться обмануть Кулькелуби.

— Вы меня знаете? — удивленно воскликнул барон.

— Я знал, кто ты, еще до того, как ты вошел в эту галерею, но хотел тебя испытать. Ты никакой не торговец губкой, а мальтийский рыцарь, который уже доставил много неприятностей моим людям и который едва не потопил четыре мои прекрасные галеры близ берегов Сардинии. Как видишь, я все о тебе знаю. Жаль, что ты не мусульманин! Если ты в твои годы такой отважный и искусный воин, кто знает, что будет с тобой через десять лет. Если ты, конечно, столько проживешь. Вот это-то и сомнительно.

— Раз вы знаете, кто я, проявите благородство и велите меня убить, — сказал барон. — Сант-Эльмо всегда были воинами.

— Это никогда не поздно, — сказал Кулькелуби немного мягче. — Если хочешь, ты можешь спасти свою жизнь и даже получить свободу.

— Каким образом? — спросил барон.

— Если ты назовешь мне имя фрегатара, который привел тебя сюда, и скажешь, где он сейчас.

— О! И не надейтесь на это, — ответил молодой капитан. — Дворянин никогда не предает, а особенно если его имя Сант-Эльмо. Лучше убейте меня.

— В тебе хорошая кровь, юноша, и, по правде говоря, я тобой восхищен. У тебя женственный вид, но сердце льва. Но это еще не все. Даже если я откажусь от мысли вырвать у тебя имя фрегатара, который привез тебя, поскольку это точно был фрегатар, один из этих проклятых псов, которые осмеливаются приходить в Алжир, а я это имя обязательно узнаю, ты должен сказать мне, зачем ты приехал сюда.

— Чтобы узнать, жив ли мой друг, которого вы захватили в плен несколько месяцев тому назад.

— А может быть, не друг, а подруга? — спросил Кулькелуби со злобной усмешкой.

Барон вздрогнул, ему пришлось прибегнуть к неимоверному усилию, чтобы сдержать крик. Он так побледнел, что это заметил Кулькелуби.

— Я попал в цель, правда? — спросил он.

— Нет, это мужчина, а не женщина, — ответил барон дрогнувшим от волнения голосом.

— Тогда скажи мне, кто это. Я могу сказать тебе, жив ли он, и тебе не придется его искать.

— Я не могу вам это сказать.

— В таком случае я все больше убеждаюсь, что это женщина.

— Это не так.

— Ты хочешь опять попытаться меня обмануть? Ты напрасно тратишь время. Я уже знаю, что это молодая христианка, которую ты любишь.

— Вы ее знаете! — вскричал барон растерянно.

— Видишь, тебя предали, — сказал Кулькелуби, смеясь. — Твоя игра кончена, но я еще не выиграл.

— Что вы хотите этим сказать?

— Мне нужно знать имя этой женщины.

— Что вы хотите с ней сделать?

— Я? Ничего… может быть… Но есть тут кое-кто, кто хочет знать это имя.

— Женщина?

— Этого я не знаю.

— Одна мавританская принцесса хочет это знать.

— Здесь перед собой ты видишь только командующего флотом, — сказал Кулькелуби, нахмурившись и сделав нетерпеливый жест. — Итак, ты скажешь мне, кто эта христианка и у кого она сейчас?

— Вы можете убить меня, но этого никогда не узнаете.

— Э! Берегись! Убивают не всегда быстро.

— Я знаю об ужасах ваших пыток.

— Наверное, не всё. В последний раз спрашиваю: скажешь ты мне или нет?

— Нет, — ответил барон.

— Чтоб все христиане сдохли! Мое терпение иссякло! — вскричал Кулькелуби. — Если бы я не знал, что имею дело с доблестным воином, я бы не слушал тебя так долго.

Потом, обернувшись к двум неграм, стоявшим бесстрастно, как две бронзовые статуи, сказал:

— Действуйте!

Два негра подняли занавеску прямо напротив дивана, за которой находилась колонна квадратной формы из зеленого мрамора, гладко отполированная. На ней висели железные наручники, а наверху был медный таз, украшенный чеканкой, с маленькой трубкой, слегка изогнутой.

Барон посмотрел на это орудие пытки, но не смог понять, для чего оно, поскольку на колонне не было никаких приспособлений, ни железных крючьев, ни лезвий, которыми можно было раздирать плоть.

По знаку Кулькелуби два негра схватили барона, толкнули его к колонне и зажали наручниками его руки и ноги так, что он не мог пошевелиться. На лоб ему наложили ремень и прижали голову к колонне, а потом двумя движениями бритвы срезали с его головы клок прекрасных светлых волос, обнажив на темени лишенный волос островок размером с монету.

— Так ты будешь говорить? — спросил Кулькелуби, усевшись на диван с чашкой кофе, принесенной слугой-негром.

— Нет, — ответил барон еще более твердо, чем прежде.

— Ты знаешь, что капля камень долбит?

— Я не понимаю, о чем вы.

— Сейчас поймешь.

Он снова разжег кальян, откинулся на подушки, затянулся два-три раза и подал знак рукой.

Тотчас барон почувствовал, как капля ледяной воды упала ему на темя, с шумом разбившись о небольшую выбритую проплешину.

Он побледнел и на мгновение закрыл глаза. Эта капля принесла ему озарение. Теперь он понял слова ужасного командующего флотом и, может быть, впервые в жизни почувствовал, что им овладел страх.

Значит, этот мучитель христиан хотел разбить ему череп постоянно падающей каплей? Какую чудовищную пытку придумал дьявольский гений этого варвара?

Он посмотрел на Кулькелуби расширенными от ужаса глазами. Командующий флотом, казалось, потерял к нему всякий интерес.

Он спокойно курил, следя глазами за облачками дыма, потягивая испанское вино из стакана вопреки всем запретам пророка, а два негра неподвижно и молча стояли у дивана, опираясь на длинные сабли.

Капля падала за каплей, размеренно, медленно. Скорость падения, несомненно, регулировалась трубкой. Капли попадали в одну и ту же точку, поскольку барон из-за цепи и наручников не мог даже пошевелиться.

Сначала юноша испытывал не муки, а определенное облегчение. Ледяные капли воды стекали по длинным волосам, проникали под одежду, которая уже намокла. Но в галерее, открытой горячему африканскому солнцу, было так жарко, что мокрая холодная одежда была скорее приятна. Но через четверть часа он стал замерзать, его била дрожь, нервное возбуждение все возрастало, а в ушах он слышал странный шум.

Простая капля стала казаться ему с каждой минутой все тяжелее, она ударялась о его череп все с большей силой, как будто вода стала превращаться в ртуть. Удары отдавались у него в мозгу с болезненной силой, боль возрастала, мешала ему думать. В мозгу у него все перемешалось.

«Если эта пытка продлится долго, я сойду с ума, — подумал он. — И все же Кулькелуби никогда не вырвет у меня имени моей Иды, потому что подобное признание будет означать смерть для бедной девушки. Сердце мне подсказывает, что за всем этим стоит ненависть и ревность Амины».

Он посмотрел на Кулькелуби: тот продолжал курить и пить, ел мороженое, которое приносил слуга. Негры стояли неподвижно, уставившись взглядом на медный сосуд.

Глубокая тишина царила в галерее, ее нарушал только монотонный звук падающих капель.

Капля падала за каплей, размеренно, медленно.

Прошла еще четверть часа. С головы несчастного капала вода, одежда совершенно промокла. На ковре образовалась небольшая лужа, она все время росла.

Боль стала нестерпимой, барон уже начал сомневаться, что сможет выдержать эту странную пытку. Теперь ему казалось, что его бьют палицей и удары отдаются в мозгу.

В висках стучало, в ушах стоял звон, мысли его все больше путались.

Из сжатых губ вырвался стон.

Услышав его, Кулькелуби отложил кальян и встал, с иронией глядя на барона.

— Ну, красавчик, — сказал он, — как тебе нравится мое изобретение? Я думаю, что даже монахи из инквизиции не способны придумать что-нибудь подобное. Теперь ты будешь говорить?

— Нет, — ответил дворянин, собрав все свои силы.

— А я говорю тебе, что долго ты не продержишься.

— Убей меня!

— Твоя жизнь мне не принадлежит, поэтому я не могу это сделать.

— Будь ты проклят!

Кулькелуби пожал плечами, снова взял кальян, откинулся на подушки и закурил, умело изображая полное спокойствие:

— Я подожду. Мне спешить некуда.

Он был совершенно уверен в успехе, этот неверный. И действительно, не прошло и часа, как барон потерял сознание. Обморок длился несколько минут.

Несчастный был бледен как полотно, глаза его вылезали из орбит, он не держался на ногах и, конечно, упал бы, если бы его не удерживали у колонны цепь и наручники.

Когда он пришел в себя, у него начался бред. Бессвязные и непонятные слова срывались с его губ. Он говорил о галерах, о сражениях, о Зулейке, о мстительной принцессе, о Железной Башке, о Мальте, об острове Святого Петра.

Кулькелуби встал и внимательно слушал, не упуская ни единого слова. Он был похож на пантеру в засаде, увидевшую добычу, но в этом случае добычей должно было стать слово.

Вдруг имя, произнесенное с отчаянием, сорвалось с губ барона:

— Ида! Ида!

Кулькелуби вздохнул с облегчением.

«Это, должно быть, имя той христианки, — сказал он себе. — Но Амине этого будет недостаточно. Нужно узнать больше».

Барон, все еще в бреду, продолжал говорить как безумный. В его помутившемся рассудке мысли следовали одна за другой в полном беспорядке. И другое имя вырвалось у него:

— Сантафьора! Ида ди Сантафьора!

На этот раз Кулькелуби прямо подскочил. Это имя ему было известно: он помнил дерзкого мальтийского рыцаря, который много лет назад осмелился привести свои галеры в Алжирский залив и обстрелять город.

Победная усмешка скривила его губы.

— Вот и имя христианки, — сказал он. — Теперь я знаю все. Поищем эту рабыню. Я думаю, ее легко найти среди пленников с острова Святого Петра, поскольку, если память мне не изменяет, именно на этом острове и стоял замок Сантафьора.

Он послушал еще немного. Несчастный юноша, который, казалось, был охвачен приступом буйного помешательства, продолжал повторять имя невесты, все больше утверждая Кулькелуби в его подозрениях.

— Ида! — кричал он, напрасно пытаясь разорвать цепи, которые его сковали по рукам и ногам. — Эти мерзавцы тебя окружили! Беги! Беги… беги… мираб… Нормандец… там, в бухте… фелука… Амина тебя ненавидит… она ищет тебя… она хочет твоей смерти… беги… беги… беги…

Потом он снова потерял сознание. Второй обморок длился дольше, чем первый. Кулькелуби подал знак.

Два негра перекрыли воду, сняли наручники и взяли безжизненное тело барона на руки.

— Что мы должны сделать, господин? — спросили они.

— Это прекрасный юноша, за него нам дадут хорошую цену, — сказал Кулькелуби с дьявольской усмешкой. — Амине доставляет удовольствие убивать моих янычар, она называет это шуткой. Я тоже подшучу над ней. В тюрьме Зиди-Хассам есть место?

— Там полным-полно рабов, господин, — ответил один из негров.

— Для этих собак-христиан места всегда хватит. Отнесите его туда, отведите туда и его слугу. И позаботьтесь о нем. Скажите начальнику тюрьмы, что эти двое принадлежат мне и что он своей головой ответит, если они сбегут.

Два негра подняли барона и унесли.

Командующий флотом собирался вновь расположиться на диване, когда дверь в противоположной стене открылась, вошел офицер охраны и сказал:

— Одна дама хочет видеть вас.

— Пошлите ее к дьяволу. Я занят.

— Это принцесса Бен-Абад, господин.

— Чтоб сдохли все христиане! — воскликнул Кулькелуби. — Нашла время прийти! Сейчас будет буря, но эта принцесса так забавно злится! Пусть войдет. К счастью, она пришла, когда все закончилось. А когда она выйдет отсюда, христианин будет для нее недосягаем.

Не прошло и полминуты, как Амина вошла. Она опустила покрывало, скрывавшее ее лицо, оставив открытыми только глаза, но Кулькелуби, внимательно вглядевшись, заметил, что она очень бледна.

«Может, она пожалела, что поручила мне заставить его говорить», — подумал он.

— Итак, Кулькелуби? — спросила принцесса дрогнувшим голосом, останавливаясь перед ним. — Что вы сделали с бароном?

— То, что вы просили, Амина, — ответил командующий флотом. — Что за странная мысль пришла вам в голову поручить мне заставить говорить христианина, после того как вы убили десяток моих людей, защищая его? Вы очень красивы, но и непредсказуемы, Амина. Я сам удивляюсь, почему я согласился на вашу просьбу. Вы слишком откровенно пользуетесь вашим положением, вашим происхождением от калифов и моей добротой. В конце концов вы скомпрометируете меня в глазах мусульман и бея.

— Кулькелуби может бросить вызов всем мусульманам во главе с беем. И что же я вам сделала?

— Вы убили моих людей.

— А разве вы не убиваете их каждый день?

— Я убиваю христиан, наших врагов, — в общем, неверных.

— Они такие же люди, как и вы, — ответила принцесса. — И все же он заговорил?

— Кто может устоять передо мной?

— И?..

— Я узнал, кто эта христианка.

— И кто же она? — спросила мавританка, сверкая глазами.

— Графиня ди Сантафьора.

Амина вскрикнула и попятилась.

— Нет… это невозможно! — воскликнула она. — Вас обманули. Графиня ди Сантафьора — это та христианка, которую любит мой брат Зулейк.

— А вот это удивительно! — сказал Кулькелуби. — Зулейк любит христианку, которую любит барон!

— Говорю вам, это не может быть она.

— Он двадцать раз повторил имя Иды ди Сантафьора.

— Он вас обманул!

Кулькелуби покачал головой:

— Это она, я уверен. Барон бредил.

— Бредил! — воскликнула принцесса, глядя на него в растерянности. — Что вы с ним сделали? Вы пытали его, да?

— О! Просто несколько капель воды, попавших в нужное место, и все.

— Они, наверное, свели его с ума! — воскликнула Амина. — Я знаю ваши дьявольские средства. Не нужно было отдавать его вам.

— Если бы этого человека мне передал кто-нибудь другой, не из рода Бен-Абад, не знаю, был ли бы он еще жив, — холодно сказал Кулькелуби. — Христианин, которого схватили в Алжире, если он не раб, должен быть убит, как бешеная собака. Вы должны быть признательны мне за то, что я его пощадил.

— Вы безжалостны, Кулькелуби, вас недаром называют пантерой Алжира.

— В этом моя сила, — сказал Кулькелуби, сардонически усмехаясь.

— Где сейчас барон?

— Он уже далеко.

— Но где?

— А вот этого я вам не скажу.

— Мне он нужен.

— Вы хотите спасти его?

— А вам какое дело?

— Ах, госпожа! Вы забываете, что он христианин, что я мусульманин, что среди моих обязанностей есть и отправление правосудия. Я удовлетворил ваш каприз потому, что мне это ничего не стоило, и потому, что я всегда питал к вам искреннюю симпатию, но дальше этого я пойти не могу. Графиня ди Сантафьора ваша, я отдаю ее вам, для меня она просто рабыня. Барон мой пленник и останется в моей власти.

— Как! — воскликнула принцесса, охваченная яростью. — Вы осмелитесь…

— Оставить себе христианина! Конечно, Амина Бен-Абад! Мне донесли, что он христианин, я послал своих янычар арестовать его, вы его защищали, потом вы мне его вернули, и я оставлю его у себя.

— Кулькелуби, у вас нет чести!

— Нет, я защитник ислама и безжалостный гонитель христиан.

— Позвольте мне его увидеть.

— Вы способны похитить его.

— Вы убили его.

— Клянусь Кораном, что он еще жив и через несколько дней будет здоровее нас с вами.

— А христианка?

— Я не знаю, где она, но надеюсь, что быстро ее найду. Что вы хотите с ней сделать?

— Я ее убью! — вскричала Амина в крайнем волнении.

— А ваш брат?

— Это не может быть та же девушка.

— Мне сказали, что у графа ди Сантафьора, того, кто обстрелял Алжир, была только одна дочь, бывшая хозяйка вашего брата.

Принцесса заломила руки.

— Все, что мне дорого, рушится! — воскликнула она с рыданием в голосе.

Кулькелуби встал.

— Вы любите барона, не так ли? — спросил он.

— Я не знаю, люблю я его или ненавижу.

— И мавританская принцесса, происходящая из рода мусульманских владык, державших в своих руках в течение двух веков Испанию, защищавших полумесяц и нашу веру, осмелится…

— Даже константинопольский султан, глава всех верных, любил христианок, а он воплощение истиной веры. Разве жена султана не была итальянкой? И не венецианкой была жена Мурада?[49] Ответьте мне, Кулькелуби!

Командующий флотом пришел в замешательство и просто пожал плечами.

— Отдайте мне пленника! — сказала Амина.

— Это невозможно! — ответил Кулькелуби непреклонно. — Скажут, что я старею и становлюсь защитником неверных. Он станет рабом, как и все, и это все, что я могу для вас сделать, Амина.

— Берегитесь, Кулькелуби! Вы не знаете, на что я способна!

— Вы убьете моих янычар? — спросил командующий с насмешкой. — Попробуйте, и барон ди Сант-Эльмо заплатит своей жизнью.

— Вы все против меня, даже мой брат! Хорошо, Амина Бен-Абад бросает вам вызов!

Она подняла покрывало и вышла, не оборачиваясь, а Кулькелуби вернулся к дивану, бормоча:

— Потомки калифов Гранады и Кордовы измельчали. Однако будем внимательны и осторожны, они в состоянии устроить восстание в Алжире, особенно эта фурия, Амина.

В то время как барон и Железная Башка, один за другим, были захвачены маврами и сокольниками, храбрый Нормандец, как мы уже видели, скакал перед бандой кабилов в надежде спасти своего товарища и, что было еще важнее, спасти и собственную жизнь, которая подвергалась смертельной опасности.

Упрямый фрегатар знал, что, если он попадет в руки мавров, его не спасут даже его доблестные моряки с фелуки.

Хотя его конь был уже измотан безумной скачкой, ударами шпор он послал его в галоп, решив до конца использовать последние силы бедного скакуна.

