Сегодня охота не удалась, к тому же на обратном пути охотников накрыло внезапным дождем, промочившим их до нитки. Отчего Эдуард вернулся в замок не в самом лучшем настроении. Только переодевание и пара порций любимого имбирного ликера[2] вернула его в нормальное состояние. После чего король попросил слугу вызвать к нему в кабинет адмирала Фишера. Надо заметить, что король Эдуард больше всего интересовался иностранными делами, военно-морскими и военными вопросами. И широко пользовался своим влиянием на министров для решения этих вопросов в нужном ему ключе.

Адмирал Джон Арбетнот Фишер не любил охоту, что, вместе с азиатскими чертами лица, делавшими его похожим на малайца, служило основанием для сплетен о его происхождении и о наличии в нем неанглийской крови. Ибо какой-же англичанин останется равнодушен к азарту настоящей охоты или спортивного состязания? Но вот такой уж был оригинал этот адмирал, из всех видов физического отдыха признававший только пешие прогулки и увлекавшийся только военно-морским делом. С его величеством адмирал познакомился здесь же, в Балморале, три года назад. В то время Фишер на короткий срок был переведен на должность начальника военных верфей в Портсмуте. Король попросил адмирала изложить его взгляды на вопросы национальной обороны. Своей горячностью и личным обаянием Фишер произвел на Эдуарда VII очень благоприятное впечатление и король даже попросил его изложить свои взгляды на развитие флота в специальных меморандумах. С тех пор они подружились и король помог «Джеки» стать первым морским лордом, по сути — главнокомандующим флотом.

— Входи, Джеки, дружище, — весело поприветствовал он адмирала. — Выпей ликера. Знаю, знаю, как всякий марсофлот[3] ты предпочитаешь ром, но уверяю тебя — этот ликер нисколько не хуже. Так что наливай себе сам, и рассказывай.

— Боюсь, сир, моя жена не одобрит запах вашего любимого имбирного ликера, — отшутился Фишер.

— Брось, Джекки, чего тебе бояться, у моряков, говорят, в каждом порту жена, — засмеялся Эдуард.

— То-то вы, сир, так рветесь в моряки, — не остался в долгу Фишер.

Оба засмеялись. Адмирал все же налил себе немного ликера, пригубил и тут же поставил на столик.

— Итак, сир, в адмиралтействе уже подвели первые итоги. Как я помню, как вы изящно сформулировали задачу этой войны. Заставить русского медведя покарябать чешую азиатским драконам. Но при этом чтобы и медведь изрядно пострадал и не мог угрожать нам… Тем более, что медведь очень приветливо косится в сторону германского орла. А германцы последнее время становятся очень неприятным соперником. Которого желательно, повторю очередной раз, сир разбить как можно быстрее, не оглядываясь ни на какие дипломатические препятствия и устаревшие правила… Простите, сир, за тавтологию, но я считаю, что германский флот должен быть потоплен.

— Не размахивай у меня перед носом своими кулаками, Джек. И не изображай Марка Катона[4], — охладил разошедшегося адмирала король.

— Виноват, сир, — постарался успокоиться Джон. — Возвращаясь к ситуации на Тихом океане. Японцы, нанесли русским некоторые потери, но и сами понесли не меньшие. Русский главнокомандующий флотом Чухнин переиграл Того и сумел сосредоточить все броненосцы в порту Сейсин. Практически одновременно их крейсерская эскадра провела рейд по коммуникациям японцев. Необходимо как-то помочь нашим азиатским союзникам, иначе они просто не выдержат напора русских. Может быть, для противодействия российским крейсерским операциям ввести конвоирование наших торговых судов крейсерами нашего флота?

— Оказаться тем самым на грани войны с Россией? Нет, Джек, это слишком рискованно. Особенно сейчас, когда у русских такой патриотический подъем, а кайзер готов в любой момент поддержать своего племянника. Передать им еще несколько кораблей с нашими «добровольцами» — максимум на что я могу дать согласие. Ты же собирался почистить флот от устаревших кораблей — тебе и карты в руки. А что по твоей идее корабля с единым главным калибром? Есть новые данные?

— Так точно, сир. Мои опыты на Средиземном море получили новое подтверждение на практике. Как и взгляды Куниберти и Серверы. По докладу наших морских агентов на эскадрах Камимуры и Того — наличие двух близких калибров, таких как двенадцать и девять дюймов, затрудняет пристрелку. Поэтому необходим один главный калибр и один противоминный. И единая система управления огнем, как на русских броненосных крейсерах.

— Будешь настаивать на своем проекте «десятидюймового линкора»? — уточнил король.

— Нет, сир. Признаю свою ошибку и полагаю, что новый линкор должен быть вооружен двенадцатидюймовыми орудиями главного калибра. Британский флот должен ездить только первым классом, сир, — пошутил Фишер. — Противоминный… как минимум три дюйма. А лучше четыре.

— И сколько времени потребуется на конструирование такого корабля?

— А чертежи уже готовы, сир. Из-за имеющихся финансовых ограничений выбраны двенадцать и три дюйма. Так что если на это будет ваша воля…

— Сколько потребуется на постройку?

— Год, сир, — уверенно констатировал адмирал.

— Всего? — удивился король. — Приступайте.

И эти слова стали еще одним камешком, сдвинувшим лавину истории в новом направлении…

— Не пора ли вставать, господин поручик. Ей богу, иначе придется вам на ходу одеваться. Чай уже разносили, — добродушный голос, раздавшийся откуда-то снизу, вырвал поручика Рыбникова из сна. Он мгновенно подобрался, словно перед смертельным поединком, осмотрелся и выглянул со своей полки вниз.

Лейтенант флота Олег Эллис-Третий, как всегда элегантный и свежий, словно не замечающих никаких дорожных невзгод, неторопливо пил свежезаваренный чай, закусывая бисквитом.

— Благодарю вас, господин лейтенант, я сейчас встаю, — вежливо ответил Рыбников.

Лейтенант был всегда безукоризненно вежлив, словно морская ледяная скала — айсберг, с которой не так давно столкнулся знаменитый английский пароход. И поручик, явно закончивший обычное провинциальное пехотное училище, в которое берут разночинцев, невольно старался подражать своему спутнику. Чувствуя при этом, что флотский лейтенант в душе потешается над «пехотным сапогом».

Сняв с вешалки и наполовину брюки натянув прямо на полке, поручик извинился и, ловко соскочив вниз, закончил одевание, стоя на полу слегка покачивающегося на стыках рельсов вагона. После чего надел мундир и, еще раз извинившись, умылся над вделанным в стенку умывальником, вычистил зубы и причесал растрепавшиеся волосы на прямой пробор. Потрогал с сомнением щеки, но, убедившись, что бритье можно пока отложить, с облегчением вздохнул и вернулся к столику. Вызванный звонком проводник убрал постель, а потом принес чай и бисквит. Давно допивший чай Эллис-Третий передвинулся в угол дивана и, попросив разрешения, закурил.

Пока поручик допивал чай, поезд, проскочив очередной мост, постепенно замедлял ход. За окнами промелькнули корейские домики вперемешку с китайскими фанзами и русскими избами. Их сменили европейского вида одно и двух этажные добротные дома. Поезд уже практически крался к приближающемуся вокзалу.

Поручик, слегка суетясь, допил чай, привел в порядок форму и достал с вешалки портупею. Наконец одевшись полностью, он даже успел присесть на диванчик. Поезд дернувшись туда-сюда, застыл на месте и появившийся в дверях проводник сообщил очевидную вещь:

— Прибыли-с.

— Ну что же, Петр Петрович, было очень приятно познакомиться, — решительно встал лейтенант, подхватывая уже заранее приготовленный чемоданчик с дорожными вещами. — Надеюсь, увидимся и не один раз. Если смогу, приглашу вас к себе на «Севастополь». Покажу вам настоящий боевой корабль, — вспомнив беседу прошлого дня, пообещал он. — До свидания!

— До свидания, Олег Иудович, — поднялся и поручик. — Обязательно постараюсь с вами встретиться. Если не отправят куда-нибудь далеко, — приятно улыбаясь, он распрощался с моряком. После чего заранее предупрежденный проводник привел в купе носильщика. Им оказался невысокий кореец, выглядевший до того невзрачно, что Рыбников невольно засомневался, сможет ли он утащить хотя бы офицерский кофр. Однако кореец оказался настоящим профессионалом и ловко скомпоновав чемоданы и кофр в единый узел, вынес его из вагона. Идущий следом за ним Рыбников оказался на привокзальной площади, охраняемой одним обычным российским полицейским, вооруженным традиционной шашкой — «селедкой» и револьвером «Смит-Вессон» в большой вытертой кобуре. Вообще, Петра Петровича очень удивляло, что ни одним из прибывших пассажиров никто так и не поинтересовался. Ни полицейский, ни жандармы. И это в городе, в котором сейчас базируется половина сил Тихоокеанского флота…

Кака заметил поручик, кроме полицейского, на площади, в ожидании пассажиров, стояло несколько пролеток. Часть из которых уже занимали прибывшие гости города. А еще присутствовало примерно полдюжины рикш — настоящих этнических китайцев. Кореец, тащивший на себе багаж, что-то проорал дернувшимся было китайцам. Потом пренебрежительно плюнул и, даже не спрашивая Рыбникова, дотащил его вещи до первого свободного извозчика. Оказавшегося, несмотря на традиционную одежду российского «ваньки», корейцем. Как оказалось, отлично говорившим по-русски и не стремившимся объегорить приезжего офицера. Всего за двадцать копеек он довез поручика до ближайшей гостиницы. Там Рыбников снял недорогой, но приличный номер. И решил, как он сообщил коридорному, отдохнуть. Передав комплект формы для прачки. Через пару часов он, одевшись в вычищенную и отглаженную прачкой форму, вышел из гостиницы и, поймав извозчика, отправился в штаб. После посещения штаба он прошелся по улице до ближайшей парикмахерской. Зашел, увидел, что мастер занят стрижкой какого-то важного на вид господина и вышел на улицу. Прошелся по улице дальше, заглянул в книжную лавочку. Поговорил с продавцом, купил небольшой русско-корейский разговорник и снова вернулся в парикмахерскую.

— Прошу вас, господин поручик, — мастер, невысокий полноватый мужичок, обрадовался, увидев очередного клиента. — Постричь, побрить?

— Я бы хотел сделать прическу, как у штабс-капитана Моора, — произнес поручик. Парикмахер вздрогнул, внимательно посмотрел на посетителя и ответил.

— Для такой прически вам необходимо помыть голову. Будете ждать, пока я подогрею воду?

— Подождать могу, но не более пятнадцати минут, — закончил обмен паролями поручик.

Парикмахер заметно напрягся, прошел к входной двери. Приоткрыл ее и внимательно осмотрел улицу. Затем достал и повесил табличку, что он отлучился и будет в течение получаса. Закрыл дверь на задвижку. И предложил Рыбникову пройти в смежную комнатку. Пояснив, что из нее имеется выход на другую улицу. — … На всякий случай, — добавил он.

— Хорошо, — согласился поручик.

Смежная комната, проходная, не имела выходящих на улицу окон и освещалась через окно на крыше.

— Здесь никто не может за нами подсмотреть и подслушать наш разговор, — пояснил парикмахер. — Полы перед дверями — «поющие».

— Отлично, — согласился Рыбников. — А теперь…, — он достал из кармана кителя рублевую купюру и показал ее парикмахеру. Тот внимательно осмотрел номер, над некоторыми цифрами которого какой-то чудак поставил чернильные галочки.

— Таки я все понял, — теперь хозяин цирюльни смотрел на поручика, как на командира.

— Мирон, — наконец представился поручик псевдонимом.

— Марк, — автоматически ответил парикмахер. — То есть таки Григорий Розенштейн.

— Знаю, — улыбнулся «Мирон». — Нам с вами, Марк, руководством Боевой Организации поручено чрезвычайно важное дело. Необходимо провести акцию против адмирала Чухнина.

— Чухнина? — удивился Григорий — «Марк» — Но ведь… это… скорее всего вызовет…

— Поражение российского флота и падение престижа прогнившей царской власти, — перебил его Рыбников. — Чем хуже для властей — тем лучше для дела революции, товарищ Марк. Тем более, как вы помните, что в пятом году этот адмирал руководил подавлением революционных выступлений матросов и рабочих в Севастополе и Одессе.

— П…понял, — невольно согласился Розенштейн. — Будем выполнять сами или…?

— А вы можете что-то предложить? — вопросом на вопрос ответил поручик.

— Могу, — подтвердил Григорий. — У меня есть возможность привлечь одного матроса. Он входил в нашу ячейку до призыва на службу. Человек надежный, я с ним уже работал. Пытаемся проводить агитацию среди матросов, — пояснил он. — Осторожно, с соблюдением всех правил конспирации, вы не думайте…

— Можно попробовать, — согласился Рыбников. — Где он служит?

— По удачному совпадению, он в последнем бою получил легкое ранение и переведен в охрану резиденции адмирала.

— Раненый… герой войны… он согласится участвовать в акции? — поручик с сомнением посмотрел на парикмахера.

— Согласится, заверяю вас, — усмехнулся Розенштейн. — Его в экипаже считали плохо дисциплинированным, постоянно наказывали, и поэтому к офицерам он относится совсем нехорошо. Правда, после разговоров со мной он таки изменил поведение, и на корабле к нему претензий не было. Но «драконов»…, так матросы на кораблях офицеров называют, — пояснил он поручику, — ненавидит по-прежнему. Полагаю, уговорить его на акцию таки возможно.

— Тогда, — предложил поручик, — постарайтесь с ним встретиться. Оружие получите у меня, если он будет согласен…

Матрос второй статьи Яков Степанович Акимов ненавидел несправедливость этой жизни с детства. С тех самых пор, как, помогая пастуху, увидел катающихся на лодке нарядно разодетых барчуков. Потом они переехали в город, отец устроился на фабрику, а Якова, как самого старшего, пристроил в подмастерье у сапожника. Вот только вместо обучения ремеслу последний использовал мальчишку как бесплатного домашнего работника. Да еще и драл, как сидорову козу. А потом Яков упросил отца забрать его от этого изверга. И попал на фабрику, мальчишкой на побегушках. Но там хотя бы не били. Но несправедливость и там присутствовала, мастера лютовали. Штрафовали за каждую испорченную деталь, за лишний перекур, за опоздания, даже самомалейшие.

Вот и пошел Яков сначала в кружок социал-демократов, чтобы узнать как с этой несправедливостью бороться. Но там ему не понравилось — говорят много, а реальных дел никаких не предлагают. Но в кружке Яков познакомился с несколькими молодыми гимназистами, которые тоже хотели бороться с несправедливостью. Они и рассказали молодому рабочему о партии социалистов-революционеров. Той самой, представитель которой убил целого министра внутренних дел и с которой никак не могли справиться ни полиция, ни жандармы. Так Яков Акимов стал членом тайной эсеровской ячейки под именем Николая Никандрова. Ячейка была небольшая, но боевая. Они даже подготовили покушение на местного градоначальника, адмирала Энквиста. Сами изготовили бомбу, купили револьвер «бульдог». И гимназист Николай Макаров вместе рабочим Иваном Фроловым попытались подорвать Энквиста во время церковного хода. Акимов вместе с тремя другими членами ячейки находились в толпе, рассчитывая помочь бегству участников «акции».

Но в результате получился полный пшик. Бомба не взорвалась, стрелявшего из револьвера Ивана застрелил адъютант градоначальника. А гимназиста так избили во время задержания, что он умер к вечеру того же дня. В городе провели облавы, хватали всех подозрительных. Посидел в участке и Яков, как оказалось, выданный кем-то из кружка социал-демократов. Но поскольку других причин для ареста не нашлось, а из кружка Акимов ушел давно, то его выпустили. Вообще из эсеровской ячейки не арестовали никого, но оставшиеся в живых соратники как-то внезапно исчезли из города. И для Акимова встреча с одним из них, известным парикмахером Григорием, в ячейке — Марком Маккавеем, оказалась полной неожиданностью. Но поработать вместе со своим старым товарищем Яков не отказался. Вот только работа эта оказалось совсем не такой, как он себе представлял. Пришлось таскать с собой листовки и незаметно раскидывать в порту и на корабле. Причем, как успел заметить Акимов, листовки мало кто читал, чаще матросы просто выбрасывали их или использовали на курево. Яков у же хотелось настоящего, живого дела…

Бой в Японском море, закончившийся прорывом русского Владивостокского отряда в Порт-Муравьев, во время которого Акимов был ранен осколком японского снаряда, ему показался просто бессмысленной бойней. Он постоянно пытался понять, зачем царю и его генералам — адмиралам потребовалась Корея, словно в России не хватает земли. Можно было понять действия Александра Третьего, отомстившего за смерть сына и вернувшего под российскую руку Курильские острова. Но зачем царское правительство полезло дальше и продолжило провоцировать японцев, заставляя до сих пор платить «непомерные» репарации, Акимов, как и некоторые другие матросы, считал лишь желанием «захапать побольше в свой карман». Из-за чего, считал он, и началась эта, вторая русско-японская война, на которой приходится проливать кровь ему и его товарищам. Поэтому, узнав во время встречи с «Марком» о подготовке покушения на адмирала Чухнина, он сразу согласился в нем участвовать. Тем более, что «Марк» обещал его укрыть после акции и потом переправить в Россию по «настоящим документам». Адмирала же Яков не любил, пожалуй, даже больше, чем своего ротного офицера лейтенанта Зацаренного. Чухнин, по мнению Акимова, был настоящим держимордой и сатрапом, готовым ради соблюдения дисциплины замордовать любого офицера, не говоря уже о матросе.

Несколько дней спустя после первой встречи, Яков опять сумел отпроситься в город. Где и встретился с Розенштейном. Передавшим ему армейский «наган» и обрез охотничьего ружья, с несколькими патронами, снаряженными волчьей картечью. А потом ему пришлось ждать. Почти неделю адмирал провел на борту своего флагманского корабля, броненосца «Андрей Первозванный». Японцы активно пытались обстрелять флот на стоянках, а тихоокеанцы столь же активно им в этом мешали. При содействии армии, чьи береговые батареи девяти и шести дюймовых орудий активно участвовали в перестрелке. Во время одной из таких перестрелок осколками разоравшейся на позиции роты прикрытия легко ранило поручика Рыбникова.

Так что Акимов и «Марк» ждали удобного момента. И дождались. Как только японцы отвели основные силы от порта, оставив в дозоре лишь пару легких крейсеров, вице-адмирал Чухнин вернулся в свою резиденцию. На следующее утро он вышел на обычную прогулку по саду. Где его уже ждал спрятавшийся в кустах Акимов. Неожиданно выскочив на аллею, Яков оказался прямо перед адмиралом. Тот успел удивленно и громко крикнуть: — Мат-ро-оос?!.. и схватился за кобуру. Тут Акимов выпалил из обреза. Адмирал, не успев вытащить револьвер, упал. Яков, бросив обрез на землю, попытался снова скрыться в кустах. Но его заметил один из стоявших у забора часовых. Вопреки уставу, он заранее снял винтовку с предохранителя. А поскольку у трехлинейки пятый патрон всегда находиться в стволе, время на то, чтобы выстрелить ему хватило. Пораженный пулей прямо в сердце, Акимов упал в кусты…

К месту происшествия уже бежали из дома охранники и свитские. Но было поздно, адмирал, получивший в грудь заряд картечи, умер сразу…

Из-за ранения Рыбников о покушении узнал только на следующий день. А Розенштейн, как поручик выяснил позднее, уехал из Порт-Муравьева сразу после последней встречи с Акимовым.

Сообщение о гибели адмирала, появилось в газетах на следующий день после покушения. Однако японцы не попытались сразу воспользоваться неразберихой, воцарившейся в штабе флота. Их очередной раз отвлек рейд крейсеров Иессена. По случайному совпадению именно в эти дни появившихся в Желтом море и угрожавших поставкам воинских грузов из Японии в Корею. Того пришлось отправить на поимку этих надоедливых, словно москиты, русских рейдеров не только эскадру Камимуры, но и скоростные броненосцы адмирала Нисибы. Но поймать неуловимую «летучую эскадру», захватившую и потопившую десяток пароходов, опять не удалось. В результате разъяренная толпа понесших финансовые потери обывателей даже сожгла дом Камимуры. А Того был вызван в Токио, к министру флота.

В командование российским Тихоокеанским флотом вступил адмирал Вильгельм Карлович Витгефт. От которого наместник, великий князь Николай Николаевич, разъяренный гибелью предыдущего командующего, а также потерями нескольких контрминоносцев в предшествующих столкновениях, потребовал «навести порядок во флоте». А заодно — «уменьшить потери кораблей, особенно не допуская гибели линкоров». Поэтому Вильгельм Карлович предпочел не рисковать, запереть флот в гавани и ожидать дальнейших распоряжений от наместника…

Иессену он отправил радиограмму с распоряжениями в том же духе, предлагая ограничиться обороной Гуама (который японцы и не собирались атаковать). Прочитав это творение штабной мысли, Карл Петрович сгоряча выдал малый петровский загиб, а потом приказал записать в журнал боевых действий эскадры, что «из штаба по беспроволочному телеграфу получена шифрованная телеграмма, полностью расшифровать которую не удалось ввиду сильных атмосферных помех…»

В Зимнем дворце стояла тишина. Лакеи мелькали в коридорах, словно привидения, а придворные вообще старались как можно реже выходить из своих комнат. Нынешний государь такой непредсказуемый. Тихий и вежливый, но если вдруг… Князя Хилкова престарелого не пожалел — в Сибирь работать отправил, а Шауфуса вообще едва в Петропавловку не засадил. И всего лишь за то, что Великий Сибирский путь не на полную пропускную способность работает, вопреки победным докладам министерства путей сообщения. Слухи ходят, что его величество по отношению к министру изволил применить такие эпитеты, что слышавший этот разговор лакей едва в обморок не упал. Говорят, от пьяных извозчиков и матросов и то таких ругательств не услышишь. Потом, надо признать, смягчился, извинился и даже уволил от должности с пенсионом.

Но кто его знает. Тот раз мягко решил, а иной раз возьмет, да как Иван Грозный или Петр Первый на плаху и отправит. Так что лучше переждать грозу подальше от Михаила Сурового. Разъяренного на этот раз одновременно поступившими сообщениями о фактически проигранном морском бое под Порт-Муравьевом и отступлении армейского отряда от Сеула. Армейцев, надо признать, царь ругал меньше. Все-таки корпоративная солидарность. К тому же соотношение сил — кавалерийская бригада против пехотной дивизии, никаких шансов на победу русского оружия не оставлял. И если бы не потеря батареи новейших трехдюймовок, большей частью доставших японцам целехонькими, никто бы этот бой за поражение и не считал.

С флотом же было намного сложнее. Николай Николаевич возмущался безнаказанной высадкой японцев на материк. И представитель при штабе наместника капитан первого ранга Кладо уговорил великого князя разрешить выход в море для ударов по воинским перевозкам. Планировалось, что к берегам Кореи подойдут одновременно и крейсера Иессена, и броненосцы с крейсерами Витгефта. Однако последний что-то не так рассчитал и задержался с выходом в море. В результате японцы, словно зная об этой задержке, эскадрами броненосных крейсеров и скоростных броненосцев перехватили отряд Иессена, вынужденного после перестрелки спешно уходить на юг, к Гуаму. А потом успели вернуть скоростные броненосцы к основным силам и устроить бой с вышедшим в море и ушедшим далеко от базы отрядом Витгефта.

Ожесточенная перестрелка между шестеркой японских броненосных кораблей и тройкой броненосцев и броненосным крейсером Витгефта ожидаемо закончилась поражением русской эскадры. Потеряв потопленным броненосец «Иоанн Златоуст» и бронепалубный крейсер «Боярин» и погибшего в бою адмирала Витгефта. В свою очередь, утопив, по полученным донесениям броненосец «Хацусе», два бронепалубных крейсера. Причем у императора были подозрения, что морячки просто преувеличили японские потери. Потом эскадра с трудом вернулась в гавань, где оба уцелевших броненосца и броненосный крейсер «Баян» сразу стали в очередь на ремонт.

— Скажи мне, Сима, как такое могло произойти? Я же им доверял, а они…, — наедине с любимой женой «суровый» Михаил мог позволить себе расслабиться. — Тот же Сахаров с Куропаткиным уверяли меня, что наших войск которые уже там сосредоточены, хватит чтобы разбить все остальные армии. Причем одновременно. И железнодорожники заверяли, что в любой момент готовы перевезти сколько будет необходимо дополнительных сил. И вдруг, когда японцы напали, выясняется, что железная дорога во многих местах до сих пор однопутная. Куда пропали деньги, выделенные на ее улучшение — никто не может сказать. А войск оказалось намного меньше, чем необходимо, и перебросить подкрепления быстро невозможно. И приходится мне просить старого, ушедшего на покой князя Хилкова заняться наведением порядка на дороге… Про флот и говорить не хочется. Неожиданно выясняется, что у японцев есть не просто флот, а хорошо вооруженный мало уступающими нашим по качеству английскими кораблями. По количеству судов вообще сильнейший в Тихом Океане. Черт знает, куда все это время смотрели все наши разведчики, штабы и дипломаты… Верить никому нельзя, — искренне удивлялся молодой император.

— Мне — можно, — ласково улыбнулась императрица, которую даже новая беременность нисколько не портила. — Ты же проверял своих солдат и субалтерн-офицеров, которыми командовал? Почему сейчас удивляешься?

— Так то — солдаты, они… Они как дети, только взрослее, — печально усмехнулся в ответ Михаил. — А это же государственные мужи, почтенные и солидные, по возрасту меня превосходящие… мудрые старцы.

— Мудрость не всегда приходит с возрастом, — погладив мужа по волосам, словно маленького ребенка, философски заметила Виктория. После чего отошла к маленькому поставцу в углу кабинета, открыла его и собственноручно налила в небольшую рюмку «столового вина номер двадцать один». Вернулась к сидящему и мрачно смотрящему прямо перед собой императору, поставила перед ним рюмку. Михаил молча взял ее, выпил одним глотком, выдохнул и рассмеялся.

— Спасибо, Сима, милая. Мне только рюмочки и не хватало. Теперь снова за работу. Ах, Сима, Сима. Как бы мне хотелось оставаться просто великим князем…

— На все воля господа нашего, — серьезно ответила Виктория. — Так что ты думаешь делать? НикНика менять?

— Зачем? Он пока вполне справляется. Генералов оплошавших поменяет сам, я ему полномочия дал. Но флот из его командования надо изымать. И на флот настоящего боевого адмирала ставить. Я бы Иессена поставил, но против правил службы получится. Начнутся интриги против «выскочки» вместо боевой работы, да и НикНик его задавит своим авторитетом. Поэтому, пожалуй, отправлю туда Рожественского. Начальник морского главного штаба, авторитетный адмирал. С НикНиком в хороших отношениях, но командовать собой не даст.

— А эскадру усиления кому поручишь?

— Думаю Макарову, все же основой эскадры его броненосцы и крейсера будут.

— Погоди, милый. Ты говорил, что лучше Макарова в особенностях службы на севере никто не разбирается? — спросила вдруг императрица.

— Так и есть, — согласился царь.

— Теперь подумай — мы его с Северного флота уберем, а если вдруг наш дорогой дядя Джорджи в войну вступит, кто будет этим флотом командовать? Нет уж, милый, оставь своего Макарова на месте. Да и командующего Балтийским флотом снимать не стоит — пусть тоже готовится.

— Хорошие идеи, — согласился Михаил. — Небогатова и Макарова оставляем… А вот кого тогда послать? Дубасова бы послал, но он неважно себя чувствует последнее время… Идея. Сандро послать… Звание соответствует, Черноморский флот и без него переживет.

— А почему бы и нет? Яхту свою ты в боевой состав передал, — не преминула слегка упрекнуть мужа Виктория, — вот пусть он ее и забирает.

— Сима, не начиная снова, — нахмурился Михаил, но увидев, что жена откровенно смеется, заулыбался в ответ. — Шуточки у тебя, принцесса…

— Ты смотришь в эти минуты… как это по-русски? Вспомнила. Грозно, — объяснила Виктория.

Вообще, у Михаила Александровича яхта уже была — «Зарница», небольшая, чуть больше двухсот тонн водоизмещением, не слишком скоростная, купленная у герцога Лейхтенбергского семь лет назад. Царь считал, что ему вполне достаточно. Но придворные уверяли, что императору необходимо что-то более престижное. Вот и появилась у его величества яхта-крейсер «Алмаз». Которую он и передал в состав идущей на подкрепление Тихоокеанского флота эскадры…

Кают-компания «Алмаза» сразу показывала всем гостям, что корабль этот, хотя и числится в списках флота крейсером второго ранга, на самом деле является яхтой его императорского величества. Помещение, обставленное кожаной мягкой мебелью, зеркала, персидские ковры, рояль фирмы «Стенвей» и шахматные столики с выложенными на столешнице клетками из эбенового дерева и слоновой кости — роскошь, недоступная обычным боевым кораблям. Впрочем, эта роскошь нисколько не мешала превращению корабля, при необходимости, в крейсер третьего ранга. Небронированный, но весьма кусачий, вооруженный, при необходимости, тройкой стодвадцатимиллиметровок, полудюжиной семидесятипятимиллиметровок и тройкой пушек Гочкиса, способный догнать большинство торговых пароходов. Конечно, если вдруг поступит приказ. Пока же приказ не появился и «Алмаз» продолжает находиться в статусе императорской яхты. Вот только императору сейчас не до путешествий по морям и потому стоит яхта-крейсер на рейде Кронштадта. А команда занимается привычными морскими делами под привычный же звон судового колокола, отбивающего склянки. А свободные от вахты офицеры, как обычно, проводят досуг в кают-компании.

Вот и сейчас в кают-компании сидели за шахматами лейтенант Николай Саблин-второй и мичман Михаил Поггеполь, за роялем негромко наигрывал мелодию популярного романса «Утро туманное» мичман Соболевский. А сидящий в углу, у журнального столика лейтенант, князь Белосельский-Белозерский, читал газеты. Со стороны было заметно, что с каждой прочитанной газетой, которую он нервным движением откладывал в сторону, настроение князя портилось все больше и больше. Расположившийся за обеденным столом и пивший чай коллежский асессор Булатов, судовой врач, наблюдая за все более мрачневшим лицом князя, не выдержал и негромко попросил:

— Эспер Константинович, не читали бы вы перед завтраком свежих газет. От чтения плохих новостей аппетит пропадает, а потом из-за этого здоровье портится…

— Так ведь других новостей нет, одни дурные, — громко ответил Белосельский-Белозерский. По случайному совпадению к этому моменту Соболевский отыграл последние аккорды и в наступившей тишине реплику князя услышали все. Даже шахматисты отвлеклись от игры, подходившей, надо заметить к проигрышному для лейтенанта Саблина эндшпилю.

— Что-то вы слишком близко все к сердцу принимаете, Эспер Константинович, — вступил в разговор Саблин, радуясь возможности прервать проигрышную партию. — Напали на нас япошки, ну и что? Побьем в конце концов, не первый раз воюем. Петра Ивановича можете расспросить, он вам расскажет, как мы их в прошлый раз раскатали.

— Не стоит кивать на прошлое, — возразил Белосельский-Белозерский. — Тогда нас поддерживали французы и германцы, а англичане не вмешивались. Теперь посмотрите сегодняшние новости. По всем раскладам же настоящий канун Крымской войны напоминает. Англичане японцам корабли поставили, команды обучили и активно их поддерживают. Французы…

— Французы — наши союзники…, — перебил князя Саблин.

— Но если внимательно почитать газеты и послушать, о чем говорят в Морском Собрании о последних новостях от наших дипломатов оттуда? — ответил вопросом Эспер. — Французы первыми заявили, что наши союзные отношения относятся только к Европе. А еще, напомню, поддержали англичан, когда те начали протестовать против действий наших крейсеров-купцов в Красном море. Так что французикам мы нужны только для войны против германцев, остальное их не интересует.

— А что вы скажете о германцах, Эспер Константинович? — заинтересовался разговором Поггеполь. Саблин удовлетворенно ухмыльнулся, осторожно снимая фигуры, одну за другой, с доски. Теперь можно будет утверждать, что игра шла к ничьей и только князь со своими пророчествами этому помешал.

— Германцы? А что германцы? Вспомните Берлинский конгресс или поведение Пруссии во время Крымской. Договор у нас оборонительный и вступать в войну на нашей стороне их не обязывает. А нейтралитет всегда можно истолковать в нужном ключе. Поэтому германцы будут делать то, что им выгодно и так, как им захочется. Может быть и будут нам немного помогать, из-за Сасебо. А могут как-то договориться с японцами и получить с них что-нибудь взамен сеттльмента[7] и военно-морской базы…

— Например, Вей-Хай-Вей. Он как раз на материке и недалеко от Цинь-Дао, — предложил Поггеполь. — А Сасебо передадут англичанам. А уже те могут и переуступить права японцам. Особенно если союз с Японией бриттам так важен…

— Если так рассуждать, — заметил Саблин, — то наши неудачи на море можно считать положительным фактором. В Крымскую англичане с французами вмешались после нашей победы в Синопском сражении. А сейчас у них и предлога для вмешательства нет. Японцы пока сами справляются…

— Захотят — и без предлога вмешаются, — не согласился Белосельский-Белозерский.

— Поддержу вас, — вмешался в разговор Соболевский. — Только замечу специально для Николая Павловича, что это не японцы справляются, а наши командиры… с его императорским высочеством господином наместником, запретившим выход эскадр в море и послушным исполнителем его Вильгельмом Карловичем ни один Того или Камимура не сравнится…

— А вы в своих словах уверены, Сергей Иванович?! — громко и зло спросил Саблин. — Не преувеличиваете?!

— Не одному Эсперу Константиновичу доступно высокое искусство чтения газет, — отшутился Соболевский.

— Господа…, — только и успел сказать внимательно слушавший разговор Булатов, как в кают-компанию вошли старший офицер яхты Анжу в сопровождении старшего артиллерийского офицера, лейтенанта Молчанова.

— О чем спор, господа офицеры? — спросил Анжу.

— О войне говорим, Петр Иванович, — ответил Белосельский-Белозерский.

— А чего о ней спорить? — удивился Анжу. — Наше дело, господа офицеры, стрелять и помирать. А когда, где и за что — господа начальники скажут…

— Ну, нам-то точно ни стрелять, ни помирать не придется, — проворчал Саблин.

— А вот тут вы не правы, Николай Павлович, — улыбнулся Анжу. — Господа офицеры, довожу до вашего сведения, что только что получена телеграмма от его императорского величества. Наша яхта поступает в распоряжение управляющего морским министерством в качестве крейсера второго ранга. Поэтому сразу после обеда господам офицерам проверить свои заведования и подготовить все к перевооружению, — Петр повернулся к Молчанову — Павел Павлович, на вас ляжет основная нагрузка. Поэтому, — он осмотрелся, — мичман Поггеполь временно подчиняется вам в помощь. Вопросы?

Все дружно промолчали, потому что понимали — на основной вопрос: «Почему вдруг император предал яхту в боевой состав флота?», — старший офицер ответить не смог бы при всем своем желании. Тем более, что приказ в любом случае надлежало выполнять.

И на корабле начался аврал. Как заметил командир однажды, выслушивая очередной доклад Анжу о неурядицах со снабжением и работами:

— Круглое носим, квадратное катаем…

Как выяснилось, в морском министерстве старый состав вооружения сочли слишком слабым и теперь на крейсере срочно подкрепляли палубу и переоборудовали часть кают и трюмные помещения. Теперь «грозный» небронированный «крейсер второго ранга» должен был нести целых шесть стодвадцатимиллиметровок и две малокалиберные скорострелки Гочкиса.

Одновременно с «Алмазом» на Балтике готовили в поход броненосные крейсера «Адмирал Спиридов», «Адмирал Чичагов», «Адмирал Лазарев». Кроме того, с Северного флота забирали броненосцы «Пересвет» и «Ослябю» и броненосный крейсер «Юрий Долгорукий». К ним должен был присоединиться по пути броненосец «Сисой Великий». С учетом четверки вспомогательных крейсеров-купцов и пары небронированных крейсеров второго ранга эскадра явно готовилась для ведения чисто крейсерской войны.

О том же, кто будет командовать этой экспедицией слухи ходили самые противоречивые почти до выхода «Алмаза» из кронштадтской гавани. И только в день перед выходом они узнали, что командовать будет великий князь Александр Михайлович. Мнение в кают-компании разделились. Как специалиста, Александра Михайловича уважали все. Тем более, что почти у каждого офицера имелась издаваемая им книга по составам военных флотов. Но каким он будет командующим, не знал никто. То что он командовал Черноморским флотом в мирное время, еще не значило, что он справится с эскадрой в бою, утверждали одни. В их числе оказались и лейтенант Саблин, и мичман Соболевский. Другие, включая Анжу, считали, что Александр Михайлович себя еще покажет.

Флоты, армии и политические планы.

Англия, Россия и Япония… Сложившиеся в этом геополитическом треугольнике к началу века, что в мире императора Михаила II, что в мире императора Николая II, отношения были далеки от взаимной доброжелательности и доверия. Вопреки мнению некоторых мечтателей миром эти отношения не могли закончиться никак. Кто-то с кем-то повоевать должен был просто по логике обстоятельств.

Англия… Если не искать слишком глубоко, то в 19 веке англичане начали бороться против российского влияния в Европе сразу после окончательного разгрома Наполеона (заодно, надо отметить, избавившего английский флот от французского конкурента). Эта борьба закончилась Крымской войной, частично притормозившей Россию. Но и после нее Россия оставалась главным соперником англичан в Азии, а к началу 20 века и на Дальнем Востоке. Вот только опыт Крымской войны заставлял избегать прямого столкновения с Россией. К тому же война с бурами показала истинную цену британской армии. Приходилось искать союзника, чьими руками можно было бы ослабить русских на этом направлении… а лучше вообще везде. И тут он нашелся — японо-китайская война показала, что японцы для этого вполне подходят. В результате в 1902 г. с ними заключили полноценный союз, обещая даже вступление в войну, если на стороне России выступит какая-либо европейская держава. Хотя армии для этого у них фактически не было. Но флот пока был первым в мире и на него англичане и рассчитывали.

(Замечу, что стремление адмирала Фишера избавиться от части корабельного состава флота для получения возможности пополнить его новейшими боевыми кораблями взято из нашей реальности. Так же, как его дружба с королем Эдуардом 7. План по ослаблению России с последующим использованием ее в качестве боевой силы против Германии основан на реальных событиях 1905–1907 г. г.).

Япония… в общем-то рост японского населения и развитие промышленности в существовавших условиях и при имевшихся политических доктринах диктовали политику расширения территории и захвата новых земель. Особенно учитывая бедность ресурсов самой Японии. И никакие миролюбивые жесты и союзы остановить эту экспансию не могли. В результате сразу после падения сегуната началась подготовка к внешней экспансии. Первоначально они захватили окружающие острова, а следующей их целью стала Корея, считавшаяся в то время вассалом Китая. В результате японо-китайской войны (которой в реальности Удара меча не было) им удалось захватить Тайвань. Но получить преобладание в Корее и Маньчжурии японцам помешали. Они были вынуждены уступить совместному дипломатическому давлению России, Франции и Германии. В результате Порт-Артур на Ляодуньском полуострове, который они хотели превратить в свою базу, вернулся под китайский протекторат. А потом был уступлен китайцами русским. Что стало формальным предлогом для подготовке войны против России. Именно формальным, так как не будь его, японцы нашли бы какой-нибудь другой. Так как реальной силой в этом районе мира были только две имеющие земли в этих местах державы — Россия и Япония. Все остальные могли прислать туда лишь ограниченные экспедиционные силы.

Но надо заметить, что хотя японцы и пользовались помощью англичан, на самом деле они имели свои цели и задачи в борьбе с русскими. И даже перед заключением союза с англичанами пытались достичь их путем переговоров с Россией. Подготовку же армии и флота непосредственно к войне с русскими японцы начали именно в 1902 году. До этого столь интенсивной подготовки не было… Даже флот, как отмечали наблюдатели, сильно уступал в боевом отношении русской эскадре.

В реальности Удара Меча все эти факторы также действуют, вот только флот еще больше зависит от английской «помощи». Так как в русско-японской войне 1891–1893 г. г был уничтожен почти полностью. В результате к началу войны японцы готовят в Англии и Индии, и получают в состав своего флота восемь броненосцев типов «Дункан» и «Канопус» — скоростных, но слабее бронированных и строившихся англичанами именно для действий в отдаленных водах.

То, что эти действия, как и усиления армии, не обнаружила русская разведка также вполне объяснимо. Даже в нашей реальности она оказалась неспособна вскрыть намерения японцев, а в реальности, где японцы не любят русских за поражения в войне ей это сделать ее еще труднее.

В результате к 1907 году японцы имеют армию в 250 000 человек, 13 дивизий (по 12000 человек и 36 полевых орудий в каждой, всего до 600 полевых и горных орудий) и флот из 8 броненосцев (тип «Дункан» — Микаса, Ясима, Ниссин, Касуга; типа «Канопус» — Фудзи, Асахи, Хацусе, Сикисима), 4 броненосных крейсеров (тип «Асама» — Асама, Токива, тип «Кент» — Якумо, Адзума), 4 бронепалубных крейсеров (Такасаго, Иосино, Отова, Ниитака), 8 авизо, и 22 миноносцев и контрминоносцев. Большинство кораблей — английской постройки.

Россия сосредоточила на Дальнем Востоке Тихоокеанский флот из 5 броненосцев, 6 броненосных и 8 бронепалубных и легких крейсеров, 4 минных крейсеров, 22 контрминоносцев и 7 канонерских лодок, и 120 000 солдат (2 армейских корпуса, несколько отдельных бригад и 240 полевых и горных орудий

Самая хлопотная и неблагодарная должность на корабле это старший офицер. Главный помощник командира корабля, отвечающий за все хозяйство, порядок на борту, поведение людей. Если проводить аналогию с семьей, то командир корабля — это папа, а старший офицер — мама. Которая занимается всеми хозяйственными заботами и детьми… Поэтому хороший старший офицер занят почти круглые сутки, даже когда завтракает или обедает в кают-компании. Хозяином которой, кстати, является он же. Если же учесть, что на борту расположился штаб эскадры и командующий, великий князь Александр Михайлович, то ответственности и, соответственно, хлопот, у Петра стало еще больше.

Но, с другой стороны, и новости обо всем он узнавал одним из первых на эскадре. Не зря на «Алмаз» поставили одну из пятерки полученных на корабли эскадры новых мощных станций беспроволочного телеграфа[8] от «Телефункена». И прикомандировали двух специалистов, прапорщиков по адмиралтейству, для работы на ней. Пусть сами прапорщики были и не слишком разговорчивы, зато чины штаба всегда охотно делились полученными от них известиями. Рассказывали, если не во время разговоров в кают-компании, то в приватных разговорах. Конечно, слабоватое утешение при увеличившихся в несколько раз хлопотах. Но как любил говорить в подобных случаях прежний старший механик крейсера: «За такие деньги — хотя бы фунт добра».

Вообще, Петр заметил для себя, что это плавание оказалось более хлопотливым и нервным, чем предыдущее, не только из-за разности в чинах и должностях. Тогда, шестнадцать лет назад, от диких азиатских островитян не ждали никаких сюрпризов. Что было вполне закономерно, учитывая состояние японского флота в то время. Сейчас же никто не мог предсказать, что можно ожидать от этих коварных противников, поддерживаемых не менее коварными англичанами. Из последних данных разведки следовало, что практически весь японский флот состоял из английских кораблей, за исключением крейсера, шести из восьми авизо и примерно десятка миноносцев собственной постройки. Кроме того, оказалось, что японцы обучались в Англии все эти годы, причем временами даже целыми командами. Но, как пояснил флаг-офицер Николай Азарьев, этому ни разведка, ни командование флота не придавали большого значения.

Считалось, что денег у Японии на постройку или покупку кораблей явно не хватит, так что использовать подготовленных моряков ей будет просто негде. И никто даже не пытался предположить, что англичане могут передать корабли просто в кредит, без всякой предварительной оплаты. Причем корабли относительно новые. Но главная проблема состояла даже не в этом. Разведка, дипломаты и даже некоторые газеты утверждали, что в Англии еще продолжают обучение несколько сот японских моряков, которые должны получить новые, построенные для них, контрминоносцы. Эти контрминоносцы, по данным разведки, японцы хотели использовать для внезапных ночных ударов по кораблям эскадры. Из-за чего даже сейчас, проплывая мимо берегов английских африканских колоний, на всех кораблях каждую ночь находились на дежурстве два — три расчета противоминной артиллерии. Что, по мнению Петра, было вполне оправданно. Потому что если англичане действительно передали японцам миноносцы для диверсий по пути следования эскадры, ничто не мешает им перегнать эти корабли в любую колонию и ждать там подхода русских кораблей. А потом внезапно напасть в самый подходящий момент. Так что никто в экипажах кораблей даже не ворчал по поводу лишних дежурств…

Размышления Петра Ивановича прервались вместе с закончившейся багателью[9] Бетховена, которую очень неплохо исполнил Соболевский. И сразу же внимание Петра привлек негромкий разговор двух штурманов, флаг-штурмана капитана первого ранга князя Ливена и старшего штурманского офицера крейсера лейтенанта Григорова.

— … меньше на тысячу миль, — услышал Петр часть реплики Григорова.

— Рассматривали мы и такой маршрут, — ответил Ливен. — Но в итоге отказались от него. Сликом много недостатков.

— Поделитесь, Александр Александрович? — попросил Григоров. — Про сложные погодные условия я знаю и понимаю. А еще что мешает? При нашей дальности хода на все плавание всего две погрузки угля, можно подобрать гавань, острова по маршруту или выждать подходящей погоды…

— Начнем с того, что маршрут вокруг мыса Горн контролируется Британской империей практически полностью. Включая базы на Мальвинских островах, в Австралии и Новой Зеландии. Что позволяет им полностью контролировать пути через Тихий Океан от Антарктики до германских колоний в Полинезии. К тому же у британцев весьма сильное влияние в Аргентине и Перу. А остальные страны зависят от Северо-Американских Соединенных Штатов, которые тоже настроены к нам не слишком дружелюбно. Добавлю также, что у России нет надежной связи со странами Южной Америки. Связь с Азией и даже Африкой у нас имеется по телеграфному кабелю и беспроволочному телеграфу. Независимая от британцев. Но вот независимой связи с Южной Америкой практически нет. Все кабели там принадлежат только Англии. Некоторые открыто, некоторые через финансовые организации, формально международные. Теперь представьте, Николай Митрофанович, эскадра будет идти мимо враждебных, по сути, берегов и к тому же без связи. Мы сейчас ждем атаку японских миноносцев, не так ли? А теперь представьте… — внимательно посмотрев на Григорова, предложил Ливен. — В случае, если японцы с британской помощью организовывают в том районе, как любят выражаться англичане, «инцидент», само известие об этом достигнет Петербурга в лучшем случае через несколько месяцев, с кораблями нашими или нейтральных стран. И все инструкции эскадре проходили бы через англичан, либо также месяцами шли с посыльными кораблями. Я уже не буду вспоминать о ремонтных возможностях местных портов…

— Политика…, — неприязненно выдохнул Григоров.

— Она самая, — согласился, улыбнувшись, Ливен. — Без нее увы, нам, флоту, никуда. Мы же не какой-нибудь «с дула заряжающийся, боородицедеворадуйся, Мухосранский пехотный полк». Это там достаточно уметь громко командовать и смело бежать в атаку вместе с недавними лапотниками, наскоро обученными колоть штыком. Нам, флотским офицерам надо знать не только технику, но и уметь разбираться в политической ситуации. Потому что иногда мы оказываемся единственными представителями Империи на много миль вокруг…

«Политика — вещь грязная, — мысленно согласился Анжу, — но и князь прав. Разбираться в ней нужно, иначе можно таких дров наломать… — он вспомнил казус канонерки „Пантера“, вызвавшей недавно очередное обострение марокканского вопроса. — А ведь она всего-навсего зашла в порт для ремонта, — вспомнил он. — И этот визит едва не стал поводом к франко-германской войне…»

— Господа, есть желающие сыграть в шахматы? — спросил вошедший в кают-компанию лейтенант Поггеполь. — Мой вечный соперник, как вам должно быть известно, сейчас на вахте. А до обеда хотелось приятно провести время.

— С вами только в шахматы и играть, — тотчас пошутил князь Ливен. — Обыграете, да еще и «детский мат» поставите.

— А я вам фору дам, — предложил Поггеполь.

— Да? — задумался князь. — Сыграть что-ли партию, другую? — поинтересовался он у своего собеседника.

— Сыграйте, сыграйте, — предложил Григоров. — Делать пока нечего, а мне все равно надо тщательно обдумать сказанное вами.

Ливен и Поггеполь устроились за шахматами. А Петр, посмотрев начало партии, решил выйти «взять воздуху». А заодно и проверить порядок на палубе.

Поднявшись по трапам на палубу он неторопливо прошелся по левому борту крейсера к корме. И встал рядом с часовым у кормового флага, осматриваясь. С кормы открывался великолепный вид на идущую несколькими кильватерными колоннами эскадру. Величественную картину представляли собой тяжеловесные утюги броненосцев и броненосных крейсеров, легкие силуэты крейсеров-разведчиков, блестящие на солнце стволы орудий, развевающиеся на мачтах стяги и флажные сигналы, переваливающиеся на волнах, пузатые и неторопливые, тяжелые от принятых грузов и угля транспорты. Поглядев на эту знакомую и каждый раз новую картину, Анжу перешел на другой борт. Там, в тени от надстройки в легких плетеных креслах, приобретенных ревизором корабля на Канарских островах, сидели, читая какие-то бумаги, флаг-офицеры Азарьев и Новосильцев. Проходя мимо и кивком приветствуя их, Петр успел заметить, что они разбираются с ведомостями погрузки угля.

«Уголь, уголь… Проклятье машинного века! Независимость от ветра оборачивается жуткой зависимостью от угля, — думал, продолжая променад, совмещенный с инспекцией, Анжу. — Тысячи тонн камня надо в трюме угольщика, дыша висящей в воздухе едкой пылью, загрузить в мешки. Мешки перебросить с борта на борт и затем уже на корабле спустить по коридорам в угольную яму. На Черном море, говорят, устроили отопление котлов нефтью на броненосце „Три святителя“. Жидкое топливо… Удобно должно быть. Вместо угольной ямы — резервуар для нефти. Подсоединил шланг, закачал … и все! Никаких тебе авралов с погрузкой, ни большой уборки после аврала, ни лезущей во все щели угольной пыли. Почему нельзя такое организовать на всех кораблях флота?»

Выйдя на полубак, Петр заметил двух кондукторов, пристроившихся в тени с книгой в руках. Оба они были родом из Одессы, ранее служили на Черноморском флоте и только месяц назад стали членами экипажа «Алмаза». Учитывая, что недавно было сообщение о волнениях среди черноморцев, Анжу решил проверить, что за книга так заинтересовала этих нижних чинов. Стараясь ступать мягко он подошел к увлекшимся чтением и неожиданно для них спросил.

— Что это вы читаете?

Вскочив они вытянулись во фрунт. После чего державший книгу Дмитрий Горбенко показал ее старшему офицеру, поясняя.

— А вот, ваше благородие, интересно как написано. Про наши места, но столь чудно. Здорово получается: галушки Пацюку прямо в рот сами летят. Кабы нам так!

Оказалось, читали кондуктора сочинение Гоголя «Вечера на хуторе близ Диканьки». Книгу эту Анжу видел в каюте лейтенанта Павла Саблина. Впрочем, кондуктора и не скрывали, что взяли книгу почитать у «их благородия». Разрешив продолжать отдых, Петр продолжил прогулку. Размышляя о том, что надо поговорить с лейтенантом. Потому что хотя командир, Иван Иваныч Чагин, в отличие от многих флотских чинов, утверждал, что на судах, оснащенных сложными техническими устройствами, нельзя обойтись без инициативных и грамотных матросов. И даже требовал от офицеров крейсера, чтобы они не чурались матросов, учили их пользоваться новейшими усовершенствованиями судовой и военной техники. Но Анжу считал, что одно дело военная наука и учеба и другое — панибратство с нижними чинами вплоть до передачи им литературы. «Нет, такое дело поощрять нельзя», — решил он.

У носового орудия Анжу встретил начальника штаба эскадры, контр-адмирала Небогатова. Адмирал, дослужился до адмиральских орлов без протекции и в российском флоте считался признанным теоретиком, из-за чего имел заглазное прозвище «Академик». Видимо поэтому к нему неплохо относился великий князь Александр Михайлович, уважавший грамотных и умных офицеров. И, кажется, именно благодаря Александру Михайловичу Николай Иванович оказался на должности начальника штаба сводной эскадры.

— Здравия желаю, — поприветствовал Анжу Небогатова.

— Добрый день, Петр Иванович, — адмирал давно перешел с командиром и старшим офицером крейсера на разговор «без чинов». — Погода-то какая. Красота. Вот так бы до самого Гуама дойти, с такой погодой, — произнося это, Небогатов выглядел чем-то расстроенным.

— Думаю, Николай Иванович, никто б не отказался, — улыбнулся Анжу.

— Да, да, — несколько рассеяно ответил адмирал. — Еще бы уголек чтоб сам перегружался…

— Знаете, Николай Иванович, сам только недавно об этом проклятом угле думал. Эх, если бы вместо него у нас котлы на нефти были, — ответил Петр. — Насколько бы проще догрузить жидкую нефть можно было… Одно хорошо, что ныне вместо простой перегрузки шлюпками в мешках, как в первом походе, по системе Спенсера — Миллера сразу с корабля на корабль грузим.

— Эх, милейший Петр Иванович. Нефть, может быть, догрузить легче, вот только пополнить ее запас кроме как у нас, да в Северо-Американских Штатах негде. Разве что, — адмирал задумался, — с собой наливняками[10] везти. Только надо не маленькие строить, как у Нобелей, а побольше. Эскадренные, так сказать…

— Интересная мысль, Николай Иванович, — согласился Петр.

— Интересная, — подтвердил адмирал. — Но не совсем своевременная. Увы, довлеет дневи злоба его…

— Что-то случилось, Николай Иванович? — спросил Анжу.

— Новости опять нехорошие. Пришло по беспроволочному телеграфу сообщение от нашего консула в Кейптауне — по сведениям английских газет, японцы решились на экспедицию к Гуаму. Причем, по тем же сведениям, чуть ли не весь броненосный флот отправили. А наши тихоокеанцы сидят в Порт-Муравьеве, ремонтируются. У Иессена же только крейсера и против броненосцев он может и не сдюжить. Окажемся мы в Тихом океане без баз и без поддержки тихоокеанцев, придется к Владивостоку прорываться. Англичане говорят, что наши всего один корабль у японцев потопили, а сами уже несколько потеряли.

— Не вериться что-то, Николай Иванович, — удивился Петр. — Тихоокеанцы конечно не североморцы и не балтийцы, но подготовкой им почти не уступают и стрелять умеют. Недоговаривают что-то альбионцы и их косоглазые друзья. А то и вообще откровенно врут.

— Понятно, что нигде так не врут, как на войне и на охоте, — вроде бы согласился Небогатов. — Но уж очень точные сведения англичане о наших потерях сообщают. Отчего бы им о японских умалчивать?

— Хотя бы затем, Николай Иванович, что японцы на английских кораблях воюют. И каждый потопленный нами корабль — удар по престижу английских кораблестроителей.

— Думал я об этом, — согласился Небогатов. — Но тут гадание на кофейной гуще получается. И хочется верить нашим донесениям, и не верится.

— Есть еще одно соображение, — вдруг придумал Анжу. — А вдруг они не сообщают о потерях, чтобы можно было своими однотипными кораблями их компенсировать.

— Так это нарушение нейтралитета будет, — запротестовал Небогатов. — Серьезное нарушение. Одно дело передать или продать корабли до начала войны и другое…, — он замолчал и задумался. — А вообще, мысль здравая. Надо будет с командующим обсудить. По нашим сведениям у них не менее четырех «Канопусов» и столько же «Дунканов». А всего у англичан было шесть Канопусов и пять Дунканов, шестой — Монтегю, год назад попал в кораблекрушение. И все они якобы базируются где-то в Тихом океане. Интересно, интересно… Пойду, посмотрю, чем нам это грозит, — задумавшийся адмирал торопливо распрощался с Анжу и тут же пошел в сторону адмиральского салона.

А старший офицер прошелся по баку, осмотрев порядок на палубе, и тоже двинулся назад. Подходило время обеда и его уже наверняка ждали в кают-компании.

Анемподист Иванович Кощиенко приехал сюда, в Корею, в поселок Филипповка, четыре года назад из Полтавской губернии. За год до того из-за неурожая в губернии начались крестьянские волнения, подавленные войсками. В родном селе Анемподиста Шаровке казаки сто человек перепороли нагайками, часть посадили в тюрьму, некоторых отправили на каторгу. Подавить-то восстание подавили, но крестьянские настроения от этого не изменились. И тогда хитрый владелец соседних земель «сахарный король» Леопольд Кениг решил выселить бунтовщиков подальше от своего имения. Закупил шесть тысяч десятин земли в Уфимской губернии, а затем подкупил старших и парочку богатеев. Так и появился «приговор» крестьянской общины про переселение подальше от родного дома. Потом они долго добирались до новой «родины». Которая им совсем не понравилась. Непривычный климат, незнакомая земля… В первую же зиму несколько человек замерзло, а собранный на урожай не позволил нормально дожить до следующего.

В результате несколько семей просто вымерли, в том числе и семья Анемподиста. Он, молодой, не успевший еще жениться парень, выжил благодаря тому, что устроился работать помощником приказчика одного купца и уехал из села еще осенью. А возвращаться потом оказалось некуда и не только потому, что из всех родственников в живых остались только дяди. Как узнал Кощиенко, все переселенцы незадолго до того, как он вернулся вместе с приказчиком из поездки во Владивосток, решили переехать назад, на родную Полтавщину. Так что в Уфимской губернии ни одного его земляка уже не осталось. Решил тогда Анемподист вернуться, но не на немилую уже Полтавщину, а на Дальний Восток. Побывал везде — и в Приморье, и в Желтороссии. Но в конце концов устроился приказчиком в лавочке небольшой русской деревни неподалеку от Сеула. Жили в деревне в основном крестьяне-староверы, да купеческие приказчики и подручные, торговавшие с корейцами. Староверы оказались из какой-то секты, не столь фанатичной, как остальные и позволявшей спокойно общаться с «никонианами» и покупать у них товары. Так что Кощиенко прижился сразу.

А продавать Андя, как прозвали его в деревне, научился быстро и купец Демидов, которому принадлежала лавка, радовался выросшей выручке. Жизнь окончательно наладилась, когда Кощиенко нанял в помощники корейца Пака — «Пашу» Тэхо. Андя теперь мог не только чаще посещать православную церковь в Сеуле, но и начал подумывать о женитьбе, и даже приобрел новое увлечение. Причем увлечение появилось совершенно неожиданное и, надо признать, несколько разорительное для денежных накоплений. Как оказалось, еще при Георгии Добром местный азиатский царь-государь разрешил русским поселенцам иметь в каждом поселке вооруженное ополчение. И в их Филипповке такой отряд был — полторы дюжины вооруженных берданками мужиков, половина из которых успела отслужить в сибирских стрелковых бригадах. А староста деревни, Борис Громов, служил даже в лейб-гвардии стрелковом батальоне и вместо выдаваемой от казны берданки имел лично купленную «бурскую винтовку[11]». Кощиенко уже приходилось стрелять в хунхузов во время прежних поездок с приказчиком по Дальнему Востоку, так что он не отказался от участия в ополчении. А затем съездил в Сеул и купил в такую же «бурскую винтовку», как у старосты и сотню патронов к ней. И даже успел пострелять несколько раз, потратив десятка два патронов.

Жизнь наладилось и, казалось, так будет всегда. Но неожиданно весь этот «праздник души» Анемподиста поломали японцы. Напав без объявления войны на стоянки русского флота, они, как сообщил Кощиенко его корейский работник Паша Ким, затем высадили на юге полуострова армию. Которая быстро разоружила стоявшие там батальоны корейской армии и двинулась на север. Испуганный кореец рассказал, что по сообщениям родственников, японцы жестоко расправляются со всеми, кто рискует ослушаться их приказов. А русских убивают сразу, отрубая им головы. — Косподин, они коворить, што русски оскорпили их вторжением на семлю Ниппон, — объяснил ситуацию Паша-Пак. До этих слов Андя своему работнику не сильно верил. Не в то, что японцы убивают всех непокорных, в это он как раз поверил сразу, вспомнив увиденное в Китае и Приморье. Нет, он не верил, что японцы ни с того, ни с сего убивают всех встреченных русских. Слова же работника все объясняли вполне понятно. То, что японцы, убившие наследника государя-императора, обиделись на отомстивших им за это русских, Кощиенко нисколько не удивляло. Приходилось видеть, как люди, сделавшие кому-то гадость, обвиняли в этом именно потерпевшего. Поэтому отблагодарив Пашу за принесенные сведения полтинником, Андя, не теряя времени, отправился к старосте.

Как оказалось, Громов уже знал последние новости. У него сидел вернувшийся из Сеула Семен Овчинников, промышлявший извозом. Втроем обсуждать такие новости не стали, староста послал сынишку за справными мужиками, к которым прислушивались в общине. Ждать пришлось недолго. Похоже, новости о происходящем уже разошлись по общине, поэтому собрались все быстро.

Староста подождал, пока все соберутся и усядутся по лавкам. После чего кратко и четко, по-военному, рассказал все новости. Включая и переданные Андей сообщения от корейцев. Мужики задумались, переглядываясь и качая головами. Первым высказался диакон[12] Павел Диких.

— Неча пока людей тревожить и сход собирать. Ниппонцы далеко, пока до нас дойдут, мы тут и урожай собрать успеем. Там же, глядишь, и русская армия придет. Не так ли, Борис Михалыч?

— Если вспомнить, как мы совершали марши, — ответил староста, — то по меньшей мере месяца два у нас есть. Если только япошки солдат по морю не подвезут…

— На это флот есть, — успокаивающе прогудел уставщик Симеон Фролов. Пару лет назад отслуживший срок на береговой батарее, принадлежащей флоту и поэтому считавший себя знатоком морских дел. — Наш-от флот сильнее ихнего. Побояться ипошки сюда солдатиков вести, наши их зараз по дороге потопят.

Спорить никто не стал, чай не какие-нибудь сорванцы с улицы. Раз Симеон говорит о чем-то, значит знает. Да и Борису не верить — себя не уважать.

— Тогда так решим, — подвел итог Борис. — Сходку собирать не будем, зря мир тревожить не стоит. А мы всем объяснять будем, что пока спешки нет, да успокаивать самых нетерпеливых. А в воскресенье Симеон с кафедры всем объяснит. Решено?

— Решено! — дружно согласились «избранные мужи» и поторопились разойтись. У каждого свои дела и никто другой их не переделает.

На этом волнения по поводу русско-японской войны в Филипповке на время утихли. Но скоро на крестьян одна за другой обрушились печальные известия. Армия прислала пару — тройку кавалерийских бригад и бригаду сибирских стрелков. Причем стрелки всего лишь заняли оборону в Сеуле, а кавалеристы ушли навстречу неторопливо накатывающимся с юга японцам. Но даже не успевшему послужить в армии Кощиенко стало ясно, что удержать японцев от полного захвата Кореи наше командование не очень-то и надеется. Конница, она ведь для налетов да разведки хороша, о чем староста не раз рассказывал. Обороняться же пехота должна. А ее прислали мало, видно, как решил Анемподист, для блезиру. Царю доложить, что войска посланы и все… Таким умным оказался не только Кощиенко, но и жившие в Филипповке приказчики и купцы. Буквально за пару недель они съехали, заодно прихватив все свои товары, хранившиеся на складах. После этого наконец-то собрали сход. Но большинство отказалось бросать хозяйство. Решили только, что ополченцы выставят на всякий случай пост из двух человек на дороге в Сеул и будут заниматься по субботам и воскресеньям.

А потом пришли еще более ошеломляющие известия о поражениях русского флота и появлении японцев в Чемульпо, совсем рядом от Сеула и Филипповки. Вместе с этими известиями в деревне появилась полурота стрелков под командой поручика Гришина и прапорщика Сергеева. Сибиряки, как пояснил Анде Громов, представляли собой боковую заставу, охранявшую дорогу из Сеула от возможного налета японцев. Устроились они на одном из пустовавших купеческих участков. Офицеры с денщиками в доме, унтер-офицеры — в мезонине, в котором жила прислуга, а солдаты — на складе.

После таких новостей снова собрали сход общины. Но и теперь принять окончательное решение не удалось. Многих мужиков затиранили и подговорили бабы, не желающие бросать все нажитое трудом на поток и разграбление. Стоит уехать, тут не только японцы, корейцы местные все обнесут и к себе растащат, ходили разговоры по домам. Спорили долго, но в конце концов решили, что желающие могут уехать. Для охраны с ними отправили дюжину вооруженных ополченцев, а остальные принялись налаживать оборону. Подновили окопчики, вырытые еще во время прежних учений, наладили питание и охрану. Военные не вмешивались, лишь поручик иногда ходил и поглядывал за ополченцами. Да прапорщик Сергеев, которого звали на польский лад Станиславом, но с чисто русской фамилией и отчеством Сергеевич, вместе с фельдфебелем Мельником прошлись по линии обороны ополченцев, откровенно насмехаясь над окопчиками и трусостью крестьян-ополченцев. До драки не дошло только из-за привычного почтения к «их благородию». Но посматривали на эту парочку так, что прапорщик и его прихлебатель постарались побыстрее уйти к себе.