Прежде всего он хотел уйти подальше от мавров, поэтому он въехал в густой дубовый лес, понимая, что кабилы будут его преследовать. У него был план, и он был уверен, что быстро избавится от преследователей.

Конь из последних сил продирался между деревьями, шумно дыша. Нормандец, не обращая внимания на то, куда он направляется, поднял голову и внимательно посмотрел на ветки, тянувшиеся почти горизонтально над его головой.

Он бросил мушкет и связал плащ, чтобы он не мешал движениям. Пистолеты он оставил и ятаган тоже и даже проверил, не выпало ли что-нибудь из-за пояса.

Кабилы, лошади которых тоже устали, пока не смогли приблизиться к нему. Фрегатар уже был в лесу, а они еще не добрались до опушки.

— А теперь поиграем! — сказал он, продолжая осматривать ветки и приподнимаясь время от времени на стременах. — Вон там есть ветка как будто прямо для меня, и если сам дьявол вам не поможет, вы не так-то просто меня найдете, мои дорогие.

В пятидесяти шагах впереди толстая ветка спускалась с огромного дуба и тянулась почти горизонтально, в четырех метрах от земли.

Фрегатар, который ее уже заметил, быстро освободился от стремян, встал в седле на колени, сохраняя равновесие, а потом, когда был уже под веткой, протянул руки, обхватил ветку и одновременно сильно пнул своего коня.

Мощным прыжком, который сделал бы честь любому акробату, он запрыгнул на ветку, сел на нее верхом, а затем быстро добрался до ствола и полез вверх, где листва была гуще. Там он и затаился.

Конь, освободившись от всадника, продолжил свой бег через лес и быстро исчез за деревьями.

Его галоп еще не затих вдали, когда под деревом появились кабилы, двигавшиеся тесной группой.

Они и не подозревали о хитрости Нормандца и продолжили свою бешеную скачку в ту сторону, откуда доносились звуки галопа лошади.

— Вот это и называется удачный ход, — сказал фрегатар, беззвучно смеясь. — Когда они догонят моего коня и увидят пустое седло, они решат, что я раскроил себе череп о какой-нибудь ствол в лесу, и забудут обо мне. Подождем, пока спустятся сумерки, и пойдем посмотрим, что сталось с бароном и с Железной Башкой. Хорошо бы им удалось спастись! Но я не видел, чтобы их везли связанными, и не видел, чтобы их убили.

Он очень устал, поэтому уселся на развилке ветки, устроился как можно лучше, из осторожности привязал себя шерстяным поясом к дереву, чтобы не упасть. Вдалеке еще слышны были крики кабилов, но они постепенно затихали. Без сомнения, конь еще скакал, уводя за собой всю банду.

Добрый час фрегатар сидел, затаившись в ветвях, прислушиваясь и вглядываясь в чащу леса. Он больше не слышал ни звука, но не решался покинуть свое укрытие, хотя ему не терпелось узнать, что случилось с бароном.

Он боялся не кабилов, которые, по его расчетам, должны были быть уже далеко, а мавров и сокольников, потому что они могли пойти по его следам и рыскать по лесу.

Этот страх и удерживал его на месте, он ведь знал, что рискует больше всех, поскольку фрегатар, попав в руки мавров, несомненно, окончил бы свою жизнь на коле или на крюке.

Несколько раз, не в силах сдержать свое нетерпение, он был готов спуститься с дерева, но его останавливал хруст ветки, может быть, под ногами газели, а не человека.

Наконец наступил вечер. Кабилы не возвращались, сокольники тоже не появлялись.

Успокоенный тишиной, царившей в лесу, он покинул свое убежище и соскользнул с дерева.

Он перезарядил пистолеты, взял в руку ятаган и осторожно двинулся между деревьями, намереваясь дойти до холма, который должен был находиться где-то поблизости.

Темнота стала кромешной, он уже не мог различать стволы деревьев в десяти шагах от себя, а луна еще не взошла.

Нормандец, все еще опасаясь какой-нибудь неожиданной встречи с маврами или с сокольниками, получившими приказ выследить его, продвигался с крайней осторожностью. Остерегаться приходилось не только людей, но и животных-хищников: львов и пантер, которые в те времена еще в изобилии водились на равнинах Медаха, добычи для них там было достаточно в поселениях кабилов.

Он уже слышал один раз, как шуршат сухие листья и хрустят ветки под кронами деревьев. Это могли быть газели, шедшие на водопой к какому-нибудь ручью поблизости, но могли быть и звери, вооруженные когтями и клыками и жаждущие человеческой крови.

Он прошел несколько километров, так и не встретив никого, как вдруг ему показалось, что он слышит позади шорох шагов, которые следовали за ним.

Он остановился, прижался спиной к дубу и решил посмотреть, что за зверь осмелился преследовать его.

«Нет, — сказал он себе, — мне не нравится, когда на меня охотятся».

Он замер, вытянувшись у ствола и держа ятаган в правой руке, а левую положил на рукоять пистолета.

Шум, который он слышал несколько раз, резко прекратился. Совсем не успокоенный, он продолжал стоять неподвижно еще несколько минут, пытаясь хоть что-нибудь разглядеть в тени гигантских деревьев.

Легкий шорох сухих листьев подтвердил, что он не ошибся. Кто-то, человек или зверь, шел за ним следом и теперь снова двинулся вперед.

Прошло еще несколько минут, и он увидел две светящиеся точки, устремленные прямо на него.

Если бы это был лев, он бы зарычал, значит это пантера. «Сначала люди, теперь звери! Я сделал глупость, оставив мушкет на седле лошади. Ну теперь жалеть уже поздно. Да и я не страдаю от слабости, так что, если она нападет, ей туго придется».

Зверь — лев или пантера, — казалось, не торопился нападать на Нормандца. Возможно, он заметил, что человек вооружен, и не осмеливался прямо броситься на него, ожидая удобного момента, чтобы напасть неожиданно.

Так прошло несколько минут. Они стояли, не спуская глаз друг с друга. Нормандец потерял терпение и решился двинуться с места.

«Если он не осмеливается напасть на меня, я бессмысленно теряю время, — сказал он себе. — Я буду пятиться и так постараюсь достичь холма, а там я буду в безопасности».

Он взвел курок, в последний раз пристально взглянул на зверя, стоявшего совершенно неподвижно, и двинулся в путь, оглядываясь по сторонам.

Он сделал десять шагов, и вдруг светящиеся точки пропали.

«Он что, решил не нападать на меня или хочет обойти и напасть где-нибудь подальше?» — спросил он себя с тревогой.

Фрегатару было храбрости не занимать, но он начал беспокоиться, поскольку не знал, с какой стороны ожидать нападения. Он решил поторопиться, чтобы зверь его не опередил, поэтому бросился бежать со всех ног, стараясь держаться подальше от деревьев. Лес становился все реже.

Так он на одном дыхании пробежал двести или триста шагов. Он уже различал опушку, когда услышал, как следом за ним несется тяжелая живая масса. Он замер на месте.

К счастью, у него хватило времени повернуться, и он упал не на живот, а на спину.

Увидев перед собой огромного зверя, готового броситься на него, он выхватил мускулистой рукой ятаган.

Зверь этого не ожидал. Огромным прыжком он запрыгнул на низко свисавшую ветку и спрятался в листве, яростно рыча.

Нормандец, чудесным образом спасшийся от неминуемой гибели, быстро встал на ноги и, не опуская ятаган, оглядывался, думая, что зверь может возобновить атаку.

Он узнал в своем противнике пантеру. А ему прекрасно были знакомы ее повадки, дерзость и сила этой хищницы, которая и сегодня наводит страх на алжирских пастухов.

Видя, что она только царапает ветку, на которой нашла себе убежище, и шипит, как разъяренная кошка, он бросился бежать так быстро, как только мог, надеясь добраться до холма, который уже виднелся сквозь листву последних деревьев. Там он был бы в безопасности.

За пять минут он добежал до опушки леса и оказался на том месте, где произошла стычка барона с маврами.

— Вот здесь мы расстались, — сказал он. — Посмотрим, смогу ли я найти следы храброго молодого человека. Ах!

Белая масса громоздилась под деревьями на траве, а вокруг кружили, еще не осмеливаясь приблизиться, семь или восемь животных, похожих на маленьких волков, на высоких ногах, с пушистыми хвостами и желтовато-серой шерстью с рыжиной, время от времени они издавали монотонные и жалобные звуки.

— Если здесь шакалы, то должна быть и какая-то добыча, — прошептал он.

Он бросился вперед, размахивая ятаганом и крича. Ночные хищники, столь же прожорливые, сколь трусливые, поджали хвосты и разбежались.

— Мертвая лошадь! — воскликнул моряк, склонившись над белой массой. — Так здесь был бой! Неужели им удалось схватить барона?

Он наклонился ближе к земле и внимательно осмотрел место. Он нашел один из тех длинных пистолетов с рукояткой, инкрустированной перламутром, и стволом, покрытым золотой чеканкой, которые так нравятся маврам, обрывки материи и на камне — лужицу свернувшейся крови.

— Здесь кого-то убили, — сказал он. — Барона или мавра? А я не могу это узнать!

Он собирался расширить свои поиски, чтобы найти что-нибудь еще, позволившее ему лучше понять, что произошло после того, как он ускакал и оставил барона, когда раздался выстрел, а сразу затем еще один.

Думая, что стреляют в него, он бросился было к холму, чтобы спрятаться среди камней на его вершине, но услышал душераздирающий крик.

— На помощь, Ибрагим! — кричал неизвестный голос.

— Пантера напала на кого-то! — воскликнул моряк.

Не задумываясь о том, что он может оказаться лицом к лицу с врагами, он подчинился голосу своего великодушия и своей отваги. Вместо того чтобы убежать, как того требовала самая простая осторожность, фрегатар бросился обратно в лес.

Крик повторился с большей силой:

— На помощь, Ибрагим!

В десять прыжков Нормандец достиг первых деревьев.

Его глазам открылась ужасная сцена.

Человек, возможно кабил, лежал на земле, а над ним стоял зверь, в котором он сразу узнал пантеру, только что пытавшуюся напасть на него. Человек отчаянно защищался, а зверь пытался вонзить когти ему в голову и прижать к земле.

— А! Каналья! — взревел Нормандец.

Одним рывком он оказался рядом. Пантера, почувствовав присутствие нового врага, живо повернулась, готовая кинуться на него. Но перед ней оказался достойный противник.

Фрегатар выстрелил в упор из пистолета прямо в открытую пасть…

Фрегатар выстрелил в упор из пистолета прямо в открытую пасть, а потом нанес пантере удар ятаганом такой силы, что раскроил ей череп до самых глаз.

Зверь, ослепленный кровью, упал на землю и стал кататься по траве, пытаясь вцепиться в несчастного, который все еще находился поблизости. Второй удар ятаганом распорол ей грудь и положил конец ее агонии.

Она еще дышала, когда из кустов выскочил человек с аркебузой, крича:

— Ахмед! Ахмед!

— Ты немного опоздал, друг. Все уже закончилось, — сказал Нормандец.

Вновь пришедший был красивый молодой человек высокого роста, с правильными чертами загорелого лица, одетый просто в кусок грубой ткани, которая укутывала его бедра, на сильных руках у него были плетенные из травы браслеты, какие носят и сейчас жители Кабилии.

— Ты спас моего брата, — сказал он. — Спасибо, моя признательность будет вечной.

— Давай сначала посмотрим, успел ли я вовремя, — ответил фрегатар, склоняясь над раненым.

Человек, на которого напала пантера, уже поднимался на ноги. Он весь был в крови из-за глубоких ран на плечах. Хищница хорошо поработала когтями, раздирая ему плоть, но не успела добраться до головы, которую легко могла бы разорвать, если бы не вмешательство Нормандца.

Раненый, юноша такой же крепкий, как и его товарищ, не стонал и не жаловался. Он протянул руку своему спасителю и сказал:

— Я обязан тебе жизнью. Если тебе когда-нибудь понадобится друг, вспомни об Ахмеде Зине.

«Вот два друга, чья помощь может оказаться когда-нибудь бесценной, — подумал фрегатар. — Здесь лишних друзей не бывает».

Ибрагим снял кусок материи, обмотанный вокруг бедер, намочил его в ручье и обмыл раны брата.

— Ты можешь идти? — спросил он. — Наше селение недалеко.

— Если хочешь, я тебе помогу. Я как раз искал какое-нибудь место для ночлега, — сказал Нормандец.

— Моя палатка — твоя, как и мои бараны, и мои верблюды, — ответил Ибрагим. — Мы будем рады оказать тебе гостеприимство, достойный человек.

— А где ваше селение?

— Вон там, за зарослями опунции и дубами. Нам надо пройти всего шагов пятьсот.

Нормандец оторвал кусок своего плаща, чтобы получше перевязать раны и остановить кровь, которая все еще обильно вытекала из ран на плечах, потом он поднял бедного юношу на руки и пошел за Ибрагимом, который быстро шел вперед.

Селение действительно было очень близко. Как и все подобные алжирские селения, оно состояло из двух палаток из грубой ткани шоколадного цвета, достаточно больших, прямоугольной формы. Они были огорожены изгородью из сухого тростника и зарослями алоэ.

Внутри изгороди было множество овец и несколько верблюдов, которые дремали, прижавшись друг к другу, под охраной нескольких больших собак и негра, конечно же раба.

Раненый был положен на ворох шкур и старых ковров. Раны его внимательно осмотрели и наложили какое-то снадобье, потом Ибрагим вывел Нормандца из палатки и сказал:

— Ты мой гость. Приказывай!

— Мне нужен только ужин и постель, чтобы поспать пару часов, потому что я голоден и устал.

— Ты получишь все, что хочешь, — ответил кабил. — Ты для меня больше чем брат. Поскольку тебе я обязан жизнью Ахмеда. Подожди немного.

Пока он готовил ужин, а негр ему помогал, Нормандец подошел к изгороди из тростника и внимательно оглядел холм, у подножия которого он расстался с бароном.

— Эти кабилы, должно быть, видели то, что произошло между маврами и бароном, — пробормотал он. — Они не могут не знать, что случилось сегодня утром. Попробую расспросить их.

— Иди, достойный человек, — сказал в этот миг Ибрагим, — я угощу тебя всем самым лучшим, что есть в моей палатке.

На подстилке, устланной свежими листьями, стояло блюдо с козленком, зажаренным на вертеле целиком, вокруг лежали шарики из муки, запеченные в плите, и гроздья зрелых фиников.

Нормандец утолил жажду водой, смешанной с молоком верблюдицы, потом набросился на козленка и мучные шарики, к большому удовольствию пастуха, который радовался, видя, что гость отдает должное его еде.

— Ты ведь иностранец, правда? — спросил кабил, после того как Нормандец утолил голод.

— Да, — ответил тот, — я из Туниса, моя лодка сейчас в Алжире.

— Значит, ты нас скоро покинешь?

— Часов через пять, если ты можешь одолжить мне верблюда или лошадь.

— Все, чем я владею, принадлежит тебе, ты можешь выбрать из моих животных тех, кто тебе больше подойдет.

— Спасибо, ты очень щедр.

— Мой долг отплатить тебе за отвагу, с которой ты бросился спасать моего брата от верной смерти. Если бы не ты, пантера убила бы его, а я бы не успел помочь ему.

— Вы возвращались с пастбища?

— Нет, — ответил кабил, — мы пошли в лес, чтобы отыскать эту пантеру, она уже целый месяц нападала на наше стадо. Так что ты нам дважды помог.

— Не будем об этом.

— А ты что делал в лесу?

— Я заблудился, преследуя газель, которую ранил сегодня утром, а соколы ослепили.

— Тогда ты был вместе с теми маврами, которые охотились в долине? — спросил кабил.

— Да, я был вместе с ними.

— Должно быть, между маврами была ссора, — сказал кабил. — Ты видел?

— Ссора?! — воскликнул Нормандец, притворяясь, что очень удивлен.

— А ты не знал?

— Нет, потому что, как я тебе сказал, я отделился от товарищей, чтобы преследовать газель.

— Там даже убили кого-то, — продолжал кабил. — Мавра.

— А кто его убил?

— Молодой араб или марокканец, за ним потом гнались товарищи убитого с саблями наголо.

— Он был на белой лошади?

— Да, — ответил кабил. — Он, должно быть, очень ловко управлялся с оружием. Прежде чем сдаться, он убил одного всадника и лошадь другого.

— А потом его тоже убили? — спросил Нормандец с тревогой.

— Нет, потому что потом я видел его в седле, а вокруг были те, кто его раньше преследовал.

— Ты в этом уверен?

— Я был за скалой в пятидесяти шагах от места стычки, я не мог ошибиться.

Нормандец тяжело вздохнул.

«Его взяли в плен, — подумал он. — Тогда еще не все потеряно».

Потом он обратился к кабилу:

— А ты заметил мавра в богатых одеждах на превосходной гнедой лошади?

— Да, и я могу сказать тебе, что это он помешал другим убить храброго юношу. Но этот пленник был не один.

— Почему?

— Вместе с ним я видел другого, который убежал в лес.

— А какой он был?

— Он был на белом коне и примерно твоего роста.

— А за ним не гнались?

— Да, за ним погнался целый отряд кабилов, которые оказались тут случайно. Может быть, мавры обещали им награду, если они схватят его.

— И его схватили?

— Об этом я ничего не знаю, я не видел больше ни беглеца, ни кабилов. Зато приехали сокольники, чтобы увезти мертвое тело мавра, оставшееся после стычки.

— Завтра я узнаю, почему вспыхнула эта ссора, — сказал Нормандец. — Дай мне ковер или подстилку, приготовь верблюда или осла, если у тебя есть, и дай мне поспать до полуночи.

— Я сделаю все, что ты хочешь. Не забудь, я надеюсь, что когда-нибудь ты вернешься к нам. Ты стал мне братом.

— Спасибо, — ответил Нормандец, улыбаясь, — может быть, мне очень скоро понадобится помощь моего брата Ибрагима.

Негр приготовил в другой палатке, которая стояла рядом с палаткой, в которой лежал раненый, ложе из бараньих шкур и ковров.

Нормандец, падавший с ног от усталости, бросился на это ложе и сразу же уснул, а кабил и негр, сидя у огня, сторожили скот.

В полночь был готов мул, тщательно выбранный из пяти или шести имевшихся у кабилов.

— Брат, пора, — сказал пастух, легонько тряся за плечо фрегатара.