А потом началось. Сначала где-то вдали громыхнули берданки дозора, а в ответ раздался нестройный залп, напоминающий звук рвущегося холста. Потом несколько раз выстрелы берданок и из-за поворота дороги выскочил один из отправленных в дозор мужиков. Бежал он тяжело, хотя и славился на всю деревню, как непревзойденный бегун. Второго дозорного видно не было. Зато на дорогу выскочило несколько всадников в сине-красном с еле заметной на таком расстоянии желтой полосой на кепи. Казалось, еще немного и они настигнут беглеца и… Но Кощиенко уже стоял в своем окопчике. И без лишней спешки, но быстро прицелившись, выстрелил все пять раз, опустошив магазин винтовки. Его поддержали несколько стрелков, хотя расстояние для старых берданок было явно великовато. Отчего подбежавший в этот момент Громов потребовал прекратить огонь, употребив даже несколько небиблейских выражений. Тем более, что и стрелять стало не в кого. По полю убегал один конь, волоча по земле тело, зацепившееся ногой за стремя. Еще один конь бился в агонии, повалившись на спину и, похоже придавив наездника. Остальных преследователей словно сдуло ветром. Дозорный, Лука Панкратов, после выстрелов слегка притормозивший, все же сообразил в чем дело и вновь помчался к окопам.

Ополченцы успели занять все свои окопы. Даже Лука добежал и успел рассказать, что напарника убили, и рассказать про увиденных конников и пехоту. А стрелки еще только строились на купеческом подворье.

— Вчера их благородия у меня все остатки ханжи[13] выкупили, — пояснил Анемподист Борису странное поведение военных. — А солдатики, как мне чудится, тоже где-то причаститься успели.

— И ты молчал? — вызверился было Громов, а потом просто махнул рукой. Впрочем, им обоим бытсро стало не до солдат и их маневров. Из-за поворота колонной, на ходу без единого выстрела разворачивающейся в густую цепь, выходили японцы. Неразличимые в своей однообразности, одетые в синие мундиры, белые гетры, идущие ровным строем и неотвратимо надвигающиеся враги невольно пугали. Кощиенко показалось, что теперь-то ничего не остановит вражескую пехоту. Он невольно бросил взгляд назад, словно собираясь бежать.

— Что, Андя, страшно? — спросил устроившийся рядом в окопчике Борис. — Не боись, им тоже страшно, как и тебе. Стрелять только когда япошки дойдут до кривого камня! — громко приказал он выглядывавшим из окопчиков односельчанам.

В это время раздался дружный залп и над головой ополченцев просвистели пули. Оказывается, солдатики все же успели залечь на окраине деревни и теперь залпами обстреливали японцев издали. Кощиенко развернулся и внимательно посмотрел на результат очередного залпа. И разочарованно выругался. Один упавший и двое-трое покинувших строй раненых. И это у стрелков! Впрочем, Анемподист вспомнил про вчерашний солдатско-офицерский загул и снова выругался. Какая может быть прицельная стрельба с похмелья. Тут сбоку громко и задиристо щелкнул маузер Громова и Андя переключился на бой. Прицелился в размахивающего саблей и чего-то кричащего японским солдатикам офицера, выстрелил. И тут же испуганно спрятался в окопе, скрываясь от ответного залпа японцев. А сразу после него прозвучал ответный, не столь грозный и растянутый по времени залп ополченцев. За ним последовал залп стрелков.

Японцы же, несмотря на потери, заорав что-то воинственное, рванули бегом в атаку. Тут уж и Кощиенко стало не только до наблюдений, но до переживаний тоже. Он только успевал передергивать затвор и стрелять. А по опорожнению магазина — доставать новую обойму, перезаряжать винтовку и снова стрелять. Стреляли вразнобой, с максимальной скорострельностью все — и ополченцы, и стрелки. Но японцы, теряя и теряя солдат, все же добрались до окопов. Казалось теперь отряду ополченцев, вооруженных берданками без штыков, не выстоять. Но одновременно с японцами к окопам добежали сибиряки. Японцев, несмотря на потери, все равно было больше. Но солдаты и мужики дрались ожесточенно и настойчиво. Стреляли редко. Влияла ли теснота схватки, или же охватившее противников озверение. Солдаты действовали штыками, а крестьяне или использовали берданку как дубину, либо рубились топорами, прихваченными в окопы. В воздухе повис тяжелый запах убоины, крови и содержимого кишок.

Кощиенко, подстрелив подбежавшего к окопу японца, отбросил в сторону бурскую винтовку и схватил выроненную убитым японскую. Драться штыком он не умел. Поэтому первый же выпад закончился тем, что винтовка застряла в груди противника. Пока на него не выскочил следующий японец, Андя успел осмотреться и увидел оставленную кем-то рядом с окопом лопату. Хорошую, недавно проданную им кому-то из крестьян, до блеска отточенную о грунт. Бросившись с наклоном вперед, он успел подхватить это неожиданное оружие быстрее, чем подбежавший солдатик сделал выпад. Выпрямляясь, Кощиенко ударом черена отбил винтовку, а потом резко изо всех ударил лопатой вперед. Перерубив, совершено внезапно, японцу горло и попав под брызнувшую струей кровь. От неожиданности Анемподист дамже выронил лопату. И если бы японцы, не выдержав напора рукопашной, не побежали, этот бой стал бы для Кощиенко первым и последним. Каким он стал для почти десятка ополченцев и стольких же стрелков. Японцев, надо отметить, валялось на позиции и перед ней раза в три — четыре больше. Но всем было ясно, что еще один бой — и оборона русских просто исчезнет.

— Ну что, господа ополченцы, — поручик Гришин, не менее Кощиенко заляпанный кровью, в порванном в нескольких местах мундире, усталый, уже не выглядел тем блестящим и надменным «их благородием». — Успеют ваши семейства до вечера уйти?

— Должны, вашбродь, — устало ответил Громов, опиравшийся на японскую винтовку, как на костыль.

— Это хорошо, — согласился Гришин. — До ночи мы продержимся. А потом у меня приказ — отходить. Отравляй своих с обозом…

— Не, вашбродь. Всех не отправлю, — заупрямился Громов. — Раненых только. Остальных… охотниками к себе в роту возьмете?

— Хм… Служил? — дождавшись ответа старосты и посмотрев на стоящих за спиной старосты ополченцев, поручик вдруг улыбнулся. — Возьму. Только слушаться вам придется, как солдатам. Командовать… будешь ты. А пока — назначать парочку своих собирать японские винтовки. Потом среди самых умелых распределишь. А я мы…

— Разрешите, господин поручик? — обратился к Гришину подошедший сбоку Сергеев. — Солдаты построены, можем возвращаться к батальону.

— Кто вам сказал, что мы будем возвращаться, — удивился Гришин. — Отправьте с ранеными унтер-офицера Силина в батальон. Берите первый взвод, отправьте фельдфебеля Мельника с отделением в передовой дозор, а сами окапывайтесь с правого фланга. Я со вторым взводом — в центре, а ополченцы — слева. И быстрее, времени у нас до следующей атаки вряд ли более получаса.

— Е-е-есть, — вид у прапорщика был не слишком довольный, но выполнять приказ он отправился быстрым шагом.

Как ни удивительно, японцы атаковать не спешили, позволив отряду Гришина организовать вполне приличную оборону. Странное поведение противника поручика насторожило и он отправил два отделения для усиления боковых дозоров, а прапорщика Сергеева отправил в передовой дозор, для рекогносцировки. Прапорщик ушел… и пропал вместе со всем отделением. А потом японцы атаковали и с фронта и левый боковой дозор. Вторую атаку отбили с большим трудом. Окопы пришлось оставить и отойти к деревне. Но пока они окапывались в деревне, японцы обошли отряд со все сторон. Теперь стало ясно, что их было не меньше батальона. Но атаковать противник не спешил. Неторопливо окружив деревню и поставив на позицию пару легких пушечек, японцы выслали к обороняющимся парламентера…

— На что он надеется? — разглядывая в бинокль усиленно дымящий, словно пара вулканов сразу, пароход, произнес вслух риторический вопрос вахтенный офицер лейтенант Гильтебрандт. Стоящие на мостике просто молча переглянулись, невольно обменявшись улыбками хищников, нагоняющих добычу. Кажется, этот британец надеялся, что увидев британский флаг, русские не станут гнаться за набравшим полную скорость судном. Вот только скорость его парохода росла медленно, несмотря на все старания кочегаров. А русские и не думали отворачивать, даже разглядев вьющийся за кормой «Юнион Джек».

— Павел Павлович, — обратился командир корабля к артиллеристу лейтенанту Молчалину, — прикажите-ка посигналить этому упрямцу из носового.

— Слушаюсь, — отозвался Молчанов.

Стодвадцатимиллиметровка гулко ухнула, через несколько мгновений сбоку от британского парохода вырос водяной столб. Но упрямый капитан, как видно, решил не обращать внимания даже на явное предупреждение.

— Смотрите, Иван Иваныч, — обратился к командиру Анжу. — Дым еще гуще и бурун перед носом вырос. Хочет уйти британец.

— Обнаглел англичанин, — согласился Чагин. — Павел Павлович, а дайте ему в корму, практическим.

Молчалин отдал приказ и, перезарядившись, стодвадцатимиллиметровое орудие опять выпалило. Теперь наводчик целил точно в корму. Учитывая, что крейсер постепенно нагонял британское судно и расстояние непрерывно сокращалось, прицелиться оказалось просто. Снаряд, простая чугунная болванка, с грохотом, услышанным, наверное, всем экипажем парохода, врезался точно в кормовую часть. Разнеся часть фальшборта на юте, а заодно развалившись и оставив в надстройках и палубе отметины от обломков и осколков. Столь прямой «намек» наконец-то достиг цели. Британский пароход застопорил машину, начал травить пар и сбрасывать скорость.

— Кто у нас сегодня на абордажной команде? — уточнил у Анжу Чагин.

— Мичман Соболевский, — ответил Петр.

— Сергей Иванович… Тогда я спокоен. Он у нас дотошный, — усмехнулся командир.

Наконец англичанин лег в дрейф на траверсе правого борта «Алмаза» и стоящие на мостике офицеры смогли прочесть название судна.

— Блэк найт — черный рыцарь, — прочел и перевел вслух Анжу.

— Я уже чувствую себя Брианом де Буальгибером, — пошутил Чагин.

— Ну да, на Айвенго мы с вами не тянем, — согласился, смеясь Анжу.

Посмеялись все присутствовавшие не мостике, наблюдая в бинокли за тем, как шлюпки с абордажной командой приближаются к борту британского судна…

К Гуаму эскадра Александра Михайловича подошла очень вовремя.

Японцы, пригнавшие к острову Рота, на котором у германцев не было даже наблюдательного поста, целый флот, устроили на этом клочке земли временную базу. Опираясь на нее, они взяли Гуам в настоящую блокаду. И, судя по всему, нацеливались не просто на высадку десанта, а на полный захват острова. Во всяком случае, транспортных кораблей пришло больше, чем боевых. На четверку броненосцев, три броненосных крейсера, один бронепалубный крейсер и один авизо приходилось, как выяснилось впоследствии, целых семнадцать пароходов. К тому же из всей крейсерской эскадры у острова оставался один «Варяг», который имел ослабленное вооружение и только завершил ремонт машин[15]. Остальные крейсера ушли в рейд вдоль берегов Японии и не успели вернуться до появления японцев.

«Варяг» вместе с канонерской лодкой «Гремящий» наткнулись на японские крейсера во время патрулирования. И вступили в неравный бой против трех броненосных, бронепалубного крейсера и авизо[16]. «Варяг» сражался до последнего, прикрыв отступление канонерки. «Гремящий» сумел в ходе боя повредить пытавшиеся его атаковать авизо «Йодо» и вернуться в гавань. А «Варяг» погиб, затонув уже ввиду берега. Горящий, расстрелянный, но непобежденный…

После этого боя японцы подошли к берегу всеми своими силами, пытаясь подавить открывшие огонь береговые батареи крепости Ороте и Кобра-форта. Но успехов не добились и отошли, оставив пару броненосцев и бронепалубник для наблюдения за выходом из гавани. А потом попытались высадить десант на пляже Дунгкас, к северу от деревни Агана. Однако командир шестого сибирского стрелкового полка успел отправить к этому месту конную охотничью команду с батареей вьючных пулеметов Максима. А вслед за ней — один из стрелковых батальонов и горно-артиллерийскую батарею. В результате высадившая рота морской пехоты не смогла продвинуться вперед. Двигающие вперед японцы попали в засаду и понесли большие потери от пулеметного огня. Пока спешившиеся конники и пулеметчики сдерживали противника, подошла пехота и артиллерия. А потом японцев обстреляли из скорострельных горных орудий Барановского и отбросили к берегу контратакой пехоты, ударившей в штыки. Плацдарм на берегу морпехи удержали лишь под прикрытием огня подошедших двух из четырех японских броненосцев. Так и воевали — японцы не могли продвинуться дальше дальности огня корабельных орудий, а русские не рисковали атаковать плацдарм.

А потом пришла Вторая Тихоокеанская эскадра. И показала в бою, что русские не совсем еще разучились воевать…

Воспоминания Петра прервало появление на баке британца русского сигнальщика. Передавшего флажковым семафором, что в трюмах корабля обнаружены английские полевые орудия и боеприпасы к ним. Вследствие чего мичман принял решение высадить команду в шлюпки, а пароход утопить.

— Передайте, — приказал сигнальщику Чагин. — Командир дает добро.

— Иван Иваныч, — обратился к нему Анжу. — Пойду, проверю готовность помещений для размещения задержанного экипажа?

— Конечно, Петр Иванович, займитесь, — согласился Чагин.

Пока с борта парохода спускались шлюпки, в которые рассаживался экипаж. Наконец, последними, борт покинули мичман Соболевский и минный кондуктор Елисей Вязовский.

Пока приняли людей со шлюпок, подняли на борт свои, зацепили за кормой для буксировки английские — в трюмах «Черного рыцаря» негромко рванули подрывные патроны. Пароход, стоявший спокойно, сначала вздрогнул, потом начал медленно оседать в волны.

— Молодец, кондуктор! — похвалил минера Чагин, спустившийся с мостика, чтобы встретить абордажную команду. — Рванул аккуратно, снаряды не сдетонировали.

— Рад стараться, вашвысокородь! — вытянулся во фрунт Елисей.

— Вольно, молодец. Свободен, — отпустил его командир и тут же потребовал у Соболевского. — Рассказывайте, Сергей Иванович.

— Как только мы поднялись на борт, капитан судна заявил протест, требуя объяснить на каком основании мы открыли огонь по английскому кораблю в нейтральных водах. Я ему напомнил, что они не реагировали на наши сигналы и не остановились даже после первого выстрела. Тогда капитан начал уверять нас, что никаких сигналов они не видели, взрывов не слышали и вообще плывут из Гонконга в Сан-Франциско.

— А плыть из Гонконга в Кейптаун через Магеланнов пролив они не пробовали, — не выдержав, пошутил вслух и рассмеялся Чагин. — Извините, Сергей Иванович, продолжайте…

— Примерно так же я ему и ответил, — улыбнулся в ответ Соболевский. — После чего потребовал предъявить коносаменты на груз. Капитан не видит необходимости ни в предъявлении коносаментов, ни в осмотре корабля, так как он везет оборудование мирного назначения. Но я вступать в бесполезный спор не стал, просто приказал кондуктору Васильеву с матросами осмотреть трюмы. После этого капитан спорить перестал и принес документы. Ну, а осмотр трюмов подтвердил, что судно загружено военной контрабандой. А по документам выяснилось, что идут они в Йокогаму и везут пушки с боекомплектом. В результате, после получения вашего разрешения, кондуктор Вязовский по моему приказу, взяв двух матросов, разместил в трюмах подрывные заряды…

Как только мичман закончил доклад, к командиру подошел вестовой с донесением от ответственного за размещение английского экипажа мичмана Бертенсона. Капитан английского судна оказался недоволен, что всю команду «Черного рыцаря» разместили в одном помещении и требовал встречи с капитаном корабля, чтобы заявить протест.

— Требует — встретимся, — согласился Чагин, попросив сначала найти и пригласить на мостик старшего офицера.

Анжу появился на мостике минут через десять.

— Петр Иванович, — встретил его вопросом Чагин, — «гостей» разместили как обычно?

— Конечно, Иван Иваныч, — ответил удивленно Анжу. — А что, какие-то вопросы возникли?

— Английский капитан недоволен, — ответил Чагин.

— Да и черт с ним, Иван Иваныч. Сутки и в таких условиях перетерпят, — Анжу искренне не мог понять, для чего его позвали. — А там, как обычно, на «Владимир» передадим и все… Не в царские же покои их помещать? Сами знаете, там отделка и мебель…

— Я не о том, Петр Иванович. Меня просто удивила претензия англичанина, — пояснил Чагин, рассказав и о донесении мичмана.

— Владыки морей, — усмехнулся Анжу. — Пошлите его к чертовой бабушке, Иван Иваныч.

— Что-то вы совсем некуртуазно себя ведете, Петр Иванович, — шутливо упрекнул его Чагин. — Дипломатичней надо…

— На вас вся надежда, Иван Иваныч, — отшутился Анжу. — А я, с вашего разрешения, пойду держиморду изображать. Без всякой дипломатии…

— Идите, — вздохнул Чагин и произнес популярную среди офицеров корабля шутку. — Ибо сказано: «Ке нотр ви маритим? Тужур — дежур, суар — буар, навиге, навиге, и апре — мурю[17]».

Разговор британца с командиром крейсера проходил тет-а-тет в командирской каюте. Поэтому подробности беседы остались неизвестны. Но то, что из каюты англичанин вышел красный, как рак и ругающийся себе под нос, видели все заинтересованные лица. Впрочем, большинству было не до переживаний английских джентльменов. Которых, к тому же, через сутки передали на пароход Доброфлота «Владимир», выполняющий роль подвижной базы и судна снабжения для крейсеров.

«Алмаз» вернулся к своей рутинной работе, продолжая рейдировать на морских путях в Японию. Как и большинство крейсеров обеих эскадр, Крейсерской и Второй Тихоокеанской. Броненосные крейсировали отрядами у берегов Японии и в Желтом море, а бронепалубные, второго ранга и крейсера — купцы рейдировали в Тихом океане. Потрепанные в бою у острова Гуам японцы пытались перехватить броненосные эскадры быстроходными броненосцами типа «Дункан» и оставшимися крейсерами, а на противодействие рейдерам сил у них оставалось мало. Но несколько вооруженных пароходов и тройку скоростных авизо для поиска русских Того выделить смог.

Если до встречи с «Черным рыцарем» крейсеру удалось перехватить и утопить японский пароход «Идзумо Мару», задержать в качестве приза немецкое судно «Арабия» с грузом военной контрабанды, а также остановить и досмотреть французский пароход «Виль де Таматаве» и американский «Энтерпрайз», то уже несколько дней «Алмаз» не встретил ни одного парохода. Казалось, океан полностью очистился от кораблей, как в допотопные времена. Матросы и часть офицеров радовались спокойствию и отдыху. Вечерами, по сигналу «Команде песни петь и веселиться», матросы часто исполняли недавно придуманную песню:

Исполнявшаяся на мотив популярного казачьего напева, она рассказывала о бое с японским десантом. Казалось, и дальше все будет также спокойно и тихо, вот только у Петра на душе почему-то поселилась неясная тревога. К тому же ему очень хотелось вновь оказаться на Гуаме и снова поговорить с той, что захватила его сердце. Так что старший офицер ходил по кораблю, невольно хмурясь. И вызывая своим недовольным видом удивленное опасение у матросов и младших офицеров.

Наконец решено было возвращаться к точке рандеву с «Владимиром». «Алмаз» уже ложился на обратный курс, когда наблюдатели заметили дымы на горизонте. После короткого обсуждения ситуации с Анжу, Чагин приказал довернуть навстречу каравану. Однако через некоторое время у командира, да и у всех присутствующих на мостике возникли сомнения в том, что им встретились грузовые пароходы.

— Нет, Иван Иваныч, это явно не трампы, — отметил Анжу. — Дым, с моей точки зрения, отличается. Боевой уголь, похоже.

Пока на мостике «Алмаза» решали, стоит ли сближаться далее, встречные корабли задымили гуще, прибавляя ход.

— Тэк-с. Теперь точно понятно, что эта парочка по нашу душу, — заметил вслух Чагин.

— Авизо типа «Чихайя», — определил корабли противника Анжу. — По справочникам быстрее нас на полтора узла. Могут догнать до ночи…

— Боевая тревога. Пар до полной марки. Мы принимаем бой, — скомандовал Чагин.

Противники сближались на встречных курсах. Два японца имели вместе четыре стодвадцатимиллиметровки Армстронга и восемь его же семидесятишестимиллиметровок против трех стодвадцатимиллиметровок и шести полудюжиной семидесятипятимиллиметровок Кане по справочнику Джейнса. Поэтому командир «Чихайя» капитан второго ранга Фугучи решительно вступил в бой, считая что два его корабля намного сильнее русского крейсера. Первое время бой шел практически на равных. Русские старались держаться на дальней дистанции, отчего огонь семидесятишестимиллиметровок оказался не столь эффективен. К тому же для японцев стало неожиданностью новое вооружение крейсера, как и отличная подготовка его комендоров.

Но все же, казалось, что японцы в итоге победят, имея бортовой залп из восьми орудий с двух кораблей против четырех с одного борта русского крейсера. Однако русские стреляли метко, одним из первых попаданий разбив на «Чихайе» одну из пушек главного калибра. Следующим снарядом была снесена за борт шлюпбалка и пробиты навылет оба борта в корме. Последний, третий попавший снаряд можно было бы считать и вовсе безвредным, если бы он по пути не снес голову боцманмату и не поранил осколками борта двух матросов. За флагмана отомстил находившийся в комфортном положении необстреливаемого корабля авизо «Сага». Его стодвадцатимиллиметровый снаряд попал в кормовую рубку и разворотил ее, разнес в щепки командирский вельбот, погнул шлюп-балки. Обломки вельбота загорелись. Еще одним попаданием пробило вторую дымовую трубу. Из которой на палубу повалил густой дым, затруднявший стрельбу из орудий.

Неприятельские снаряды продолжали со свистом рваться у самого борта. «Алмаз» горел, но продолжал отстреливаться. И упорство русских было вознаграждено. Снаряд одного из бортовых орудий попал точно в нос «Чихайя», прямо под ватерлинией, и полученную пробоину теперь захлестывало водой. Отчего Фугучи вынужден был приказать отвернуть в сторону и сбросить ход. Оставшись в одиночестве, командир «Сага» капитан второго ранга Нисияма продолжил обстреливать «Алмаз», прикрывая отход флагмана. Оба корабля получили по несколько попаданий. На «Алмазе» снесло крюйс-стеньгу, рею и гафель, несколько повреждений получил корпус крейсера. Осколками одного из снарядов смертельно ранило лейтенанта Молчанова. «Сага» лишилась одной семидесятишестимиллиметровки и трубы, а также почти всех офицеров, стоявших на мостике и погибших, либо раненых при попадании в его основание русского снаряда.

Взаимно покалечившие друг друга корабли разошлись, прекратив огонь.

«Алмазу» пришлось прервать свое рейдерство и отправиться к Гуаму на ремонт.

На утренней заре батальон занял оборону по склонам гор, окружавших долинку, по которой шла дорога. На самой дороге осталась лишь три взвода четвертой роты с пулеметами. Впрочем, к огорчению занимавших позиции за камнями стрелков, не только позиций этих взводов, но и самой долины рассмотреть оказалось невозможно из-за утреннего тумана. Заливший все внизу, густой и белый, он выглядел словно налитое в чашу равнины молоко.

— Ну и что мы тут увидим? — печально спросил Анемподист, повернувшись к своему соседу, такому же ополченцу, а с недавних пор — охотнику Двенадцатого Сибирского стрелкового полка, Демьяну Косому. Который, надо заметить, стрелял вопреки своей фамилии, очень метко. Отчего и был отправлен вместе с другими отличными стрелками, включая и Кощиенко, во фланговый отряд. По задумке, японцы должны были неминуемо втянуться в долинку, наткнуться на оборону взводов, и при развертывании попасть под обстрел с флангов. Вот только туман…

— Увидим, Андя, — спокойно ответил Косой. — Ты же слишком рано в детстве из хрестьян ушел и посему в этом не понимашь и приметов не ведашь. Счас солнышко пригреет и никакого туману не будет.

Действительно, прошло совсем немного времени и полотно тумана стало протаивать и расползаться клочьями. На соседнем перевале Анемподист разглядел каменную кумирню. К ней протоптали широкую тропу; на дубах висели разноцветные лоскутки, как объяснил вчера один вольноопределяющийся — языческие дары горному духу от путешественников. Где-то в кустах на склоне запела птичка, пригревало солнышко и ничто не напоминало о войне. Даже японцы не появлялись, словно боялись нарушить своим вмешательством утреннюю тишину. Кощиенко внимательно осмотрел окрестности и печально вздохнул, неожиданно припомнив как они прорывались из поселка…

Отбросив стрелков и ополченцев в Филипповку, атаковать противник не спешил. Неторопливо окружив деревню и поставив на позицию пару легких пушечек, японцы выслали к обороняющимся парламентера в сопровождении несущего белый флаг солдата. Третьим, ко всеобщему удивлению, оказался прапорщик Сергеев. Без сабли и кобуры на поясе, но внешне практически не изменившийся. Не раненый и даже гладко выбритый и в чистом, словно недавно отглаженным мундире. На встречу с парламентёром вышел от обороняющихся поручик Гришин в сопровождении унтер-офицера с белым флагом и Кощиенко, оставив за старшего старосту Громова.

— Здравствуйте, господин поручик, — на отличном русском поздоровался с ними японец. — Разрешите представиться — поручик Каваяма. По поручению командира батарьона майора Осимы предрагаю вам капитуряцию, чтобы избежать напрасных жертв. Вы окружены и намного уступаете в сирах нашим войскам, что может подтвердить прапорщик Сергеев.

— Станислав Сергеевич? — Гришин словно только что заметил прапорщика и повернулся к нему. — Вы что-то хотели мне сообщить?

— Николай Петрович, господин Каваяма прав. У японцев в двадцать раз больше солдат. Нет ничего позорного в том, чтобы в таких условиях сдаться и уцелеть. Те из дозора. Кто это понял, выжили…

— Пан Сергеев, — Гришин произнес эти два слова так, что даже Кощиенко пробрало до самых пяток. — Запомните и передайте господам Каваяме и Осиме — русские не сдаются. Если они русские…

Прапорщик побледнел.

— Вы… вы пытаетесь меня оскорбить?

Гришин прапорщику не ответил, а развернувшись к внимательно прислушивающемуся к разговору японцу, холодно произнес.

— Передайте майору Осиме, что я вынужден отклонить его предложение. Русские не сдаются.

— Поняр, господин поручик, — японец вежливо поклонился. Потом добавил, словно в задумчивости. — Странно. Деревня не Ватерроо и гвардии Бонапарта здесь нет…

— Ну так и мы по-французски не ругаемся[18], — ответил ему Гришин. После чего японец улыбнулся, явно оценив шутку, поклонился еще вежливее и что-то приказав на своем, развернулся. Но вдруг, словно что-то вспомнив, развернулся опять и добавил, обращаясь к Гришину.

— Еще передам, господин поручик, что мой командир, майор Осима, дает вам на раздумья час. Затем мы будем иметь честь атаковать вас.

— Спасибо, господин поручик, — ответил Гришин. — Мы будем рады встретиться с вами в бою.

Час ушел на то, чтобы укрепить оборону. Работали все, кроме четверки часовых. Делая проходы через на одном из подворий. Японцы сначала попытались атаковать с тыльной стороны, где как раз и собрались основные силы. Понеся потери от меткой стрельбы обороняющихся, попытались ударить с другой стороны. Но Гришин уже успел перебросить туда дворами два десятка стрелков в подкрепление. Вместе с уже сидевшими в окопах они отразили атаку японцев беглым огнем. Тем временем незаметно подобрались сумерки и стрелки вместе с ополченцами ударили одной колонной во фланг осаждавших поселок японцев. Этот бой Анемподисту запомнился навсегда, пусть и не полностью…

— В атаку! Вперед, ребята! — совсем не по-военному отдал команду Гришин.

И первым вскочил, выхватывая из ножен саблю. За ним дружно вскочили и побежали солдаты, а немного замешкавшись — и ополченцы. Бежали быстро, но выстрелить по паре раз огорошенные неожиданностью японцы все же успели. Кощиенко вновь услышал тот противный звук, с которым пуля впивается в тело человека. Летягин и Самсонов, двое соседей, не один раз заходивших к Анемподисту в лавку, упали рядом с ним один за другим. Повезло в том, что японцы расположились очень близко к деревне, поэтому до них добрались быстро. И тут началось самое страшное, страшнее всего что было раньше — рукопашный бой. Дальше отчетливых картин той жуткой бойни память не сохранила, только отдельные, разрозненные впечатления. Андя помнил, как, рыча от бессильной тоски и от злости, судорожно жал на спусковой крючок, а она винтовка молчала. Помнил, как отбил ей, словно дубиной нацелившийся ему в грудь штык и ударил прикладом по голове невысокого солдатика в синем.

Запомнил он дикий гвалт со всех сторон и дергающихся, словно в сумасшедшей пляске, солдат в зеленом и синем. Кто-то стреляет, кто-то колет противника штыком, кто-то дерется, кто-то обхватил голову руками и ползет на четвереньках непонятно куда. А главное не ясно: кто орет, откуда стреляют, где свои, где чужие… И только пробежав с четверть версты, Кощиенко понял, что бой закончился. При этом с удивлением обнаружив, что держит вместо своей привычной «бурской винтовки» русскую трехлинейку.

Потеряв неожиданно совсем немного, не более двух дюжин убитыми и пропавшими без вести, они прорвались и вышли к горам. По которым и скитались некоторое время, пока не вышли к дозорам отступавшего от Сеула стрелкового полка, из которого и была выделена полурота в Филипповку. Отрезанный от основных сил бригады после боя под Сеулом полк отступал в сторону Порт-Муравьева и ополченцы пошли вместе с ними. Несколько арьергардных боев позволили задержать японцев, позволяя успеть эвакуироваться всем русским беженцам, уходившим в том же направлении. Но и потери при этом полк понес большие, а японцы упорно продолжали преследование.

Зато сегодня командир полка полковник Цыбульский решил проучить зарвавшихся японцев. Оставив один батальон в резерве, двумя другими он перекрыл возможные пути обхода, а усиленный пулеметной батареей первый батальон должен был встретить основную колонну преследователей в засаде. Точнее — в огневом мешке. Полковник Цыбульский, как объяснил ротным офицерам командир батальона подполковник Шпехт, решил основательно потрепать японцев, чтобы они на некоторое время приостановили преследование. В свою очередь ротный, капитан Вонсович, объяснил задумку всей роте. Причем не только субалтерн— и унтер-офицерам, но и нижним чинам. И теперь оставалось только ждать. Впрочем, ожидание не затянулось.

Передовой дозор японской пехоты вышел к позициям перекрывших дорогу взводов примерно через полчаса и сразу был обстрелян охранением, сидящем в передовых окопчиках. Пара японцев упала, остальные разбежались по обочинам, прячась за любые укрытия. А потом начали отстреливаться в ответ.

Косой и Кощиенко невольно потянулись к лежащим рядом винтовкам, но в это время по цепи до них дошел приказ капитана Вонсовича, запрещающий стрелять. С дополнением от ротного фельдфебеля Обуховича: — Ежели какая скотина случайно выстрелит без приказа, я ему рога обломаю, — после которого желающих хвататься за винтовки почему-то не оказалось. Все в роте знали, что Агафон Семенович слов на ветер не бросает, а рука у него — тяжелая.

Пока передовой отряд японской пехоты постепенно разворачивался, одновременно перестреливаясь с четвертой ротой, стрелкам на засадных позициях приходилось терпеливо ждать. И ждать пришлось довольно долго. Пока не подтянулись ротные колонны авангардного батальон японской пехоты. А подходили они неторопливо, словно ожидая какого-то подвоха. И сразу рассредотачивались в окружающих дорогу кустах, чтобы потом постепенно, перебежками и ползком, накапливаться перед обороной русского арьергарда.

Наконец японцы решили, что накопили достаточно сил. И дав пару залпов как минимумом целым батальоном, вскочили. И побежали, выставив штыки, вперед на позиции четвертой роты, тремя волнами цепей. Стрелки, укрывшиеся от первого залпа в окопах, успели подняться и встретили атакующих беглым огнем. Но густые синие цепи пехоты, теряя людей продолжали надвигаться на окопавшихся сибиряков. Казалось, еще чуть-чуть и они затопят огрызающуюся огнем тонкую линию обороны, затопчут ее и пойдут дальше. А за атакующим батальоном в долину уже втягивались колонны остальных частей. Командование японцев, кажется, решило, что победа уже близка и с оставленным русским арьергардом справиться и один батальон. В этот момент по атакующим цепям японской пехоты ударили все шесть пулеметов полковой батареи. «Максимы» строчили не переставая и под их заикающееся татаканье японцы начали валиться на землю уже не по несколько человек, а целыми рядами. И японцы не выдержали. Попадав на землю, стали отползать назад. Из остановившихся колонн выскочили офицеры. Они начали отдавать какие-то приказы, синие колонны стали расползаться и тут Кощиенко услышал команду «Огонь».

Схватив винтовку, уже заранее снятую с предохранителя, он тщательно и уже привычно прицелился. Столь же привычно не обращая внимания на бьющие по ушам выстрелы соседей справа и слева. Маленькая фигурка в синем, размахивающая посверкивающей на солнце саблей, дернулась и упала сразу после его выстрела. Анемподист выдохнул, передернул затвор винтовки и начал искать следующую цель. И понял, что надо просто стрелять в эту толпу. Японцы заметались, теряя всякое подобие строя. Они бросались на землю, но это не спасало от выстрелов сверху. Соседи уже перешли на стрельбу пачками, потому что в образовавшейся внизу мешанине высмотреть подходящую цель стало невозможно. Кощиенко вновь выстрелил, уже не рассматривая результат. Начал стрелять как можно быстрее, передергивая затвор и быстро прицеливаясь… Пятый выстрел, отвести затвор, вставить новую обойму, вдавить патроны, затвор вперед… и снова стрелять по мечущимся внизу подвижным мишеням. Причем важные цели лезли в прицел сами, упорный японские офицеры раз за разом пытались навести порядок и собрать солдат для отпора. И тут же падали, подстреленные меткими стрелками. Японцы побежали назад, но огонь со всех сторон сметал их. Казалось, бой будет продолжаться вечно. Но неожиданно по цепи передали команду:

— Прекратить огонь! Собираемся и отходим!

Пришлось отходить. Прихватив свой ранец, хранившийся вместе с ранцами остальных стрелков под охраной легкораненого ополченца, Кощиенко пошел вниз, на дорогу. Где уже строились в походную колонну пулеметчики и стрелки четвертой роты. Окопы которых заняли охотники из конной команды, собиравшиеся прикрыть отступление отряда. Чьих лошадей коноводы спрятали за ближайшей горушкой.

— Гля-ко, — Косой пихнул локтем в бок Кощиенко. — Игнатий-то к лошадям таки пристроился. Хват.

— Сам же рассказывал, что он лошадей любит, — возразил Анемподист. — Счас я ему совсем не завидую. Уходить-то им от япошек последними. А уж какие узкоглазые злые будут, лучше и не думать…

На этом обсуждение боя и закончилось. Заняв привычные места в колонне, охотники-добровольцы опять тронулись в очередной нескончаемый поход.

Как рассказывали потом, отступать пришлось из-за обхода японцами правого батальона. Оказалось, что в отличие от батальонов Шпехта и Левшина, выслали охранение недалеко. И поэтому не смогли заметить обошедшую их с правого фланга роту. Пробравшиеся через горы японские пехотинцы внезапно атаковали фланговую роту. Началась паника, командовавший батальоном подполковник Абжолтовский растерялся и не сразу бросил на помощь резервную роту. Японцы же начали наступление еще и с фронта. Причем при поддержке пары горных пушек. Батальон начал отступать, открывая фланг засадного батальона Шпехта. Из-за чего столь успешно начавшийся бой пришлось прекратить и поспешно отступать. Потери в батальоне Абжолтовского оказались столь велики, что в нем осталось всего три полные роты вместо четырех. Кроме того, из-за поспешного отступления пришлось оставить всех тяжелораненых в ближайшем корейском поселке. И у многих это вызвало нехорошие опасения, учитывая ходившие упорные слухи о поведении японцев на оккупированной части Кореи.

Отступать пришлось еще долго. Но теперь японцы уже не так надоедали, ограничившись простым наблюдением за арьергардом конными дозорами. Кажется, устроенная полком засада оказалась для них неприятным сюрпризом. Потери, похоже, тоже оказались достаточно велики, чтобы заставить японцев отказаться от рисков вновь попасть в какую-нибудь ловушку, устроенную полковником Вонсовичем. Так что колонны вместе с влившимися в них по дороге русскими поселенцами шли спокойно, без помех и особых происшествий. Пока в районе местного городка, именуемого вроде как Хны — нам или нечто похожее не наткнулись на передовые заставы русской армии.

Оказалось, что, пока Двенадцатый Сибирский неторопливо отступал на север, наместник его императорского величества великий князь Николай Николаевич (младший) стягивал силы и организовал две армии — Маньчжурскую, сейчас державшую оборону в районе Мукдена и Корейскую, собиравшуюся первоначально неподалеку от Порт-Муравьева.

Теперь же, накопив силы, Корейская армия под командованием генерала Келлера начала медленно и методично двигаться вперед. И вот тут ее авангардные части встретили совершивший героический анабасис[19] Двенадцатый Сибирский Стрелковый полк…

Полк отвели на отдых в городок Канко, куда через несколько дней прибыл в сопровождении свиты и наместник, он же — Главнокомандующий войсками на Дальнем Востоке. Великий князь Николай Николаевич поразил всех, включая Кощиенко, впервые его видевших прежде всего своей внешностью, которая производила незабываемое впечатление. Чрезвычайно высокого роста, стройный и гибкий, с длинными конечностями и горделиво поставленной головой, он резко выделялся над окружавшей его толпой. Тонкие, точно выгравированные, черты лица, обрамленного небольшой седеющей бородкой клином, с остро пронизывающим взглядом его глаз дополняли его впечатляющий вид. Он весьма милостиво поговорил с командиром полка, лично вручив ему награду — Георгия четвертой степени. А потом прошелся вдоль строя стрелков, особенно надолго остановившись напротив Бориса Громова.

Видимо, его поразил этот пожилой, но не потерявший солдатской выправки стрелок. Переговорив с Громовым, мимо остальных охотников великий кнзяь проходил неторопливо, внимательно вглядываясь своим пронзительным взглядом в каждого. И даже улыбнулся Анемподисту, стоявшему, затаив дыхание. Результат смотра оказался очень неожиданным для многих — кроме особо отличившихся стрелков, все выжившие в боях филипповские ополченцы получили по солдатскому Георгию. А позднее в честь подвига сибиряков была учреждена памятная медаль, которой после войны наградили всех офицеров и нижних чинов Двенадцатого Сибирского…

Традиция личного посещения императором Адмиралтейств-совета осталась от времен прошлого и позапрошлого царствований.

Александр Третий первоначально присутствовал на заседаниях совета во время первой русско-японской войны. А позднее несколько раз сопровождал наследника-цесаревича Георгия, получившего почетный чин генерал-адмирала. Что отнюдь не мешало Георгию интересоваться работой Адмиралтейства не только будучи наследником, но и после заступления на престол. Причем не только сопровождая цесаревича Михаила, но и единолично.

При Георгии Добром флоту вообще уделялось повышенное внимание. На любые опыты деньги давались исправно, отчего иногда государственные контролеры и некоторые изобретатели были весьма недовольны. Например, двухкапсюльные взрыватели, разработанные знаменитым генерал-майором Антоном Францевичем Бринком[20], на реальных испытаниях серийных образцов просто-напросто не взрывались. Отчего произошел тихий, но отразившийся на судьбе многих высокопоставленных особ скандал. Сам же Антон Францевич тихо ушел с поста старшего помощника главного инспектора морской артиллерии на должность преподавателя Михайловской артиллерийской академии.

Поэтому и сегодня никого не удивило, что на заседание прибыл император Михаил. Тем более, что наследник-цесаревич Алексей Михайлович. был еще слишком мал, чтобы что-то понимать в морских делах. А обычно исполняющий его обязанности великий князь Александр Михайлович командовал эскадрой на Тихом океане и заседание посвящено было разбору действий его эскадры и всего флота в текущей войне с Японией.

Первым на заседании выступил полковник по Адмиралтейству Николай Лаврентьевич Кладо, занимавший должность столоначальника в военно-историческом отделе Главного Морского штаба. Его заведование занималось анализом сведений о боевых действиях на море. Поэтому сегодня Николай Лаврентиевич рассказывал наконец собранные и проанализированные данные о бое при острове Гуам:

— … по сведениям, предоставленным отделом генерал-квартирмейстера, в составе японской эскадры к этому дню имелись броненосцы типа «Канопус» — «Фудзи», «Асахи», «Сикисима», «Ивами» и броненосные крейсера «Асама», «Якумо» и «Адзума». К началу сражения три броненосных крейсера, а также четыре крейсера-купца, в том числе «Касуга-мару», «Дайнан-мару», состояли в дальнем дозоре. Крейсера маневрировали двумя отрадами, прикрывая подходы к острову с наиболее вероятных курсов движения Второй Тихоокеанской эскадры, — Кладо показал на карте районы патрулирования и дислокации японских кораблей и судов. — Надо отметить, что японцы довольно точно определили возможный путь нашей эскадры и назначили в дозор на этом направлении скоростной крейсер-купец «Касуга-мару» и три броненосных крейсера.

Первым на идущие в дозоре крейсера «Алмаз» и «Яхонт» наткнулся японский крейсер-купец. Командир которого, капитан первого ранга Томо Аригава, заметил и оба крейсера и дымы идущего за ним отряда. Аригава, как стало известно, решил использовать свое превосходство в скорости и заманить наши небронированные крейсера под огонь броненосного отряда. И он начал удирать, сообщив адмиралу Камимуре результаты разведки по радио. В погоню за крейсером-купцом отправился более скоростной «Яхонт». Вслед за ним набирая скорость, устремились получившие донесение от передового дозора броненосные крейсера «Адмирал Спиридов», «Адмирал Чичагов» и «Адмирал Лазарев» под флагом контр-адмирала Рейценштейна. В результате в районе с координатами … произошел бой между броненосными крейсерами. Японские крейсера «Асама», «Якумо» и «Адзума» уступали нашим крейсерам в орудиях главного калибра — всего четыре восьмидюймовых орудия, против двенадцати девятидюймовых. Но превосходили в среднекалиберных — сорок два шестидюймовых против двадцати четырех сорокасемилинейных[21].

Замысел командовавшего японскими крейсерами контр-адмирала Мису, предположительно, заключался в охвате головы колонны наших крейсеров за счет превосходства в скорости, с последующим сближением и последовательным расстрелом наших кораблей со средней дистанции за счет большей суммарной скорострельности шестидюймовых орудий. Но в завязке боя японский адмирал совершил ошибку, начав последовательный разворот колонны крейсеров с целью охвата головы нашей колонны на расстоянии в шестьдесят кабельтов. Вице-адмирал Рейценштейн приказал довернуть на … румбов влево и открыть огонь. Пристрелка велась методом Гревеница — Берсенева, полузалпами башенных орудий главного калибра. Ввиду того, что точка поворота находилась в пределах эллипса рассеивания орудий, имелась высокая вероятность попадания в один из мателотов. Что, в итоге и произошло. Уверенно известно о попадании в носовую башню шестидюймовых орудий крейсера «Якумо» и по крайней мере одном попадании в надстройки крейсера «Адзума». В дальнейшем бой происходил по одном у и тому же сценарию.

Пользуясь имеющимся преимуществом в скорости, японцы пытались сблизиться с нашими крейсерами и сосредоточить огонь на «Адмирале Спиридове». В ответ на это вице-адмирал Рейценштейн поворачивал в сторону противника, как бы желая атаковать арьергардный корабль японского отряда. Японцы, избегая этого, увеличивали скорость и разрывали дистанцию, прекращая при этом стрелять. Таким образом бой временно прекращался и наши корабли получали возможность исправить повреждения. Это маневрирование приводило к постепенному смещению района боя к северу. В результате японские крейсера оказались между двумя колоннами — броненосными крейсерами с юга и нашими броненосцами с севера. К этому времени из-за полученных во время боя повреждений скорость обеих колонн упала. Всего…, — Кладо зачитал попадания, полученные русскими крейсерами в первой стадии боя и примерные сведения об удачных русских выстрелах и попаданиях в японские корабли. — Таким образом колонна японских крейсеров оказалось под двойным обстрелом и смогла избежать полного разгрома только из-за прибытия к месту боя японских броненосцев.

В это время «Асама» предположительно получил несколько попаданий двенадцатидюймовыми снарядами с броненосцев и вынужденно покинул строй, имея на борту множество пожаров и прекратив огонь. В результате бой вновь распался на два отдельных столкновения. Эскадренные броненосцы «Фудзи», «Асахи», «Сикисима», «Ивами» под командованием вице-адмирала Камимуры перестреливались с броненосцами «Пересвет», «Ослябя», «Сисой Великий» и идущим в одной колонне с ними крейсером «Юрий Долгорукий». Артиллерийский бой шел на дистанциях от сорока пяти до тридцати кабельтов. Первоначально на контркурсах, после первого столкновения — на параллельных курсах. Одновременно наши броненосные крейсера продолжали бой с двумя крейсерами типа «Кент».

Пользуясь большей дальностью эффективной стрельбы своих девятидюймовых орудий, они расстреляли идущий головным «Якумо». Что позволило ускользнуть крейсеру «Токива» от обстрела и на полной скорости покинуть поле боя. Основная стадия боя фактически завершилась после второго столкновения колонн броненосцев. У японцев получили сильные повреждения «Фудзи» и «Сикисима», у нас имелись обширные повреждения на броненосце «Пересвет», а броненосный крейсер «Юрий Долгорукий» вынужден был выйти из строя. Японцы вынуждены были отходить курсом не север. Наши броненосцы и броненосные крейсера занялись добиванием не сумевших отойти поврежденных японских кораблей.

После обстрела артиллерией броненосцы были окончательно добиты торпедами. В результате японцы потеряли потопленными броненосные крейсера «Асама» и «Якумо», эскадренные броненосцы «Фудзи» и «Сикисима». У нас требуют серьезного ремонта эскадренный броненосец «Пересвет», броненосные крейсера «Юрий Долгорукий» и «Адмирал Спиридов». По результатам второй части боя получили попадания двенадцатидюймовыми снарядами…, — Николай Лаврентьевич опять перечислил попадания и их последствия. — Кроме того, во время боя крейсерами «Алмаз» и «Яхонт» артиллерийским огнем уничтожены крейсера-купцы «Касуга-мару» и «Дайнан-мару». В ходе боя погибла часть командного состава крейсера «Юрий Долгорукий», включая капитана первого ранга Миклуху, вследствие попадания двенадцатидюймового снаряда в боевую рубку. Кроме того погибли…, — Кладо перечислил убитых офицеров. — В бою подтверждена эффективность добронирования боевых рубок. Кроме того выявился следующий недостаток современной схемы управления кораблем во время боя — концентрация в боевой рубке слишком большого количества функций: управление кораблем, артиллерийским огнем, торпедными аппаратами, определение расстояний по дальномеру, сигнализация, связь с машиной, голосовая передача, рассылка ординарцев, передача приказаний по тушению пожаров, связь с трюмным механиком по борьбе с креном, заделке пробоин и уборке воды с палуб. Следует из боевой рубки выделить в самостоятельные посты управление артиллерийским огнем и торпедными аппаратами и определение расстояний по дальномерам. На флагманском корабле для командования эскадрой нужна особая рубка.

— Имеются ли дополнительные сведения о действии нового снаряжения девятидюймовых снарядов? — уточнил главный инспектор морской артиллерии генерал-майор Дубров.

— Только полученные ранее, — ответил, сверившись по бумагам, Кладо.

— Таким образом, можно считать доказанным, что английский флот передал Японии не четыре, а все пять кораблей типа «Канопус». Причем пятый во время войны. Мы сможем заявить протест по этому поводу? — задал неожиданный вопрос император.

— К сожалению, ваше императорское величество, никаких официальных подтверждений этому не имеется, — сразу отреагировал начальник морского главного штаба адмирал Рожественский. — Только показания пленных офицеров.

— Жаль, — коротко ответил император. — Продолжайте, господа.

— Прошу слова, — сразу же перехватил инициативу генерал-майор Дубров. — Раз новое снаряжение показало себя лучше предыдущего, необходимо поставить производство тротила в России. О чем прошу обязательно записать в решениях совета.

— Господа совет! — попросил слова адмирал Вирениус. — В докладе о сражении не отражены сведения о трудностях пристрелки на больших дистанциях при стрельбе из орудий двух калибров. Учитывая же сведения о постройке нового английского броненосца «Неприступный»[22] считаю необходимым начать проектирование броненосца с вооружением из одних двенадцатидюймовых орудий.

— Предлагаю не торопится. Подвести окончательные итоги по применению различных родов оружия мы сможем лишь в конце войны. Не мешало бы также узнать более точные характеристики нового английского корабля, — возразил Рожественский.

— Но новое орудие необходимо начать проектировать прямо сейчас, вне зависимости от проектирования новых кораблей, — тотчас высказался генерал-майор Дубров. — При этом основным принципом конструирования новых орудий для флота российского должно быть сочетание сравнительно умеренной начальной скорости с тяжелым снарядом. При этом скорость тяжелого снаряда должна быть не менее двух тысяч восьмисот футов в секунду. Что требует удлинения стволов артиллерийских орудий до пятидесяти калибров, а весьма вероятно и более, что обусловлено возросшими дальностями прицельной стрельбы.

— Это потребует дополнительного финансирования, — заметил молчавший до этого морской министр адмирал Дубасов. И посмотрел на императора. — И чем быстрее мы их получим, тем быстрее спроектируем новые орудия.

— Надо будет — выделим, — успокоил министра царь. — Не сразу и не чрезмерные суммы, но выделим. Пока, сами понимаете, господа адмиралы, армия требует дополнительных расходов из-за перевооружения на скорострельную артиллерию и дополнительное пулеметное вооружение. Состояние морской артиллерии пока, как я вижу из докладов, неплохое, и существующие орудия нисколько не уступают имеющимся на противостоящих флотах. Или я ошибаюсь?

— Никак нет, ваше императорское величество, вы правы, — ответил Дубасов. — Только у нас нет уверенности, что существующее положение сохранится надолго. К тому же потери текущей войны обязательно потребуют замены новыми кораблями. А вооружать новые корабли старыми пушками — все равно, что вливать старое вино в новые мехи.

— Но новое вино в старые мехи никто не льет, — ответил ему библейской цитатой император. — Поэтому не будем спешить. Начинайте проектирование, но не более того. А окончательно решать будем уже после войны.

— Так точно, ваше императорское величество, — согласился Дубасов. — Еще какие вопросы будут, господа Совет? Нет? На этом обсуждение боя у острова Гуам предлагаю завершить. Второй вопрос, о минном вооружении. Докладывайте, господин адмирал.

Константин Павлович Пилкин неторопливо раскрыл лежащую перед ним папку с бумагами и начал медленно зачитывать свой доклад. Надо заметить, слушали его внимательно, несмотря на негромкую речь с частыми остановками для восстановления дыхания. Константин Павлович, надо заметить, являлся одним из крупнейших специалистов по самодвижущимся минам (торпедам) в русском флоте и, можно сказать, основоположником минной (минно-торпедной) службы флота российского. Ветеран Крымской войны, участвовавший в знаменитой обороне Петропавловска-Камчатского, участвовавший в испытаниях и выбиравший первых российских производителей «мин Уайтхеда» готовился в этом году уйти на заслуженный отдых. Но пока продолжал участвовать в заседаниях Адмиралтейств-совета и даже сохранил достаточно сил и ума, чтобы прислушиваться к предложениям молодых офицеров минной службы.

Один из которых и прислал записку, ставшую основой зачитываемого «дедом Костей» доклада. Еще десять лет назад лейтенант Назаров, проводя на Черноморском флоте эксперименты с подогревом сжатого воздуха, докладывал: «Результаты этих опытов… показывают, что погревание сжатого воздуха в самодвижущихся минах является могучим средством для увеличения их скорости и дальности». Первой торпедой Уайтхеда с «сухим» подогревом сжатого воздуха стала торпеда образца тысяча девятьсот восьмого года. Приобретенная в том же году для Российского флота, она уже готовилась к производству на отечественных заводах. Однако тот же капитан первого ранга Назаров, который проводил опыты с увеличением хода торпед, отмечал в своей записке, что для уверенного поражения современного броненосца даже заряд торпеды калибром восемнадцать дюймов будет недостаточен. По его расчетам калибр новой торпеды необходимо иметь на уровне десяти пудов тротила. Но такой заряд даже в недавно принятые «самодвижущиеся мины образца одна тысяча девятьсот четвертого и девятьсот восьмого года» разместить практически не представлялось возможным, поэтому требовалось переходить на более крупный калибр. В качестве такого Назаров и Пилкин предлагали двадцать один дюйм (533 мм).

Спорить с ветераном не решился даже император и после недолгого обсуждения было решено заказать основному производителю русских торпед, заводу Г. А. Лесснера, шесть «опытовых двадцатиоднодюймовых мин».

Третьим вопросом обсуждали усиление Северного флота в связи с возможной войной с Британией. Спорили долго, но к окончательному решению так и не пришли. Все упиралось в необходимость еще большего ослабления в таком случае Балтийского флота, прикрывавшего подступы к столице. То есть кроме уже отправленных на Тихий океан новых броненосных крейсеров, флот мог лишиться и эскадренных броненосцев и большей части оставшихся крейсеров первого ранга.

— И чем не прикажете прикрывать балтийское побережье? Тройкой броненосцев береговой обороны и миноносцами? — возмущался адмирал Диков, командующий Балтфлотом.

— Но у вас кроме них еще и минные заградители остаются и в строй вступают подводные миноносцы, — пытался возразить Рожественский. Но тотчас же замолчал, уловив недовольство Дубасов и колебания Михаила. Император же, хотя и не очень верил в возможность войны с Британией, своим коронованным родственникам, ни английскому, ни германскому, не доверял.

В результате длительных споров решено было на север отправить только два бронепалубных крейсера.

Замок Балморал, летняярезиденция английских королей в Шотландии, давно не видел такой массы гостей. Кроме самого короля и его свиты в замок прибыли также несколько политиков, включая действующего премьер-министра и лидера парламенсткой оппозиции «его величества», а также довольно много военных чинов армии и флота. Но сейчас в курительной комнате сидели только двое. Увлеченно рассказывающий что-то и при этом жестикулирующий с неприличной для истинного англичанина живостью адмирал и лично хозяин замка, страны и империи, его королевское величество Эдуард VII.

— Джек, ты опять увлекся и размахиваешь руками в опасной близости от моего лица, — иронично заметил Эдуард. — С чего это ты внезапно так сильно расстроился? Сам же не раз говорил, что эти колониальные броненосцы ни на что негодны и их надо списывать.

— Простите, сир, — извинился адмирал Фишер, действительно несколько увлекшийся описанием несчастной судьбы англо-японских броненосцев типа «Канопус». Впрочем, его можно было понять, из пяти переданных Британии кораблей японцы потеряли четыре. «Хацусе», бывший «Канопус», затонул в ходе боя в Японском море. «Фудзи (Голиаф)» и «Сикисима (Оушен)» были расстреляны русскими у берегов Гуама, а «Асахи (Вендженс)» из-за полученных в ходе того же боя повреждений пришлось затопить самим японцам на обратном пути в метрополию. Так что из шести построенных броненосцев, броню которых сознательно ослабили для получения высокой скорости и относительно мощного вооружения, в строю остались лишь два: переданный японцам «Глори (Ивами)» и базировавшийся в настоящее время на Багамские острова «Альбион».

— То есть ты продолжаешь настаивать на необходимости срочно списывать старые корабли? — с интересом спросил король.

— Именно так, сир, — согласился Фишер. — «Трафальгар», «Нил», «Барфлер», «Ринаун» и «Центурион» — в первую очередь, без сомнения. А по мере вступления в строй новых линкоров типа «Антекэйбл» я бы предложил, сир, списывать броненосцы типа «Ройал Соверен», как совершенно утерявшие ценность для флота.

— А про «Альбион» и «Дункан»? — заинтересовался Эдуард. — Тоже спишем? А не слишком ли мало в итоге остается кораблей линии в составе флота?

— Я бы их продал, но, скорее всего, сир, у них сложилась плохая репутация после японских неудач. Оставить пока в резерве, они могут, на крайний случай, пригодиться для демонстрации флага в колониях. Количество кораблей следует увеличивать, по моему мнению, за счет крейсеров.

— Крейсеров? — удивился король.

— Да, сир, именно крейсеров. Русские наглядно показали на примере Японии, как они собираются использовать свои крейсера для блокады наших островов. Поэтому необходимы корабли нового типа. Предназначенные прежде всего для защиты нашей торговли и уничтожения русских и германских броненосных крейсеров, а также использования в качестве разведчиков при эскадре и маневренных действий во время сражения главных сил. Так, как русские использовали свои броненосные крейсера в бою у Гуама. Для выполнения этих задач корабли должны иметь высокую скорость, максимально мощное вооружение из восьми — десяти орудий главного калибра и броню, достаточную для защиты от огня крейсеров и непродолжительного нахождения под огнем линкоров. Для прототипа такого корабля я бы предложил использовать отличные десятидюймовки «Ринауна», «Барфлера» и «Центуриона», — к десятидюймовым орудиям Фишер благоволил еще со времен командования «Ринауном». — Получится, сир, несколько уменьшенный «Антекэйбл»…

— Джек, ты так и хочешь меня со всеми лордами поссорить, — усмехнулся ЭдуардVII. — Хорошо, поговорю с Черчилем. Проект, надеюсь, готов?

— Конечно готов, сир, — усмехнулся Фишер. — И Уинни тоже…

— Ну ты и хитрец, — ответно усмехнулся король. — С парламентом сами решайте, у меня возможности на них повлиять в этом вопросе нет, — он потянулся за новой сигарой. — Скажи мне, Джек, как ты оцениваешь нынешнее положение Японии? — Эдуард обрубил кончик сигары специальной гильотинкой и начал раскуривать ее.

— Как безнадежное, сир, — с присущей ему прямотой ответил адмирал. — После поражения в битве у острова Гуам их флот не способен прорвать блокаду, установленную русскими. Генеральное сражение они тем более не смогут дать, даже имея количественное равенство в броненосцах. Это значит, что снабжать высаженные на континенте войска они не могут и не смогут. Русские же, полагаю, не совсем идиоты и уже привезли на Дальний Восток подкрепления, — король молча кивнул головой, подтверждая догадку адмирала. — Я, сир, конечно небольшой специалист в армейской стратегии и тактике, но полагаю без патронов, снарядов и еды даже японцы долго не провоюют.

— То есть, Джек ты считаешь. что наши вложения в Японию пропали? — затянувшись и выпустив к потолку струю ароматного табачного дыма, спросил Эдуард.

— Вам виднее, сир. Но лично я очень удивлюсь, если получим хотя бы фартинг вместо каждого вложенного фунта, — усмехнулся Фишер. — Какой будет вой в парламенте…

— Пусть повоют, — небрежно отмахнулся Эдуард. — Жаль одного — не получилось, как мы надеялись нанести России действительно тяжелые потери. И, Джек, покурите еще немного молча, мне необходимо подумать, — король весело улыбнулся, глядя на не слишком довольное лицо Фишера и пошутил. — Хотя бы в виде исключения…

Разговор в курительной комнате замка Балморал прервался на некоторое время.

— Джек, как полагаешь, — неожиданно спросил Эдуард, — есть возможность договориться с немцами об ограничении их флота? Или…

— Полагаю, сир, самым надежным средством покончить с германским вопросом станут наши новые линкоры, — тут же отозвался Фишер. — Договориться с жаждущими столкнуть нас с пьедестала владычицы морей немцами, сир, просто невозможно. Их амбициозная программа строительства новых броненосцев по русскому образу и броненосных крейсеров просто не оставляет на другого выхода.

Эдуард вновь погрузился в размышления…

Раскинувшаяся рядом с германо-русской границей Роминтенская пуща давно была любимейшим местом охоты кайзера Германской империи и прусского короля Вильгельма Второго. Именно поэтому вопреки названию[23] лес этот являлся образцом истинно германского порядка, поддержанием которого занималось множество лесников и егерей. Образцово вырубленные просеки, в самом лесу не валяется ни сучка, нигде не увидишь не только сухого дерева, но и прогнившего пня. Просеки не только делили лес на квадраты, но и выводили к особым полянкам, где стрельбе не могли помешать ни кустарник, ни чаща. На этих полянках возвышались кормушки с навесами из камышовых снопиков. У кормушек толпились обитатели леса — зайцы, олени, буйволы, вепри, прилетали подкрепиться фазаны. Рядом с каждой полянкой, в стратегически удобной точке стояла вышка, с которой Вильгельм мог стрелять зверей, не бегая по лесу и стоя в полной безопасности. Зверей, привыкших к людям, гнали под выстрелы егеря.

Но, несмотря на то, что кайзер каждый день охотился таким образом, отдыхал с друзьями и развлекался, о государственных делах, так напрягавших погибшего в Японии Ники, Вильгельм не забывал. Вот и сегодня в замок прибыл по личному приглашению кайзера майор Карл Брозе, начальник отдела Большого Генерального Штаба империи. Объем полномочий этого, вроде бы незначительного отдела на самом деле был чрезвычайно широк. Он занимался разведывательной работой, контрразведкой и политической работой в армии. Ему же были поручены все связи с иностранными военными атташе, а также наблюдение за иностранными посольствами в Берлине. Контрразведчики отдела занимались и перлюстрацией переписки германских граждан с заграницей. Таким образом, отдел IIIb практически возглавлял всю систему разведывательных органов армии и государства.

Карл был в Роминтене не первый раз и знал обычный распорядок дня. Поэтому особенно не торопился, устраиваясь в традиционно отводимой ему комнате. Но, к его величайшему изумлению, сегодня привычный орднунг[24] нарушился самым неожиданным образом. В дверь постучался лакей, одетый в некое подобие егерского мундира, и доложил, что господина майора кайзер приглашает на предобеденную прогулку. Пришлось Брозе срочно переодеваться в заранее приготовленный охотничий костюм и спешно отправляться в лес вслед за посыльным.

Лакей вывел его через заднее крыльцо через двор, огороженный невысоким заборчиком, прямо на опушку леса, вдоль которой и была проложена мощеная камнем дорожка. На которой начальника германской разведки ждали сам кайзер и начальник Большого Генерального штаба генерал граф Мольтке-младший.

— А, Борзе! Отлично! Прогуляемся! — радостно воскликнул Вильгельм. — А заодно… Мы с графом как раз обсуждали заявление Эренталя об аннексии Боснии и Герцеговины, а также мобилизацию в Сербии и Черногории. Поэтому нам хотелось бы узнать ваш взгляд на возможность вмешательства России, Франции и Англии в поддержку сербов.

Задав вопрос, кайзер неторопливо двинулся по дорожке. Брозе и Мольке пристроились по бокам, старательно подстраиваясь под темп ходьбы императора.

— Ваше величество, на основании имеющихся у нас сведений, Россия в настоящее время полностью сосредоточена на войне с Японией. Кроме того, русские до сих пор не перевооружили ни артиллерию на скорострельные орудия, ни пехоту на магазинные винтовки. Все резервные части, а также войска на Кавказе и в Туркестане практически полностью вооружены старыми однозарядными винтовками Бердана. Пулеметы Максима начали производить четыре года назад, но их по прежнему не более четырех, а то и двух на полк. Все самые оснащенные пулеметами и новыми скорострельными орудиями части отправлены на Дальний Восток, куда отправлена даже часть гвардии в составе сводной пехотной дивизии и стрелковой бригады, а также второй кавалерийской дивизии…

— Как я уже вам докладывал, ваше величество, — воспользовавшись паузой в рассказе Борзе, вклинился в разговор Мольтке.

— Я тебя понял, Юлиус[25], но хочу услышать и мнение разведки, — возразил ему Вильгельм. — Франция?

— Французы развернули последнее время большое количество резервных частей. Но их командование рассматривает резервистов лишь как вспомогательные части. Поэтому в передовой линии боевой состав остается прежним — не более двадцати корпусов, укомплектованных самыми молодыми возрастами. Это и на наш и на итальянский фронт. Поэтому без России они вступать в войну не рискнут при любых обстоятельствах. Сложнее установить намерения англичан. ваше величество. Их армия метрополии силой в шесть дивизий не представляет для нас особой угрозы, но флот…

— Да, «коварный Альбион» верен своим привычкам, — согласился кайзер. — И при этом испытывает иррациональные опасения относительно германской морской политики. Умопомрачительный абсурд — считать, что мы хотим напасть на англичан, устроить им «засаду» или просто «убрать с дороги», как нежелательных конкурентов. Мы хотим от них одного — чтобы нас оставили в покое и и мы могли без помех развивать нашу торговлю. В ситуации, когда Британия имеет полсотни броненосцев против двадцати наших, любая мысль о превентивной войне — это безумие. Германский флот не направлен против кого-либо, включая Англию! Тем не менее… нельзя отрицать того, что англичане не упускают случая случая поинтриговать против нас и уколоть нас, где только возможно. Но я считаю и всегда считал, что Англии, по финансовым и экономическим причинам, очень трудно решиться на войну с нами. Я считаю, что Россия нуждается в мире в Европе и хочет мира. Я считаю, наконец, что и Франция, хотя она пока не смирилась с потерей Эльзас-Лотарингии и утратой законной гегемонии над континентом, которую она осуществляла на протяжении двух с половиной веков, хотя не оставила надежд на реванш, тем не менее не осмелится пойти на риск новой войны. Но я считаю, что в интересах всех этих стран держать нас в видимом состоянии нервозности и беспокойства[26]…

Оба спутника с почтением внимали очередной исторической речи кайзера, одной из тех, которые он любил произносить по любому поводу и при любых обстоятельствах, независимо от числа слушателей.