Нормандец, как настоящий моряк, сразу вскочил.

— Ветер утих, — сказал он, — погода хорошая, я спокойно доберусь до Алжира.

— Ты едешь сейчас? — спросил Ибрагим.

— Мне нужно в город.

— Надеюсь, что увижу тебя снова. Помни, что у тебя два брата, которые всегда будут ждать тебя.

— Спасибо, я не забуду, — ответил Нормандец.

Он выпил чашку кофе, которую ему принес негр, обнял кабила, сел на мула и сказал:

— Передай привет брату Ахмеду! Я надеюсь увидеть его скоро здоровым.

— Да хранит тебя Бог и да защитит тебя пророк!

Мул шел рысью, как лошадь, и скоро они были уже далеко.

— Прежде всего поедем к мирабу, — пробормотал фрегатар. — Он мне посоветует, что делать.

И он направил мула через спящую долину, пришпорив его, чтобы бежал живее.

Шесть часов спустя, то есть до того, как занялась заря, фрегатар без труда добрался до Касбы и остановился перед хижиной бывшего тамплиера.

Увидев, что сквозь трещины в стенах пробивается свет, он быстро постучал, привязав мула к стволу дуба, который рос рядом с маленьким строением.

Голос старика сразу ответил:

— Кто ищет меня?

— Нормандец.

Дверь отворилась.

— Я ждал тебя, — сказал мираб, впуская его внутрь и сразу запирая дверь. — Ты принес мне плохие вести, так ведь, Микеле?

— А что вам известно, синьор?

— Вчера я видел, как в город вернулся Зулейк, который вез пленного, барона ди Сант-Эльмо, которого охраняли несколько мавров.

— Тогда мне не нужно рассказывать вам…

— Нет, ты должен рассказать мне все.

Нормандец не заставил просить себя дважды. Старик выслушал его внимательно, не перебивая, а потом, когда фрегатар закончил свой рассказ о несчастной вылазке, сказал:

— Я так и думал.

— Нам не повезло, синьор, вот и все. Хотел бы я знать, что будет делать Зулейк с бароном. Может, он отдаст его Кулькелуби?

— Сомневаюсь.

— А почему?

— Потому что есть один человек, которого знает весь Алжир, и он его защищает.

— Это та мавританка?

— Да, я как раз сегодня узнал, кто она, — сказал мираб, улыбаясь. — Ты знаешь, у меня хорошие связи и даже что-то вроде тайной полиции, которая помогает мне устраивать побеги бедных христиан.

— Для меня это неново.

— И ты знаешь, кто эта дама?

— Не могу догадаться.

— Это принцесса Амина Бен-Абад, молодая вдова Сида Али Мами, знаменитого покорителя Средиземноморья, сестра Зулейка.

— Вот это удар! — воскликнул фрегатар. — Какое странное совпадение! Сестра Зулейка — покровительница барона! Тогда он в безопасности. Если только брат не сумеет заломить ей руки.

— Он не захочет связываться с Аминой, с женщиной, у которой энергии хватит на десятерых и упрямства и воли столько же.

— Синьор, Амина его любит?

— Возможно, — ответил мираб.

— А если барон, который любит графиню, отвергнет любовь принцессы?

— Вот это-то и опасно. Амина никогда не простит ему такого пренебрежения и отомстит безжалостно.

— И возможно, она сорвет злобу и на графине.

— Она могла бы, если бы графиня не находилась в безопасности за стенами Касбы.

— Что вы говорите?

— Ее выбрали слуги бея и отвели как рабыню в Касбу.

— Тогда она потеряна и для Зулейка, и для барона.

— Освободить ее из Касбы будет не так просто, это верно, — ответил мираб. — И все же я предпочел бы, чтобы она была рабыней бея, а не оставалась в руках Зулейка. Я, как глава дервишей, могу свободно входить во дворец и смогу увидеть ее и даже поговорить с ней, если ее не поместили в гарем, а это может случиться только через несколько месяцев.

— А почему не раньше, синьор?

— Сначала ей нужно будет выучить арабский язык, научиться играть на теорбе и петь — в общем, превратиться в настоящую мусульманскую красавицу. А за два или три месяца много чего может произойти, правда, Микеле?

— Мне никогда не нужно было больше пятнадцати дней, чтобы спасти христианина и помочь ему сбежать из тюрьмы.

— Касба не тюрьма, мы столкнемся с огромными трудностями, если хотим спасти графиню. Ну вот и рассвело. Мне нужно идти в мечеть. Подождешь меня здесь? Я надеюсь принести тебе какие-нибудь новости о бароне.

— Я бы хотел повидать моих людей.

— Твоя фелука все еще стоит в порту, и никто ею не интересуется. Я предупрежу матросов о твоем возвращении. Будет очень неосмотрительно после всего, что случилось, появляться на улицах Алжира: Зулейк и его мавры видели тебя. Здесь есть хорошая постель, еда, табак и даже бутылка доброго старого вина. Как видишь, тебе будет чем разогнать тоску.

— Мне большего и не надо, синьор, — ответил Нормандец. — Я бы охотно выспался. Когда вы вернетесь?

— После полудня.

Он набросил на плечи плащ из темной шерсти, взял посох и вышел.

Нормандец, когда дверь за мирабом закрылась, улегся на диван и заснул, утомленный событиями предыдущей ночи и долгой поездкой на муле.

Когда он открыл глаза, день уже перевалил за полдень, но мираба не было видно. Это опоздание нимало не встревожило фрегатара, поскольку он знал, что старику ничто не угрожало у берберов, напротив, он пользовался глубоким уважением как глава одного из самых уважаемых религиозных орденов.

Он приготовил себе довольно скудный обед из того, что нашел в хижине, и приложился к старому вину, которое нашел в тайнике в гробнице, где когда-то был похоронен мусульманский святой, а потом отдал должное превосходному греческому табаку.

Он провел весь день в напрасном ожидании. Что могло случиться со старым мирабом? Несколько раз он выходил из хижины в надежде увидеть, как тот поднимается по тропинке вдоль стены Касбы, но так ничего и не увидел.

Немного обеспокоенный, он уже собирался отвязать мула и отправиться в дом к ренегату, когда мираб наконец появился. Несмотря на свой преклонный возраст, бывший тамплиер поднимался по тропинке быстрым шагом, опираясь на посох. У него, должно быть, были важные новости, раз он так торопился.

— Ты меня, наверное, уже не ждал, Микеле? — спросил старик, входя и опускаясь на диван.

— Я беспокоился из-за вашего опоздания, синьор. И собирался идти вас искать, — ответил фрегатар.

— Мне нужно многое тебе рассказать.

— Новости хорошие?

Мираб выпил немного вина, которое ему налил Нормандец, а потом принялся рассказывать с досадой в голосе:

— Не слишком хорошие. Сестра Зулейка очень серьезно скомпрометировала барона, я сомневаюсь, что ему удастся избежать гнева этого чудовища, Кулькелуби. Я не знаю, кто выдал барона, возможно мавры или сокольники, которые сопровождали Зулейка на охоте, или родственник какого-нибудь алжирца, убитого бароном, но о нем стало известно главнокомандующему.

— И его арестовали? — спросил фрегатар, бледнея.

— Нет еще. Принцесса приказала встретить янычар командующего флотом ударами палиц, обратила их в бегство, а потом увезла барона в безопасное место.

— Куда?

— Пока неизвестно. Но рано или поздно Кулькелуби его найдет и несомненно отомстит, хотя все знают, что принцесса имеет некоторое влияние на этого убийцу христиан.

— Если им удастся его взять, это будет катастрофой и для меня. Его подвергнут пыткам, чтобы узнать, кто привез его в Алжир.

— Этот дворянин скорее расстанется с жизнью, чем предаст тебя, — ответил мираб. — А вот другой, скорее всего, не выдержит.

— Кто другой?

— Его слуга.

— Железная Башка! Его тоже схватили?

— К несчастью, бедный мой Микеле.

— Мне кажется, я уже чувствую, как мне в грудь всаживают крюк, — сказал фрегатар, от лица которого отлила вся кровь. — Этот бездельник-каталонец погубит всех, чтобы спасти свою шкуру.

— Они еще не попали к янычарам Кулькелуби, — сказал мираб. — Кто знает, где спрятала их принцесса и смогут ли их найти. Кроме того, мы узнаем все, что произойдет во дворце главнокомандующего. Один раб-христианин расскажет мне обо всем.

— А о графине ничего нового?

— Сегодня мне не удалось войти в Касбу, поскольку бей принимал французское посольство. Попробую завтра. Ты доволен тем, как я провел день?

— Да, а мои люди?

— Они уже знают, что ты вернулся и не подвергаешься никакой опасности. Давай поужинаем и ляжем спать. Я уже немолод и начинаю ощущать груз лет.

Ужин был печальным. Оба они были озабочены и в мыслях все время возвращались к Кулькелуби, который вступил в их и без того опасную игру, и они боялись его больше, чем самого бея и всех берберов, вместе взятых.

На следующий день их тревога возросла еще больше. Христианин, переодетый арабом, принес ужасные вести, которые мы уже знаем: захват барона янычарами в замке мавританской принцессы, допрос, его признания, вырванные у него в бреду, вызванном пыткой каплями воды, и его заключение вместе с Железной Башкой в тюрьму Зиди-Хассам.

— Большей беды не могло случиться, — сказал Нормандец, когда они с мирабом остались одни. — Я начинаю сомневаться в благополучном исходе нашего предприятия, синьор, я в глубоком отчаянии.

— Ты не прав, — ответил бывший тамплиер. — Тюрьма Зиди-Хассам — это не Касба. Раз Кулькелуби пощадил барона, а я на это и не надеялся, я не сомневаюсь, что смогу организовать его побег. Он будет не первым.

— Янычары будут охранять его особо бдительно. Я удивляюсь, почему командующий флотом, известный своей жестокостью к христианам, не посадил бедного юношу на кол сразу.

— Меня это тоже удивляет, — сказал мираб. — Ни к одному из христиан, захваченных в Алжире, эта пантера не проявила милосердия, все они умерли в страшных мучениях. За всем этим стоит принцесса. Кулькелуби не осмелился убить человека, который находится под покровительством семьи Бен-Абад.

— А принцесса не попытается освободить его из тюрьмы? — спросил Нормандец.

— Я как раз задавал себе этот вопрос и даже…

— Что, синьор?

— Я подумываю совершить отчаянный поступок.

— Какой?

— Я хочу отправиться к Амине.

— Вы себя скомпрометируете. Глава дервишей занимается освобождением христианина! Подумайте хорошенько, синьор!

— А я говорю тебе, что пойду к ней, — сказал мираб решительно. — Великодушие Кулькелуби пугает меня.

— Почему?

— Я боюсь, что он сохранил жизнь барону и каталонцу, чтобы вырвать у них другие признания, которые будут стоить жизни и мне, и твоим людям. Он поклялся уничтожить фрегатаров, которые каждый год похищают большое количество рабов, и я убежден, что он сделает все возможное, чтобы узнать, кто помогал барону. Если вчера он по воле Провидения не смог получить то, что хотел, у него это может получиться в другой день. О, я знаю, насколько хитер и жесток этот человек. Если мы не поторопимся и не вырвем у него из рук этих пленников, никто из нас не может быть уверен, что увидит рассвет или закат следующего дня.

— Вы пугаете меня, синьор! — воскликнул Нормандец.

— Ты же понимаешь, что мы должны действовать. Если мне удастся заручиться поддержкой принцессы, Кулькелуби в конце концов проиграет. Семья Бен-Абад очень влиятельна.

— А Зулейк?

— Будем держаться от него подальше. В наших интересах, чтобы он ничего не узнал. Он не станет помогать нам спасать барона, потому что тот для него опасный соперник. Не будем же терять времени.

— Вы все-таки решили идти.

— Да. Другого выхода нет.

— Подумайте, что вы собираетесь сделать, синьор.

— Я уже подумал.

— Я могу вам помочь?

— Ты отправишься к тюрьме. Кто знает, может, тебе удастся узнать что-нибудь о бароне. Однако избегай оживленных улиц и переоденься. Одежды здесь достаточно.

— Не хотите ли взять моего мула?

— Я так и сделаю, — ответил мираб. — Увидимся вечером здесь или у ренегата.

Нормандец помог ему сесть на мула, и старик отправился в путь по дороге, спускавшейся к городу.

Он жил в Алжире много лет и знал все дворцы, принадлежавшие мавританской знати. Знал он и дворец Амины, один из самых великолепных и огромных, соперничавший в роскоши с дворцами командующего флотом и самых могущественных пашей.

Он проехал по тихим боковым улочкам, чтобы его не заметили, и к одиннадцати часам утра был уже во дворе дворца Бен-Абадов. Стража приветствовала его почтительно, а рабы-мусульмане сбежались со всех сторон, чтобы посмотреть на него.

Его почетный пост главы дервишей, который позволял ему являться всюду, даже в Касбе, внушал уважение всем, даже свирепым янычарам Кулькелуби.

— Предупредите госпожу о моем прибытии, — сказал он слугам, сойдя с мула.

Мажордом дворца пришел в сопровождении слуг, которые несли подносы с шербетом, кофе, всякими сладостями и чашами, наполненными душистой водой.

Мираб пригубил чашечку мокко, а потом пошел за мажордомом по великолепной мраморной лестнице, предназначенной для почетных гостей. Его проводили в прекрасный кабинет, где диваны, ковры, мебель, занавески и обивка стен были розового цвета и блистали серебром.

Над золоченой курильницей медленно поднимался дым от горевшего в ней порошка алоэ. Вокруг распространялся изысканный аромат, столь приятный для жителей Северной Африки.

Амина уже ждала его там, полулежа на диване. На ней было некое подобие халата, тоже розового, с широкими рукавами, расшитого золотом. Она лежала, исполненная неги, в такой соблазнительной позе, какую умеют принимать только женщины арабских стран и мавританки.

Она была прекрасна, как всегда, однако легкий изгиб губ и едва заметная морщинка на лбу выдавали ее волнение.

Увидев мираба, она привстала и подняла легкую муслиновую вуаль до глаз.

— Ас-саляму алейкум, Амина Бен-Абад! — сказал старик, кланяясь.

— И вы тоже, святой человек, — ответила принцесса. — Какому счастливому случаю я обязана честью видеть у себя главу кружащихся дервишей? Если речь идет о строительстве новой мечети или новой гробницы, то кошелек Бен-Абадов для вас всегда открыт, вы можете полностью им располагать, мираб.

— Мой приход никак не связан с делами нашей веры, — сказал старик, усаживаясь перед принцессой. — Речь идет о спасении человека, который, может быть, вас интересует, Амина Бен-Абад.

У мавританки вырвался жест удивления, она опустила вуаль, чтобы лучше разглядеть мираба.

— Я не понимаю вас, святой человек, — сказала она, помедлив.

— Тогда вы, может быть, объясните мне, почему вы побледнели. Вы ведь знаете, о ком я собираюсь с вами поговорить.

Принцесса молчала, но в глазах ее читался вопрос.

— Я пришел сюда из-за барона ди Сант-Эльмо, того молодого человека, которого вы так отважно защищали от янычар Кулькелуби, когда они пришли сюда.

Амина встала, охваченная сильным волнением. Она смотрела на старика с удивлением, описать которое невозможно. Кровь прилила к ее лицу, белая кожа ее покраснела.

— Вы! — воскликнула она. — Вы, мираб, фанатичный мусульманин, интересуетесь христианином, неверным! Или я ошибаюсь и неправильно понимаю ваши намерения?

— Нет, госпожа, вы не ошибаетесь, — ответил старик медленно. — Я, глава одной из самых влиятельных религиозных общин, взял под свое покровительство барона ди Сант-Эльмо. Вы удивлены?

— А вам не кажется, что это может удивить человека одной с вами веры? До сих пор я слышала, как улемы, муэдзины и дервиши проклинали неверных и призывали уничтожить христиан.

— Другие, но не я, — ответил бывший тамплиер. — Христианин для меня такой же человек, как и мусульманин, ведь и тот и другой созданы Богом.

— Вот это действительно слова святого человека! — воскликнула принцесса с восхищением. Потом она пристально посмотрела на него. — Вы знали барона?

— Его нет. Я знал его отца.

— Его отца! Когда?

— Прошло много лет. Тогда я не был стариком и не был мирабом.

— А почему вы интересуетесь сыном?

— Я хочу отдать долг, который остался у меня перед отцом. Однажды он спас мне жизнь, а теперь я хочу попытаться спасти жизнь его сына. Вот поэтому я и пришел к вам, госпожа. Вы знаете, что он у Кулькелуби?

— Да, знаю, — прошептала Амина дрожащим голосом.

— Нужно вырвать его у командующего флотом, и вы, я не сомневаюсь, поможете мне в этом трудном деле.

— Так вы не знаете, что это я сама отдала его главнокомандующему? — спросила принцесса.

— Вы?! — воскликнул мираб с упреком.

— Да, я, в припадке какого-то безумия, — сказала молодая женщина, ломая руки. — Я попала во власть демона ревности и не знала, что делаю. Ах, я несчастная! А Кулькелуби, презренный корсар, мне его не отдаст.

— Вы ревновали? К кому? — спросил старик.

— К молодой христианке, которую барон любит, к графине ди Сантафьора.

— К его невесте!

— Невесте, говорите! — воскликнула Амина с болью. — Он дал слово графине ди Сантафьора! Тогда для меня он потерян.

Она резко встала, прошлась по кабинету, потом повернулась к мирабу и сказала ему спокойно:

— Я совершила безумство, поддавшись ревности, но что вы хотите? Я полюбила этого юношу, который напомнил мне другого, которого я страстно любила в юности, когда мой отец путешествовал по Италии в поисках моего брата, похищенного мальтийским разбойником. Я совершила бесчестный поступок, но клянусь вам на Коране, мираб, я вырву эту страсть из моего сердца и отдам в ваше распоряжение все мои силы, все мое богатство, чтобы спасти барона ди Сант-Эльмо от Кулькелуби.

— Я знал, что не напрасно рассчитываю на великодушие женщины из семьи Бен-Абад, — сказал мираб.

Две слезы медленно сползли по нежным щекам молодой женщины.