— Таким образом, все их угрозы, — неожиданно подвел итог своей речи кайзер, — всего лишь блеф. И никакого «положения, угрожающего войной», о котором ты просил, — он повернулся к Мольтке — мы вводить не будем… Но я прошу тебя, Хельмут, отправить послание генералу Хетцендорфу[27] с уверениями, что мы поддержим австрийцев, если на них начнут давить, угрожая войной. А эти грязные славянские разбойники, эти … сербы и черногорцы, без поддержки держав не начнут боевые действия.

Петергоф, любимое детище императора Петра Великого, пришелся по душе и императрице Виктории. Поэтому императорское семейство довольно часто отдыхало именно там, а не в Крыму. Вот только сегодня настроение у Михаила было отнюдь неподходящее для вакационного[28] периода.

А ведь как прекрасно все начиналось. Император отлично выспался, в чудесном настроении позавтракал вместе с семьей. Новости о войне, переданные дежурным флигель-адьютантом, радовали сообщениями об очередных успехах флота и продвижением армии в Маньчжурии на юг. О Корее никаких новостей не было. Но Михаил решил, что ничего серьезного просто не произошло, поэтому Николаша ничего и не сообщает…

Идиллия была прервана новостью о прибытии камергера Штюрмера, который просился на доклад «незамедлительно вследствие возникших обстоятельств неодолимой силы». Уже тогда сердце Михаила забилось в предчувствии неприятностей. Когда же господин товарищ министра иностранных появился с покрытым капельками лбом, то предчувствие переросло в уверенность. Всегда опрятный мундир сидел на Борисе Владимировиче несколько кривовато. Борода казалась слегка растрепанной, а кончики нафабренных усов смотрели в разные стороны, как будто жили самостоятельной жизнью, в которой нет ни спокойствия, ни уверенности. Глаза Бориса Владимировича возбужденно блестели.

Неожиданно царя посетила мысль, что Штюрмер проклинает тот день, когда стал из директор Департамента общих дел Министерства внутренних дел товарищем министра иностранных и мечтает оказаться как можно дальше от этого поста. Все эти размышления никак не отразились на лице императора, он уже научился не выдавать внешне своего состояния. Царь лишь холодно кивнул головой, позволяя начать доклад.

— Ваше императорское величество, — взволнованно сообщил Штюрмер. — Только что пришло сообщение — Германская империя признает аннексию Боснии и Герцеговины австро-венгерцами и предостерегает против вмешательства в этот вопрос со стороны прочих держав. Сербия уже прислала запрос о поддержке. Черногория пока молчит, но я…, — Борис Владимирович тяжко вздохнул, — полагаю, ваше величество, что она также не примет прислать соответствующий меморандум.

— Та-ак, — зловеще протянул Михаил Суровый. — Что с ответом на нашу ноту?

— Австрийцы молчат, но мы же послали просто ноту, а не ультиматум, — развел руками Штюрмер.

— Понятно. Как здоровье Александра Петровича[29]? — поинтересовался царь.

— Ему намного легче. Должен на днях выйти на службу, — ответил Штюрмер.

— Хорошо. Передайте ему мое благоволение и попросите от моего имени не манкировать лечением. Полагаю. вы и Чарыков справитесь, — приказал Михаил. — Доклад оставьте мне. И прошу незамедлительно запросить послов Британиии и Франции о мерах, которые соблаговолят принять их правительства в этой ситуации. Идите, Борис Владимирович, ждя ваших сообщений.

Как только Штюрмер вышел из кабинета, в него заглянул дежурный офицер. Которого Михаил озадачил вызовом военного и морского министров.

«Интересно, что затребуют французы и британцы? Собственно говоря, проблема не Вене, как таковой, а в Германии. Дядюшка Вилли поддержал Франца-Иосифа и пошел на конфоронтацию с нами. Только из-за того, что Венский двор практически единственный союзник Берлина. Ибо Рим давно уже колеблется… Однако и Стамбул прислушивается к тевтонским словам. Провинции они потеряли давно и не будут конфликтовать из-за них ни с Австрией, ни с Во всяком случае, по информации разведки именно германские инструкторы приводят турецкую армию под европейский стиль. И переговоры о дороге Берлин-Багдад возобновились, — он прошелся по кабинету. — Итак, Вильгельм решительно на стороне Вены. Значит и турки и болгары, которые быстро предали его деда, не успев быть освобожденными от турок, мгновенно переметнулись под крыло германского орла, будут в противниках. Не очень сильные противники, но в добавок к немцам и австрийцам образуют неприятный довесок. И если есть надежда на нейтралитет болгар, не всю же совесть они потеряли… То турки еще помнят 1878 год. И воспользуются возможностью для реванша… Провинции… Сербы и черногорцы, при всем своем желании, не смогут противостоять даже австрийским войскам. Если же к ним подсоединятся турки, а то и болгары… Черт, как же все не вовремя. Две войны нам не потянуть. Значит надо решать проблему дипломатическим путем… Получается так. Надо будет потом уточнить у Редигера и Дубасова. Но не думаю, что они скажут что-то новое. Так что дипломатия, дипломатия и еще раз дипломатия. Пока не прибыли министры надо зайти к Симе. Поговорить, а еще предложить написать родственникам. Что-то непонятно, с чего вдруг Франц-Иосиф так разошелся…»

А ситуация действительно складывалась не очень хорошо. Основные силы флота и больше шестисот тысяч нижних чинов и офицеров армии, из которых около половины составляли мобилизованные солдаты, воевало с японцами. Военная промышленность и транспорт еле-еле справлялись со снабжением этой армады в столь отдаленных от европейской метрополии районах. И еще одна война могла стать просто катастрофой. Тем более война один на один сразу против двух не самых слабых на суше имперских армий.

«В море — значит, дома», — вспомнил Анжу любимую присказку адмирала Макарова, но сразу же подумал, что главное все же остается на земле. Пусть даже вместо родных российских осин вокруг торчат быстро надоевшие пальмы. А воздух слишком горяч и влажен. Да и надоедливых дождей выпадает больше, чем осенней российской порой. Не повезло команде «Алмаза» оказаться в этих забытых богом местах в самый влажный сезон. И никуда не денешься — ремонт боевых повреждений уже почти закончился, когда внезапно всплыла непонятная поломка в машинах. Причем настолько серьезная, что крейсер фактически поставили на прикол не менее чем на полгода. Экипаж, конечно же, сразу растащили на другие корабли, ведь потери после сражения у острова надо было пополнять. Иван Иванович[30] почти сразу перевели на должность командира броненосного крейсера «Юрий Долгорукий» и он забрал с собой большинство строевых офицеров. Сам Анжу в результате оказался на должности временно исполняющего делами командира «Алмаза», а на его место назначили лейтенанта Саблина.

В результате свободного времени у Петра оказалось больше, чем ранее. Вот только заняться в этом городке, по сравнению с которым Кронштадт или даже теткина деревня возле какого-нибудь провинциального Саратов[31] выглядели культурными столицами. Здание Морского Собрания и театра Анжу, как ему казалось, выучил уже наизусть и снаружи, и изнутри. Как и репертуар местной труппы и даже песни играющих на улице бродячих музыкантов. Причем последние, к удивлению Петра, пели не только испанские и местные, но и русские романсы и песни. Причем почти без акцента. Вот только дожди разогнали и бродячих музыкантов, которые стали редко появляться и в дни с нечасто наступающей хорошей погодой.

От скуки Петр перечитал, кажется, уже все книги в небогатой библиотеке Морского собрания и даже записался в читальный зал местной публичной библиотеки. Пару дней назад к огорчению Анжу выяснилось. что несколько деталей вообще придется изготавливать заново, что займет еще пару недель. В результате экипаж оказался совершенно свободен. Моряков давно уже поселили в казарму, а оставшиеся офицеры теперь разбежались кто куда в поисках развлечений на свободное от дежурств в казарме время. Решил отвлечься и Петр, приняв предложение одного из офицеров местного гарнизона, артиллериста Криницкого Иллиодора Автономовича, съездить в Агану и посмотреть на место высадки японского десанта. На Гуаме, надо заметить, как и в Кронштадте, береговая артиллерия подчинялась флоту.

Выехали с утра, по холодку, на двух взятых в управлении береговой обороны легких колясках, прихватив с собой вестовых. Оба офицера были в летней белой тропической форме одежды. Разве что штабс-капитан по адмиралтейству Криницкий одел облегченный вариант с шортами, на британский манер, а Анжу предпочел легкие полотняные брюки. В которых, надо признать, оказалось все-же жарковато.

До Аганы добрались быстро, по пути обогнав коляску с двумя девушками. С которыми Криницкий, а вслед за ним и Анжу приветливо раскланялись на ходу.

Пляж оказался обычным, песок чистым. И даже следов от многодневных боев почти не было заметно. Бросились в глаза лишь несколько проплешин на месте бывших домов, видимо сожженных и до сих пор не восстановленных, да встреченные в нескольких местах по дороге к пляжу воронки от тяжелых снарядов. Ничего более интересного Петр ни в поселке, ни на пляже не обнаружил. Впрочем, Криницкий и не скрывал, что едет не просто провериться и возможно потребуется консультация Петра Ивановича, как командира корабля. Пока Анжу рассматривал окрестности и пытался придумать себе какое-нибудь занятие, штабс-капитан с помощью вестового установил на ровной площадке артиллерийскую буссоль и что-то старательно с ее помощью промерил. Потом что-то долго рассматривал в цейсовский бинокль.

А тем временем Анжу, разместившись под установленным вестовыми тентом, выпил бокал свежего холодного лимонада. Подошедший Криницкий также не преминул охладиться лимонадом, после чего больше четверти часа выпытывал у Петра соображения о возможностях обстрела берега этого района с моря. Затем штабс-капитан убежал осматривать, как понял Петр, возможные позиции береговых орудий.

Анжу же решил прогуляться по пляжу. И неожиданно наткнулся на ту самую девушку, чью коляску они обогнали по дороге. Встретились они почти на самой окраине пляжа, у кустов, и Петр вежливо поклонился. Девушка поклонилась в ответ и тут же начала заваливаться, подскользнувшись на неведомо откуда появившемся камне. Пришлось Петру ее поддержать, невольно подхватив за талию. Они сблизились настолько, что Анжу почувствовал запах ее духов. И тотчас же убрал руки. услышав возмущенное шипение ее спутницы, скорее всего — дуэньи.

— Извините, мадемуазель, — негромко, так, чтобы слышала только девушка, произнес Петр. — Вы могли упасть.

— Спасибо, — также тихо ответила, покраснев, девушка. После чего, отвернувшись, сказала кое-что по-испански, обращаясь к дуэнье. Приказным тоном, заставив ее замолчать.

— Разрешите представиться, — поклонился Петр. — Петр Анжу.

— Вы француз? — удивилась девушка, тут же представившись ответно. — Мария Хосе Гарсия Луиса Гутиеррес, — говорила она по-французски довольно бойко, но явным акцентом.

— Нет, мадемуазель, я русский, — ответил Петр уже по-испански. Впрочем, Мария удивленной этим ответом не выглядела. Похоже, уже сталкивалась в гарнизоне с русскими самых разных национальностей и перестала этому удивляться, решил Анжу. — Командир корабля, капитан второго ранга, к вашим услугам, — продолжил он снова по-французски.

— Говорите по— испански? — удивилась Мария — Странно, — оглянувшись вокруг и снова что-то приказав дуэнье, снова удивилась девушка. — Не вижу вашего корабля.

— А он есть, — пошутил в ответ Анжу. — Только стоит сейчас в гавани Апра. Я же отдыхаю и сопровождаю своего друга, штабс — капитана Криницкого. Вон он, занят своими очень важными делами. На испанском я говорю совсем плохо, — добавил он. — Если не возражаете, вернемся к французскому.

— Криницки? — вот теперь Мария удивилась по-настоящему. — Илли… Илли-одОр? Знаю этого капитана. Но он же в Апра… Впрочем, это наверное что-то военное и вы, мсье капитан, не имеете права рассказывать об этом малознакомым девушкам…

— Конечно, — согласился Анжу. — Но я надеюсь эти обстоятельства не заставят вас отказаться от разговора со мной? — и попросил. — Разрешите сопровождать вас во время прогулки? И угостить вас холодным лимонадом?

Мария задумалась на несколько мгновений:

— Разрешаю сопровождать. Лимонад… подумаю…

Иони побрели по песку. Первоначально под аккомпанемент в виде негромкого неодобрительного ворчания дуэньи. Потом Мария, остановившись и развернувшись к сопровождающей, экспрессивно высказала свое мнение, заставив пожилую испанку замолчать. Дальше они пошли спокойнее, обмениваясь на ходу короткими фразами на французском, которым Мария владела слабо. Но им хватало и этого, потому что даже Петр, к его собственному немалому удивлению, ощущал неожиданный душевный подъем. И какое-то непонятное волшебное чувство сопричастности и единения, при котором собеседника понимаешь даже не по тому, что он говорит, а по интонации и малейшему, едва заметному жесту. Как они добрались до навеса, о чем говорили, что пили, Анжу не заметил. Где-то по краем сознания он отметил появление штабс-капитана, поздоровавшегося с покрасневшей от чего-то Марией и снова убежавшего по своим делам. Потом им пришлось распрощаться. Гутиеррес отправилась по своим делам, а Анжу остался ожидать, когда Криницкий закончит свои дела…

На обратном пути Иллиодор рассказал Петру:

— … да, да, дочь того самого коменданта порта лейтенанта Гутиерреса, который первым встретил наш крейсер «Рюрик».

— Это того самого, который признался что у них пороха нет, чтобы ответный салют дать? — вспомнил Петр.

— Он и есть, — подтвердил Криницкий — После того, как Гуам наш стал, лейтенант со службы испанской ушел и остался жить на острове, как частное лицо. У него тут свое дело — выращивает и продает на корабли мандарины, лук и чеснок.

— Не понял? — удивился Анжу. — Лук и чеснок?

— Точно так, — засмеялся Криницкий. — Их здесь почти не выращивают, тем более в достаточном для продаж количестве. А он первым догадался, нашим стал поставлять. Ну, а потом и другие моряки покупать стали. Можешь у своего баталера спросить и точно тогда узнаешь, что весь лук и чеснок у Гутиерресов приобретен. Недавно он даже купца второй гильдии патент выправил, говорят. Уже несколько приказчиков на него работают, скупают всякие продукты на эскадру поставляют. Ну и другим приходящим судам тоже. А торговых судов у нас до войны много бывало, место удобное — продукты подновить, водичку свеженькую взять, уголек прикупить. Сейчас конечно судов поменьше стало, но зато наших кораблей больше. Так что дела у Хозе Гарсиевича хорошо идут, несмотря на войну, — Криницкий помолчал, потом добавил. — Смотрю, тебе дочка его понравилась? Ты поосторожнее, сам Хозе человек не обидчивый и спокойный. Но за Марией начальник штаба подполковник по адмиралтейству Свенторжецкий Николай Николаевич пытался ухаживать, но пока, говорят неудачно… Из бывших гвардейцев, за никому не ведомые грехи из столицы сюда переведен. Но с повышением в чине, как положено… Он соперников не любит, учти. И на человека чести мало походит. Мизерабль[32], по отзывам… Я с ним прямо не сталкивался, но слухи ходят.

— Ничего, — усмехнулся Петр. — Бог не выдаст, подполковник не съест.

— Смотри, Петр, мое дело предупредить, — не стал настаивать Иллиодор. На этом разговор о Гутиеррес и закончился. До приезда в Апру они еще успели обсудить несколько вопросов по обороне пляжа у Аганы.

Несколько дней ничего не происходило, Анжу был занят по службе и в городе почти не бывал. А еще через несколько дней, после получения новости об очередной победе русского флота в бою у Порт-Артура, в Морском Собрании устроили бал. На которой, конечно же и всенепременно, пригласили и офицеров с «Алмаза». Которые не преминули принять приглашение. Пошли все свободные от службы, тем более что сейчас их осталось всего шестеро— Анжу, Саблин-второй, Поггеполь, Булатов и Чистяков. Не повезло лишь мичману Соболевскому, чье дежурство в экипаже выпало на день праздника. Но он, как настоящий военный, обещал стойко переносить все тяготы службы. Тем более, что потом ему обещали целых три дня отдыха и бутылку настоящего французского шампанского.

Зал Собрания был полон. Флотские черные и белые, и армейские зеленые мундиры, фраки приглашенных гражданских лиц, шелк и атлас дамских нарядов сливались в одну многокрасочную живую картину. В которой Анжу не сразу нашел ту, которую хотел увидеть больше всего. Оставив остальных офицеров, Петр устремился, привычно, как на придворном балу, скользя сквозь толпу. И успел первым, опередив направлявшегося к Марии подполковника в мундире береговой службы.

— … Разрешите представиться — капитан второго ранга Анжу. Прошу вашего разрешения пригласить мадемуазель Марию на танец, — поклонившись, и поздоровавшись, попросил Анжу у стоявшего рядом с ней долговязого, несколько похожего на Мари, мужчину во фраке с розеткой какого-то ордена в петлице. Стоящая рядом с ним женщина слегка неодобрительно покосилась на Петра, но промолчала. Мария же не смогла сдержать эмоции, встретив Анжу сияющей улыбкой.

Мужчина посмотрел на Анжу с интересом и скрытым неудовольствием. Но вежливо представился в ответ на довольно неплохом русском Хосе Гарсия Гутиерресом и разрешил пригласить дочь на танец.

Открылся бал согласно всем традициям торжественным полонезом. В первой паре шли сам генерал-губернатор контр-адмирал Абаза, за ним по порядку чинов построились вперемешку флотские и армейские офицеры со своими дамами и в конце — гражданские чиновники и простые обыватели. Полонез внешне не столько танец, сколько торжественное шествие под музыку с поклонами, перестроениями, поворотами, книксенами и приседаниями. Танец неспешный и очень удобный для желающих переговорить со своей напарницей.

— Как я рад снова видеть вас, Мари.

— Я тоже, мсье Пиотр, — ответ произнесен таким тоном, что Петра сразу охватили нехорошие предчувствия.

— Что-то случилось? — недоуменно спросил он.

— Не обращайте внимания, я сегодня неважно себя чувствую, — явно нехотя ответила Мария.

— Может быть мне не стоило приглашать вас ивам лучше было отдохнуть?

— Ах, Пиотр, что вы, — вот теперь девушка явно оживилась, — наоборот. Мне очень… нравится танцевать.

— Надеюсь, со мной, — несколько неуклюже пошутил Анжу, но ответа получить не успевает. Начался очередной раунд поклонов и разговор прервался. Потом — псоледний проход и музыка замолчала. Танец закончился и Птер сопровождая Марию к стоящим в другом конце зала родителям, все реашется его продолжить.

— Мари, разрешите пригласить вас на следующий танец?

— Пиотр, боюсь, мои родители этого не одобрят…, — но тут Мария бросает взгляд на идущего в их направлении подполковника и решается, — но я полагаю, что мне виднее, с кем танцевать.

Поэтому, как только они приближаются к родителям, Анжу снова приглашает Гутиеррес на танец. Теперь они танцуют вальс, раз за разом проносясь мимо стоящего у стены и все более и более краснеющего от негодования Свенторжецкого. Теперь подполковник не отходил далеко места, где стоят родители Марии. Но снова не успел. Неожиданно, как только Анжу успел подвести Гутиеррес к родителям, ее тут же пригласил на следующий танец Саблин-второй.

Терпение у подполковника явно закончилось. Не выдержав, он подходит к стоящему у стены и наблюдающему за танцующими Анжу и говорит, медленно, наливаясь злобой.

— Капитан, вам не говорили, что не стоит лезть не в свое дело?

— Не понимаю вас, подполковник, — оскорбительным тоном, не опуская в звании приставку под-, ответил ему Анжу. — Мы с вами, кажется, встречались только по службе и никаких неизвестных мне ваших дел я никак не мог затронуть.

— Пся крев, — переходит на родную ругань подполковник, — Ты самотоп черномундирный, отстань от моей невесты, по хорошему прошу.

— С каких пор мадмуазель Мария стала вашей невестой, — деланно удивился Анжу. — И с каких пор подполковник, вы позволяете себе разговаривать со мной таким тоном? Господа, — он повернулся к как бы случайно подошедшим сзади штабс-капитану Криницкому и мичману Поггеполю. — господин подполковник оскорбил меня. Прошу быть свидетелями при подаче рапОрта господину генерал-губернатору на разрешении дуэли. А вы, — он снова повернулся к явно не ожидавшему такого поворота подполковнику, — готовьтесь. Я вызываю вас на дуэль, господин Свинторжецкий.

— При-ни — маю, — медленно, почти рыча от злости ответил Свенторжецкий. — Сии господа, как я понял, будут вашими секундантами? В таком случае мои встретятся с вашими через полчаса. Надеюсь, господин адмирал разрешит поединок чести… — он заолчал на пару мгновений, но не удержался и добавил. — И я пристрелю вас, как зайца на охоте…

— Не хвались, едучи на рать, — отшутился Петр, вызвав новую волну гнева подполковника. Выразившуюся, впрочем только в шумном выдохе и еще сильнее покрасневшем лице. Хотя Петр никак не мог понять, как же можно было ухитриться покраснеть еще более…

Дальше бал проходил без всяких происшествий и совершенно не заинтересовал бы Анжу, если бы в конце к нему не подошел отец Марии. Хосе Гутиеррес, к удивлению Анжу, выглядел скорее озабоченным, чем злым.

— Господин капитан второго ранга, вы компрометируете мою дочь, — сразу, вопреки обычной испанской медлительности и многословности, выложил он на английском.

— Извините, господин Гутиеррес, но я никоим образом не хотел этого. И если бы не вздорный характер одного подполковника, — ответил ему на том же языке Анжу, — я бы постарался действовать не нарушая светских обычаев. Но раз уж получилось то, что получилось… Я влюблен в вашу дочь и прошу у вас ее руки, — высказал он свои желания обалдевшему от столь внезапного поворота разговора отцу Марии.

— Неожиданно, — признался Хосе. — Вы уверены? — теперь он говорил по-русски.

— Более чем, — коротко ответил Петр.

— Давайте отложим разговор до выяснения всех обстоятельств, — дипломатично ушел от ответа Гутиеррес. — И вы должны понимать. что без согласия Марии я ее не выдам ни за кого.

Степан остановился у афиши и, делая вид, что читает, осмотрелся по сторонам. Дворник убирает за проехавшим извозчиком, две бабы бредут по своим делам, прохожий, по виду — мелкий чиновник, бредет в присутствие. Тихо и спокойно, только чиновник явно мучается похмельем. Но это его трудности, Степану не интересные. А вот то, что из всех прохожих филером мог окзаться именно этот чиновник, его как раз интересовало. Впрочем, сомнения разрешились быстро — чиновник свернул в ближайший переулок. Степан неторопливо отошел от тумбы и пошел по улице мимо дворника. Тот как раз закончил уборку и возвращался к себе. Осмотрев проходившего мимо Степку, одетого как обычный рабочий, дворник что-то недовольно пробурчал себе под нос, но тут же успокоился и исчез во дворе за забором, хлопнув калиткой.

Окончательно успокоившись, Степан прибавил шагу и быстро добрался до следующих ворот. Не оглядываясь, заскочил в калитку. И только тут позволил себе облегченно выдохнуть. В нужном дворе все тихо, даже дворник появился откуда-то только когда Семен уже подошел к дому.

— Ты к кому? — увидев незнакомого работягу, дворник сразу попыталсяего остановить.

— К студенту Семецкому. Земляк евонный, передать новости от родственников, — тут же пояснил ситуацию Степан.

— Земля-я-як, — недоверчиво протянул дворник. — Ну пошли, земляк, провожу.

«Хорошо, что такой случай заранее обговаривался», — подумал Степан, пока они поднимались на крыльцо. Студент Григорий Семецкий жил на мансарде, к котрой поднимались по скрипучей лестнице. Поэтому даже стучаться к нему не пришлось — он встретил гостей на лестничной площадке.

— Семен? — удивился он, увидев Степана. — Ты — здесь? Что-то случилось?

— Так энтот … парень точно к вам, Григорий Иванович, — все же уточнил дворник.

— Ко мне, Анисим, ко мне, — успокоил его Семецкий. Дворник, удовлетворившись ответом, развернулся и начал спускаться по лестнице. А Григорий пригласил Степана в комнату.

Степан вошел и осмотрелся, пока Семецкий запирал дверь на задвижку. Комнатка была небольшая, но уютная. Непривычно наклоненный потолок с прорезанным в нем окном, ниша, в которой стояла кровать, стол, два стула и книжная полка, забитая учебниками, журналами и тетрадями.

— Меня сейчас Степаном зовут, — первым делом поправил Степа студента.

— Черт возьми! — выругался Георгий. — Не предупредили. Ладно, — махнул он рукой, — не думаю, что Анисим твое имя запомнил. Да и не связан он с охранкой, полицейским только и докладывает, по должности. А им навестивший меня земляк не интересен.

— Надеюсь, — согласился Степан. — Однако, перейдем к делу, товарищ Георгий.

— Согласен. Присаживайся, товарищ Се… Степан. Чай будешь?

— Нет, спасибо. Попил в трактире, пока сюда добирался, — вежливо отказался Степан, он же — подпольщик — эсер, до начала своей партийной деятельности носивший имя и фамилию Иосиф Бляйшман. Удивительно, но на еврея он не походил, напоминая скорее обычного русака откуда-нибудь из-под Рязани. Чем частенько и пользовался, ускользая от жандармских загребущих лап. Его же собеседник выглядел как типичный студент из разночинцев, с круглыми дешевыми очками на лице и в нарочито деревенской рубахе-косоворотке.

— Итак, что с группой? — перешел к деловой части беседы Степан-Семен-Иосиф.

— Готовы пятеро, — ответил Георгий. — Необходимо оружие…, — он замялся, — и деньги.

— Деньги я привез, оружие сегодня заложат в тайник у старой мельницы. Когда сможете забрать? — Степан говорил негромко, словно к чему-то прислушиваясь.

— А завтра и заберем, товарищ Степан, — обрадованно заверил собеседника Георгий.

— Тогда — деньги, — Степан встал со стула и начал расстегивать косоворотку.

— Стоп, — махнул рукой Георгий. — Ну ка… — он быстро проскользнул к двери и прислушался. — Лестница. Скрипит, — контрастировал Семецкий. Степан молча развернулся и выхватил спрятанный где-то за спиной небольшой компактный револьвер.

— Брось, Степа, — остановил его Георгий. — Дверь дубовая, хотя и тонкая. Так что твой «бульдог[34]» в ней даже дырки не сделает, пуля застрянет. А если в щели попадешь, то никого не заденешь. Помоги лучше сдвинуть стол.

Похоже за дверью расслышали шум от передвигаемой мебели, особенно, от опрокинутого набок стола. Отчего совсем перестали маскироваться. Теперь на лестнице вовсю бухали сапогами и звенели ножнами уставных шашек. Пока там развлекались этим звоном, Семецкий открыл прикрытый столом тайник под полом и достал оттуда два пистолета Браунинга.

— Держи, Семен. Этот лучше твоего револьвера будет, — отдал он один Степану.

— Господин Семецкий, открывайте, полиция! — одновременно с криком кто-то изо всех сил ударил в дверь, пытаясь ее вышибить.

Когда в дом пытаются вломиться с таким криком, люди с темной совестью пытаются убежать или стреляют[35]. Хотя эсеры свою совесть темной не считали. Наоборот, полагали полицейских силами зла, а себя борцами за справедливость… но стрелять начали именно эсеры. Тридцать восьмой калибр (9 мм), да еще под бездымный порох — это не шутка. Пули пробили дубовое полотно, словно бумагу. За дверью загремело, похоже, кто-то упал вниз по лестнице. Но через мгновение загрохотали ответные выстрелы, разносившие полотно двери в щепки. Полицейские стреляли из револьверов Смит-Вессона, патронами с дымным порохом. Поэтому после нескольких выстрелов просто вынуждены были прекратить стрельбу, иначе им на лестнице просто стало бы нечем дышать. Да и обзор от порохового дыма совершенно не улучшился.

— Сдавайтесь! — крикнул кто-то из-за двери. — Вы окружены, сопротивление бесполезно!

— Чтоб вас жеребцы вместо кобыл поимели! — ответил им Степан. И грязно выругался, словно моряк.

В ответ прозвучала еще пара выстрелов, окончательно доломавших верхнюю часть дверного полотна.

— Что будем делать? — приподнявшись над опрокинутым набок столом и дважды выстрелив в дверь, Степан-Семен-Иосиф посмотрел на Георгия.

— Уйдем крышами. Направо по крыше, а там спрыгнешь на сараи и по ним на соседнюю улицу, — приподняв пистолет над столешницей, выстрелил куда-то в сторону двери Семецкий. — Я стреляю, ты к окну. Давай! — закричал Семецкий, одновременно снова открыв огонь.

Выстрелы слились в почти пулеметную очередь. Под этот аккомпанемент Степан, бросив свой пистолет Георгию, вскочил и помчался к окну. Распахнул его и начал вылезать на крушу, когда раздались ответные выстрелы. На фоне глуховато звучавших выстрелов из револьверов полиции резко выделялись выстрелы браунинга Семецкого и ответные выстрелы из чего-то аналогичного ему из-за двери. Одна из пуль нового оружия пробила не только дверь, но и столешницу и на излете зацепила ногу Григория. Заставив резко дернуться от боли. Отчего пара последних выстрелов Семецкого ушла в потолок.

Развернувшись, чтобы взять запасной магазин, Григорий от неожиданности чуть не выронил пистолет. Степан, который по его мнению, уже должен был бежать по крыше к сараям, висел в окошке неподвижно и на полу под ним расплывалась небольшая темно-красная лужица.

— Сатрапы царские! Чтоб вам всем…! — заряжая браунинг выкрикнул Георгий. После чего начал стрелять в сторону двери, размеренно и неторопливо, считая каждый выстрел и одновременно во весь голос крича — напевая любимую песню. — Черный ворон, что ты вьешься, над моею головой! — выстрел, — А, сволочи! Ты добычи не дождешься, черный ворон, я не твой! — выстрел… Полицейские не стреляли, как думал Семецкий, ожидая, пока у него не закончатся патроны. Он как чувствовал возможные неприятности, получив сообщение от прибытии курьера, поэтому заранее снарядил целых четыре магазина. В тайнике лежало еще четырнадцать патронов россыпью. Вот только времени на снаряжение ими ему точно не дадут, уверенно подумал Григорий, выпустив седьмой патрон в сторону двери и заканчивая петь. — Черный ворон… весь я твой…

Додумать планы и допеть песню ему уже не удалось. В окно поверх тела Степана заглянуло дуло револьвера и семь выстрелов, заполнивших комнату дымом сгоревшего пороха, завершили этот затянувшийся кровавый фарс…

Расположенный на углу Московской и Ильинской улиц двухэтажный дом купца Симорина, во дворе которого располагался небольшой одноэтажный флигель, жил сегодня тревожной жизнью. Туда и сюда по двору в сторону флигеля бегали жандармы и полицейские. Что объяснялось очень просто — во флигеле располагалась канцелярия охранного отделения, а снимавший в самом доме квартиру жандармский ротмистр Федоров был начальником этого самого отделения. Главной же задачей этого самого отделения и являлась борьба с революционерами, бомбистами и анархистами в самом городе, но не в губернии. При этом отделение действовало фактически независимо от губернского жандармского управления, глава которого, полковник Померанцев, относился к этому весьма неодобрительно. При этом полковник стремился получать сведения о революционерах сам, минуя охранное отделение и действуя через помощников в уездах. И соответственно, использовать эти сведения самому. Результатом чего и стала сегодняшняя неудачная попытка арестовать эсеровского резидента в Саратове и приехавшего к нему с явно не простыми известиями курьера. Причем ротмистр Федоров узнал о намеченном аресте уже после того, как на Соколовой улице вовсю шла перестрелка.

Вот и забегали филеры да посыльные полицейские туда — сюда и обратно. Ибо дело получилось не просто громким, а очень громким. Попытка ареста обернулась настоящим боем. Перестрелка в городе. Да еще с потерями не хуже, чем на фронтах в Китае или Корее — двое убитых злоумышленников, один убитый полицейских, двое же раненых. Причем один из раненых словил пулю в живот и, по донесению врача, может не выжить. В обывательских слухах вообще рассказывали о настоящем бое, погибшей роте полицейских и уничтоженной банде японских шпионов. Которая готовилась вырезать полгорода, чтобы таким образом отомстить за проигранные сражения. Почему для такой мести был выбран провинциальный Саратов, пусть и губернский центр, но не дотягивающий даже до Смоленска или Киева, никто, естественно, не задумывался. Зато жалобы в канцелярии губернатора и обер-полицмейстера посыпались градом, причем со скоростью превосходящий скорость поступления донесений.

Именно поэтому сейчас секретарь губернатора, графа Татищева, пытался получить у ротмистра Федорова точные сведения, почему вместо его специалистов в аресте участвовали полицейские под командой штабс-ротмистра жандармерии Шепелева из губернского жандармского управления.