— Это было безумие, — сказала она печально, — я не подумала тогда о последствиях. Женщина из рода калифов не может надеяться стать женой христианина. Я бы навлекла бесчестье и презрение на мою семью, и все последователи ислама меня бы прокляли. Религиозная ненависть не простила бы Амине Бен-Абад подобной страсти.

Она помолчала немного, даже не пытаясь сдержать слезы, а потом сказала с глубокой горечью:

— И все же я любила этого дворянина с голубыми глазами и светлыми волосами. Я любила его из-за его красоты, его отваги. Я полюбила его еще до того, как увидела. Когда мой брат рассказывал мне о нем, о его храбрости, о том, как искусно он владеет оружием, об ужасном сражении, которое он дал пиратам, напавшим на остров Святого Петра, я почувствовала, что восхищаюсь им, а в душе моей рождалось глубокое волнение. Таинственный голос шептал мне, что однажды судьба сведет нас. Он напомнил мне ту прекрасную первую любовь, которую я испытала в Италии к другому рыцарю, трагически погибшему здесь, в злосчастном Алжире, логове пантер, жаждущих христианской крови.

Ах, эти счастливые дни моей юности, которые я провела под небом Италии! С какой болью я вспоминаю о вас! И может быть, они бы вернулись, если бы барон ди Сант-Эльмо этого захотел, если бы не было той христианки, которая завладела его сердцем и сердцем Зулейка. Вы не знаете, мираб, какие мечты о мести завладели моим разумом, когда я узнала, что у меня есть соперница! Если бы я нашла ее вчера, я бы убила ее своими собственными руками. Но теперь безумие закончилось. Сон развеялся. Постепенно мое сердце обретет покой, Амина останется мусульманкой, она не отречется от веры отцов и не запятнает ее. Мираб, что я могу сделать для барона? Говорите, а то я могу пожалеть о том, что только что сказала.

— Мы должны спасти его, освободить из тюрьмы.

— Но разве это в наших силах? Кулькелуби наверняка приказал стеречь его. Но я все же не отчаиваюсь.

— Что вы будете делать?

— У меня есть рабы, в преданности которых я давно убедилась, сильные, как львы, и у меня есть сколько угодно золота. И отдаю все это в ваше распоряжение. Я думаю, что со всем этим мы можем попытаться.

— То есть?

— Подкупить стражников в тюрьме и похитить барона, — ответила Амина. — Вы позволите мне все подготовить? Мне доставит большое удовольствие обыграть Кулькелуби.

— А я могу предоставить в ваше распоряжение двенадцать моряков из команды фрегатара, который не боится янычар.

— Того самого, который привез сюда барона? — спросила Амина.

— Вы его знаете?

— Мои рабы сказали мне, что он пришел на фелуке одного фрегатара.

— Я удивлен, как это вы, мусульманка, не выдали этого моряка.

— Я не испытываю ненависти к христианам, мне отвратительна ужасная жестокость, с которой наши соотечественники относятся к этим несчастным, — ответила принцесса. — Скажите этим людям, чтобы они были готовы прийти на помощь моим неграм.

— Когда начнем?

— Как можно скорее, я боюсь, что Кулькелуби что-то замышляет против барона. Сегодня я узнаю, в какой камере находятся пленники, а завтра вечером мы исполним задуманное.

— А потом?

— Чего еще вы хотите?

— А христианка?

Вспышка ярости осветила лицо мавританки.

— Христианка, — сказала она с недоброй усмешкой, — нет, никогда, я не приму в этом участия, об этом думайте сами, мираб.

— Хорошо, — сказал старик, вставая, — до завтра, госпожа, и рассчитывайте на людей фрегатара.

Тюрьма Зиди-Хассам была в то время одной из самых маленьких в Алжире. Но она пользовалась самой дурной славой и ни в чем не уступала страшной тюрьме Сале, которой рабы-христиане боялись больше других.

В других тюрьмах были просторные дворы и террасы, где рабы могли свободно прогуливаться, а камеры в них располагались над уровнем земли. В тюрьме Зиди-Хассам ни дворов, ни террас не было, а вместо камер там были матамуры, подземные пещеры, располагавшиеся на глубине четырех-пяти метров под землей, сырые, мрачные, кишевшие скорпионами и кровососущими насекомыми. Воздух туда проникал через маленькие отверстия, закрытые огромными железными решетками, почти полностью скрывавшими свет, которого и так было слишком мало.

И как будто всего этого было недостаточно, чтобы сделать невозможным любой побег, бедных заключенных каждый вечер заковывали в цепи, а у матамуров днем и ночью стояли янычары!

Существование, которое влачили в этих камерах рабы-христиане, было более чем ужасным. Бо́льшую часть дня они проводили в цепях на руках и на ногах, у них не было даже тонкой подстилки, чтобы они могли отдохнуть ночью, они ели только хлеб грубого помола, которого едва хватало, чтобы они не умерли с голоду, хлеб был слегка сбрызнут оливковым маслом, к нему давали горсть оливок. При малейшем неповиновении, при любой попытке к сопротивлению их стегали плетьми почти до смерти. Попытка побега каралась самыми жестокими пытками, которые отбивали у других всякое желание бежать.

В галереях было множество железных крюков, на которых часто в ужасной агонии корчились несчастные; они были не в силах терпеть больше издевательства, осмелились восстать против своих стражей. Находились там и железные колья с острыми концами, предназначенные для протыкания человеческих тел, ямы с негашеной известью, целые арсеналы бритв, ножей всех размеров и другие орудия для всевозможных пыток.

Такой была тюрьма Зиди-Хассам, самая ужасная из всех, одно только название которой заставляло содрогаться тридцать шесть тысяч рабов обоего пола, которые в те времена находились в Алжире.

Барона, все еще находившегося во власти умопомешательства, вызванного пыткой каплями воды, поместили вместе с Железной Башкой в одну из ужасных подземных камер. Она была вырыта близ моря, под одной из четырех башен, которые защищали тюрьму со стороны залива.

По какому-то необъяснимому капризу, но, уж конечно, не из великодушия, главнокомандующий флотом приказал не заковывать их обоих в цепи, а только удвоить число караульных перед отверстием, через которое в яму проникал свет, и перед маленькой железной дверью, а также снабдить заключенных подстилками, на которых они могли лежать.

Барон, как только его принесли в камеру, впал в глубокое забытье, что было хорошим знаком. Возбуждение, вызванное проклятыми каплями, улеглось, как только пытку прекратили. Пытка, к счастью, продолжалась не слишком долго, поэтому не причинила большого вреда рассудку юноши.

Глубокий сон, в котором он пребывал, со стороны казался обмороком. Это очень испугало бедного Железного Башку, рассудок которого был в не лучшем состоянии, чем у его хозяина, после всех ужасных событий, которые повергли его в ужас.

— А что, если они его убили? — спросил он себя, едва дверь подземной камеры закрылась с оглушительным скрежетом. — Бедные мы, бедные! Все погибло! Погибло навсегда! Они истолкут нас в какой-нибудь чудовищной ступе или бросят в яму с известью. Мой бедный хозяин, нам не вырваться из когтей этих людоедов, этих порождений дьявола!

Он подполз к барону, который лежал неподвижно на подстилке, служившей ему ложем, и стал смотреть на него в полной растерянности глазами, расширенными от ужаса.

Несколько бессвязных слов, которые сорвались с губ бедного юноши, вселили в него надежду.

Дворянин спал и разговаривал во сне. Его разум, еще помутненный странной и страшной пыткой, вернулся к давним воспоминаниям.

— Я снова вижу ее… — бормотал несчастный дворянин, тяжело дыша. — Вот она… там… на террасе… смотрит на море, машет рукой… Моя галера… Берег Святого Петра… Я скоро увижу ее… А Зулейк? Что делает Зулейк? Почему он тоже смотрит на море? Он смотрит не на мою галеру… Его взгляд обращен к югу, к Африке… Он строит коварные замыслы… Он мечтает уничтожить… В его руке не теорба, а шпага… Он смотрит на меня, как голодная пантера… Он принесет мне несчастье… Остерегайся его, Ида… Это африканская змея…

— Бедный синьор, — шептал Железная Башка, утирая слезы. — Он думает о своей невесте, которую, может быть, никогда больше не увидит. Кто спасет его из этой зловонной ямы? День, когда мы снова увидим солнце, будет, несомненно, нашим последним днем. А как нам было хорошо в чудесном дворце мавританской принцессы! Что должно было произойти, чтобы нас арестовали и бросили в эту могилу? Бедный мой Железная Башка, здесь закончится твоя славная жизнь, и железная палица твоих предков так и не вернется на родину!

Он устроился рядом со своим хозяином, который, казалось, спал спокойнее. Тишину, царившую в камере, нарушали только размеренные шаги янычар, стоявших на страже у решетки и за массивной железной дверью.

Время от времени как будто из-под земли доносились крики и звон цепей.

В соседних камерах, должно быть, были другие узники, которых пытали тюремщики.

Каталонец, несмотря на все свои тревоги и страхи, уже было совсем заснул, когда услышал, как в дверях со скрипом поворачивается огромный ключ.

Стражник весьма свирепого вида, державший в руке длинный хлыст, вошел в сопровождении двух янычар с саблями наголо.

— Кто из вас двоих слуга? — спросил он на ломаном итальянском, повернувшись к Железной Башке.

— Это я, — едва выговорил каталонец, помертвев.

— Иди за мной, проклятый христианин.

— Мне нужно позаботиться о моем хозяине.

— Пока о нем позаботятся скорпионы. И потом, мне кажется, что ты ему не нужен, он спит.

— Что вы хотите от меня?

— Я думаю, что тебе поджарят пятки, — ответил стражник с ухмылкой. — Если они у тебя не будут твердыми, не знаю, как ты завтра будешь ходить.

— Я никому не сделал зла.

— Ты христианский пес, этого достаточно. Ну, шевелись, толстое брюхо, а то я заставлю тебя плясать, как обезьяну, ударами моего хлыста. Зрелище будет забавное!

— Пожалейте моего бедного хозяина.

— Никто его не съест. Здесь стоят часовые, а поблизости нет ни львов, ни леопардов.

— О, я несчастный! — простонал Железная Башка.

Удар кулака и пинок быстро заставили его вскочить на ноги.

— Проклятые магометане! — закричал он. — Если бы у меня была моя палица, я бы научил вас уважать последнего потомка рода Барбоза.

— Иди, пустомеля! — закричал тюремщик. — Ты болтаешь, как сорока, а дрожишь, как робкая девушка.

— Я — Железная Башка!

— Деревянная Башка! Давай иди!

Два янычара по знаку тюремщика схватили его за руки и вытолкнули из камеры, угрожающе размахивая своими саблями. Бедный каталонец, которого толкали и тащили, выкрикивая проклятия и ругательства, оказался в подземном зале, который выходил во двор тюрьмы и освещался благодаря отверстиям, закрытым толстыми стеклами.

Настоящим чудом было то, что отважный Железная Башка не упал на неровный пол зала, увидев повсюду на стенах крюки, стальные прутья разной длины, чудовищные пилы, огромные жаровни, которые служили для пытки, называемой шамгат, палицы разнообразных форм, огромные бритвы, ножи, штыки и, для полноты ужасной картины, четыре головы, казалось недавно отрубленные, насаженные на пики и еще кровоточащие.

— Это мясная лавка? — пробормотал он, вращая вытаращенными от ужаса глазами.

— Да, для христиан, — сказал тюремщик с жестокой улыбкой. — Может, тебе плохо? Ты бледен, как мертвец, надо бы тебе немного подрумянить щеки кровью этих обезглавленных. Тебе нужно произвести хорошее впечатление на каида Кулькелуби.

Каталонец, хоть и любил прихвастнуть, все же обладал некоторой храбростью. Услышав это жестокое оскорбление от своего мучителя-мусульманина, он почувствовал, как в его жилах закипает ярость доблестных Барбоза, а кровь приливает к лицу.

Охваченный благородным негодованием, он вдруг выпрямился и, глядя прямо в лицо тюремщику, закричал:

— Негодяй, получи!

И его тяжелая, огромная рука обрушилась с сухим треском на лицо подлого стражника. От этого удара тот два или три раза повернулся вокруг себя, как волчок.

Янычары, которых в зале было множество, вместо того чтобы наброситься на Железную Башку и изрубить на кусочки, разразились хохотом, видя, как тюремщик вертится и падает на пол, растянувшись во весь рост.

— У толстяка тяжелая рука! — закричал один.

— Теперь твоя очередь, Дауд! — добавил другой.

Тюремщик, с лицом, залитым кровью, которая обильно текла из носа, поднялся на ноги, ругаясь.

Он уже собирался наброситься на Железную Башку, когда в зал вошел старик величественного вида, с длинной бородой, еще не совсем седой, в огромном тюрбане на голове и в широком плаще из темной шерсти.

— Каид! — воскликнули янычары.

Тюремщик замер.

— Кажется, у вас тут весело, — сказал старик, хмуря лоб.

— Эта христианская собака бунтует, господин, — ответил тюремщик.

— А может, это ты мучаешь пленника без приказа? Иди возвращайся к матамурам.

Потом, приблизившись к Железной Башке, который был готов, что само по себе было необычно, преподать тюремщику второй урок, пристально посмотрел на него.

— Ты итальянец? — спросил он его.

— Испанец, господин, вернее, каталонец.

— Я буду допрашивать тебя на твоем родном языке. Я его прекрасно знаю. Ты слуга барона, так ведь?

— Синьора ди Сант-Эльмо.

— Я каид Кулькелуби.

— А я Железная Башка, последний потомок благородного рода Барбоза.

Каид улыбнулся, а потом сказал с иронией:

— Если ты благороден, то наверняка и отважен.

— Я не знаю страха, господин.

— Главнокомандующий флотом хочет узнать от тебя, кто привез сюда барона ди Сант-Эльмо.

Железная Башка содрогнулся, однако нашел в себе смелость промолчать.

— Ты меня понял?

— Я не глухой.

— Отвечай! — сказал каид. — И смотри, если ты не заговоришь, у меня найдутся инструменты, которые вырвут слова даже у самых упрямых немых.

— Да, я вижу, — ответил каталонец, окидывая растерянным взглядом все орудия пыток.

— Тогда говори!

— Нас привез торговец губками из Туниса.

— Он действительно был из Туниса?

— Он так говорил, — ответил решительно каталонец, который быстро придумал план, чтобы не выдавать отважного Нормандца.

— А может быть, это был фрегатар-христианин?

— Он христианин?! Ну нет! Он был готов есть христиан на завтрак и на обед и все время молился Магомету.

— А где сейчас этот человек?

— Он отправился в Марокко, как только мы высадились.

— Как он выглядел?

— Маленький, толстый, как я, с черной бородой и очень загорелым лицом.

— Ты уверен, что не ошибаешься?

— Я провел три дня на его корабле, так что хорошо его запомнил.

— Где вы с ним познакомились?

— В Тунисе.

— Так, значит, после сражения с нашими галерами вы отправились в Тунис, и бей вам спокойно позволил войти в порт на вашем полуразбитом корабле. О! Интересная история! — Затем, повернувшись к янычарам, он сказал: — Возьмите этого человека!

Железная Башка смертельно побледнел.

— Что вы хотите сделать со мной, господин? — пробормотал он.

— Я хочу заставить тебя говорить правду.

— Я и сказал правду.

— Ты мне лжешь…

— Клянусь…

— Чем ты клянешься?

— Богом или Магометом, как вам больше нравится.

— Клясться ты будешь потом.

Четверо янычар крепко схватили его, бросили на стол и связали ему руки и ноги так, что он не мог пошевельнуться. Тотчас пятый, вооруженный гибкой розгой, снял с него сапоги и чулки.

— Бейте сильнее, — сказал каид. — Этот человек недолго продержится и заговорит.

Янычар, который исполнял обязанности палача, не заставил просить себя дважды и принялся бить по ступням бедняги с такой силой, что тот кричал от боли.

На пятом ударе розги каид сделал знак.

— Будешь говорить? — спросил он, подойдя к каталонцу.

— Да, да, все, что вам угодно.

— Ты останешься связанным, и, если солжешь, мы начнем сначала.

— Как звали фрегатара?

— Канталуб, если не ошибаюсь.

— Так он не тунисец?

— Нет, француз.

— Он высокого роста, с черной бородой и глазами стального цвета?

— Да, черный, высокий… Нос у него, как клюв попугая.

— Это он! — воскликнул каид с ликующей ноткой в голосе.

— Да, это он, и пойди поищи его! — пробормотал каталонец.

— Где он сейчас?

— Я вам сказал, он отправился в Марокко.

— В какой город?

— В Танжер.

— Нет, ты что-то путаешь.

— А может, он меня обманул, господин, потому что мой синьор сказал мне, что он отправляется туда, чтобы спасти узника из Прованса.

— У него зеленая фелука?

— Да, господин, просто вся зеленая.

— И называется она «Медшид».

— Да, мне кажется, что она действительно называлась так, — ответил Железная Башка, довольный, что может ничего не придумывать.

— Кулькелуби не ошибся в своих подозрениях, — сказал каид. — У главнокомандующего орлиный глаз!

— Да уж, орлиный, — пробормотал каталонец.

— Хорошо. — Каид помолчал несколько мгновений. — Будем искать фелуку «Медшид» в портах Марокко, и, когда фрегатар будет в наших руках, мы приведем его к тебе. Посмотрим, осмелится ли он утверждать, что он добрый мусульманин.

Железная Башка с трудом унял дрожь.

— А если ты нас обманул, — сказал каид, — мы тебя истолчем в тахрисе, вот тогда ты узнаешь, что за удовольствие почувствовать, как твое тело превращается в кровавую кашу. Брюхо твое лопнет от первого же удара.

— А если я сказал правду? — спросил Железная Башка с тревогой.

— Главнокомандующий тебя наградит.

По знаку каида янычары развязали пленника и поставили его на ноги.

— Отведите его в его матамур, — приказал каид.

— Спасибо, господин, — сказал каталонец, тяжело вздыхая: он мог идти только на цыпочках, ступни у него были разбиты. — Вы сделали меня хромым.

Янычары вытолкнули его из подземного зала и отвели в камеру, заперев за ним железную дверь.

От этого шума барон открыл глаза.

— Это ты, Железная Башка? — спросил он слабым голосом.

— Да, это я, синьор, я чудом избежал смерти. Как вы себя чувствуете? Еще недавно вы бредили.

— У меня тяжелая голова, и мне кажется, что огромный молот ударяет меня по черепу. Это все от ледяных капель. Где мы?