— Так что мне докладывать моему начальнику? — не удовлетворившись невнятными отговорками Федорова, секретарь губернатора, коллежский асессор Эраст Петрович Насакин настойчиво требовал конкретного ответа. Конечно, по табели о рангах они имели один и тот же класс, но секретарь самого губернатора, к тому же родственник, хотя и дальний, жены его сиятельства, имел больший вес. Поэтому ротмистру пришлось подробно объяснять, что сведения о прибытии курьера бомбистов первым получило губернское управление и передало в охранное отделение уже после того, как началась попытка ареста. И именно поэтому полицейскими командовал не сам Федоров, а имеющий небольшой опыт подобной деятельности штабс-ротмистр Шепелев, недавно перешедший на службу в Отдельный Корпус Жандармов.

— … Признаюсь честно, Эраст Петрович, я бы полагал правильным вообще арестовать курьера на обратном пути. Ибо, судя по найденным у него суммам, смутьяны готовят в нашем городе очередную акцию. Такие деньги просто так не привозят. Арестовав этого субчика после встречи мы могли допросить его. А также имели бы возможность проследить за его конфидентом и вытянуть всю цепочку. Однако сейчас, к моему глубочайшему сожалению, все ниточки оборваны и следствие придется начинать заново, — оправдывался Федоров, невысокого роста мускулистый, крепкого телосложения блондин. Смотревшийся в повседневном жандармском мундире весьма представительно.

— Я вас понял, Николай Дмитриевич, и вполне с вами согласен. О чем и доложу его сиятельству, — успокоил жандарма Насакин. — Однако же, полагаю, в вашей компетенции предложить меры по предотвращению возможных происшествий в городе.

— Ничего, кроме усиления полицейской охраны государственных и публичных учреждений я пока предложить не в силах, — развел руками Федоров. — Филерам своим я задания дал, будем усиленно искать сообщников. Но пока, сами понимаете…

— Хорошо, — согласился Насакин. — Ваши предложения его светлости я передам. И попрошу вас приложить все усилия, чтобы разоблачить и арестовать этих бандитов.

— Будем стараться, Эраст Петрович, так и передайте его светлости, — согласился ротмистр.

И, едва успев распрощаться с секретарем, окунулся в работу. Или, скорее в ее имитацию, так как бурная деятельность охранного отделения закончилась фактически ничем. Жандармам так и не удалось узнать ничего о целях приезда курьера и составе эсеровской ячейки. Впрочем, Федорова это не спасло. Начальство не гневалось, а вот один из уцелевших эсеров, разнорабочий из крестьян, Егор Панкратов, сильно осерчал на ротмистра. Почему-то посчитав именно его главным виновником смерти своего лучшего друга и наставника Георгия Семецкого. Где и каким путем он раздобыл револьвер, следствие так и не установило. Ну, а дальше все произошло до ужаса банально. Возвращавшегося из губернского присутствия на извозчике ротмистра, воинственный эсер дождался у ворот во двор дома купца Симорина.

Поскольку канцелярия охранного отделения находилась по-прежнему во дворе, его приняли за нового агента, дожидающегося начальника. А спросить и проверить никто не рискнул, опасаясь влезть не в свое дело. Так что Панкратов спокойно дождался, пока ротмистр сойдет на землю, окликнул его. И всадил в повернувшегося к нему Федорова[36] весь барабан. После чего бросил револьвер и спокойно ушел. Возможно, его бы даже и не нашли, если бы не филер, запомнивший Егора в лицо. Поиски увенчались успехом и через три дня Панкратова задержали в его родном селе Шевыревка. По итогам следствия и суда отправился убийца жандармов на сахалинскую каторгу.

А вместо неудачливого ротмистра в Саратов приехал новый глава охранного отделения — штабс-ротмистр Александр Павлович Мартынов. Москвич, но с опытом работы в столице, Мартынов согласился поехать в незнакомое ему Поволжье налаживать работу местного охранного отделения. Хотя сделавший ему протекцию при переводе в Санкт-Петербург генерал Иванов, в свое время послуживший в железнодорожном отделении Саратовской жандармерии, отговаривал его от этой должности.

— Куда? В Саратов? Поздравляю! Вас там непременно убьют! — встретив Мартынова, сразу заявил он. Разговаривали они долго. Но Мартынов жаждал настоящей сыскной работы и после беседы у начальника Департамента полиции действительного статского советника Трусевича назначение принял без колебаний.

Оставив семью в столице и известив о прибытии будущих сослуживцев телеграммой, отравленной на адрес охранного отделения, Александр Павлович отправился в дорогу, переодевшись в статский[37] костюм. С самого начала новый начальник охранного отделения решил соблюдать конспирацию и ходить без мундира, в целях предупреждения покушений со стороны местных революционеров. Забегая вперед. надо заметить, что замысел его увенчался успехом: пробыв больше пяти лет в Саратове на острие борьбы с революционерами, Мартынов остался практически неизвестным ни местному обществу, ни местным подпольным ячейкам. Перед самым отъездом из Саратова в Москву жена Мартынова приняла участие в собачьей выставке и один местный сплетник с говорящей фамилией Арапов, проявил интерес к ее собаке.

Когда полицмейстер Дьяконов сказал ему, что испанский пудель принадлежит начальнику местного охранного отделения, тот немедленно пристал к нему с просьбой представить его Мартынову. Кадет был уязвлен в самых лучших чувствах: как так могло получиться, что на протяжении пяти лет рядом с ним жил и работал главный охранник Саратова, а он даже и представления не имел, как он выглядит. Дьяконов, получив согласие самого Мартынова, на другой день издали показал его Арапову: вот он, мол, наш начальник охранки. Арапов снял шапку и перекрестился:

— Ну, вот, наконец-то сподобился!

Надо признать, Мартынов с неиссякаемой энергией и упорством рубил «гидре революции» головы: срубит голову, вырастают две-три новые; через некоторое время искоренит и эти две организации — на их месте появляются еще. Так продолжалось несколько лет, пока к тринадцатому году революционное подполье обессилело под ударами охранки и больше не воспроизводилось.

Вот только схрон с закупленным на японские деньги оружием так и лежал все это время в том месте, куда его доставили…

Наступление началось с утра, причем совершенно неожиданно. Все, конечно, знали, что скоро будут наступать и гадали только когда. Самые пройдошистые солдатики, узнававшие новости от офицерских денщиков, говорили, что начнут, как только подвезут всю артиллерию. А сейчас, по слухам, ее не хватало и ее везли по здешним дорогам. А корейские дороги… хуже их, на взгляд Анемподиста Ивановича, были только дороги в самой глубине тайги, в дичайших местах империи российской…

Кощиенко одним из первых выскочил из полуземлянки, в которой ночевало их отделение. Солнце еще только поднималось над горизонтом и утренний туман не рассеялся до конца, делая очертания предметов расплывчатыми и зыбкими. Хотелось спать. Но грохот артиллерийской пальбы, сквозь который с трудом пробивались громкие команды поручика Гришина, в один миг убивал надежды на дальнейший отдых.

— Расстрелялись, ироды, — ворчал недовольный Косой, пока они побирались в передовую траншею под грохот канонады. Так что его ворчание могли расслышать лишь двое ближайших сосоедей. Одиним из которых был Кощиенко. — Кудыть палят? В белый свет наудачу гранаты швыряют, не видно ж ни…

— Помолчал бы, Демьян. Тоже мне бомбардир-канонир нашелся, — оборвал его ворчание Анемподист. — Чай у нас не гвардейцы командуют, разбираются…

О гвардейцах он вспомнил не для красного словца. Неделю назад недавно прибывший из России батальон лейб-гвардии Семеновского полка получил приказ отбить у японцев какую-то очень важную высотку, чем-то видимо мешавшую исполнить утвержденный в верховных штабах план наступления. Батальон атаковал, как на маневрах под Красным селом, густыми цепями, шагом, идя в нога в ногу. Японцы первоначально решили, что тут какая-то хитрость и даже не сразу начали стрелять. Но стоило первой русской цепи приблизиться на расстояние примерно в четыре сотни шагов как японцы открыли ураганный огонь из всего, что способно стрелять. от винтовок и пулеметов до орудий. Японские пушки русские артиллеристы быстро заставили умолкнуть, но гвардейцам хватило и огня из стрелкового оружия. Цепи залегли, неся потери от вражеского огня.

Дважды семеновцы пытались подняться в атаку и дорваться до штыков. Но удалось им это только при третьей попытке, при поддержке огня одной из батарей новых скорострельных трехдюймовок. Бой, как рассказывали, шел ожесточенный. Разъяренные потерями семеновцы бились один против двоих, а то и троих японцев. И побеждали. С высотки японцев по итогу сбросили, но от батальона осталось не больше роты. Слухи об этом бое быстро разошлись по всей армии. Причем услышавший про это поручик Гришин произнес несколько слов по-французски и грязно выругался. После чего заявил:

— Послали бы меня с моим взводом — мы бы эту сопочку взяли без такого концерта и таких юольших потерь.

Неожиданно и эти слова разнеслись по всем частям армии. Так что теперь слово «гвардеец» или, иногда «гвардионец», по отношению к офицерам, любителям фрунта и шагистики, произносилось с иронией и осуждением.

Впрочем, они уже дошли до передовой траншеи, из которой наверх выбиралась очередная волна наступающей пехоты.

— Бегом, бегом! — орали унтера, подгоняя солдат. — Ноги выше! Не тяни, не на ярмарке!

Артиллерия стала стрелять намного реже, зато добавились залпы винтовок и пулеметные очереди.

Атака вели новым, введенным по опыту боев, порядком, волнами цепей, перебежками. Причем перебежки первой цепи осуществлялись по-взводно, под прикрытием огня остающихся на месте стрелков. Вторая цепь составляла поддержку первой, а третья и четвертая — резерв. Причем вместе с третьей цепью двигались пулеметные команды. В четвертой же цепи их полка, вместе со взводом Гришина, двигались расчеты двух небольших, вроде бы горных пушечек, на маленьких колесных лафетах и с коротким, словно игрушечным, стволом.

— Ишь ты, — успел высказать удивление Косой. — Как игрушки какие, детские…

А дальше стало не до разговоров. Потому что цепи двинулись вперед, на вражескую оборону, ощетинившуюся огнем и штыками. Анемподист и его соратники увидели гейзеры земли, поднимаемые разрывами японских снарядов, облачка разрывов японской же шрапнели и услышали свист пролетающих пуль. Впереди мелькали фигуры бегущих людей, переламывающиеся пополам в середине прыжка и падающие лицом, или навзничь. И уже не встающие, когда поднимается остальная цепь. Рядом с собой Кощиенко заметил солдата, который извивался, пытаясь ухватить горстями вываливающиеся внутренности, рот его был широко раскрыт, словно бы в судорожном крике. Увидел, но даже не успел ужаснуться, побежав дальше, выбросив из головы все посторонние мысли. Если бы это был его первый бой и первый увиденный еще живой убитый… но не сейчас. Кощиенко бежал вперед, падая по слышному даже сквозь всю эту канонаду свистку фельдфебеля. Бежал, чувствуя себя беспомощным из-за того, что впереди бежали свои и стрелять в ответ на японский обстрел просто не получалось. Только и японские пули летели в передовые цепи, а Анемподисту с товарищами доставались в основном случайные перелеты и шрапнель. Впрочем, обстрел шрапнелью прекратился быстро.

А потом неожиданно под ногами появилась траншея. В которой копошились остатки первой и второй волн наступающих, добивая немногих уцелевших и еще сопротивляющихся японцев. А третья волна уже бежала ко второй траншее, из которой ее резали очередями несколько вражеских пулеметов. Но недолго. В промежутки, а то и прямо над головами успевших залечь солдат третьей роты ударили те самые пушки-малютки, которые поредевшие расчеты все же доволокли сюда. Неожиданно громко одна из них грохнула почти над ухом Кощиенко. Потом быстро грохнула снова. И снова… пулемет затих, а вместе с ним — и второй. И третья рота с ревом ворвалась в окопы. Одновременно засвистели в свистки уцелевшие фельдфебели и офицеры четвертой волны. И Кощиенко подскочил вместе с всеми, добежал до японского окопа и свалился в него. Почувствовав неожиданную усталость, присел на валяющийся на дне комок какого-то тряпья. Но отдохнуть ему не дали. По окопу быстрым шагом шел поручик Гришин, время от времени вытирая левой рукой текущий пот и размазывая грязь по лицу. Одновременно громко командуя:

— Всем встать! Делай бойницы! Готовься к отражению атаки! Винтовки проверь, чтоб стволы грязью не забило!

За ним с винтовкой в одной руке и японским тесаком в другой ковылял ротный фельдфебель Обухович. Весь заляпанный кровью, шлепая порванным сапогом, но живой. И злой, как заметил Анемподист, словно десять унтер-офицеров разом. — Андя! — отстав немного от поручика, он остановился около успевшего вскочить Кощиенко. — Ты же ефрейтор, и сидишь, — негромко прошипел он. — Да еще на трупе, как последний шпак… взял себя в руки и командуй — ты теперь в отделении главный. Понял?

— Так точно, — только и ответил ошеломленный Кощиенко. А Обухович только махнул рукой, в которой продолжал сжимать тесак и побежал догонять поручика.

Анемподист осмотрелся. Первым из отделения он увидел Косого. Совершенно целый, только измазавшийся с ног до головы, Демьян проворно копал «лопаткой Линдемана» в задней стенке японского окопа стрелковую бойницу. В паре шагов от него тем же самым занимался еще один стрелок из их отделения. В итоге оказалось, что из отделения уцелело целых семь человек. И теперь они все поспешно готовили захваченную траншею к обороне. А через траншею уже перескакивали кони драгун Приморского полка. Кавалеристы рвались вперед, в тыл врага. А усталые сибиряки продолжали окапываться, готовясь к возможной контратаке японцев. Полк потерял в наступлении почти треть нижних чинов и половину офицеров. Но зато прорвал оборону японцев, что позволило бросить вперед кавалерию.

Драгуны, казаки, армейские и гвардейские, сводный лейб-гвардии конный полк устремились вперед и наткнулись на подходившие резервы. Японцев частично порубали, но пехоты было много, не меньше усиленной дивизии, причем с пулеметами и артиллерией. Поэтому завязшим в их боевых порядках кавалеристам пришлось спешиться. А затем вступить в огневой бой и понемногу отходить, отбивая одну упорную атаку японской пехоты, поддержанной артиллерией, за другой. От окончательного разгрома конников спасли ружья-пулеметы, неожиданно для всех оказавшиеся очень эффективными, и подход резервной пехотной дивизии. Атака которой заставила японских пехотинцев выйти из боя и отойти на один переход назад. Но и русские войска понесли большие потери.

Если бы у командующего японскими войсками генерала Ясуката Осу было достаточно резервов, он смог бы закрыть прорыв. Или даже контрударом вернуть фронт в первоначальное положение. Но резервов не было, снятые с других участков фронта войска не успевали. Доставка боеприпасов высадившимся на материке войскам уже давно происходила с большим трудом из-за действий русских крейсеров. Поэтому японские войска начали отступать. Медленно, почти как русские до этого. Часто огрызаясь контратаками, становящимися все менее эффективными из-за нарастающего недостатка боеприпасов.

В Китае события развивались не менее драматично для японцев. Первоначально русские также отходили, но затем в сражении при Вафангоу нанесли поражение японской армии генерала Такаси Хисикари. В результате она оказалась разорвана на две части. Первая отступала в сторону Ляодунского полуострова. Вторая группа первоначально направилась к Бицзыво. Но, отсеченная от дороги на этот порт кавалерийской группой генерала Мищенко, вынужденно отравилась к устью реки Ялу.

Что характерно — китайские войска поспешно уступали дорогу что русским, что японцам, делая вид, что их вообще нет в этом районе. Точно также разбегались и китайские гражданские власти, оставляя весь район поживой для интервентов и местных бандитов. С бандитами не церемонились ни русские, ни японцы. А вот мирному населению на пути японских войск не повезло. Разозленные неудачами на фронте и тем, что китайские войска не собираются их поддерживать, японские командиры смотрели сквозь пальцы на «развлечения» солдат и офицеров. Из которых самым безобидным было простое изнасилование женщин. Иногда переходящее в изнасилование всех лиц женского пола лет с десяти и выше. Завершающееся обычно резней всех жителей деревни от мала до велика.

Таких происшествий могло быть и больше, если бы не идущие следом русские войска, сокращавшие время, выделенное для «отдыха» отступающих японцев. Но случаи эти повторялись тем чаще, чем дальше отступали японцы от Вафангоу, и чем меньше у них оставалось боеприпасов. Без патронов и снарядов воевать с регулярной армией тяжело, зато на мирных крестьян вполне хватает штыков и сабель. Надо признать, что в Корее такие происшествия случались реже. Возможно потому, что корейцы изначально не ждали от японцев ничего хорошего и старательно убегали или прятались от них в горах. Вот только не всегда это удавалось…

Несмотря на трудности пути, марш вперед, вслед за убегающими японцами, переносился, как заметил Кощиенко, намного легче, чем отступление. Возможно, сказывалось еще и то, что русские войска сильно вперед не рвались, проходя за день маршем обычно не более шестнадцати верст. А может новая, недавно появившаяся песня — гимн стрелков-сибиряков, которую пели сейчас однополчане[39].

Ходили слухи, что сам главнокомандующий, великий князь Николай Николаевич запретил изнурять пехоту усиленными скорыми переходами. Говорили, что он заявил: «Ни к чему торопится. Все равно японцы дальше побережья не убегут». И с этим заявлением были согласны почти все сослуживцы Анемподиста. Действительно, куда спешить и зачем надрываться, если можно просто выдавливать япошек массой войск. Тем более, что кавалеристы, получив кровавый урок во время прорыва, отрываться от основных сил тоже не спешили. В основном приданные дивизиям и бригадам эскадроны и сотни шли передовым и боковым охранением. Вот и сейчас впереди колонны полка двигалась, рассыпавшись на дозоры, полусотня казаков. Один из которых, как заметил Кощиенко, наметом скакал по обочине прямо к штабной колонне. Которая шла как раз за колонной роты Гришина, получившего, кроме командования ротой, чин капитана.

Чины и звания получили многие, выжившие во время прорыва обороны японцев. Даже Кощиенко из ефрейтора стал младшим унтер-офицером и получил под командование отделение. Демьяна Косого тоже не забыли и он стал ефрейтором. И теперь шел рядом с Анемподистом, как всегда продолжая негромко высказываться обо всем, что увидит, и критиковать все подряд. Вот и сейчас он начал ворчать, что казачина дурак, и зря гоняет лошадь по каменистой обочине, рискуя разбить ей копыта. Но и Кощиенко и солдаты его отделения, даже новички, уже привыкли к его ворчанию и не обращали на Демьяна никакого внимания. А на то, чтобы не болтать лишнего при офицерах, соображения у Косого вполне хватало. Отчего он сразу замолчал, как только вместе с казаком к ним прискакали полковой адъютант капитан Шик и фельдшер Афанасьев. Одновременно штабной трубач сыграл сигнал «Привал». Все остановились и самые нетерпеливые начали удивленно перешептываться, так как привал вообще-то намечался позднее. Шик о чем-то быстро договорился с Гришиным и тот вызвал субалтерн-офицера поручика Рогге. Как обычно бывало, отделению Кощиенко «повезло» и его вместе с еще одним отделением их взвода под командованием Рогге отправили сопровождать полкового адъютанта.

— Пока остальные солдаты будут отдыхать, нам опять топать, — привычно проворчал Косой, примыкая к винтовке снятый на время марша штык. Пошли неторопливо, теперь даже казачий конь шел устало, словно проскакал верст сорок зараз. Прошли по накатанной, натоптанной дороге, по которой любой горожанин мог увидеть следы недавно прошедшего большого войска. Поднялись на пригорок, и пошли вниз к небольшой корейской деревушке. И начали спускаться вниз, невольно замедляя шаг. Кони казака и адъютанта, боевые, привычные ко многому, заволновались, фыркая и пытаясь свернуть с дороги обратно. А причина, по которой даже передовой дозор не хотел заходить в деревню, оказалась видна сразу. И даже заставила большинство солдат и самого Рогге перекреститься. А коек-кого и вспомнить молитвы.

От корейских изб — ханок остались одни развалины. Но пугали людей и лошадей совсем не они и даже не запах дыма от успевших прогореть, но еще тлеющих кое-где пожаров.

— Прости господи, что ж это такое. Они…, — сумел наконец выговорить Косой, — нелюди…

Все население деревни, не захотевшее или не успевшее скрыться, было насажено на столбы, расставленные вдоль дороги. Похоже, здесь были все — мужчины, и женщины, и дети… Кроме, на первый взгляд, самых маленьких. Загадка отсутствия малышей разрешилась, когда пехотинцы по команде Рогге вошли в деревню и начали осматривать развалины. Среди которых и нашлись маленькие обгоревшие трупики. Ничего и никого больше в деревне не нашли.

Кощиенко доложил о результатах осмотра поручику, а тот отправился на доклад к адъютанту, оставшемуся вместе с казаками на окраине деревни. Адъютант, выслушав доклад, ускакал обратно к колонне полка. А оба отделения получили приказ выйти на противоположную окраину деревни и занять оборону. Казаки, мигом проскочив деревенскую улицу, умчались дальше, на разведку. Пехотинцы же занялись привычным делом, выбивая в каменистой земле неглубокие окопчики для стрельбы лежа. Работали ожесточенно, словно пытаясь за этими простыми и привычными делами забыть обо всем увиденном. Анемподист мысленно порадовался, что они попали в передовой отряд. Глядишь, их так и оставят в охранении, а снятием и захоронением трупов займутся другие, сразу решил он. И не ошибся. Рогге и Гришин сумели уговорить командира полка. Рота сидела в передовом дозоре все время, пока остальные нижние чины копали могилы и хоронили корейцев.

Около развалин полк простоял сутки, а потом вновь двинулся вперед. Но уже во втором эшелоне, их успел обогнать шедший до того за ними одиннадцатый стрелковый полк.

Война на Тихом океане настолько завладела вниманием кайзера, что даже на охоте в Летцлингене он провел два часа, изучая карты театра военных действий. После чего стрелял по целям редко и даже несколько раз промахнулся по оленям, что с ним бывало крайне редко. Отчего за обедом Вильгельм первоначально сидел расстроенный и задумчивый и почти не принимал участия в завязавшемся за столом обычном светском разговоре обо всем помаленьку и ни о чем. Однако понемногу успокоился и даже соизволил несколько раз грубовато пошутить, немного шокировав этим даже привычных к его выходкам присутствующих дам.

После окончания обеда дамы удалились к себе, а большинство гостей перешло в курительную комнату. И только сам кайзер, вопреки заведенному обычаю, отправился сразу в кабинет. Куда через несколько минут лакеи тихо и стараясь не привлекать лишнего внимания вызвали начальника Большого Генерального Штаба генерала фон Мольтке, главу военной разведки полковника Лауенштайна. И, почему-то, мало кому известного молодого майора Николаи, назначенного на должность начальника Кенигсбергского разведывательного отдела несколько лет назад и недавно вернувшегося из длительной поездки в Россию.

— Проходите, майнен херрен, не стесняйтесь, — пошутил кайзер, едва они появились в дверях кабинета. На столе продолжали лежать разложенные карты тихоокеанского региона. А на стене появилась карта Российской империи, с помеченными на ней кружками районами размещения корпусов русской армии. кайзер выглядел расстроенным. Вообще, с тех пор как случился гомосексуальный скандал с одним из его близких друзей и советников, графом Эйленбургом, такие перепады настроения у императора случались часто. Пригласив всех присесть, император начал разговор.

— Я собрал вас, господа, чтобы сообщить не самые приятные известия. Русские, несмотря на все усилия англичан вооружить и обучить этих азиатских обезьян, их фактически разбили. Прогнозы на затягивание войны и серьезное отвлечение сил России на восточное направление не оправдываются. Не так, ли господин майор? Вы же недавно из России? Расскажите нам о ваших впечатлениях. Сидите, сидите, — успокоил он пытавшегося вскочить с кресла майора Николаи.

— Так точно, ваше величество. Русские конечно уделяют большое внимание Дальнему Востоку, но при этом продолжают считать себя европейской державой и сохранять силы для возможного вмешательства в европейскую войну. С японцами они справились отправкой части сил из Европы и такой же частичной мобилизацией, продолжая сохранять созданные для борьбы с нами группировки войск. Так же отметил бы, что, несмотря на фактический англо-французский союз, русские по-прежнему считают главными союзниками не нас, а французов. Причем в качестве таковых их рассматривают не только правящие круги, но большая часть промышленников и торговцев, недовольных засилием наши товаров на русских рынках. А эти силы последнее время все теснее связаны с дворянством, политическими и даже придворными кругами.

— Вы, господин майор, как я вижу, оцениваете не только военные, но и политические стороны ситуации, — удивился кайзер.

— Так точно, ваше величество. Если разведка Германии сможет предсказать состояние государств-противников в период мобилизации и в ходе начала боевых действий — тогда она выиграет сражение, ещё не начав войны. А для этого требуется иметь всестороннее описание ситуации в стане противника.

— Хорошо и правильно сказано, — согласился кайзер. — Но вернемся к русской армии. Что вы могли бы отметить, полезное для составления плана войны?

— Пожалуй… недостаточное снабжение боеприпасами всех видов, слабое развитие тяжелой артиллерии… слабая подготовка генеральского состава… А также продолжительность мобилизации и развертывания, обусловленная в том числе и недостаточно развитой железнодорожной сетью, — почти не задумываясь, ответил Николаи.

— Полковник? — кайзер обернулся к начальнику разведки.

— Так точно, ваше величество. Я бы добавил еще недостаточный уровень взаимодействия между родами войск. Но русские усиленно стараются преодолеть этот недостаток и учитывать его в перспективе я бы не стал, — практически согласился с мнением своего подчиненного Лауенштайн.

— Сколько времени может занять мобилизация и развертывание русских, полковник? — решил уточнить кайзер.

— По расчетам нашей разведки от сорока до сорока пяти дней, — ответил Лауенштайн.

— Хорошо, господа. Мы довольны вашими усилиями на службе империи, — кайзер встал, заставив этим вскочить и всех присутствующих. — Полковник, майор… отдыхайте и развлекайтесь, — отпустил он разведчиков. А вас, граф, я попрошу остаться, — обратился он к Мольтке.

— Что же, граф, — дождавшись, пока Николаи и Лауенштайн выйдут, продолжил разговор кайзер. — вы по-прежнему считаете, что меморандум вашего предшественника не стоит учитывать?

— Полагаю, ваше величество, что генерал фон Шлиффен не совсем прав. М ы не можем сосредоточить все войска только на Западе, оставив Восточную Пруссию беззапщитой, а нашего австрийского союзника один на один с русскими. По крайней мере от трех до четырех корпусов придется оставить для прикрытия от возможных набегов в период мобилизации русских. А в остальном…, — фон Мольке посмотрел на нахмурившегося кайзера и добавил более решительным тоном, — его проект развертывания можно взять за основу. Удар левым флангом через Бельгию и окружение основных сил французской армии… возможный и весьма вероятный вариант. Предлагаю, ваше величество, вести разработку плана, основываясь именно на этих соображениях. Только…, — Мольтке заколебался, но все же продолжил, — ваше величество, я бы исключил из плана вторжения Голландию. Особых стратегических преимуществ от ввода в эту страну нашей армии мы не получим. Наоборот, свяжем часть наших сил возможной борьбой с их армией и оккупацией этих земель.

— Вам виднее, Юлиус, — ушел от ответа кайзер. — А пока — идите и отдохните как следует. Нам с вами предстоит серьезная работа ибо стоящие перед Германией исторические задачи неразрешимы без удара меча. И этот меч Нибелунгов должны сковать вы…

Попрощавшись с графом, Вильгельм вызвал лакея и приказал позвать адмирала Тирпица. Государственный секретарь его величества кайзера по военно-морскому флоту появился в кабинете моментально, словно ждал вызова у дверей кабинета.

— Альфред, — наедине Вильгельм мог позволить себе фамильярность с одним из близких к нему людей. — что скажете о достройке «Неприступного»?

— По полученным разведкой сведениям «Неприступный» и его систершип «Неустрашимый» вышли на окончательные ходовые испытания.

— Чем мы можем ответить на этот вызов? — нахмурился кайзер.

— Экселенц, англичане, сами того не замечая сделали то, что по словам Талейрана хуже, чем преступление. Они ошиблись! — с энтузиазмом заявил Тирпиц. — Теперь все броненосцы старого типа фактически потеряли свое боевое значение. Так как по имеющимся расчетам один линкор с новым вооружением и превосходной скоростью может сражаться против трех броненосцев. Но кроме всего прочего это значит, что теперь все флоты фактически обнулили свои ранги. Если раньше мы находилась в роли догоняющих, то теперь у нас есть шанс начать с нового листа и построить флот, который мог бы померятся силами с британским.

— То есть мы просто подставим в закон о флоте поправку, что слово «броненосец» означает любой тип тяжелого артиллерийского корабля, предназначенного для боя в составе эскадры, включая линкоры типа «Неустрашимого», — расплылся в улыбке Вильгельм.

— Точно так, экселенц. Вы очень правильно и гениально сформулировали идею новеллы[41], — подтвердил Тирпиц. — Более того, как только разведка получила сведения о новом линкоре, я попросил заняться проектированием аналогичных кораблей. И теперь у нас есть готовый проект, лишь несколько уступающий английским линкорам в скорости…

— В таком случае, Альфред, после возвращения в Берлин необходимо срочно провести новеллу через рейхсрат и бундесрат. А корабли — закладывать сразу. Мы еще посмотрим, кто будет управлять морями, — явно обрадовался император…

«Третья», она же «туберкулезная» «столица» империи — Ялта, уже несколько недель выглядела так, словно вернулись времена императора Георгия Доброго. На улицах снова стало оживленно, поток экипажей и даже «моторов (автомобилей)» на улицах не уступал оживленному движению столичного Невского проспекта. На рейде бросили якоря броненосцы «Двенадцать Апостолов» и «Три святителя», а мористее — крейсер «Очаков». У причала стояла царская яхта «Зарница». Вечером и ночью и город, и рейд озарялись сотнями сияющих огней, а с горы им отвечали огни и фонари Георгиевского замка.

Михаил Второй, надо признать, не очень хотел ехать в Ялту, где все напоминало ему о любимом брате. Но из всех доступных мест отдыха именно Георгиевский дворец, из которого император Георгий в свое время руководил страной, оказался обеспечен, по крайней мере, в теории, всем необходимым для управления, в том числе и бесперебойной связью. Так что решение поселиться здесь было во многом вынужденным. Но уже через пару дней Михаил признался, разумеется не вслух, а мысленно сам себе, что все устроилось наилучшим образом. Жене и детям понравилось отдыхать и в тоже время жить в приличном благоустроенном городе. А уж как понравилось министрами самому императору…

Вопреки обычному российскому разгильдяйству, в Ялте градоначальник полковник Маннергейм сумел сохранить все, от помещений до мебели и аппаратуры, всех филиалов министерских учреждений в рабочем состоянии. Поэтому приехавшие вслед за императором министры сразу смогли приступить к работе. Ну, а о дворце, который относился к придворному ведомству, Михаил вообще не беспокоился, зная установленные в этом департаменте порядки. В общем, рычаги управления империей и ведущейся на Дальнем Востоке войной ни на день не ускользали из рук царя.

А сегодня его императорское величество принимал военного министра генерала Редигера и управляющего морским министерством адмирала Григоровича.

Первым в кабинет пригласили Редигера. Поздоровавшись, тот положил на стол толстую папку с докладом и нашел взглядом висящую на стене карту Дальнего Востока.

— Я вижу, государь, что последние изменения уже внесены? — уточнил он. — О боевых действиях можно не докладывать?

— Да. Анатолий Александрович[42] мне уже доложил. Поэтому, Александр Федорович, не будем терять времени. Докладывайте.

— Государь, начну с печальных для нас известий. Текущие боевые действия вызвали, как я уже докладывал ранее, неожиданно высокий расход боеприпасов. К моему глубочайшему сожалению, имеющиеся мощности заводов не позволяют выделывать необходимое для восполнения расхода количество боеприпасов. Поэтому мы постепенно опустошаем склады западных округов и в случае начала войны на этом направлении можем оказаться без необходимых, даже минимальных запасов. Требуется ваше разрешение на финансирование заказ патронов и снарядов нашего типа у французов и на наших частных заводах. Необходимые финансовые затраты и обоснование их приведены в данной записке, — министр открыл папку, нашел необходимый документ и передал его императору. — С министром финансов согласовано, — добавил он.

— Сильно упирался? — спросил, улыбнувшись, Михаил, одновременно читая поданную бумагу.

— Не очень, государь, — вернул ему улыбку Редигер. — Иван Павлович[43] понимает государственные интересы…

— Ну, даже если Иван Павлович согласен, то я подпишу сей документ, — согласился Михаил. Передал подписанный документ Редигеру, который убрал документ в папку и тут же продолжил доклад.