— В тюрьме Зиди-Хассам, это отвратительное место, на мой взгляд, синьор хозяин. Мы погребены под землей.

— Я думаю, что для нас все потеряно, бедный мой Железная Башка, — сказал барон с болезненным вздохом.

— А мне кажется, нет, синьор. До тех пор, пока они не отыщут таинственного фрегатара, нам нечего бояться. А вот потом я не знаю, что они с нами сделают.

— Нормандец! — воскликнул барон испуганно.

— О нет, синьор. Речь идет о другом, которого ни вы, ни я никогда не видели. Я все подтвердил, чтобы спасти свои подошвы, которые могли навсегда остаться в пыточной, превратившись в отбивные.

— Что ты говоришь?

— Ах да, вы ведь и вправду ничего не знаете.

В нескольких словах он рассказал о допросе и пытке, по счастью недолгой, которой его подверг каид главнокомандующего флотом.

— Чтобы избежать одной опасности, ты накликал на себя другую, — сказал барон. — А что, если этого человека поймают?

— Ну, его еще не поймали, и неизвестно, найдут ли они его.

— Ты уверен, что они говорили не о Нормандце?

— Совершенно уверен, синьор. А кстати, неужели Нормандец покинул нас в опасности?

— Нет, я в это никогда не поверю.

— Может, он нас ищет вместе с мирабом?

— Я бы хотел так думать.

— Однако он ничем не сможет нам помочь. Кто сумеет вытащить нас из этой камеры, которую со всех сторон охраняют янычары?

— Мы не останемся здесь навсегда. Я знаю, что по вечерам бо́льшую часть пленников и рабов отводят на галеры для большей безопасности.

— Нас тоже отведут?

— Возможно, Железная Башка.

— И что же с нами будет?

— Нас продадут как рабов.

— Я предпочитаю рабство смерти, синьор. Если мы останемся живы, то сможем надеяться, что когда-нибудь нас освободят и мы сможем спасти графиню.

Барон печально улыбнулся.

— Она потеряна для меня, — сказал он глухо. — Кто знает, что ее ждет. Ах! Моя голова! Моя бедная голова!

— Ложитесь, господин барон. Вам необходим отдых.

Барон упал на подстилку, обхватив голову руками.

— Бедный синьор, — прошептал Железная Башка со вздохом. — Чем все это закончится?

В тот день никто о них не вспомнил. Только к вечеру пришел стражник и бросил им горсть оливок и овсяный хлебец. Это была ежедневная порция пищи для рабов-христиан.

Предсказания барона не сбылись. На ночь их оставили в их мрачной камере, а не отвели на галеру, однако они слышали, как часовые непрестанно ходят за дверью и у решетки.

На следующий день произошло нечто неожиданное, что заронило в их сердца семена надежды. Пленникам принесли скудный завтрак, состоявший из пшеничного хлебца и маленькой мисочки с прогорклым маслом. Этого рациона едва хватало, чтобы поддерживать жизнь, поскольку правители были не очень щедры с христианами, которых считали хуже собак.

Так вот, разломив хлебец, Железная Башка, к своему большому удивлению, нашел внутри маленькую серебряную трубочку, которая, конечно, не могла попасть туда случайно. В ней должно было быть что-то, что касалось именно их обоих.

— Синьор! Синьор! — закричал он барону, который поднимался с подстилки. — Что это? Я бы сказал, что это маленький футляр.

Молодой дворянин живо схватил этот предмет. Как мы уже говорили, это была серебряная трубочка толщиной не больше мизинца и длиной сантиметров пять. Вокруг нее шла какая-то гравировка.

— Что вы об этом скажете, синьор? — спросил Железная Башка, чье удивление все возрастало.

— Должно быть, кто-то ее засунул в хлеб, — ответил барон. — В хлебце была дырочка?

— Я не посмотрел, синьор.

— Тут внутри должна быть записка. Это игольница, а пекари ими не пользуются.

— Если только пекарь еще и не портной!

Барон встряхнул трубочку, и из нее выпал кусочек бумаги. Бумага была розовая и пахла амброй.

— За этим стоит принцесса, — сказал он, хмурясь. — Я узнаю этот запах. Может быть, она пожалела, что отдала меня в руки Кулькелуби, и теперь пытается спасти меня? Я бы предпочел, чтобы она забыла обо мне.

Барон встряхнул трубочку, и из нее выпал кусочек бумаги.

Он осторожно развернул листок и вздрогнул.

— Мираб! — воскликнул он.

— Бывший тамплиер!..

— Да, Железная Башка.

— Но это невозможно, синьор!

— Читай.

Там было всего несколько слов.

Сегодня вечером.

Мираб

— Клянусь святым Исидором! — воскликнул каталонец. — Как этот человек смог послать нам эту записку? Разве он настолько могуществен, что может бросить вызов самому Кулькелуби? И у него есть друзья даже в тюрьме?

— Он или Амина? — спросил барон.

— Мавританка?

— Записка надушена амброй, она наверняка прошла через руки сестры Зулейка.

— Да пусть хоть через руки дьявола, это не важно, синьор. Мне достаточно того, чтобы кто-нибудь нашел способ вытащить нас из этой могилы. Я бы хотел знать, как им удалось прислать нам эту записку и как они собираются помочь нам убежать. И это случится сегодня вечером! Синьор барон, а что, если это все придумал Кулькелуби, чтобы спровадить нас в мир иной?

— А откуда он мог узнать о наших отношениях с главой кружащихся дервишей? Нет, Железная Башка, к этому главнокомандующий не имеет никакого отношения.

— Тогда это мираб сговорился с Нормандцем и пытается нас спасти.

— И возможно, они прибегли к помощи принцессы.

— После того как она отдала вас в руки этого чудовища Кулькелуби, она решила заполучить вас снова. Вы что-нибудь понимаете в сердцах этих мавританок? Как бы то ни было, лучше оказаться в руках женщины, чем в лапах главнокомандующего, — заключил каталонец. — По крайней мере, если побег удастся, мне не придется встречаться с тем фрегатаром с зеленой фелуки. Господин барон, давайте разделим этот хлебец и подождем, что будет дальше.

Весь день узники ждали, что появится кто-нибудь, кто укрепит их надежды, но никто не пришел. Обед, как и накануне, принесли незадолго до того, как стемнело. Однако на этот раз в хлебе не было никакой записки, а на мрачном лице тюремщика они не смогли прочитать никакого знака, который указывал бы на то, что он знает о их близком освобождении.

Они готовы были опять впасть в отчаяние, но на закате дверь отворилась, и на пороге камеры появились четыре янычара, вооруженные ружьями и ятаганами. С ними пришел стражник, которого узники никогда раньше не видели.

— Выходите! — сказал он пленникам по-испански.

— Куда вы нас ведете? — спросил барон, внимательно глядя на него.

— Повинуйтесь, собаки-христиане! — грубо закричал стражник.

Железная Башка и барон обменялись обеспокоенными взглядами.

— Синьор, — сказал слуга вполголоса, — эти канальи не могли заподозрить, что нас собираются освободить?

— Посмотрим, — ответил барон. — А пока подчинимся приказу.

— У меня сердце замирает, синьор.

Увидев, что стражник угрожающе поднял хлыст, который держал в руке, они поторопились встать между янычарами, которые смотрели на них подозрительно.

Их вывели из подземной галереи матамура, где было множество часовых, потом они прошли через двор и вышли на берег моря.

Перед башней, под которой они провели уже два дня, их ожидала лодка с двенадцатью вооруженными до зубов матросами под командой офицера.

— Садитесь в лодку, — сказал стражник, подталкивая их. — А вы привяжите их цепями, да покрепче. И помните, что головой отвечаете за побег этих христиан. Ими занимается сам каид главнокомандующего.

Четыре матроса схватили барона и Железную Башку, связали им руки за спиной и привязали цепями к средней скамье. После этого по команде офицера лодка отчалила, прошла мимо множества кораблей, фелук, баркасов, барок и других судов, которые в большом числе находились в гавани и у мола.

Железная Башка, испуганный этим необъяснимым путешествием, которое не сулило им ничего хорошего, смотрел на барона, который старался сохранять спокойствие, хотя и сам был охвачен глубокой тревогой.

— Синьор, — сказал он вполголоса на каталонском диалекте, который барон прекрасно понимал, а берберы навряд ли могли разобрать, — что вы думаете об этом путешествии в такой поздний час? Может быть, проклятый каид узнал, что мираб готовит наше освобождение?

— Не знаю, что и думать, — ответил барон. — Я бы предпочел, чтобы нас оставили в нашей камере, хотя мне кажется, что и в этом случае нашим друзьям не просто было бы вытащить нас из этого подземелья.

— А вдруг эти матросы и офицер посланы мирабом и принцессой? И какой-нибудь фрегатар ждет нас где-нибудь на берегу бухты?

— В этом случае офицер сказал бы нам что-нибудь или подал бы знак. А мне кажется, что он злобно на нас поглядывает.

— И куда нас везут?

— У меня есть одно подозрение, Железная Башка.

— Какое?

— Скорее всего, нас везут на борт какой-нибудь галеры. Видишь, лодка направляется к вон тем ярким огням, горящим рядом с маяком?

— Это огни военной галеры, синьор?

— Да, бедный мой Железная Башка.

— Тогда они, должно быть, узнали, что нам готовят побег. Нас кто-то предал.

— В таком случае я бы не хотел оказаться на месте мираба, — сказал барон. — К счастью, до сих пор ничто не указывало на то, что каид и стражники узнали о планах наших друзей. Ты уничтожил записку или она еще у тебя?

— Я сделал лучше, синьор: я проглотил ее вместе с хлебцем.

— И хорошо сделал, Железная Башка.

— И все же я не совсем спокоен, господин барон. Мне кажется, что в меня уже суют один из тех ужасных стальных колов и я чувствую холод стали всеми моими внутренностями.

— Ну бояться пока нет причины. Если Кулькелуби не убил нас сразу, я надеюсь, что и сейчас не убьет. Вот, я был прав, когда сказал, что нас везут к этим кораблям. Видишь галеру?

— Да, господин барон.

— Лодка идет прямо к ней. Может быть, главнокомандующий боялся оставлять нас в тюрьме, потому что нас мог похитить оттуда тот фрегатар, о котором тебе говорил каид.

— В таком случае никто нас не освободит, — вздохнул каталонец.

— К сожалению, друг мой. Попасть на галеру гораздо труднее, чем проникнуть в тюрьму.

— И как раз сегодня вечером нас должны были вытащить оттуда!.. Решительно, нам не везет, господин барон.

Дворянин не ответил, но кивнул в знак согласия. Он тоже начинал уже терять надежду и считал себя обреченным закончить дни рабом какого-нибудь жестокого бербера или араба.

Лодка, быстро двигавшаяся вперед под мощными ударами двенадцати весел, прошла сквозь хаотичное скопление кораблей и стремительно неслась к восточной части гавани, где в полутьме возвышались высокие мачты нескольких галер. Меньше чем через десять минут лодка пересекла рейд и пришвартовалась у правого борта самой большой из галер, стоявшей на якоре в двухстах или трехстах шагах от мола. Офицер крикнул, и матросы принесли два фонаря и спустили с галеры веревочную лестницу.

Барона и Железную Башку развязали и велели им подняться на галеру.

Как только они очутились на палубе, четыре человека набросились на них, снова связали и отвели на корму, где горел фонарь.

— Нас не спустили в трюм, — заметил Железная Башка.

Открылась дверь надстройки, и их втолкнули в просторную каюту, роскошно обставленную в мавританском стиле, с мягкими коврами на полу, шелковыми занавесями на стенах и с диванами, обитыми парчой, вдоль стен. На одном из диванов возлежал человек, покуривая кальян.

Увидев его, барон и каталонец вздрогнули от ужаса: они узнали страшного корсара Средиземного моря — Кулькелуби.

— Очень рад снова тебя видеть, барон, — сказал главнокомандующий с легкой иронией в голосе. — Видно, что хоть ты и христианин, но кожа у тебя толстая. Однако это меня не удивляет: ты человек военный. — (Барон посмотрел на него высокомерно, но ничего не ответил.) — Юноша, — продолжал Кулькелуби, вдохнув еще немного ароматного дыма, — я хотел тебя увидеть, чтобы сказать тебе, что мы поймали того фрегатара, который привез вас в Алжир.

Синьору ди Сант-Эльмо понадобились огромные усилия, чтобы не выдать охватившую его тревогу. О каком фрегатаре говорил главнокомандующий? О Нормандце или о том, у которого была зеленая фелука?

— Я знаю, что твой слуга во всем признался, — сказал Кулькелуби, помолчав немного. — У меня уже давно были подозрения насчет этого человека, который выдавал себя за марокканского купца и доброго христианина. На этот раз он попадет в ступу или его привяжут к жерлу пушки. Алжирцы уже давно жалуются, что не видят, как над ними пролетают куски человеческой плоти. Я хочу доставить им это удовольствие.

Свирепая усмешка скривила губы пантеры Алжира. Ему понравилась эта мысль. Он посмотрел на Железную Башку своими сероватыми с металлическим оттенком глазами, заставлявшими дрожать от страха самых отважных, а потом сказал:

— Ну, толстяк, ты ведь хорошо знаешь этого проклятого фрегатара, правда?

— Так это он? — пробормотал каталонец, у которого от страха затряслись поджилки.

— Ты сказал каиду, что у него зеленая фелука.

— Ну могут быть и другие фелуки такого же цвета, господин.

— Мне не нужна фелука, мне нужен человек, — сказал Кулькелуби.

— Вы можете ошибиться, — ответил Железная Башка, которого мысль о том, что он может послать на смерть невиновного, приводила в ужас.

— Ну а ты, конечно, не ошибешься, и твой хозяин тоже. Этого фрегатара арестовали сегодня, когда он собирался отплыть в Тунис, и хотя он утверждает, что мусульманин и никогда не перевозил ни тебя, ни твоего хозяина и даже не знает вас, мы его заключили в тюрьму Колуглис. Завтра вечером его привезут сюда. И клянусь гибелью всех христиан, мы посмотрим, осмелитесь ли вы не узнать того, кто привез вас в Алжир.

— А если это не он? — спросил барон.

— Тем хуже для вас, юноша, — ответил Кулькелуби. — Я бы не хотел оказаться на вашем месте. В тюрьмах Алжира достаточно и железных кольев, и крючьев, и кулеврин.

— Я никогда не пошлю на смерть невинного человека.

— В таком случае за него ответите вы.

— Но это бесчестно! — воскликнул барон.

— Называй это как хочешь, это не потревожит совесть Кулькелуби, — сказал корсар, пожимая плечами.

Он хлопнул в ладоши. Два человека, два раба-христианина, изможденные, с лицами, покрытыми шрамами от ужасных побоев их свирепого хозяина, робко вошли, не отрывая глаз от дубины, лежавшей на диване. Силу ее удара они давно испытали на себе.

— Пошлите одного из моих офицеров в тюрьму Колуглис с приказом доставить сюда к завтрашнему утру фрегатара, арестованного сегодня, и приготовьте пушку перед мечетью Туссуф. Я хочу повеселить добрых жителей Алжира. А этих людей отведите в трюм, наденьте им кандалы на руки и на ноги и не оставляйте их одних ни на минуту. Кто знает, будут ли они еще живы завтра вечером. Мне нужно, чтобы они не сбежали.

Рабы поклонились, не говоря ни слова, потом схватили барона и Железную Башку и вытолкнули их на палубу с привычной жестокостью.

— Мы погибли, — простонал Железная Башка, от ужаса теряя рассудок.

Их вывели на палубу, потом заставили спуститься в помещение, освещенное фонарем, и привязали к кольцу в стене тонкой бечевкой, которую можно было порвать одним рывком.

Потом рабы сели рядом с ними и отшвырнули ногами кандалы и цепи, которые принесли с собой.

Барон был удивлен, он посмотрел на них и спросил:

— Вы не наденете на нас кандалы?

— Нет никакой необходимости, — ответил один из них по-мальтийски.

— А если Кулькелуби спустится сюда?

— Он спустится только в ад, и очень скоро. И никогда оттуда не выйдет. Хотите этим воспользоваться?

Он обменялся с товарищем быстрыми взглядами, а потом, обращаясь к барону, сказал:

— Вы ведь фрегатар, правда?

— Нет, капитан мальтийской галеры.

— А ваш товарищ?

— Он тоже христианин, а вы?

— Мы ренегаты по необходимости, вернее, чтобы спасти свою жизнь.

— Что вы имели в виду, когда спросили: «Хотите этим воспользоваться?»

Ренегат поколебался немного, посмотрел на товарища, тот кивнул утвердительно. Тогда он прошептал едва слышно:

— Вскоре на этой галере раздастся крик: «Кулькелуби убили!»

— О! — воскликнул барон. — И вы отважились?

— Нас двадцать ренегатов, французов, итальянцев, фламандцев и испанцев. Мы решили покончить с мучителем христиан, и сегодня ночью пусть случится то, что должно произойти. Мы будем действовать. Вы христианин и, как я слышал, можете не дожить до завтрашнего вечера. Присоединяйтесь к нам. Капитан галеры будет полезен нам в открытом море.

— А вы подумали о всех трудностях подобного поступка и о страшных пытках, которые ожидают вас в случае, если ваша отчаянная попытка не удастся?

— Нас никто не удержит, — ответил ренегат решительно и твердо. — Лучше умереть с оружием в руках, чем от палки этого мерзкого корсара.

— Можно вопрос?

— Говорите.

— Кто подсказал вам эту мысль? Фрегатар по имени Микеле Нормандец?

— Я его не знаю.

— Мираб?

— Я никогда не видел, чтобы какой-нибудь мираб приходил на эту галеру.

— Вам никто не обещал помощь?

— Никто, синьор.

— Странно!

— Почему вы так говорите? — спросил ренегат.

— Потому что верные друзья тайно сообщили нам, что сегодня ночью они предпримут попытку освободить меня и моего товарища.

— Они знали, что вас отвезут на галеру Кулькелуби?

— Не знаю.

— Я заметил, что совсем недавно, когда главнокомандующий вас допрашивал, большая лодка проплыла поблизости от корабля. Мне казалось, она выполняет какие-то странные маневры, — сказал ренегат.

— На ней было много людей?

— Много, по крайней мере мне так показалось.

— Тогда это мои друзья, — сказал барон. — Может быть, они что-то узнали о вашем плане?

— Не знаю, однако сомневаюсь, что мои товарищи нас предали и сказали что-то пусть даже и христианам. Это наша тайна.

— Убийство Кулькелуби было назначено на сегодня?

— Сегодня десятое января, — сказал ренегат. — Дату мы назначили на нашем ночном собрании на прошлой неделе.

— А если…

— Молчите, синьор, набросьте на себя цепи. Это дозор, он идет удостовериться, что мы на месте. Это последняя стража, а потом…

Фонарь появился в конце трюма, ближе к носу. Его нес матрос, а в другой руке он держал обнаженный ятаган. За ним шли четыре янычара, тоже вооруженные, и офицер.

Эта группа приблизилась к месту, где находились пленники. Они окинули взглядом ренегатов, увидели, что те сидят рядом с бароном и каталонцем. И вернулись назад, насмешливо попрощавшись: «Доброй ночи, собачьи дети».

Когда ренегат, который открыл барону тайну заговора, увидел, что они ушли, он погрозил им кулаком.

— Собачьи дети скоро покажут вам, что они умеют, — сказал он сквозь зубы. — Кулькелуби сейчас должен быть совершенно пьян, а участники заговора протыкают его шпагами.

— Но вы не подумали об одном, — сказал вдруг барон.

— О чем, синьор? — спросил ренегат.

— Как вы собираетесь сражаться с экипажем? У вас нет оружия.

— Оружия полно в каюте Кулькелуби, там его хватит на всех, на вас тоже, синьор…

— Ди Сант-Эльмо, — ответил барон.

Ренегат, услышав это имя, всплеснул руками от удивления.

— Вы капитан ди Сант-Эльмо, сицилийский барон и мальтийский рыцарь? — спросил он.

— Да.

— Тот самый, который напал на галеры Бен-Абада и Фуссал-паши, которые возвращались после разграбления острова Святого Петра?

— Тот самый.

— Я много слышал о вас, господин барон. Вот эта крепкая рука и поддержит нас в решающий момент боя. Мои товарищи будут рады, если вы будете с нами и…

Он вдруг замолчал и вскочил на ноги. Его товарищ тоже встал, и они прислушались.

На мостике были слышны быстрые шаги и крики часовых.

— Вставайте, господин барон, — сказал ренегат. — Дело, должно быть, сделано.

— Вы думаете, Кулькелуби уже убили? — спросил молодой дворянин взволнованно.

— Я в этом уверен. Скорее давайте выйдем и ударим по берберам!

Барон рывком освободился от веревки, которой его привязали к кольцу, развязал руки и, увидев поблизости от себя железные прутья, схватил один из них и дал знак другим последовать его примеру.

— Мы убежим, синьор? — спросил Железная Башка, который еще ничего не понимал.

— Да, если хочешь спастись, не скупись на удары.

В этот миг появился человек с окровавленным кинжалом в руках.

— Выходите все, — сказал он властно. — Кулькелуби зарезали. Кто останется здесь, погибнет.

— Кулькелуби мертв! — воскликнул Железная Башка, побледнев.

— Молчи, — сказал барон, — и иди за нами.

Все бросились вверх по лестнице за человеком, вооруженным кинжалом. Все они были бледны, охвачены сильным волнением, вернее, страхом и смятением.

Они уже выходили из трюма, когда с верхней палубы раздался страшный крик:

— Главнокомандующего убили! К оружию! К оружию! Ренегаты бегут!

Потом послышались выстрелы аркебуз, крики, ругательства, звон сабель и ятаганов.

Бой начался на мостике галеры, бой отчаянный, ужасный, беспощадный. Сражались двадцать ренегатов, во что бы то ни стало решивших пробиться к свободе и заплатить за нее своей жизнью, с одной стороны, и экипаж грозного главнокомандующего — с другой.

Покушение, которое уже давно готовили ренегаты, решившие отомстить за мучения христиан, прежде чем попробовать убежать, вопреки всем опасениям полностью удалось[50].

Заговорщики воспользовались небрежностью стражи, которая и подумать не могла, что ренегаты, давно служившие Кулькелуби, считавшиеся правоверными мусульманами, захватят своего жестокого хозяина и зарежут его в собственной постели.

К несчастью, в то самое время, когда они разбирали оружие, хранившееся в соседней каюте, они были обнаружены одним из офицеров, который тотчас поднял тревогу.

Экипаж галеры, превосходивший восставших численно в четыре или пять раз, услышав крик: «Кулькелуби убили!» — бросился в надстройку, схватив первое попавшееся под руку оружие. Матросы набросились на ренегатов, которые уже спускали на воду шлюпку с заранее приготовленными веслами.

Страшная схватка завязалась между заговорщиками и матросами главнокомандующего в кромешной тьме, поскольку ренегаты первым делом разбили большие фонари, поэтому экипажи галер, стоявших поблизости, не могли вести огонь.

Когда барон, Железная Башка и их два товарища появились на верхней палубе, кровь уже текла ручьем.

Ренегаты и берберы дрались, как тигры, они стреляли из пистолетов, бились на саблях, на ятаганах, на секирах. Берберам с самого начала досталось больше, поскольку на них напали с неудержимой яростью и отбросили их, несмотря на огромное численное превосходство.

Барон и его товарищи бросились в самую гущу схватки, напав на матросов с тыла. Нанося мощные удары направо и налево, они проложили себе проход, каждым ударом железных прутьев опрокидывая по нескольку человек и оглушительно крича, чтобы не попасть под удары ренегатов, которые доблестно сражались впереди:

— Дорогу христианам!

Барон был впереди всех. Отбросив свой прут и выхватив из рук умирающего шпагу, он сокрушал всякого, кто оказывался у него на пути, разя врагов одного за другим. Железная Башка, который наконец-то понял, что борьба идет за жизнь и свободу, не отставал, нанося удары по спинам берберов и крича при каждом ударе:

— Это вам за порку! Это за ваши бесчинства! А это за то, что вы магометане! Получайте и помните!

Матросы, лишившись командира, деморализованные его смертью и необычайной отвагой, с которой сражались ренегаты, беспорядочно отступали повсюду, но заговорщикам угрожала другая серьезная опасность.

С галер, стоявших поблизости, начали стрелять. Хотя стрельба велась беспорядочно и наугад, она все же могла нанести серьезный урон. Кроме того, слышны стали крики офицеров, приказывающих спустить шлюпки на воду, чтобы помочь кораблю командующего, а на берегу стали собираться отряды янычар, привлеченных шумом и выстрелами.

— В воду! — крикнул барон.

Шлюпка была уже спущена и покачивалась на волнах возле веревочной лестницы.

Ренегаты отчаянно и неудержимо смяли последние ряды экипажа и устремились вниз, падая друг на друга.

Барон, сохранявший свое восхитительное хладнокровие, первым залез в шлюпку.

— Быстрее! — закричал он. — Мы можем оказаться между двух огней. На весла! На весла! К нам приближается портовая стража!

Заговорщики, к счастью, не побросали оружие. Они карабкались на борта шлюпки, помогая друг другу. С ближайших галер и с центрального здания порта стреляли из аркебуз, но выстрелы эти наделали больше шума, чем ущерба, поскольку кромешная тьма скрывала беглецов.

— Греби! — кричал барон, которому удалось с помощью одного из ренегатов затащить в шлюпку Железную Башку.

Шлюпка понеслась, как стрела. Двадцать ренегатов, бо́льшая часть которых была ранена, сидели на скамьях и гребли, направляя шлюпку к выходу с рейда, полные решимости выйти в открытое море.

Однако опасность еще существовала, более того, положение с каждой минутой становилось все серьезнее.

Весть об убийстве Кулькелуби уже распространилась по всем галерам, и экипажи, охваченные жаждой мести, спускали на воду шлюпки, чтобы пуститься в погоню за беглецами, а офицеры огнями подавали сигналы кораблям, которые находились у входа на рейд, чтобы помешать дерзким фрегатарам прийти на помощь беглецам и чтобы перекрыть им все пути к спасению.

С галер раздавались ружейные выстрелы и залпы кулеврин и каронад, чтобы привлечь портовую стражу.

— Господин барон, — сказал ренегат, который его освободил, подбираясь поближе, — наверное, уже слишком поздно, мы не сможем выйти в море. Вы видите корабли, которые входят на рейд и готовятся напасть на нас?

— И что вы советуете?

— Вернуться к молу и искать спасения в городе. Мы могли бы попытаться уйти за город, в леса.

— Мы готовы подчиниться вашему решению.

— Поворачиваем!

Шлюпка развернулась почти на месте и направилась к городу, стараясь пройти как можно дальше от галер, от которых отчаливали лодки, заполненные людьми.

— Господин барон, — сказал Железная Башка, — я думаю, что мы ошиблись, присоединившись к этим людям. Скоро нас поймают.

— Что ж, попробуем умереть сражаясь, — ответил юноша. — Лучше пасть с оружием в руках, чем закончить жизнь на крюке или привязанным к жерлу пушки. Вперед, друзья! Пригните головы! Стреляют и с галер, и со шлюпок. Не бойтесь! Бог нас защитит!

Экипажи галер и портовая стража спешили со всех сторон наперерез беглецам, чтобы помешать им высадиться на берег и скрыться в узких улочках города.

Скифы, катера, шлюпки, каюки быстро скользили по рейду. С них доносились крики, ругательства и угрозы в адрес ренегатов, раздавались выстрелы из аркебуз. Преследователи хотели захватить их живыми или мертвыми, чтобы потом устроить чудовищную казнь для тех, кому хватило мужества и дерзости уничтожить самого безжалостного защитника ислама и самого бесстрашного корсара Средиземного моря.

Триста или четыреста человек, готовые на все, охваченные яростью, готовились схватить христиан.

С лодок то и дело слышались крики:

— Убейте христиан!

— Христиан на кол!

— Отомстим за Кулькелуби!

— Не дайте им уйти!

Залп следовал за залпом. Стреляли с галер, с лодок, с террас тюрьмы Али Мами, которая была поблизости. На молах собрались группы янычар с факелами, готовые помешать беглецам высадиться.

Барон мгновенно понял всю сложность их положения, которое можно было назвать отчаянным. Не было никакой возможности уйти от этой погони. Им придется вступить в страшный бой, поражение в котором было предрешено.

Как человек отважный, он был готов решительно встретить опасность и даже смерть.

— Так и должно было это закончиться, — прошептал он.

У него мелькнула мысль об Иде ди Сантафьора, но он тут же справился с волнением, вызванным воспоминанием о любимой девушке, и решительно сжал шпагу, воззвав мужественным голосом:

— Готовьтесь умереть, христиане! Помните, что тот, кто попадет в руки берберов живым, будет страдать в тысячу раз больше, чем тот, кто погибнет в бою.

Берег был уже в двадцати шагах, и шлюпка, которую они посылали вперед сверхчеловеческим усилием, неслась, как дельфин. Группы янычар сбегались к этому участку берега, их крики напоминали звериный вой. Участилась и стрельба с лодок и каюков.

— К оружию! — прогремел голос барона.

Шлюпка врезалась в песчаный берег с такой силой, что ренегатов вышвырнуло из нее.

Почти в то же самое время к берегу причалила другая лодка с алжирцами, среди которых выделялись и несколько негров.

Барон, у которого было небольшое преимущество во времени, вмиг собрал своих товарищей, и они бросились в противоположную сторону, пытаясь добраться до улочки, которая спускалась к берегу.

Они уже почти добежали до нее, когда банда янычар, сидевших в засаде под сводами портика, набросилась на беглецов с криками:

— Сдавайтесь!

— Вперед, друзья! — закричал барон, раскроив череп командиру отряда.

Чувствуя, что экипажи шлюпок, уже приставших к берегу, наступают им на пятки, ренегаты решили, что все потеряно, но не хотели попасть живыми в руки врагов, зная, какие страшные мучения их ожидают. Они отчаянно ринулись на янычар, пытаясь смять их ряды.

Им противостояли храбрые люди, не знавшие страха, закаленные в дыму сражений. Сомкнув ряды, берберы яростно сражались, исполненные решимости не позволить своим жертвам уйти.

Бой был коротким и страшным.

Ренегаты уже устали, они пали духом и напрасно пытались противостоять этому натиску. Они стали постепенно отступать, несмотря на крики барона.

Они все же пытались сражаться, нанося янычарам отчаянные удары саблями, враги отвечали выстрелами из пистолетов, аркебуз и ударами ятаганов.

Барон, рядом с которым находился Железная Башка, творивший на этот раз чудеса, смог проломить брешь в этой стене людей и пробиться вперед. Но к несчастью, почти сразу же он оказался перед новой толпой янычар, прибежавших из боковой улочки на крики и выстрелы.

Бой был коротким и страшным.

В довершение всех бед первые матросы со шлюпок уже догнали ренегатов. Они стреляли наугад, но выстрелы все же задели несколько человек, и они упали, сраженные пулями.

Барон попытался пробиться к ним, чтобы умереть вместе с товарищами.

— Ко мне, Железная Башка! — закричал он.

Он был великолепным фехтовальщиком, поэтому ему было несложно отбиться от первых янычар, пытавшихся взять его живым. Он непрестанно наносил отчаянные удары. Каталонец, которому наконец удалось завладеть железной палицей, своим излюбленным оружием, которым он управлялся с завидным умением, проник в самую гущу схватки, оставляя за собой кровавый след.

Видя дерзость и отвагу юноши, янычары удивились и испугались, поэтому стали отступать. Барон уже почти подошел к ренегатам, как вдруг перед ним оказались несколько негров гигантского роста, которые бросились на него так неожиданно, что смогли сбить его с ног вместе с каталонцем.

Прежде чем он смог подняться, он почувствовал, как две мощные руки поднимают его в воздух, а голос кричит ему прямо в ухо:

— Не сопротивляйтесь!

Шесть негров, за которыми следовал отряд алжирцев, обрушились на ряды янычар, разогнали их и бросились бежать по улице, а их товарищи прикрывали их бегство, стреляя из пистолетов.

Барон не оказывал никакого сопротивления. Он смутно понимал, что его хотят спасти от янычар и от матросов берберских галер, и позволил огромным неграм унести себя подальше от боя.

Следом за ним еще один суданец нес Железную Башку, тяжело дыша и отдуваясь, как морж, а остальные, включая и алжирцев, продолжали стрелять, чтобы помешать преследованию.

Быстрый бег по кривым и темным улочкам города продолжался несколько минут. Потом негры остановились возле нескольких лошадей, привязанных под портиком какого-то здания.

— Садитесь в седло и возьмите мои пистолеты, — сказал негр барону. — Если вам дорога жизнь, пришпорьте коня и не отставайте.

Какой-то человек подвел к нему прекрасного вороного коня в роскошной сбруе.

Дворянин, не задавая вопросов, взял два пистолета, засунул их за пояс и подобрал поводья.

Железная Башка уже сел на другого коня.

С соседней улочки доносились яростные крики, звон оружия, выстрелы из пистолетов и аркебуз. Быстрые шаги приближались.

Два негра сели на других коней и с беспокойством смотрели в конец улицы, еще три человека выводили из-под портика лошадей для себя. Все кони были прекрасны, настоящие скакуны, способные лететь, как ветер.

Вдруг отряд алжирцев с четырьмя неграми огромного роста во главе выскочил на улицу, а за ними неслись крики:

— Держи!

— Они похитили убийц Кулькелуби!

— К оружию! Просыпайтесь!

— Вперед! — скомандовали два негра, обернувшись к барону и Железной Башке.

Алжирцы приближались. Вскочить в седло, вонзить шпоры в бока лошади и пуститься вскачь было делом одной секунды.

Они скакали за бароном, который вместе с Железной Башкой занял место между двумя неграми.

Отряд быстро пересек какие-то площади и улицы, сбивая с ног людей, оказавшихся на пути их головокружительной скачки. Люди эти были разбужены криками янычар и выстрелами из мушкетов и вышли посмотреть, что происходит. В одно мгновение они оказались у ворот, за которыми начиналось открытое поле.

— Приказ бея! — закричали негры, проезжая мимо стражи. — Магомет и Сулейман!

Это был пароль, который открывал свободный проезд. И действительно, часовые не остановили их, а бросились открывать ворота и выстроились, салютуя оружием.

Отряд проехал немного по дороге, которая шла вдоль стен города, потом, примерно на уровне Касбы, свернул в поля шафрана и кукурузы, безжалостно вытаптывая посевы, и направился к южным равнинам, ни на миг не замедляя бешеной гонки.

Барон, еще не пришедший в себя от этого похищения, которое спасло ему жизнь как раз в тот момент, когда он уже считал, что попал в руки янычар, не заметил, как к нему подъехал алжирец, теперь скакавший рядом с ним и не отрывавший от него глаз. Он, казалось, был очень молод, почти мальчик. Когда тюрбан на его голове покачивался в такт движениям его прекрасного белого коня, можно было различить, что по его плечам рассыпались длинные черные волосы.

Его заметил Железная Башка.

— Господин барон, — спросил он, — что это за молодой человек рядом с вами?

Дворянин живо обернулся, но юный всадник, заметив это, натянул поводья и на секунду задержал своего коня, присоединившись к тем, кто был сзади.

— Наверное, это какой-нибудь слуга, — сказал барон. — Мы скоро узнаем, надеюсь, кто эти люди, которые подоспели в самый подходящий момент и спасли нас, и куда они нас везут. Эта бешеная скачка не продлится вечно.

— Все это похоже на чудо, синьор. Почему эти люди, похожие на алжирцев, вырвали нас из рук янычар, а не убили нас? Вы что-нибудь понимаете?

— Мне кажется, — ответил барон, — что эти негры огромного роста напоминают мне слуг принцессы Амины, сестры Зулейка.

— У меня тоже возникло такое подозрение, синьор. За всем этим стоит мавританка. Однако я хотел бы узнать, как эти люди оказались вместе с янычарами, которые гнались за нами?

— Это тайна, которую я пока не могу объяснить, Железная Башка. Сейчас мы в безопасности, и мне этого достаточно. Жаль, что мы не смогли забрать с собой и бедных ренегатов, судьба которых будет очень печальна, если они не предпочли найти смерть в бою, что для них было бы лучше всего.

— А если янычары взяли кого-нибудь живым?

— Вот этого-то я и боюсь, — сказал барон со вздохом.