— По последним данным нашей агентуры, германцы считают нас непременным и неизменным противником, несмотря на все уверения в дружбе и добрососедстве. Они полностью согласны в этом смысле с австрийцами. По планам ведения боевых действий против нас и французов пока никаких новостей получить не удалось. Но в Главном Управлении Генерального Штаба считают, что продолжает действовать вариант, известный нам по наметкам плана девятьсот третьего года. А именно, — генерал обошел стол и подошел к висевшей на противоположной стене карте Европы и европейской части России, — удар из Восточной Пруссии силами как минимумодной армии и одновременный встречный удар австрийцев. Стратегический замысел действий австро-венгерской армии против России заключается в том, чтобы левым крылом сосредоточенных сил наступать на север, окружая сосредоточенные западнее Варшавы войска. Затем, по нашим данным, они планируют повернуть на восток и совместно с правым крылом австро-венгерской группировки разбить наши силы, отбросив наши главные силы Юго-Западного фронта к Черному морю или к Киеву, прервав их сообщения с севером через Полесье. Поскольку нашей разведке удалось получить точные сведения о районах развертывания австро-венгерских войск, то для Юго-Западного фронта планируется…, — министр пояснил, как и какими силами решено было разбить сосредотачивавшиеся для наступления австрийские войска и на каких рубежах в это время должен держать оборону против наступающих германцев Северо-Западный фронт. — Таким образом, мы рассчитываем, что к этому времени определится успех или неуспех наступления французов. И уже исходя из этого, мы будем решать, куда будет направлено острие последующего нашего стратегического удара. Но я бы в любом случае не хотел атаковать в лоб сильные германские крепости на нашей границе, — закончил свой доклад Редигер.

— Что же, Александр Федорович, все что вы сказали не вызывает у меня никаких сомнений и посему ваш план действий мною утверждается.

Следующий доклад состоялся через полчаса. Управляющий морским министерством адмирал Дубасов принес три плана действий флота. Один был рассчитан на войну с Центральными Державами и Турцией совместно с Францией и Англией, второй же — на войну против тех же держав, но уже без английской помощи, но при нейтралитете англичан. А вот третий предполагал самый тяжелый и неприятный вариант будущей войны, когда Англия выступит на стороне Германии. И хотя Федор Васильевич уверял, что последний вариант он считает невероятным, но доложил о нем он столь же подробно, как и о двух предыдущих. А после завершения доклада адмирал выложил на стол рапОрт с просьбой об отставке с поста управляющего по болезни.

— И кого вы предлагаете назначить на ваше место? — спросил его Михаил.

— Оставляя назначение на сию должность на ваше благоусмотрение, осмелился бы предложить для рассмотрения вами кандидатуру адмирала Григоровича, — высказал свое мнение Дубасов.

— Оставьте рапорт, — согласился Михаил. — Мы подумаем. Но, надеюсь, что ваши болезни не смогут помешать вам служить нам и флоту российскому в качестве члена Государственного Совета.

— Если будет благоугодно вашему императорскому величеству, — склонился в поклоне адмирал…

Начальник Имперского Генерального штаба Австро-Венгрии генерал Конрад фон Гетцендорф сидел в своем кабинете и изучал окончательный вариант плана действий армии на случай войны, который начали разрабатывать в прошлом году. По этому плану сухопутные силы распределялись на три большие группы[44]. Наиболее сильная группа «эшелон А» — предназначалась для действий против России и включала больше половины сил австрийской армии, которые объединялись в четыре армии, с первой по четвернтую. В случае войны «эшелон А» перебрасывался прямым сообщением в Галицию до девятнадцатого дня мобилизации. Его развертывание намечалось вдоль границы на северо-запад до Вислы. И небольшая группа в несколько бригад прикрывала район у Кракова. Вторая группа носила название «Минимальная балканская группа» и предназначалась для развертывания против южных славянских государств. Она включала в свой состав восемь пехотных дивизий. Ее сосредоточение намечалось на двенадцатый день мобилизации на широком фронте с задачей оборонять южные границы.

И наконец третья группа войск, так называемый «эшелон Б» из двенадцати пехотных и кавалерийской дивизии играл роль стратегического резерва. Если бы война велась против одной Сербии, без России, эта группа усиливалась двумя кавалерийскими дивизиями из «эшелона А» и направлялась на юго-восточные границы Австро-Венгрии одновременно с «Минимальной балканской группой». Тогда этим войскам ставилась стратегическая задача обойти сербскую армию и быстро разгромить Сербию, чтобы развязать себе руки против могущего появиться нового противника. Если же Россия также включалась в войну, то «эшелон Б» предназначался для усиления войск, действующих против русских. Его перевозка начиналась вслед за «эшелоном А». Предусматривался еще один вариант, при котором Россия вступала в войну уже после того, как войска будут развернуты против Сербии. С учетом такой возможности развертывание «Минимальной балканской группы» и «эшелона Б» у сербских границ было намечено независимо друг от друга с тем, чтобы вывод и переброска «эшелона Б» в Галицию не нарушили плана оборонительных действий. В плане, законченном и красивом, на взгляд Конрада, было предусмотрено все. Поэтому, закончив чтение, он с большим удовольствием извлек ручку из письменного прибора, окунул перо в чернильницу и поставил аккуратную роспись и дату после слова «утверждаю». И с чувством удовлетворения промочил чернила пресс-папье…

А в Англии король продолжал следить за выполнением плана привлечения России в Антанту в качестве союзника не только Франции, но и Англии. Конечно, разгром Японии при столь небольших потерях русских было не совсем тем, что было желательно для блага Британии. Но тут уж ничего не поделаешь, кроме как внести коррективы в план и учитывать сложившуюся ситуацию.

Во Франции же Военный совет вывел из своего состава генерала Мишеля, настаивающего на обороне по всей линии границ, и полностью отказался от оборонительной стратегии. Началась разработка планов наступления против германской армии в Эльзасе и Лотарингии.

(Сказкой на Руси назывался любой рассказ. Это раз. Описанные в предыдущей главе планы вызвали вопрос: — Почему все взаимоотношения государств и их планы в результате развития альтернативы один в один совпадают с планами и взаимоотношениями в нашей реальности. И это два.)

Сложившаяся в мире к 90-м годам XIX века геополитическая ситуация, определявшая политику государств вплоть до начала Первой мировой войны, проистекла непосредственно из трех основных факторов — закончившегося территориально-колониального раздела мира, появления новых государств на карте Европы и, последнее, изменения в экономическом и военном развитии держав. В результате сложился клубок противоречий между основными державами, который без войны разрешить было практически невозможно. И главным действующим лицом всего происходящего была Германия. Молодая держава, теснившая Британию экономически, чьи товары с клеймом «Made in Germany» (появившемся, кстати, по настоянию англичан) конкурировали с английскими даже в английских колониях.

Причем Германия стремилась укрепиться на Балканах, Ближнем и Дальнем Востоке, в том числе и в Китае. А также лишить Англию морского господства, которое пока позволяло англичанам сдерживать германскую торговую и колониальную экспансию. С Францией немцы находились во враждебных отношениях со времен проигранной французами войны1870-71 годов. Франция мечтала вернуть себе земли Эльзас и Лотарингию, которые отняли у нее германцы. Так же Франция хотела захватить немецкий Саарский угольный бассейн, что позволяло обеспечить ей независимость от поставок германского угля. Между Германией и Россией также существовали сильные противоречия, которые не позволяли установить союзные отношения. Германия стремилась подчинить Россию экономически, всячески препятствуя ее независимому промышленному развитию.

В тоже время Россия рассматривалась немцами как источник дешевых ресурсов для промышленности и поставщик недорогой рабочей силы. Кроме того, немцы не отказались бы от территориальных приобретений за счет России. Они хотели бы присоединить к Германии Польшу, Украину и Прибалтику. Кроме того, немецкие планы экспансии на Ближний Восток сталкивались с российскими. Россия стремилась разбить и окончательно убрать Турцию с политической карты мира, присоединив Проливы (Босфор и Дарданеллы). Проливы, надо отметить, играли важную роль в торговле России с европейскими странами.(В нашей реальности закрытие Проливов во время итало-турецкой войны привело к падению хлебного экспорта на 45 %). Одновременно Босфор и Дарданеллы в русских руках позволяли закрыть вопрос стратегической уязвимости черноморского побережья (особенно ярко проявившийся во время Крымской войны). Так как оборону Проливов было оборудовать проще, чем оборону всего побережья. Одновременно у России возникали точно такие же противоречия с лучшей и практически единственной верной союзницей Германии — Австро-Венгрией. Противоречия возникали из-за стремления обеих стран оказывать влияния на Балканы, а также намерения России подчинить себе Проливы.

В результате всего этого разделение Европы на два смотрящих друг на друга через прицел союза было практически неизбежным. С одной стороны оказались центральные державы — Германия, Австро-Венгрия и примкнувшая к ним Италия. С другой — франко-русский союз (не Антанта, замечу, а ее зародыш) Вопрос оставался только в том, к кому присоединиться Англия, которая, кроме соперничества с Германией, стремилась также ограничить экспансию России и Франции в Африке, на Ближнем и Дальнем Востоке, особенно в Китае.

Но с Францией ей удалось договориться о разделе сфер влияния в Китае и колониальных владений в Африке. Кроме того, французы к началу 20 века не являлись основным экономическим конкурентом Англии, в отличие от Германии и, частично, России. Поэтому англичане решили договариваться сначала с Францией, а потом и с Россией. Россию видеть равным союзникам им не хотелось, но ослабить ее путем второй русско-японской войны не удалось. (В нашей реальности русско-японская война ослабила Россию настолько, что она стала фактически подчиненным союзником в Антанте). Однако англо-германские противоречия были все же сильнее, чем англо-русские. А германская экономическая экспансия и развитие германского флота — опаснее. И англичане решили договариваться с русскими.

(Русско-германский союз в книге Первый Император основан на целом оркестре роялей, которые мне просто лень описывать).

Крейсер «Алмаз» стоял, бросив якорь на рейде небольшого городка Ист-Каус, что распологался на острове Уайт. Стоял не один. Компанию ему составляли стоящий с левого борта японский авизо «Йодо» и английский «Патфайндер», а с правого — американский крейсер «Сайлем», за которым расположился германский крейсер «Фрауэнлоб».

Команда крейсера занималась повседневными делами и учениями, а командир корабля капитан первого ранга Анжу скучал. Неожиданно для самого себя. Потому что никогда не думал, что можно заскучать в море, на своем корабле. Но он действительно скучал, и не столько из-за рутины повседневной службы, сколько из-за разлуки с Марией — Машенькой. Тем более что она была совсем недалеко, на той стороне пролива Те-Солент, в Портсмуте. Где снимала квартиру и тоже скучала. Ожидая, когда же Анжу сможет освободиться, хотя бы на несколько часов и приехать к ней. А он в это время охранял покой дипломатов, никак не желающих заткнуть фонтан своего красноречия и пытающихся оспорить уже завоеванное русским мечом. Только эпоха сейчас немного другая и, в отличие от Белинского конгресса[45], русская делегация бьется, как рассказывают заглядывающие на борт корабля адъютанты его высочества великого князя Александра Михайловича, не хуже эскадры флота в битве у Гуама.

Надо признать, что бои велись ожесточенные. Если бы словами можно было убить, то дипломатов уже давно пришлось бы хоронить, а замок — отмывать от залившей его крови. Вот и сейчас выступление русского дипломата Сементовского-Курилло напоминало артиллерийский обстрел японских позиций. Дмитрий Константинович напомнил о многочисленных фактах уничтожение мирного населения и русских нонкомбатантов на оккупированной японцами части Кореи. После чего продолжил, расцвечивая французскую речь цитатами на латыни:

— … И вот это варварское поведение армии страны, решившей своими действиями бросить вызов не только России, но и всему цивилизованному человечеству, нам предлагают забыть и вернутся к status quo ante bellum[46]. На каком основании? На основании того, что сия страна является должником некоторых из участников конференции, а такжепрямым instrumentum ambactum[47]…

— Месье председатель, — немедленно выступил англичанин, барон Уильям Тиррел, — я протестую. Русский представитель переходит от фактов к ничем не подкрепленным измышлениям…

— Вы уверены, сэр Тиррел? — председатель, американский представитель Джон Уоллес Ридл, несколько замешкался и Сементовский-Курилло успел ответить англичанину. — Напомню высокому собранию, что японский флот сражался на поставленных в кредит под государственные гарантии вашего правительства кораблях. Из захваченных нашей армией приказов…

— Месье, — председатель усиленно стучал молотком, пытаясь задушить зародыш очередного спора, — мсье, требую перейти к сути обсуждаемого вопроса, либо вынужден буду прекратить прения!

— Приношу свои извинения, мсье председатель, — Сементовский-Курилло извинился и продолжил. — Исходя из вышеизложенного наша делегация полагает, что во-первых Королевство Корея более не может быть определена, как вассал Китая. Ибо китайское императорское правительство не только не защитило своего вассала от вторжения…, — Дмитрий Константинович перечислил еще ряд аргументов за признание Кореи независимым королевством.

Далее он отметил, что из-за сложившего ныне положения Российская империя требует от японцев признания ее особых прав в Корее. Кроме того, Российская империя вынуждена требовать удаления всех лиц японского происхождения из Кореи и введения запрета на въезд этих лиц в Корею в будущем из-за негативной реакции корейцев на их присутствие. В завершение он объявил, что договор о признании королем Кореи особых прав России в данной стране уже заключен.

— Британская делегация вносит протест, — тотчас же вскочил Тиррел. — Данный договор подписан в момент фактической оккупации страны русскими войсками и не может считаться легитимным. Кроме того, он неоправданно ограничивает права остальных великих держав…, — сэр Тиррел еще несколько минут рассказывал, как британцы озабочены нарушением законных прав всех присутствующих здесь наций на свободу перемещения и торговли в Корее, как они переживают за самих корейцев и их права.

Казалось, фонтан его красноречия будет биться бесконечно. Однако опытный дипломат сумел закончить свою речь ровно за полминуты до предоставляемого на выступление в обсуждениях лимита времени. И как только он замолчал, слово попросил представитель Германии.

— Господа представители, уважаемый председатель, — в речи Вильгельма Эдуарда фрайхер фон Шона, произносимой на французском языке, немецкий акцент совсем не чувствовался. Недаром ходили слухи, что посла во Франции Гуго фон Радолина должен сменить именно фон Шон. Который, кроме всего прочего, был широко известен в дипломатических кругах, как сторонник улучшения отношений с Францией, — полагаю, что наша конференция не должна мешать развитию двусторонних отношений между Россией и Кореей. Учитывая же сложившуюся ситуацию на Дальнем Востоке, протекторат России над Кореей германская сторона считает наилучшим решением для сохранения мира и стабильности, — последние слова германского дипломата вызвали в зале настоящий ажиотаж.

Даже старавшийся казаться невозмутимым великий князь Александр Михайлович взволнованно что-то спрашивал и одновременно пытался объяснить сидящему рядом Генриху Прусскому. Делегации же англичан и, особенно, французов, а также американцев, напоминали бандерлогов из «Книги Джунглей» Киплинга, делящих один банан на всю стаю. Даже председатель не сразу смог опомниться и начать наводить порядок после столь неожиданного заявления германского дипломата. Но с помощью громкого голоса и ударов молотка ему это удалось. После чего он объявил получасовой перерыв в заседаниях, чтобы делегации могли провести обсуждение выдвинутого германскими дипломатами предложения.

Дольше всех, как ни странно, обсуждение шло в апартаментах русской делегации. Поскольку такого не ожидал никто. Дипломаты сдержанно спорили, описывая выгоды и недостатки принятия и отказа от этого внезапного «подарка». При этом все неосознанно косились на сидящего рядом с главой делегации «военно-морского эксперта при российской делегации» адмирала и великого князя Александра. Который, если присмотреться, фактически являлся личным представителем самого императора на этом конгрессе. Вот только сам великий князь молчал и держал на лице маску светского человека, вынужденно, но с деланным интересом, выслушивающего ту чушь, что рассказывают ему гости. Спор мог бы длится и дольше, но время поджимало. В результате Сементовский-Курилло прямо обратился к великому князю Александру, заявив, что по его мнению, более всего в Корее заинтересован флот, арендующий там порт. Великий князь раздумывал недолго. — Полагаю, господа, империи нашей приобретение нового вассального королевства выгодно, — не теряя времени заявил он. — Как ввиду получения новых портов для флота, так и для расширения сферы нашего влияния на Дальнем Востоке и на берегах Тихого океана. — В результате единогласно решено было голосовать за принятие германского предложения.

Сразу после перерыва Джон Ридл объявил голосование по предложению Германии. Сразу проголосовали «против», что совершенно ни удивительно, японцы. Американская делегация объявила, что воздерживается от голосования. Французы воздержались тоже. Для них, стремящихся к реваншу и возвращению Эльзаса и Лотарингии, Россия нужна была как противовес Германии и ее союзникам в Европе. Именно поэтому они своим голосованием показали свое недовольство отвлечением России от европейского направления на Азию. Но так, чтобы не поссориться с русскими окончательно. Также понятно, что за принятие предложения голосовали русская и германская делегация. Вслед за ними «за» проголосовали австрийцы и итальянцы. Но настоящей сенсацией стало голосование англичан. Они голосовали последними и неожиданно поддержали немцев и русских. Таким образом, Корея большинством голосов представителей великих держав признавалась протекторатом Российской империи.

Сообщение об этом попало на борт «Алмаза» и в столицы европейских государств практически одновременно. Надо заметить, что на крейсере эта новость восприняли спокойно и в кают-компании практически не обсуждали. Только Чистяков заметил, что после такой новости, в Портсмут лучше ездить пореже.

— Англичане, господа, явно будут недовольны. Возможно все…

— Так они же сами согласились отдать Корею нам, — удивился мичман Соболевский.

Чистяков посмотрел на него, как учитель на гимназиста и ответил менторским тоном.

— Именно поэтому и следует ждать от них неприятностей…

В Сан-Суси кайзер Вильгельм, выслушав новость, преподнесенную ему канцлером Бюловым, радостно покрутил ус своей правой рукой.

— Что же, Бернгард, все идет по плану. По Моему плану… Не так ли?

— Да, ваше величество, — только и смог ответить канцлер. Который был против этой авантюры, задуманной лично кайзером с целью отвлечь внимание и ресурсы России на восток. Сам же канцлер полагал, что такая поддержка русских амбиций лишь еще больше обострит англо-германские отношения. При этом русско — германские отношения вряд ли смогут стать лучше, та как русские в любом случае не простят германской поддержки, оказанной австрийцам в боснийском вопросе.

В Санкт-Петербурге новость о протекторате вызвала ликование публики и простого народа. И резкое неприятие у части высшего света, недовольной переориентацией политики России в дальневосточном направлении. В салонах, придерживавшихся антигерманской и профранцузской ориентации поговаривали, что портсмутский подарок отличается от берлинского только тем, что теперь дарят германцы «троянского коня». Имелось ввиду, что Корея сильно разорена войной и не имеет никакой особой ценности для русской торговли и промышленности. Для флота и армии, рассуждали эти «салонные стратеги» вполне достаточно имеющихся в аренде портов. И вообще, разгромленная Япония и явно теряющий свои силы Китай не столь важны для российских интересов, как европейские страны. В прогерманских салонах считали, что предложением превратить Корею в российского вассала кайзер приносит своеобразное извинение за предательское поведение Бисмарка на Берлинском конгрессе.

— Уверяю вас, господа, — заявил в салоне графини Клейнмихель граф Александр Адлерберг, — в скором будущем мы станем свидетелями разрыва противоестественного союза двуглавого самодержавного орла России и красного галльского петуха, горланящего республиканскую «Марсельезу». Его императорское величество Михаил и кайзер Вильгельм обязательно встретятся и как два самодержавных монарха миролюбиво и по-братски разрешат все накопившиеся между нашими державами противоречия.

В Лондоне, в Сен-Джеймском клубе, в котором собирались дипломаты и знаменитые писатели, два дипломата — посол Британии в Нидерландах и один из постоянных заместителей министра иностранных дел, обсуждали эту новость, сидя у камина с бокалами кларета.

— Джордж, я вас уверяю, что сэр Уильям Тиррел поступил совершенно правильно. Перед Форин-Оффисом стоит задача противодействовать стремлениям прогермански ориентированных кругов в России порвать отношения с нашим новым союзником — Францией. Ради этой цели можно поступиться даже Кореей. Все равно, от наших товаров ни корейцы, ни русские не смогут отказаться, — сэр Эдуард поднял бокал, полюбовался игрой света в напитке и сделал небольшой глоток. — Вас, мой друг, планируют перевести из Голландии в Россию, поэтому вы должны скорее войти в курс всех дел, относящихся к нашим отношениям с этой страной…

— О нет, — притворно огорчился сэр Джордж Бьюкенен, — из тихой и цивилизованной Гааги в эту дикую варварскую страну! Моя жена не простит мне этого назначения.

— Не стоит так переживать, Джордж, — усмехнулся Эдуард Грей. — Как говорят, Санкт-Петербург, если не считать климата, вполне европейский город. Причем очень красивый и с развитой светской жизнью. Да и карьерные соображения…

— Но чем вызвано мое повышение в должности[48]? — прямо спросил Джордж.

— Только не говорите мне, что вы разорвали дружбу с бывшим первым секретарем посольства. Этим, как его, — Грей сделал вид, что забыл имя.

— Серж Сазонофф, — подсказал Бьюкенен.

— Вот именно, с ним, — подтвердил Грей. — По нашим данным, его планируют перевести из Ватикана в Санкт-Петербург и назначить заместителем министра иностранных дел. По нашим оценкам, это должно помочь вам в вашей деятельности в столице России. И запомните — вы должны сделать все, чтобы Россия в предстоящем неминуемом столкновении с Германией была на нашей стороне…

Новость о вассалитете Кореи продержалась на первых страницах газет всего несколько дней, сменившись очередной сенсацией с заседания Портсмутской конференции. Россия отказалась от получения денежных репараций с разгромленной Японии, но потребовала возмещения понесенных Кореей вследствие вторжения японской армии убытков. Кроме того, русские требовали передачи их флоту всех броненосных кораблей, для возмещения потерь. По приведенным в статьях расчетам, эти требования в денежном выражении оказывались намного больше, чем возможные репарации. В большинстве статей отмечалось, что теперь Японии никогда не подняться выше уровня третьеразрядной азиатской страны наподобие Сиама. Даже Китай, несмотря на всю его слабость, по сравнению с нынешней Японией выглядел предпочтительней.

А конференция между тем продолжалась, выбрасывая на страницы газет все новые и новые сенсации. Дипломаты непрерывно работали языками, а моряки на стоящих на рейде кораблях боролись со скукой. Анжу сумел несколько раз съездить в Портсмут. Где, в полном соответствии с предсказаниями Чистякова встречал недружелюбное отношение низших слоев и подчеркнуто вежливое и высокомерное отношение со стороны офицеров и городской полиции. В результате он посоветовал жене уехать в Россию, в Ориенбаум. Где ее должны были встретить его родители, желающие поближе познакомиться с женой сына.

«Алмаз» простоял у берегов Англии до самого последнего дня конференции, а после ее окончания отправился в Кронштадт с российской делегацией на борту. Рейс прошел без всяких происшествий. По прибытию в Россию Анжу получил трехмесячный отпуск и отправился с женой и родителями на юг, в имение, купленное на его имя.

В отличие от русской делегации, японскую встретили не столь мирно. Японская пропаганда, задолго до начала войны оказавшаяся под контролем ультра-патриотов и расписывавшая неотвратимость победы и реванша за «позорную войну Оцу», старательно умалчивала о серьезных поражениях армии и флота. В результате итоги войны оказались для многих, даже информированных людей, весьма неожиданными. Первые же сообщения об условиях, на которых был подписан Портсмутский мир, вызвали в Японии шквал протеста. В течение нескольких дней антиправительственное движение против мирного договора охватило большую часть Японии. Народные митинги, выступления и демонстрации протеста проходили во всех районах страны. Дошло даже до открытого восстания в Токио, получившего позднее наименование «Хибия дзикэн (Инцидент в Хибия)».

Лидерами ультра-патриотических организаций сразу по прибытии в Токио делегации организовали митинг по вопросу мир, на котором прозвучала резкая критика политики правительства и требования убить всех дипломатов, нанесших принятием этого договора «оскорбление японскому народу». Власти предприняли попытку запретить митинг, принимавший явно антиправительственный характер. Возникшая потасовка с полицией стремительно переросла в общегородской бунт. Восставшие громили полицейские будки и участки, резиденции членов кабинета министров, жгли христианские церкви и трамвайные составы. Убили поавшего в руки восставших секретаря делегации в Портсмуте.

Беспорядки привели к тому, что власть в городе на несколько дней фактически перестала существовать. В результате в Токио было объявлено чрезвычайное положение. В город ввели части императорской гвардии, которые наводили порядок штыками и стрелковым огнем. Однако окончательно спокойствие было восстановлено лишь через несколько недель…

— А ну повернись-ка туда — сюда, князь. Покажи товар лицом, — радостно встретил друга Анжу. — Хорош, первого ранга капитан! Давай обнимемся что ли, чертяка! Сколько же мы не виделись…

— Эх, «герцог», — только и сказал в ответ князь Трубецкой. Обниматься они конечно не стали, чтобы не нарушать приличия. Но руку друга князь пожал крепко.

— Рассказывай, как дела? — спросил Анжу, внимательно рассматривая сразу помрачневшее лицо товарища.

— Только не говори мне, что ничего не слышал, — начал Трубецкой.

— Не говорю, — улыбнувшись, согласился Анжу. — Ты рассказывай, рассказывай, друг мой…

— О чем рассказывать? Подробности тебе и так уже рассказать должны были, и не раз. Если же просто и честно, то скажу как другу. Ты свою Марию на Гуаме нашел, а я свою — в Петербурге. Елена…, — ответил он на незаданный другом вопрос, — Елена меня поняла. А вот сослуживцы, сам понимаешь, нет. Такой гаф получился ненароком… Вот и перевели по просьбе Эссена сюда. В распоряжение командующего…

— Ясно, — не стал развивать дальше деликатную тему Анжу. — Давно хотел тебя спросить — как тебе на миноносцах? Назад на большие корабли не тянет.

— Ты знаешь, Петр, а мне эти кораблики больше по душе, чем броненосные гиганты. Что там за служба у них. Скука одна непролазная. Палуба, что Невский проспект, а кают-компании как рестораны. Толи дело на скоростной малютке, протянул руку и уже море… Сам на руле стоишь, сам миноноску свою в атаку выводишь, сам мину самодвижущуюся в цель пускаешь. Азард и риск, настоящее морское дело… Зря ты с миноносцев ушел, Петр, зря.

— Ну и какой ты после этого князь? — усмехнулся Анжу. — В таких условиях больше на ямщика смахиваешь. Сам на облучке, да с вожжами, сам и погоняешь…

— Нет, друг мой, — покачал головой Трубецкой. — Никакой я не ямщик, а гусар, но только морской. Вот так вот, Петр, вот так, если внимательно посмотреть… И что это мы все обо мне, да обо мне. Ты как? Почему здесь, в Севастополе?

— По пути, Вольдемар. В Константинополь еду. Военно-морским агентом (атташе) назначили, вспомнив неожиданно мою давнюю поездку к испанцам. А османов, как видишь, война с итальянцами намечается. Вот кто-то под шпицем и решил, что я и на этой войне что-нибудь новое увижу и опишу, — Петр помолчал, потом осмотрелся. В курительном зале Морского собрания никто особого внимания на двух офицеров, пусть и незнакомых черноморцам, не обращал. Тем более, что сейчас, с приездом нового командующего флотом адмирала Эбергарда из столицы в Севастополь зачастили командировочные. — С Тихого меня убрали потихоньку, — негромко произнес Петр, невольно скаламбурив, — Говорили мне, что наши английские «друзья» попросили. Очень уж им действия моего дивизиона им не понравились…

— Стоп. Давай-ка не здесь, — также полушепотом ответил ему Трубецкой. И предложил, уже нормальным тоном. — Я что-то проголодался. Не хочешь посетить Приморскую ресторацию? Вид на море изумительный, да и кормят там неплохо.

— Пожалуй, я соглашусь, — ответил Анжу и друзья покинули Морское собрание…

— Рассказывай, — потребовал Трубецкой, едва официант, принесший первую перемену, отошел.

— Вид на море здесь хороший, — шутливо начал Анжу. Но, заметив напрягшегося князя, продолжил уже серьезно. — Давай сначала по одной за встречу, и я все подробно расскажу.

Выпив рюмку водки и закусив, Петр немного развернулся в сторону моря.

— Красивый вид, — повторил он. — Прямо как у нас на Дальнем Востоке. Знаешь, Володя, я иногда думаю, что лучше бы мы эту войну свели вничью… или даже немного проиграли. Японцы давили бы ресурсы из корейцев, а мы понемногу развивали бы свои земли. И с Китаем отношения вроде нормальные были. Теперь же…, — он жестом предложил налить и выпить еще, — стало намного беспокойнее. Китайцы к нам относятся плохо из-за Кореи и пути через Маньчжурию…

— Но у них же сейчас смена власти и смута. Восстания везде, провинции откалываются, армия развалилась. Вроде бы только флот еще держится. Какая от них может быть опасность? — удивился Владимир.

— Вот в том и опасность, что у них сейчас беспорядки, смута и отсутствие настоящей крепкой власти. Как и в Японии, между прочим, — ответил Петр.

— В Японии? — удивился Трубецкой. — В Газетах пишут, там порядок навели и все бунты подавили.

— В газетах и не такое напишут, — продолжил Петр. — Вот только в газетах не пишут о том, что на самом деле под благопристойной оболочкой творится. На самом же деле в Японии нечто вроде нашей Смуты времен Лжедмитрия Второго. Когда и царь на троне, и государство есть, а по всем землям бродят шайки разбойников. Да бояре с князьями меж собой оружием решают, кому какими богатствами и землями владеть. А народ с земли бежит… Вот и развелись благодаря такому положению дел в обеих странах разбойники. И на суше и на море, хунгузы да вока. А поскольку грабить у своих почти нечего, они нападают на наши и корейские земли, а на море — на транспортные и пассажирские суда, причемна любые. Говорят, у китайцев пираты и раньше не переводились, только грабили лишь своих. А теперь не боятся и европейские корабли ограбить.

— А как же китайский и японский флоты? — искренне удивился Трубецкой. — Мы, конечно, японцев потрепали сильно. Но, насколько помню, авизо и легкие крейсера у них же остались? Китайцев тем более вообще никто не трогал…и флот у них для тех краев солидный, пусть корабли и не новые. Или и те, и другие тайно пиратов поддерживают?

— Китайские флоты это такая штука, Вольдемар, сам наверное знаешь, — усмехнулся Анжу, — наподобие Гудини в камере Петропавловки[50] — он вроде есть, а его фактически нет. А японцы… оставшиеся у них корабли, во-первых по разным клановым флотам разбрелись, а во-вторых, денег на уголь получают минимум и в основном стоят в гаванях. Зато их пираты «вока» очень часто используют переделанные миноносцы для атак на суда, проходящие мимо японских и китайских островов. И никаких проблем с углем у них не бывает…

— Думаешь, кто-то их поддерживает?

— Полагаю, да, — согласно кивнул Анжу.

— Англичане? — спросил Трубецкой.

— Может и англичане, а может быть и германцы, а то и вообще американцы. Выгодно и тем, и тем, как мне кажется… Главное, чтобы мы в европейский политик поменьше вмешивались и на китайские рынки не лезли.

— Ну, а мне кажется, ты преувеличиваешь, — не согласился Трубецкой. — Сам же говоришь, что у японцев бардак. Так что могут и самостоятельно могут организовать, что ремонт, что снабжение. Эти твои «ваки» добычей поделятся за такое и все. Заводики у них еще есть, выделать простые детали можно на месте. А уголь… можно взять в добычу, купить у тех же англичан или американцев через посредников.

— Так и есть, правильно рассуждаешь, — согласился Анжу. — Вот только наша разведка докладывает, что доходы от награбленного, по всем самым максимальным из возможных, оценкам, меньше, чем необходимые расходы на поддержание пиратских флотилий.

— Разведка, — скривился Трубецкой. — Не очень ей доверяю. Слишком часто эти тайные и секретные штиберы[51] ошибаются… Ладно, с этим понятно. Но ты за что в опалу попал? Слишком мало пиратов гонял или кого-то упустил?

— Если бы пиратов, — вздохнул Анжу. — Понимаешь, Владимир, у этих японцев на островах вообще нищета. И есть кроме риса и рыбы нечего. Поэтому они без рыболовных промыслов перемрут от голода. Основные же районы рыбной ловли у них находятся в наших территориальных водах: у Сахалина, Курильских островов, Камчатки и в Охотском море. А по статьям Портсмутского мира за пользование этими промыслами надо платить. Платить же японцам нечем, сам понимаешь. Вот и придумали они нехитрую схему. Организовали на острове Матува[52], в отремонтированных бывших японских казармах, жилье и заводик по переработке добытого. Благо остров безлюдный, ибо наши чинуши решили, что нечего там даже заставу пограничников держать…

— Подожди, — прервал его Трубецкой. — Это статьи в английских газетах про резню мирных японских рыбаков устроенную русским военно-морским флотом… о тебе? Но там фамилия другая была…

— Англичане назвали фамилию командующего отрядом охраны моря. В который и мой сторожевой отряд входит, — Петр говорил непривычно рубленными фразами.