— К сожалению, господин барон, — сказал голос позади него, — если бы мы опоздали на несколько минут, вам бы досталась такая же участь.

Молодой дворянин и Железная Башка вскрикнули в один голос:

— Нормандец!

— Да, Микеле Нормандец, — сказал фрегатар, подъехав к барону. — Вы, конечно, и представить себе не могли, что я участвую в деле, правда, синьор ди Сант-Эльмо?

— Вы! — воскликнул барон, который все еще сомневался.

— Можете считать, что вам повезло, синьор, — сказал фрегатар. — Это в самом деле я, а за нами скачут мои люди.

— Эти алжирцы…

— Это матросы с моей фелуки, синьор.

— Мне кажется, я сплю.

— А мне нет, господин барон, — сказал фрегатар, смеясь.

— Тогда вы мне объясните…

— В свое время, не сомневайтесь. А сейчас будем думать только о том, чтобы выиграть время. Нужно, чтобы между нами и Алжиром оказалось как можно большее расстояние, тогда они нас потеряют. Следуйте за нами, и мы приведем вас в безопасное место. Скачите быстрее, пришпоривайте коня, ваше и наше спасение зависит от быстроты наших коней. Сейчас уже наверняка подняли тревогу, уже знают, что мы выехали из города, вся алжирская кавалерия кинулась искать нас. Однако у нас значительное преимущество: у нас тщательно отобранные лошади, которые готовы скакать без передышки, у нас есть возможность запутать следы. Здесь почва сухая и каменистая, следов от копыт не останется.

Отряд добрался до основания гряды каменистых холмов и направился на восток по местности, поросшей низким кустарником.

Нормандец придержал коня, перешел в арьергард и обменялся парой слов с молодым алжирцем. Потом вернулся к барону, крича на скаку:

— В лес Топ-Хане!

Алжирцы и четыре негра повернули налево и поскакали среди низких кустов, а два негра, указывавшие путь, стали рысью подниматься по каменистому холму, где подковы лошадей не оставляли никаких следов.

Нормандец, барон и Железная Башка последовали за ними.

Они ехали молча еще с четверть часа, потом спустились по противоположному склону холма и направились к роще, которая, казалось, была бесконечной.

— Стойте, — сказал Нормандец, когда они очутились под деревьями. — Давайте дадим нашим славным лошадкам отдохнуть. Нам еще далеко ехать до поселка.

— Какого поселка? — спросил барон.

— Ах да, вы ведь не знаете, что я нашел друзей на равнине Медах. Вам там будет хорошо, господин барон, вы сможете отдохнуть в полной безопасности, пока гнев алжирцев не успокоится.

Он спрыгнул на землю и снял с коня узду, чтобы тот мог легче дышать. Два мавра последовали его примеру и сразу же отправились на опушку леса, чтобы наблюдать за равниной и холмами.

— Кто эти люди? — спросил барон.

— Вы еще не догадались, кому они принадлежат? — спросил Нормандец.

— Может быть, принцессе?

— Да, господин барон. Храбрецы, они очень нам пригодились, каждый их них стоит десятерых. Принцесса умеет выбирать себе слуг.

— А тот молодой алжирец, с которым вы только что разговаривали, он кто?

Нормандец посмотрел на него, улыбаясь:

— Это молодой человек, которому вы обязаны вашей свободой больше, чем мне и мирабу. Без него я не знаю, успели бы мы прийти вам на помощь и спасти вас, мы даже не узнали бы, что вас собираются перевезти вечером на галеру Кулькелуби.

— Это ваш новый друг?

— Пока я ничего не могу вам сказать. Я обещал не рассказывать вам об этом. Лучше скажите мне, дошла ли до вас записка, которую я отправил вам в тюремную камеру?

— Да, — ответил дворянин, — ее ведь переслал нам мираб, правда?

— Да, господин барон, благодаря высоким покровителям этого молодого алжирца. Мы приготовили все для вашего побега из тюрьмы. Часовых и стражников мы подкупили золотом, все должно было закончиться хорошо, но тут нам сообщили, что получен приказ доставить вас на галеру Кулькелуби. К счастью, от ренегата, который был в служении у главнокомандующего и которого я уже как-то пытался освободить, но неудачно, мы узнали тайну.

— О заговоре?

— Да, синьор, вчера утром я уже знал, что ночью Кулькелуби умрет.

— И что вы сделали?

— Я, не теряя времени, воспользовался этим. Поскольку я мог себе представить, что произойдет, я посадил моих людей и негров принцессы в шлюпку, и мы постарались все время держаться поблизости от галеры в надежде все же похитить вас, воспользовавшись неразберихой после убийства Кулькелуби.

— Так вы видели, что я бежал с ренегатами?

— Я слышал ваш голос и пристроился за вашей шлюпкой, делая вид, что преследую вас. Все получилось так удачно, что никто нас не заподозрил, но вы двигались с такой скоростью, что нам не удалось догнать вас до того, как вы высадились на берег.

— Но вы подоспели вовремя, — сказал барон. — Спасибо, мой храбрый моряк! Я обязан вам не только свободой, но и жизнью.

— Не мне, синьор, — ответил фрегатар. — Если бы не принцесса, один я ничего бы не смог сделать даже при поддержке мираба.

— Так, значит, я обязан быть признательным этой женщине? — спросил барон сквозь зубы.

— Может быть, даже больше, чем быть признательным.

— Так вы не знаете, что это Амина отдала меня в руки Кулькелуби?

— Я все знаю.

— Кто вам сказал?

— Мираб.

— Но как он мог узнать?

— Я расскажу вам все по дороге. Давайте продолжим путь, поедем навестить моих друзей в поселке.

— Каких друзей?

— Тех, которые помогли мне скрыться от кабилов. Я расскажу вам обо всех моих приключениях, господин барон.

Он уже собрался позвать негров, когда юноша остановил его.

— А о ней… ничего не известно? — спросил он, и голос его дрогнул.

— О графине ди Сантафьора?

— Да, — сказал барон с тревогой.

— Успокойтесь, сейчас она вне опасности. Она в таком месте, куда Зулейк не может проникнуть.

— Она в тюрьме?

— Нет.

— Где же тогда? Скажите мне, Микеле. Разве вы не видите, что я умираю от беспокойства?

Нормандец колебался.

— Говорите, прошу вас.

— В Касбе.

У барона вырвался жест отчаяния, он вскрикнул:

— У бея?!

— Там она в большей безопасности, чем в каком-либо другом месте, синьор, — сказал фрегатар. — Прежде чем ее заберут в гарем, мы сможем ее похитить. О ней заботятся и готовят побег.

— Вы можете мне поклясться?

— Клянусь Крестом Христовым!

— Она рабыня?

— Нет, у нее лучшая доля, она беслем[51], ей в Касбе будет в тысячу раз лучше, чем в тюремной камере.

— И Зулейк ничего не сможет сделать?

— Он не посмеет претендовать на девушку, которая принадлежит бею, каким высоким ни было бы его положение в обществе. Бей — это не Кулькелуби, безнаказанно шутить с представителем пророка нельзя. Вперед, господин барон! Поселение еще далеко, а алжирская кавалерия, возможно, уже ищет нас на равнине.

— Да, да. Поедем, хозяин, — сказал Железная Башка испуганно. — Если эти псы нас поймают, с нами случится то же, что и с ренегатами. Раз уж мы ускользнули от янычар, постараемся как можно дольше сохранять нашу свободу.

Они вскочили в седла и поскакали. Теперь во главе отряда был Нормандец, а два негра ехали в арьергарде.

Они проехали через густой лес, в котором, казалось, не было ни души, и через некоторое время очутились на равнине, изрезанной пересохшими руслами рек и ручейков и ограниченной с юга каменистой грядой холмов, которые показались барону знакомыми.

— Это те холмы, через которые мы проехали в тот день, когда отправились выслеживать Зулейка? — спросил он Нормандца.

— Да, господин барон, — ответил фрегатар. — А вон тот минарет справа возвышается над мечетью Блидаха.

— А где поселение ваших друзей?

— Мы доберемся туда часов через пять-шесть, если лошади выдержат. Минарета Медаха еще не видно.

— А ваши люди куда отправились?

— Кто знает, долго ли за ними будут гнаться. Но вы о них не беспокойтесь. Они найдут сменных лошадей на фермах или в замках принцессы и не позволят преследователям догнать себя. А потом, когда опасность будет позади, они вернутся в Алжир совсем в другом обличье, и никто на них не обратит внимания.

— А молодой алжирец?

— Он присоединится к нам в поселении, а может, уже ждет нас там. У него самый быстрый конь во всем Алжире.

— Он останется с нами?

— Я не знаю, — ответил фрегатар.

— А почему он принял участие в моей судьбе?

— Он вам сам скажет.

— Это какой-нибудь богатый мавр?

— Очень богатый и очень знатный. Поторопитесь, господин барон. Нам нужно подняться на вершину того холма, чтобы убедиться, что враги не наступают нам на пятки.

Они проехали последний участок равнины, не сбавляя хода. Потом они поднялись по склону и оказались на вершине.

Нормандец придержал коня и достал из-за пояса морскую подзорную трубу.

С этой вершины можно было обозреть довольно большое пространство и даже разглядеть Касбу, которая, как мы уже говорили, стояла на самой высокой точке Алжира.

Фрегатар наводил трубу в разных направлениях, а потом, вполне удовлетворенный тем, что увидел, сложил ее и снова засунул за пояс.

— Пока я не заметил ничего подозрительного, — сказал он, обращаясь к барону. — Я думаю, что алжирская кавалерия ждет, пока рассветет, чтобы пуститься в погоню. Но солнце взойдет еще часа через два, у нас есть время, чтобы проехать несколько лиг. Кто будет искать нас в поселении?

Он посмотрел на юг, где ясно различалась белая полоса.

— Вон там Шелифф, — сказал он потом. — Мы подъедем к этой реке, а потом повернем на восток. Нам нужно запутать следы.

— Загоним лошадей, — заметил Железная Башка.

— Когда придет время возвращаться в Алжир, у нас будут другие лошади, — ответил фрегатар.

Они спустились короткой рысью с холма и снова продолжили свой путь по равнине, направляясь на юго-запад.

Лошади, хоть и проскакали уже добрых тридцать миль, продолжали идти рысью и не проявляли никаких признаков усталости. Это были прирожденные скакуны, со стальными сухожилиями, способные скакать галопом без отдыха двенадцать часов подряд.

Нормандец, требовавший от них неимоверных усилий, время от времени вынуждал их замедлить бег и перевести дух.

На заре маленький отряд проехал неподалеку от Медаха и через два часа оказался на берегу реки Шелифф, самой крупной реки Алжира.

Они остановились на полчаса, а потом снова пустились в путь, но теперь уже не на юг. Нормандец повел их на северо-восток через небольшую гряду холмов, поросших лесом, на которых не видно было никаких поселений.

Так они скакали галопом часов до десяти, потом пересекли равнину, на которой кое-где были скудные пастбища и росли пробковые дубы.

Нормандец показал на небольшие возвышенности на горизонте.

— Вы узнаете место? — спросил он у барона.

— Нет, — ответил тот.

— Мы спустились с тех холмов, когда мавры гнались за нами, а потом Зулейк вас там схватил.

— Мы довольно далеко от Алжира.

— Пятнадцать лиг, синьор, если не больше. Ну еще немного, а потом отдохнем, нас ждет жареный барашек. Моим друзьям уже сообщили о нашем приезде, и они нас ждут.

— А кто им сообщил?

— Один из наших людей.

Наконец и равнина осталась позади. Лошади, в белой пене, потные, тяжело дышавшие, совсем устали, когда за небольшими зарослями колючего кустарника вдруг показались палатки, окруженные изгородью, и многочисленное стадо баранов и верблюдов, которые щипали чахлую траву, пробившуюся сквозь песчаную почву.

Кабил, завернувшийся в плащ из темной шерсти, стоял возле изгороди, опираясь на сучковатую палку.

Увидев Нормандца, он сбросил капюшон и сказал:

— Добро пожаловать в дом Ибрагима, брат мой! Я рад, что ты сдержал обещание и привез своих друзей.

— Как здоровье Ахмеда? — спросил фрегатар, спрыгивая на землю.

— Он сегодня утром вставал, скоро совсем поправится. Пойдем, мои палатки, мой скот и мое оружие — они твои и твоих друзей.

Кабил свистнул и подозвал своего раба, который поспешил расседлать лошадей и отвел их под навес из тростника, потом, поздоровавшись с товарищами Нормандца традиционным «ас-саляму алейкум», кабил предложил им пройти за ним в просторную палатку, стены которой были подняты, чтобы воздух продувал все внутри.

На красивой белой циновке, которую, казалось, только что сплели, стояли блюда с двумя козлятами, зажаренными целиком, от которых еще поднимался пар, запеченные шарики из пшеницы, глиняные миски с толчеными финиками в желтоватом соусе, горы слив и абрикосов золотистого цвета. На веревке был подвешен бурдюк из козьей шкуры с верблюжьим молоком, разведенным водой, единственным напитком жителей подобных селений в Алжире и Марокко.

— Вот и завтрак, как раз вовремя, — сказал Железная Башка, вдыхая аппетитный запах, исходивший от козлят, и любуясь поджаристой золотистой корочкой. — По крайней мере здесь нет ни оливок, ни прогорклого масла.

Кабил пригласил гостей сесть, взял нож, разрезал козлят и, как радушный хозяин, предложил лучшие куски Нормандцу, барону и Железной Башке. За едой он не отрывал взгляда от Нормандца, удивляясь, что кожа у него была совсем не такая смуглая, как тогда, когда они встретились в лесу и тот убил свирепую пантеру.

Когда они поели и выпили последний глоток превосходного кофе, пахнувшего амброй, кабил, который, казалось, не мог больше усидеть на месте, сделал фрегатару знак, и они вышли из палатки.

— Твой товарищ уже здесь, — сказал он, когда они вышли. — Он в палатке Ахмеда.

— Я знал, что он приедет раньше, чем я, — ответил фрегатар. — Спасибо, что ты оказал ему гостеприимство в своем доме.

— Ты наш старший брат, поэтому можешь приводить сколько угодно друзей, — ответил кабил с достоинством.

— Этот мой молодой друг щедро вознаградит тебя за твое гостеприимство.

— Не будем об этом говорить. Здесь все твое, как я уже сказал.

— Ты знаешь, кто этот юноша?

— У меня нет никакого права спрашивать тебя об этом.

— Я скажу тебе сам, Ибрагим. Он из одной из самых могущественных семей Алжира.

— Это мужчина?

— Об этом пока помолчим. А другой юноша, который приехал со мной, один из самых отважных воинов в своей стране.

— Он ведь не алжирец, правда? — спросил Ибрагим, улыбаясь.

— Нет, и буду с тобой откровенен, я ведь тоже не алжирец.

— Я так и понял, когда увидел, что кожа твоя не такая смуглая, как у бедуинов. И все же, кто бы ты ни был, ты всегда будешь моим братом. Моя признательность тебе бесконечна, даже если ты неверный.

— Спасибо, Ибрагим. А теперь оставим юношу со светлыми волосами и юношу с темными волосами наедине. Они должны многое сказать друг другу, но ни я, ни ты, ни другие не должны их услышать.

— Пойдем навестим моего брата, он хочет тебя видеть.

— Скажи юноше, чтобы он шел в другую палатку.

Пока кабил выполнял просьбу Нормандца, тот подошел к Железной Башке и к неграм и сделал им знак выйти.

Барон, погруженный в свои мысли, полулежал на ковре и не обратил никакого внимания на жест фрегатара.

— Пойдем навестим еще одного моего друга, — сказал Нормандец Железной Башке. — Пусть ваш хозяин немного отдохнет. Он, должно быть, очень устал.

— Ну я устал не меньше, — ответил каталонец.

— В другой палатке вам никто не помешает поспать.

Едва они вышли, как с другой стороны бесшумно вошел молодой алжирец и остановился перед бароном. Лицо его было покрыто густой вуалью с золотыми блестками, а капюшон плаща падал на лоб так, что невозможно было рассмотреть черты его лица.

Синьор ди Сант-Эльмо, все еще погруженный в свои мысли, даже не заметил его прихода.

Несколько мгновений алжирец стоял неподвижно у входа в палатку, придерживая плащ на груди двумя руками, потом внезапно быстрым движением распахнул его, бросил на землю и сорвал вуаль с лица.

Легкий шорох, с которым ткань упала на пол, привлек внимание барона, он живо обернулся и вскрикнул. Он сразу узнал в юноше принцессу.

— Вы! — воскликнул он, вскакивая на ноги.

Он смотрел на мавританку, и во взгляде его читалась обида, смешанная с ненавистью. Амина стояла молча, неподвижно, скрестив руки на голубом кафтане, расшитом золотом, который изысканно подчеркивал ее прекрасные формы.

Мрачное пламя, полыхавшее в глазах синьора ди Сант-Эльмо, мало-помалу угасло. Отважный дворянин не способен был долго питать обиду, тем более что теперь он знал, что своей свободой он обязан в основном этой женщине.

— Вы удивлены, что видите меня здесь, барон? — спросила Амина, когда недобрый огонь погас в глазах юноши.

— Да, — сухо ответил дворянин. — Я надеялся, что никогда больше вас не увижу.

— Вам жаль?

Синьор ди Сант-Эльмо поколебался немного, прежде чем ответить, а потом сказал:

— Нет, хотя вы, защитив меня от янычар Кулькелуби, потом отдали меня в его руки, чтобы он обратил меня в рабство.

— Но я и спасла вас от него.

— Я этого не отрицаю, госпожа.

— Чего же вы хотите? — спросила принцесса, проведя рукой по прекрасному алебастровому лбу. — Ревность разбудила во мне самые отвратительные черты, я действовала под влиянием страсти, которая правит нами, мавританками, поскольку мы способны чувствовать сильнее, чем европейские женщины. Простите меня, это было безумием… И потом, — добавила она, печально вздыхая, — я любила вас. Я поклялась отомстить за ваше пренебрежение и убить девушку-христианку, если бы мне удалось заполучить ее как рабыню, но другое чувство завладело моим сердцем, и я предала забвению мою мечту. Не будем больше говорить об этом. Считайте все это приступом безумия и простите меня.

— Я уже простил, госпожа, — ответил барон, растроганный бесконечной печалью, озарившей прекрасное лицо Амины. — Если бы та девушка не завладела раньше моим сердцем, верьте мне, Амина, хоть вы и мусульманка, а я христианин, я бы полюбил вас.

— Ах! Спасибо! — воскликнула принцесса, а глаза ее увлажнились. — Как бы я вас любила, барон! Нет, я была бы слишком счастлива, а настоящее счастье не для меня. Печальный рок всегда довлел над моей жизнью, и ни власть, ни богатство, ни мое высокое положение никогда не могли смягчить мою жестокую судьбу.

Она почти со злостью стерла со щек две слезинки, выкатившиеся из-под длинных ресниц, и продолжила с горечью:

— Вторая мечта развеялась. Любите свою молодую христианку, которая прежде меня завладела вашим сердцем, сделайте ее счастливой, господин барон, и рассчитывайте на то, что я помогу вам воссоединиться. Обещайте мне только, что, когда вы вернетесь под прекрасные небеса Италии и души ваши соединятся, вы будете хотя бы иногда думать о бедной Амине, оставшейся в Африке, чтобы оплакивать свою печальную участь.

Она два или три раза обошла палатку, низко склонив голову, потом, встав перед бароном, резко спросила:

— Вы знаете, где сейчас ваша христианка?

— Мне сказали.

— И что вы намерены делать?

— Я еще не знаю, но клянусь, что не уеду из Алжира без этой девушки или умру, пытаясь освободить ее.

— Вы так сильно ее любите? — спросила Амина глухо.

— Зачем мне жизнь без нее?

— Да, — сказала принцесса, как будто про себя, — цветок не может жить без солнца и воды.

Она подняла руку, как будто хотела прогнать мучительную мысль, а потом продолжила:

— Похитить женщину у паши нетрудно, у главнокомандующего — трудно, но возможно. Похитить ее у бея, проникнуть незаметно за стены Касбы, которые днем и ночью охраняют янычары, — это станет настоящим испытанием вашей отваги. И потом, вы забыли, что у вас есть могущественный враг, настойчивый, дерзкий, которым, как и вами, владеет демон страсти, который следит за ней и может быть опаснее самого бея.

— Ваш брат?

— Да, Зулейк, — ответила принцесса.

— И вы поможете нам, пойдете против него?

— Зулейк меня никогда не любил, — сказала Амина. — И потом, если я теряю христианина, пусть он потеряет христианку. А о моем участии в этом он никогда не догадается.

— Вы думаете, что я когда-нибудь смогу вновь обрести девушку, которую люблю? Скажите, Амина, будьте искренни со мной.

— Может быть.

— Она рабыня бея?

— Рабыня! Сейчас она беслем, но кто может поручиться, что завтра она не станет фавориткой наместника пророка? Здесь все возможно. Вот тогда христианка будет для вас потеряна.

— Я отомщу! — вскричал юноша.

— Каким образом?

— Я убью бея.

Амина посмотрела на него со страхом:

— Вы на это решитесь?

— Без колебаний.

— Вы очень отважны, хоть и молоды. Нет, — сказала она потом, — вы этого не сделаете, и я вам этого не позволю. Не забывайте, что он представляет здесь нашу веру, а я мусульманка.

— Я никогда не смирюсь с необходимостью потерять эту девушку, ради которой я десять раз рисковал жизнью. Уже одно это свидетельствует о том, как я люблю ее.

Барон и принцесса замолчали. Амина, опираясь на шест палатки, казалось, искала какое-то решение. Потом она встрепенулась и сказала:

— Хорошо, мы увидимся через несколько дней. Оставайтесь здесь и ничего не предпринимайте до моего возвращения. Воздух Алжира слишком опасен для вас теперь. Наверное, всем уже известно, что вы замешаны в убийстве Кулькелуби, и они сделают все возможное, чтобы отыскать вас.

— Я боюсь за вас, Амина.

— За меня?

— А если узнают, что это вы спасли меня от янычар?

— А кто осмелится поднять руку на представительницу семьи калифов Кордовы и Гранады? — сказала она, нахмурясь. — Даже сам бей не посмеет. Может быть, и существует один-единственный человек, который все отдал бы за то, чтобы вы исчезли или кончили жизнь на колу или на крюке. Он может попытаться найти вас, но он знает, что я способна дать ему отпор.

— Зулейк?

— Да, мой брат. Но вы ведь не думаете, что он способен скомпрометировать меня? Зулейк порывист и горяч, но он не злобен по природе, даже если он узнает, что́ я сделала, он никому не скажет.

— А что сейчас делает ваш брат?

— Не знаю. Я не видела его уже несколько дней, но думаю, что он пытается использовать все свое влияние, чтобы бей отдал ему молодую христианку.

Барон побледнел.

— О нет, успокойтесь, — сказала Амина, заметив, как он изменился в лице. — У него ничего не получится; если женщина попала в Касбу, она сможет выйти оттуда только мертвой.

— А если он найдет способ выкрасть ее?

— То, что трудно для нас, не менее трудно и для него.

— Тогда у меня нет никакой надежды хоть когда-нибудь увидеть ее.

— Кто знает? — сказала Амина. — Дождитесь моего возвращения. В Алжире могло произойти много всяких событий, и я хочу об этом узнать. Я оставлю вам моих негров, они будут охранять вас, хотя никто не может даже подумать, что вас привезли в это поселение. Вас здесь никто не побеспокоит, за это я ручаюсь.

Барон подошел к молодой женщине, взял ее за руку и сказал почти нежно:

— Меня глубоко растрогала ваша самоотверженность, госпожа. Даже у меня на родине не найти такую великодушную женщину, как Амина Бен-Абад. Когда я вернусь в Италию, если судьбе будет угодно, я никогда не забуду вас и всем буду рассказывать, что если в Алжире есть пантеры, то там есть и золотые сердца, и женщины, способные на самое высокое самоотречение.

— Бог велик, — кротко ответила принцесса, положив руку на сердце.

Она несколько мгновений смотрела на дворянина увлажненными глазами, исполненными бесконечной печали, потом, резко вырвав свою руку из его руки, быстро вышла, сказав приглушенным голосом:

— Прощайте, барон… Не задерживайте меня более.

Снаружи ее дожидался конь, которого держал под уздцы один из ее негров. Она вскочила в седло, в последний раз махнула рукой на прощание и пустила своего коня вскачь, направляясь к холмам.

Барон стоял у палатки и смотрел, как она удаляется, шепча:

— Бедная женщина, как она, должно быть, страдает! Она заслуживает более счастливой участи.

Когда принцесса достигла вершины холма, она остановила лошадь и посмотрела в последний раз на поселок. Она помахала своей вуалью в знак прощания, а потом галопом спустилась по противоположному склону.

Она яростно погоняла коня, заставляя благородное животное, не привыкшее к подобному обращению, совершать огромные прыжки и резкие повороты, которые могли бы выбросить из седла любого наездника. Казалось, она хочет успокоиться, унять отчаяние, которое царило в ее душе, с помощью этой яростной скачки.

Время от времени с ресниц ее срывалась слеза, и тогда она с еще большей силой пришпоривала лошадь, как будто бедное животное было виновато в ее несчастье.

Она пересекла равнину и рощи, перепрыгивала через кусты и потоки. Как метеор, она пронеслась мимо Медаха, потом мимо Блидаха, не давая несчастному коню ни минуты отдыха.

Когда вдали показался Алжир, уже смеркалось. Она одним махом проделала больше тридцати миль, не слезая с седла и нигде не останавливаясь.

Она придержала лошадь, только когда оказалась поблизости от Касбы. И как раз вовремя. Конь начал сдавать.

Амина же успокоилась, с ее лица исчезли последние следы волнения. Она въехала в город через восточные ворота и направилась укороченной рысью к своему чудесному дворцу. Когда она добралась до места, конь был загнан и чуть ли не умирал.

Она едва успела въехать во двор и спешиться, как он упал.

— Бедный Касмин, — сказала она, глядя на него с состраданием. — Ты помог хозяйке вернуть спокойствие, но заплатил за это своей жизнью.

Слуги и рабы толпой сбежались во двор. Они были удивлены, увидев хозяйку в такой одежде, в пыли и с умирающей лошадью.

— Госпожа, — сказал мажордом, подоспевший раньше всех, — ваш брат искал вас сегодня повсюду. Он очень беспокоится и в плохом расположении духа.

Амина выпрямилась и помолчала немного, глядя на коня, умирающего на камнях двора. Потом она сделала усилие и спросила:

— Где он?

— В зеленом зале.

Она стряхнула пыль с плаща и поднялась твердым шагом по мраморной лестнице, слуги с факелами освещали ей путь.

Когда она вошла в зал, Зулейк ужинал. Увидев ее, он резко встал, раздраженно отодвинув от себя серебряную тарелку и нетерпеливо отшвырнув стул.

— Где ты была? — спросил он сурово. — И в таком виде! Моя сестра забыла, что она Бен-Абад?

— Я была в замке Йоск-Иссид, — ответила Амина спокойно.

— В мужском платье!

— Я охотилась на газелей весь день, а в женском платье неудобно ездить верхом. Кроме того, меня никто не видел, кроме наших рабов.

— И где ты охотилась?

— В рощах у замка.

— Ты лжешь, Амина! — сказал Зулейк яростно. — Я посылал слуг во все наши замки, никто тебя там не нашел, никто из мажордомов не видел тебя.

— Значит, я была не в нашем замке, — ответила принцесса спокойно.

— Знаешь, о чем говорит весь город?

— Меня не интересуют сплетни.

— Говорят, что вчера вечером, когда янычары преследовали убийц Кулькелуби, отряд вооруженных людей с молодым алжирцем во главе увез с собой этих двух христиан.

— Ах!

— А один из них был барон ди Сант-Эльмо.

— Мне об этом ничего не известно.

— Неизвестно? Но твое платье тебя выдает! — вскричал Зулейк.

— И что ты хочешь сказать?

— Что ты была во главе этого отряда.

— Кто может это утверждать?

— Пока никто. Подозрения возникли только у меня, когда я увидел, что ты возвращаешься в этом платье.

— А если и так? — спросила Амина, глядя на него с вызовом и скрестив руки на груди.

— Если это станет известно алжирским властям, на наш дом падет бесчестье. Одна из Бен-Абадов защищает убийцу Кулькелуби!

Принцесса пожала плечами.

— Пусть поищут того алжирца, — сказала она, — а я еще не сказала тебе, что это была Амина Бен-Абад.

— И где ты была весь этот день?

— Ты не имеешь права задавать мне такие вопросы, Зулейк. Я ведь не лезу в твои дела.

— Ты наверняка помогла этому проклятому барону бежать. Я вижу это по твоим глазам.

— Может быть. Тебе христианка, мне — христианин.

— Этот человек мой соперник! — вскричал Зулейк, швырнув прекрасный кубок из ляпис-лазури, который разбился вдребезги. — Но если ты надеешься, что поможешь ему спрятаться от визирей и кади, ты ошибаешься, Амина. Много ренегатов попали живыми в руки янычар, у них вырвут самыми жестокими пытками имена тех, кто помогал барону, и где он прячется.

— Все эти чудовищные жестокости ни к чему не приведут, потому что эти несчастные ничего не знают.

— Посмотрим, — сказал Зулейк, — сможет ли барон долго скрываться. Всех убийц главнокомандующего приговорили к пыткам и смерти, его тоже ожидает их участь.

— А если синьор ди Сант-Эльмо не принимал участия в преступлении?

— Он участвовал в заговоре.

— Это неправда. Он ничего не знал.

— А какая разница? Он бежал вместе с ренегатами, этого достаточно, чтобы осудить его на казнь.

— Что же, ищите его.

— Мы уже на верном пути.

Амина побледнела.

— Ты просто хочешь напугать меня, — сказала она.

— Известно, что он выехал из Алжира.

— Вокруг города достаточно мест.

— Его найдут, не беспокойся, и прикажу обыскать наши замки, может, найду кого-нибудь там.

— Не возражаю.

Зулейк бросил на сестру взгляд, исполненный ненависти.

— Мусульманка, в жилах которой течет кровь калифов, защищает христианина, — сказал он с глубоким презрением.

— Я защищаю отважного и несчастного человека, вот и все.

— Которого ты любишь.

— Которого я не люблю.

— Ты лжешь!

Щеки принцессы вспыхнули.

— Хватит, — сказала она, — ты не имеешь права оскорблять меня.

— Я хочу покончить с этим бароном, которого я ненавижу всей душой. Я убью его, клянусь тебе, но прежде отдам его в руки визиря.

— Твой отец был более великодушен.

— А я не буду.

— Великодушие было свойственно всем членам нашей семьи. Вспомни нашего великого предка Ахмеда Бен-Абада. Он спас христиан Гранады, собственноручно зарубив саблей генералов, которые хотели уничтожить все население города. Вспомни другого нашего предка, воинственного Омара. У стен Кордовы он вырвал из рук своих воинов командира испанских войск и отослал его, живого и невредимого, к его королю, к огромной ярости всех его соплеменников. И в этот раз Бен-Абад спас христианина.

— Ну я не Ахмед и не Омар.

— И наш отец, возмущенный ужасными пытками, которые Кулькелуби применял к рабыням-христианкам, помог нескольким из них бежать и вернуться на родину, выказав открытое неповиновение самому бею.

— Я такое великодушие не разделяю и не понимаю, — ответил Зулейк. — В бароне я вижу только соперника, который должен исчезнуть, и я сделаю все возможное, чтобы бросить его в пыточную визиря. Ты его защищаешь и прячешь его от меня? Пусть так, посмотрим, кто из нас сильнее и настойчивее.

— Попробуй найди его.

— Я его найду, не сомневайся, — ответил Зулейк, ярость которого все возрастала. — И кто знает, может, пока мы с тобой разговариваем, пленники уже признались.

Сказав это, мавр вышел, с силой хлопнув дверью. Он спускался по лестнице с мрачным лицом, сжав губы, когда увидел, что навстречу ему поднимается в сопровождении слуги и мажордома старый дервиш.

Он остановился и посторонился, чтобы дать ему пройти, а потом подозвал мажордома.

— Кто это? — спросил он.

— Это мираб кружащихся дервишей, господин, — ответил мажордом.

— Зачем он сюда пришел?

— Не знаю, господин. Он сказал, что хочет поговорить с вашей сестрой. Он уже приходил один раз. Может быть, он хочет прибегнуть к щедрости принцессы и построить новую мечеть.

— В такое время! — пробормотал Зулейк.

У него было ощущение, что этот человек, хоть и является главой одной из самых уважаемых общин, каким-то образом связан с исчезновением барона. Он отвел мажордома на боковую галерею, с силой сжал ему руку и сказал:

— В зеленом зале есть потайная дверь, ты должен о ней знать.

— Да, хозяин.

— Оттуда можно услышать все, о чем будут говорить моя сестра и мираб.

— Думаю, да.

— И ты мне расскажешь, о чем они говорили, я должен это знать. В твоих руках твоя свобода и твоя жизнь, помни об этом.

Мажордом посмотрел на него испуганно.

— Что вы хотите сказать, господин? — спросил он, запинаясь.

— Что если тебе удастся узнать, что скажет мираб, завтра ты будешь свободен и богат, а если ты меня обманешь, я забью тебя до смерти.

— Вы мой хозяин, я сделаю все, как вы говорите.

— Потом прикажи следить за мирабом, я хочу знать, где он живет.

— Я пошлю за ним рабов, которым можно доверять, господин.

— Убирайся.

Зулейк спустился по лестнице, сел на своего прекрасного белого коня, которого держали под уздцы два негра, и выехал из дворца, говоря себе:

— Думаю, что Амина в конце концов проиграет и что барон умрет здесь. Может быть, я узнаю что-нибудь в тюрьме.

Как Зулейк и сказал Амине, человек пятнадцать ренегатов, в большинстве своем раненых, попали в руки преследовавших их янычар живыми.

Зажатые двумя отрядами, двигавшимися навстречу друг другу, окруженные со всех сторон в переулке, вдоль которого высились стены, эти несчастные, несмотря на ожесточенное сопротивление и все их попытки найти смерть в бою, чтобы не подвергнуться ужасным мучениям и пыткам, были схвачены, обезоружены и связаны.

Их было человек пятнадцать — итальянцев, испанцев, фламандцев и французов. Все они были в жалком виде: одежда висела лохмотьями, тела изранены, раны кровоточили. Их товарищам повезло больше: они погибли в жестоком бою, погубив немало своих врагов.

Потребовался весь авторитет командиров и обещание примерно наказать тех, кто ослушается, чтобы не дать янычарам растерзать на месте тех, кто был еще жив.

Пленников окружили многочисленной охраной, поскольку жители города, узнав об убийстве Кулькелуби, высыпали на улицы и готовы были наброситься на ренегатов, и отвели в тюрьму паши, которая в те времена считалась самой надежной, потому что на ее террасах стояли кулеврины.

Несчастные не успели прийти в себя, как их подвергли страшным пыткам, чтобы вырвать у них имена сообщников, которых спасла банда алжирцев, в которых власти подозревали христиан.

Некоторые были подвешены обнаженными на крюках, вбитых в стены тюрьмы, других по пояс закопали в ямах с негашеной известью, третьим не повезло еще больше: с них снимали кожу острыми бритвами, а раны поливали расплавленным воском[52].

В мучениях и агонии имя барона ди Сант-Эльмо срывалось с их губ, но никто не мог дать никаких сведений о том, куда его увезли и кто были те алжирцы, которые помогли ему и его слуге. И те немногие, кого не пытали, чтобы посадить их на кол в порту, где народ смог бы насладиться этим зрелищем, не могли ничего добавить, несмотря на все угрозы и побои.

Когда Зулейк приехал в тюрьму, пленники умирали на крюках, но ничего уже не могли добавить к тому, что сказали раньше.

Кади, который настаивал на продолжении пыток, надеясь узнать от них еще что-нибудь, что могло навести на след сообщников, сразу принял мавра, сочтя за честь побеседовать с потомком калифов.

— Вы узнали что-нибудь новое? — спросил Зулейк, входя в пыточную.

— Ничего, господин, — ответил кади с сожалением. — Эти проклятые христиане умирают, но не признаются, хотя мы и прибегли к некоторым самым действенным пыткам.

— Все это было бесполезно, поскольку я думаю, что они сказали все, что знают. Однако у меня есть верный след.

— У вас, господин?