«Переживает», — подумал Владимир. — Тогда понятно. По тем статьям я понял, что в ходе боя твои сторожевики и канонерки топили не только вооруженные пиратские корабли, но и суда рыбаков…

— Да не было там полностью гражданских, — негромко, но со сдержанной яростью в голосе ответил Анжу. — На каждом из корабликов было по несколько вооруженных пиратов, иногда даже с ружьями-пулеметами Мадсена под английский патрон. Пришлось топить всех, иначе мы понесли еще большие потери. У меня было всего четрые сторожевика и канонерка, а у пиратов шесть вооруженных кораблей, от шхун до пароходов, да еще примерно три дюжины рыбацких суденышек. У меня осталось впечатление, что по комендоры этих кораблей прошли флотскую подготовку в первом броненосном отряде Объединенного флота… Мы потеряли почти полсотни матросов ранеными и убитыми, пока сумели подавить огонь и потопить несколькокораблей. А потом пришлось гоняться за этими… «рыбаками». Вот тут-то и произошло то, из-за чего англичане так… обиделись. Оказалось, что углем и боеприпасами пиратов снабжал английский корабль. Капитан которого пытался удрать от нас, не обращая внимания на все наши сигналы. Так как он постепенно набирал ход и мог уйти от моей канонерки, я приказал стрелять. Дали пару выстрелов под корму… и попали в корпус. А там, похоже, лежали снаряды с этой новомодной японской гадостью — шимозой. Рвануло так, что судно ушло под воду буквально за минуты. Мы спасли только двух матросов… О чем я нисколько не жалею, — добавил Петр, напряженно улыбнувшись.

— Думаю, и никто из наших друзей тоже, — понимающе усмехнулся Трубецкой. — А рыбаков, значит, пришлось обстреливать и топить?

— Пришлось, — вздохнул Анжу. — Сторожевик «Абрек» попытался взять одну шхуну на абордаж, потерял троих убитыми и пятеро ранеными… После этого я приказал стрелять из орудий и топить их всех.

— Правильно, — согласился Трубецкой. — Терять людей, чтобы спасти жизни фанатикам… Давай лучше выпьем за то, что все хорошо закончилось, — и в ответ на удивленный взгляд Анжу Владимир добавил. — Ты всего лишь переведен в атташе и убран подальше от этих коварных азиатов. Которые стали бы охотиться за тобой, чтобы отомстить. Не думаешь?

— Думаю, иногда, — ответил Анжу. — И переживаю за тех, кто остался там. Как бы им мстить не стали…

— Полагаю, не будут. Они исполняли твой приказ, а уж это даже узкоглазые азиаты понимают, — возразил Владимир и кивнул на наполненные стопки…

Пока два товарища обсуждали сложившуюся ситуацию и свои жизненные перспективы, мир не стоял на месте.

Английские дипломаты пытались договориться с американскими политиками и втянуть США в Антанту. Но сейчас американцы в европейскую политику не рвались, предпочитая усиливать влияние на «своем заднем дворе» — в Латинской Америке и на Тихом океане. Там их экономические и политические интересы пересекались и с английскими, и с германскими. А в тихоокеанском регионе — еще дополнительно срусскими и французскими. Именно поэтому и не спешили американцы поддаваться на сладкие обещания англичан. Вот если бы стать во главе этого союза… тогда они бы рванули договариваться первыми. Но пока всерьез никто из европейских политиков их не воспринимал, хотя многие и отдавали должное их промышленной мощи.

В Китае бунт следовал за бунтом. Существующей властью и положением фактической полуколонии недовольны оказались все — от крупных землевладельцев до крестьян и чиновников. Тем более, что после смерти императрицы Цы Си усилился конфликт цинского двора и местной бюрократии в провинциях. Ослабление центральной власти и усиление произвола местных чиновников обернулось крестьянскими восстаниями. А попытка усиления армии путем создания «полков нового строя» — к появлению независимой от маньчжур вооруженной силы, в которой постепенно власть переходила к коренным китайцам. Кроме этого, в стране начала действовать подпольная партия Тунмэнхой[53], взявшая курс на революцию и превращения Китая в республику. Что характерно, руководящий штаб этой организации находился в британской колонии Гонконг…

В Японии кланы армейцев настоящим образом воевали против флотских кланов. Причем и те, и другие обвиняли своих противников в проигрыше войн против росукэ. Император, который мог бы остановить эту вражду, официально «болел». Неофициально среди дипломатов ходили слухи о покушении, закончившемся тяжелым ранением. Однако чем дальше, тем больше эта неофициальная война из противостояния двух видов вооруженных сил переходила в войну казалось бы навсегда забытых феодальных кланов.

Еще интереснее складывалась ситуация в Османской империи, в столицу которой собирался ехать Анжу, и вокруг нее. За три года до этого в переживавшей кризис империи произошла революция. Власть захватили радикально настроенные офицеры из партии «Единение и прогресс». Свергнув султана Абдул-Хамида II, они посадили на трон султана Мехмеда V и вернули конституцию 1876 года. Из абсолютной феодальной монархии Турция превратилась в конституционную монархию, причем власть султана была серьезно ограничена. Начались реформы, которые должны были завершиться модернизацией страны. Но перемены вызвали оживление не только в стане турок-османов, но и среди их противников и соперников.

Не зря в разговоре будущий военно-морской агент в Истанбуле вспоминал про итальянцев. Они давно нацелились на Ливию. Последний осколок турецких владений в Африке, эта провинция не представляла собой особой ценности. Бедная ресурсами и слабозаселенная, разоряемая вечными усобицами местных диких племен, эта земля не привлекала ни одну из европейских держав, за исключением Италии. Их искушали две возможности, которые страна получала при захвате этой земли. Первая — это укрепление своих геополитических позиций. После открытия Суэцкого канала значение средиземноморского судоходства сильно возросло. Италия просто из-за своего географического местоположения превращалась в весомого игрока на этом поле. А если присоединить ещё и Ливию, получив в своё владение новые сотни и сотни миль побережья? Это стало бы одним из решающих шагов к утверждению статуса Италии как ведущей Средиземноморской державы.

Вторым аргументом для войны являлось пресловутое «жизненное пространство» для толп полуголодных итальянских крестьян. Прибрежная зона Ливии с мягким климатом, напоминающим итальянский, как казалось итальянским мечтателям, позволяла построить настоящий рай на земле. Достаточно было заселить ее вместо дикарей тысячами бедных безземельных итальянских фермеров и тогда страна могла решить земельный вопрос. А заодно дать новый толчок развитию собственной экономики. Давно пытаясь решить «ливийский вопрос», итальянцы только ждали подходящего момента. И теперь, как им казалось, он наступил. Основным европейским державам, занятым интригами на Дальнем Востоке, стало не до дележа остатков свободных владений в Африке. Османская империя слаба и дряхлеет с каждым днем всё больше, а Италия только напрасно медлит и упускает свой шанс, считали итальянские ура-патриоты. Премьер-министр Джолитти разделял их мнение. Колебания же короля Виктора-Эммануила III развеяла армейская разведка, сумевшая договориться с сербской организацией «Черная рука»[54].

Из переговоров с сербами итальянцы узнали, что болгары, греки, сербы и черногорцы тайно договорились о совместном военном союзе. И теперь Балканский союз ожидает только благоприятного момента для нападения на своего извечного врага, продолжавшего удерживать часть земель, населенных родственными народами. Таким моментом вполне могли стать начавшаеся итало-турецкая боевые действия. Для объявления войны не хватало только одного — предлога. Того самого casus belli, который позволял бы считать себя правыми.

Но можно было не сомневаться, что пока Анжу будет плыть в Стамбул, а потом и обосновываться в посольстве, такой предлог найдется. Или будет создан. Сам Петр в этом нисколько не сомневался, даже не зная о Балканском союзе. Который тоже готовился создать повод для нападения на турок.

Война закончилась для Кощиенко на острове Каргодо, на который их батальон высадили вместе с морской пехотой, чтобы принять капитуляцию японского гарнизона. Там же всем охотникам-добровольцам предложили временем либо остаться в армии на сверхсрочную службу, либо уволиться и возвращаться к своим мирным профессиям. В армию Анемподист не рвался, но возвращаться в разоренную войной Филипповку никакого желания не имел. Неразрешимый казалось вопрос, однако, решился быстро и просто. За день до того, как на увольняемых должны были начинать оформлять бумаги, в батальоне появились офицер — поручик и пара унтеров в форме отдельного корпуса пограничной стражи. Они искали добровольцев для службы в Заамурском округе пограничной стражи, охранявшем Китайско-Восточную железную дорогу. Один из унтер-офицеров, Артемий Рыбаков, так расписал преимущества службы в корпусе, от двойного жалования, до возможности получить долю из стоимости конфискованной контрабанды, что Кощиенко не удержался и подписал все бумаги.

Потом было путешествие на пароходе до Порт-Муравьева. Всех вместе — и уволенных со службы и записавшихся в пограничники, загнали в трюм. Там уже стояли сборные двухъярусные кровати. На которых лежали, к удивлению нижних чинов, вполне неплохие матрасы и подушки, набитые рисовой соломой. Жестковатые, но лучше даже такие, чем вообще сидеть и спать на голых досках. Хотя плыли совсем недолго, чуть более двух суток. А в Порт-Муравьеве команду будущих пограничников посадили в вагон третьего класса и состав местного сообщения неторопливо тронулся вперед.

Самым большим приключением в дороге оказался поиск нормальной еды. На маленьких станциях на перронах обычно торговали только китайцы. То чем они пытались накормить пассажиров, ни привычному к восточной кухне Анемподисту, ни его напарникам почему-то пробовать не хотелось. Поэтому они искали что-нибудь более привычное, из-за чего несколько раз едва не опоздали на поезд. Зато с водкой получилось совсем неплохо, взятой в Порт-Артуре дорогой «Нумер Пятьдесят Восемь» как раз хватило на всю дорогу. Остальные пассажиры с опаской поглядывали на компанию веселящихся нижних чинов. Но пили они понемногу, приставать к кому-либо за пределами компании не стремились и все понемногу успокились. Так что до Харбина доехали без происшествий, вопреки рассказам о хунгузах, поджидающих каждый поезд прямо у следующего путевого столба.

В Харбине поручик и унтера строем отвели команду к расположенному неподалеку от вокзала зданию Управления пограничной стражи. Там, что удивительно, с каждым поговорил чиновник. Недолго, но про основные умения и боевой опыт расспросил умело, явно имея хороший опыт таких бесед с новичками. После чего их отправили на обед, в столовую для нижних чинов. А после обеда вновь построили и зачитали приказ о зачислении на службу и распределении по командам. Кощиенко попал в отделение нумер триста тридцать три рядом со станцией Аньда. Над чем потом посмеялись все, знавшие его прозвище. Шутили, что Андю отправили в Аньду.

Оказалось, что Кощиенко напрасно рассчитывал попасть в отряд, базирующий на станцию. Там и без него хватало желающих. А его отправили вместе с парой новичков в «путевую заставу» поручика Строева, помощником к фельдфебелю Ефиму Звонареву. Располагалась подчиненная поручику застава в небольшой крепости, называемой «путевой казармой». Выглядела казарма внушительно, представляя собой каменное одноэтажное здание, окруженное высокой каменной же стеной, с круглыми бастионами и рядом косых бойниц, с наглухо закрытыми воротами. В здании казармы могло разместиться, на взгляд Кощиенко, до сотни человек. Но в действительности гарнизон заставы составляло всего тридцать шесть человек, включая пятеро нестроевых — телеграфиста, фельдшера, повара и его помощника, а еще и истопника из местных. Эти пограничники отвечали за десять верст пути, разбитых на два пятиверстных участка, за каждый из которых отвечало одно отделение из десяти стрелков во главе с унтером. На этих участках и были устроены по паре постов, представляющих собой окруженные окопами землянки.

Кроме исполнения обязанностей помощника фельдфебеля, Кощиенко должен был командовать резервной группой из пяти стрелков и пулеметчика с ружьем-пулеметом Мадсена.

Но, конечно, сразу его в строй не поставили. Первым с ним побеседовал его благородие поручик. Спокойно и благожелательно он расспросил Анемподиста о его службе и немного рассказал о служебных обязанностях.

— … Учти, старший унтер-офицер, от нас всех требуется особый навык, чтобы отличить, кто ходит у дороги — мирный китаец или враг. Ибо и простой «манза» — рабочий и крестьянин, и хунгуз, и китайский солдат одеты совершенно одинаково. Поэтому тренируйся замечать малейшие отличия в их виде и поведении, — закончил он разговор. — Думаю, фельдфебель Звонарев тебе в этом поможет. Вопросы есть?

— Так точно, ваше благородие, — не удержался Кощиенко. — Мирные китайцы не вооружены, это понятно. Но солдаты и хунгузы носят оружие. Как же их отличать?

— Главным образом по тому, что они не стреляют по нам, — ответил, улыбнувшись, поручик. — Это тебе подробнее Звонарев и объяснит. Ступай к нему.

— Есть, — ответил Анемподист и отправился искать фельдфебеля.

Которого, надо признать и искать долго не пришлось. Он как раз стоял в коридоре и распекал повара и артельных из обоих отделений, которые перерасходовали картошку.

— Теперь одну чумизу есть будете, голодранцы! — ругался он. — Не могли, анчутки бездумные, взять картошки поболе, либо, раз промахнулись, уж потом помене в блюда класть. Решайте, как хотите, но чтобы картошка была…, — закруглил он разговор, заметив направляющегося к ним Кощиенко.

— Здравия желаю, господин фельдфебель. Старший унтер-офицер Кощиенко, — представился Анемподист.

— … Так это тебя к нам прислали на замену Дымова, — поздоровавшись в ответ, заметил фельдфебель. — Ну, пошли, побалакаем.

Поговорили душевно и в результате пришли к согласию по всем пунктам. Чему немало способствовали парочка мерзавчиков[55], припрятанных Кощиенко в трофейном японском ранце и кусок кулебяки, который им принес помощник повара по распоряжению фельдфебеля.

Через день начались для унтера рабочие пограничные будни. Как новичка, Кощиенко сразу отправили в дозор вместе с первым отделением. То, что конфискаций никаких обычно не предвидится, а занчит на какие-то дополнительные деньги рассчитывать сложно, он уже знал. Но что за всего лишь двойной оклад люди служат в таких тяжелых условиях, он как-то не задумывался. Мало того, что неделями жить приходилось в полевых условиях и ночевать в землянке, пограничники восемь часов патрулировали вдоль путей пешим порядком. Потом шли на отдых и на следующий день восемь часов стояли на посту. За две недели дежурства Анемподист несколько раз видел обычных китайцев. Когда же после смены они возвращались в казарму, Анемподист увидел впереди трех китайцев с ружьями, пересекавших полотно железной дороги, и спросил у командира отделения унтера Петрова.

— Что это за люди?

— Энти-то? А, ерунда, китайские солдаты энто, — ответил он.

— Чего это они тут шастают, да еще без унтеров или офицеров? — удивился Кощиенко.

— А кто их знает. Может дезертировали, а наприклад начальники могли послать манзов здешних потрясти на ихнюю водку — ханжу, или на деньги.

— То есть они грабить пошли, что ли? — уточнил Анемподист.

— Может и грабить, — спокойно ответил Петров. — В нас не стреляли и не убегали, значь точно солдаты. Грабить же обычных манзов они завсегда готовы. Так у них тут устроено, — пояснил он непонятливому новичку.

Первого хунхуза Анемподист увидел, уже отслужив больше месяца. Они втроем, он и еще два стрелка из резерва, ехали в технический перерыв прохождения поездов на дрезине к посту второго отделения. Везли запас продуктов и воды. Оставалось совсем немного ехать до места, когда над головой знакомо просвистело. Оглянувшись направо, Кощиенко увидел десятка два всадников, скачущих галопом меньше чем в полуверсте от путей. Во главе группы разбойников скакал, размахивая винтовкой, явный атаман. Все разбойники, насколько мог различить Анемподист, были одеты причудливо, но глава их вообще выглядел скоморохом. На голове хунхуза каким-то чудом держался настоящий европейский цилиндр. А при каждом скачке коня развевались полы надетого, как показалось Кощиенко, надетого прямо на голове тело алого халата.

— Пугают, господин унтер, — качая рычаг дрезины, с натугой прохрипел один из стрелков, Павел Сморчков.

— Пугают? — уточнил Анемподист. — Пугают, значит, — зло добавил он, хватая закрепленную в специальной стойке винтовку. — Не частить, ровнее идем! — крикнул качающим привод дрезины стрелкам, быстро прицелился и выстрелил. Передернул затвор, матерясь от того что у русской винтовки он устроен столь неудобно. И снова выстрелил. После первого выстрела хунхузы начали хвататься за винтовки. А некоторые, включая атамана, даже успели выстрелить в ответ. Не попали. Зато одна из выпущенных Анемподистом пуль выбила из седла атамана. Тело которого, зацепившись ногой за стремя, испугало лошадь, резко свернувшую в сторону. В результате хунхузы сбились в кучу, некоторые при этом попадали как с лошадей, так и вместе с лошадями.

— Зря вы так, господин унтер, — заговорил Павел, как только дрезина достаточно далеко отъехала от хунхузов. — Мстить будут…

— Пусть попробуют, азиятцы желтокожие, — зло ответил Кощиенко и обсуждение происшествия на отдельно взятой дрезине на этом закончилось. Рассказывать о появлении хунхузов в зоне ответственности заставы им не пришлось. Оказывается, буквально за час до их приезда разбойники обстреляли пост и тяжело ранили одного из стрелков. А заодно, похоже, порвали телеграфные провода, так как тогда же пропала связь с казармой. Пришлось Кощиенко, быстро сбросив груз и забрав раненого, срочно возвращаться назад. Причем вместо раненого он оставил Сморчкова, и на обратном пути качать рычаг дрезины пришлось и ему тоже. Раненого доставили в казарму, где им сразу занялся фельдшер. Кощиенко же отправился с докладом к поручику.

В «ротной канцелярии» его уже ждали сам поручик и фельдфебель Звонарев. Выслушав доклад Кощиенко, они молча переглянулись. С видом, что Анемподист невольно подумал, что они что-то такое знают.

— Та-а-ак, — задумчиво протянул поручик, всматриваясь в лежащие на столе бумаги. — Садитесь, — неожиданно предложил он. — Ты, — обратился он к Кощиенко, — еще не знаешь, а нам уже телеграфировали. Скоро поезд должен пройти, с важными господами из Пекина. Встреча у них здесь, на станции Аньда с губернатором. И есть сведения, что некие силы очень хотят его до нашей станции не допустить. Наша задача не дать нарушить движение на дороги… и поезд защитить, конечно.

— А бойцов нам не добавят, вашбродь? — спросил фельдфебель.

— Не будет подкреплений, — отрезал поручик. — Думать надо.

— Ваше благородие, — вступил в разговор Кощиенко, — по действиям хунухузов самый опасный участок — второго отделения. Может туда еще и ружье-пулемет направить, с парой стрелков?

— А здесь чем отбиваться будем, если в осаду возьмут? И первое отделение чем усилим? Ты об этом подумал, унтер? — задумчиво ответил поручик

— Есть чем, — вдруг обрадовался фельдфебель. — Ваше благородие, склад придется открыть…

— Молодец, Ефим Степаныч, — не меньше фельдфебеля обрадовался поручик. — Так. Берешь Кощиенко, всех свободных от нарядов — и на склад. Достаете картечницы и готовите к бою… Потом на пост второго отделения отправишься вместе с Задорновым, вооруженным ружьем-пулеметом и двумя стрелками. Патронов бери побольше. В первое отделение отправим двух стрелков с картечницей. Петров опытный, сам освоит. Ну а мы будем готовить казарму к обороне. Поняли?

— Так точно, — дружно ответили Кощиенко со Звонаревым. И отправились выполнять приказ…

День и ночь прошли в суете приготовлений к возможной атаке. Из склада достали четыре картечницы Гатлинга и несколько ящиков патронов к ним. Причем один «Гатлинг» оказался вообще укороченной полицейской модели. Кроме картечниц, на складе нашлось еще две дюжины ружей Винчестера под тот же патрон. Дальность стрельбы, конечно, нельзя и сравнивать с армейскими винтовками, но иметь под рукой еще одно заряженное ружье никто из оставшихся в казарме не отказался. Причем вооружился даже истопник-китаец.

В общем и перебросить подкрепления на посты до начала прохождения составов и организовать оборону до появления банды они успели. Причем хунхузы, к явному удивлению поручика, появились именно у казармы, и сразу нападать не стали.

От группы всадников отделился один и помахивая какой-то светлой тряпкой, поскакал к воротам.

— Поговорить хотят? — кто-то из стрелков на стене так удивился, что произнес свой вопрос вслух.

— Прекратить разговоры! Смотреть внимательно, может они обмануть хотят, — скомандовал поручик, поднявшийся на стену после сообщения о возможном парламентере.

Всадник остановил коня примерно в дюжине шагов от стены и, продолжая размахивать флагом, закричал.

— Лусики капитана! Моя говолить господина Хун Мэй имя! Отдай нам клепость днем, а завтла мы уходить и платить вам тысяша лян каждой!

— Красные Брови[56]? — нахмурился поручик. — Опасная банда, — не удержавшись, пояснил он в ответ на невысказанный вопрос стоящего рядом Анемподиста. — Три сотни всадников, по слухам есть даже одна пушка. Если это так…, — офицер задумался. С дороги, заставив Кощиенко вздрогнуть, донесся гудок очередного состава, проследовавшего мимо казармы.

— Ваше благородие, разрешите, — решил рискнуть Анемподист.

— Что хочешь, унтер? — спросил поручик, продолжая разгялывать гарцевавшего около стены хунхуза.

— Ежели у них пушка есть, они ведь и по поезду из нее могут выстрелить. Надо их как-то на нас отвлечь. Я вчера одного из атаманов ихних прибил. Я слыхал, хунгузы весьма мстительные. Если им напомнить…

— А попробуй, если не боишься, — неожиданно согласился Строев. — Может и отвлечем от дороги.

— Эй, лусики, — похоже и парламентеру надоело ждать, — говолить или я ходи!

— Эй, ходя! — закричал в ответ Кощиенко. — Не будут их благородие с тобой, бандюганом, говорить! Убегай отсюда подальше и своему дураку краснобородому передай — я вчера одного такого в алом халате пристрелил! И его пристрелю, ежели к нам сунется!

Неожиданно рядом с Анемподистом раздался крик на китайском. Похоже, истопник решил помочь хунхузу лучше понять слова Кощиенко. И не только. Потому что кричал он немного дольше. А как закончил, хунхуз завизжал от злости и, резко развернув коня, умчался к основной банде.

— Эй, Ваня, ты что такое ему сказал? — спросил у истопника Кощиенко.

— Сказал, что ему тепел потеля лица глозит, если не отомстит, — ответил Ван Чжу. Анемподист хотел расспросить его подробнее, но не успел.

— Заряжай! Готовсь! — скомандовал поручик. — Внимательно смотрим за хунгузами! Командуй, Анемподист, не отвлекайся, — негромко добавил он только для унтера.

— Ваше благородие, прошу вас вернуться на командный пункт, — тихо попросил Кощиенко. — Мы без вас, не дай бог, не отобьемся. Командовать некому будет.

— Много на себя берешь, унтер, — зло ответил Строев. — Мне виднее…

Разговор прервали дикие вопли и стрельба. Обозленные хунхузы мчались галопом прямо на стены, словно собираясь проломить их тушами своих коней. И стреляли, прямо на скаку, беспорядочно и неприцельно.

— Внимание! Прицел шестьсот! Целься! — скомандовал Кощиенко. — Готовьсь! Залп! — и выстрелил сам в одного из побогаче одетых бандитов.

Даже на фоне оглушительной пальбы бандитов дружный залп из десятка винтовок прозвучал солидно. Да и упавшие полдюжины всадников сразу несколько охладили пыл тех, кто это заметил. Но остальные продолжали мчаться как ни в чем не бывало, приближаясь к стенам.

— Целься самостоятельно! Пачками! — приказал Анемподист, передергивая затвор. И снова выстрелил, продолжая тщательно выцеливать самых импозантных всадников на лучших лошадях. Стреляли все, даже поручик, тщательно целясь, сделал несколько выстрелов из винчестера.

Но вал конников стремительно приближался, словно не замечая падающих то там, то тут подстреленных всадников. А иногда и кувыркающихся через голову раненых или убитых лошадей. Образовывающиеся в таких местах заторы лишь на время сдерживали часть лавины. Оставалось шагов триста до стены, когда Анемподист вспомнил о полученных приказах и, отставив винтовку, трижды изо всех сил дунул в выданный ему свисток. В одну из бойниц высунулось нечто многоствольное… А потом звуки пальбы дополнились звуками длинной, при этом как бы заикающейся, чередой выстрелов картечницы. Словно заработал гигантский «Зингер[57]». Стену начало затягивать дымом, но легкий ветерок постепенно относил его в сторону и Кощиенко воочию снова увидел знакомую картину. В отличие от пулемета развернуть ствол картечницы развернуть оказалось намного сложнее, но в обстреливаемом районе привычно для его глаза трупы лошадей и людей лежали десятками. Уцелевшие хунхузы уже развернулись и мчались назад. Пограничники постреливали им в спины, стараясь не тратить зря патроны.

Поручик приподнялся, с удовольствием посмотрел на поле. Повернулся к Кощиенко.

— Командуй, унтер. А я пойду в штаб, — приказал и ушел. Оставив Анемподиста разбираться происходящим на стене. Впрочем, разобрался он сравнительно быстро. Одного тяжело раненого случайной пулей по его приказу унесли к фельдшеру, двое легкораненых перевязали тут же и оставили на постах. Проверил сколько осталось боеприпасов, особенно к картечнице. И все.

А потом начался второй штурм. Хунхузы спешились и пешком, прилегая при каждом выстреле, начали подбираться поближе к стенам. Под метким огнем русских это у них выходило медленно. К тому же бандиты, как заметил Кощиенко и не очень-то рвались под пули, тем более под огонь картечницы. И если бы не страх перед главарем и его подручными, которые наблюдали за атакой издали, хунхузы явно предпочли бы бежать подальше от этого страшного места. Но пока вокруг укрепления шел неторопливый, тягучий как патока пехотный бой, привлекший все внимание бандитов. В результате поезд, который должны были хунхузы захватить, пронесся мимо них совершенно неожиданно. Но главарь шайки, даже упустив главную добычу, не хотел уходить, не отмстив оскорбившим его русским. И даже имел некоторые шанс проделать это. Если бы…

Если бы не внезапная атака казачьей сотни, появившейся из-за холмов в разгар второго штрума. Атака, которую знаменитый в некоторых кругах Хун Мэй не пережил, потеряв голову от удара острой казачьей шашки….

Двуколка свернула на Йазе-и-Кебир и неторопливо покатила среди обычного для стамбульских улиц беспорядка. Сидящий на облучке посольский кучер привычно-спокойно смотрел на суетливо спешащих пешеходов и двигающиеся в разные стороны повозки. Лишь время от времени флегматично ругая русским матом рискующих попасть под копыта торопыг, которые огрызались на него на своем, османском. Впрочем, сегодня на проспекте движение было не столь интенсивным, и коляска быстро добралась до двора посольства Российской империи. Где пассажира уже ждал первый секретарь посольства Александр Лисенко.

— Что скажете, Петр Иванович? — спросил он высадившегося из коляски Анжу.

— Знаете, Александр Андреевич, — капитан первого ранга ответил спокойно, но в что-то в тоне его голоса заставило секретаря насторожиться, — у меня возникло ощущение, что нашего любезного Николая Валерьевича турки водят за нос. Рассказывая и показывая ему только то, что ему приятно знать и он хочет видеть. По полученным мною новостям поговорим чуть позже, с вашего позволения.

— Хорошо. Жду вас в «секретной», — согласился секретарь.

— Четверть часа, — уточнил Анжу.

Через пятнадцать минут он, переодетый в белую «тропическую» форму, уже входил в специальную комнату для секретных переговоров, которую в посольстве все коротко называли «секретной». Там его уже ждали первый секретарь и его помощник — писарь секретной части.

— Рассказывайте, Петр Иванович, что узнали, — вежливо попросил секретарь.

— Сведений о том, что рассматривается возможность ввода нашего флота в Проливы, нет. Но получены сведения, что турки за последнее время доставили к Проливам морские мины для крепостного минного заграждения, которые собираются погрузить на заградители. А еще довели до полного комплекта расчеты артиллеристов береговых батарей. Причем как защищающих Босфор, так и у Дарданелл.

— Понятно, Петр Иванович… уточните только для меня, как специалист — крепостные мины, это что? — уточнил секретарь.

— Эти мины соединяются проводами с берегом и взрыватели на них включаются электрическим током. Пока они не включены — мины безопасны и корабли могут проходить прямо через заграждение. Но стоит появиться кораблям противника, на берегу замкнут рубильник. И корабли начнут подрываться в водах, которые до этого считались безопасными.

— Теперь все понятно. Спасибо за объяснение, — секретарь явно торопился доложить полученные сведения послу. Однако на прощание не забыл спросить. — Как вы полагаете, турки закроют Проливы для нейтральных судов?

— Как я узнал, в случае появления итальянского флота у Дарданелл, либо объявления войны кроме Италии, еще и странами Балканского Союза — закроют обязательно, — ответил Анжу и, поклонившись, вышел из кабинета. Ему еще предстояло надиктовать и отправить шифровку по своему министру — морскому. К тому же в кабинете его ждали несколько сообщений от осведомителей из разных портов Османской империи. И, как оказалось, в том числе и с описанием недавнего морского боя между итальянцами и турками, о котором в столице было известно только по слухам.

Анжу первым делом записал текст телеграммы в Петербург, после чего вызвал помощника и отдал ему шифрованный текст для отправки по телеграфу. А потом с нетерпением распечатал конверт от купца из Бейрута. Дмитрий Ономагулос, полугрек — полуармянин с примесью арабской крови, имел очень хорошие связи среди офицеров бейрутского гарнизона и, особенно, военного порта. При этом работал на русскую разведку уже лет десять. Однако предыдущий военно-морской агент, сдавая дела Петру, советовал быть внимательней с этим купцом. Так как подозревал, что «работал» этот осведомитель не только на него, но и на его коллег из Франции и Германии. Но все полученные от него сведения, которые Анжу смог проверить, полностью подтверждались. Поэтому Петр продолжал пользоваться его услугам и пока не разочаровался. К тому же Бейрут к интересным военно-морскому командованию России точкам относился постольку-поскольку, разве что из-за близости к Суэцкому каналу. Но сейчас письмо из города, у которого, по слухам, и состоялся бой итальянских крейсеров из их «летучего отряда» с флотом и местной береговой обороной турок.

Как писал Ономагулос ему удалось не только поговорить с офицерами после боя, но также побывать в порту и увидеть все своими глазами:

— Тут Анжу улыбнулся. Он очень хорошо помнил отзывы немецких офицеров, обследовавших этот корабль сразу после постройки на верфях Крампа. Они критиковали ненадежные котлы Никлосса и неудачное расположение машин, к тому же слабо прикрытых броней.

Отложив письмо, Петр задумался о возможный последствиях атаки Бейрута. Бой окончился быстрым потоплением турецких кораблей и шести лихтеров. Что, учитывая абсолютное превосходство итальянцев по боевой мощи, было практически предопределено заранее. А в результате неудачный исход боя, вероятнее всего, заставит османский флот окончательно затвориться в гаванях. Видимо, прекратятся и вылазки крейсеров, учитывая, что фактически у турок остался только «Гамидие». И в таком случае, османы с большой долей вероятности просто перекроют Проливы, закрыв проход нейтральных судов.

Необходимо срочно передать полученные сведения в министерство, решил Анжу. А через знакомых — и выводы. И прикоснулся к кнопке звонка, чтобы вызвать помощника. Но тот уже появился в дверном проеме.

— Прошу прощения, Петр Иванович, срочная новость. Только что получил сообщение из болгарского посольства.

— Что случилось, Михаил Сергеевич. Неужели они объявили войну туркам? — удивился Анжу.

— Вы прямо предсказатель Корейша[60], Петр Иванович, — засмеялся Щеглов. — Так точно, Балканский союз объявляет войну Османской империи. Господин Панчо Дорев[61] уже отправился вместе с посланниками Сербии иГреции к визирю.

— Тут даже сильно и задумываться не надо, Михаил Сергеевич. Понятно же, что наши балканские братушки с удовольствием воспользуются войной между Италией и Турцией. Пока турки заняты в Триполитании, болгары, греки, сербы и примкнувшие к ним черногорцы попробуют вернуть себе старые славянские и греческие земли. Я думаю, что нам с вами работы не прибавится. Флот у болгар маленький, так что морских боев на Черном море можно не ждать. Да и в Средиземном тоже, поскольку греки и итальянцы вместе настолько превосходят турок, что они и носа высунуть из портов не осмелятся.

— Посмотрим, — не согласился Щеглов. — Я полагаю, Петр Иванович, что турки как раз ввиду слабости болгарского флота на Черном море и попробуют повоевать. Для престижа…

— Попробуют, или нет, — ответил, подумав Анжу, — а Проливы перекроют обязательно. О чем надо довести как можно скорее «под шпиц». И послу доложить не помешает, пусть по своим каналам доложит.

Когда знаешь многое из того, что неизвестно широкой публики, легко быть пророком. Турки действительно объявили о закрытии Проливов сразу на следующий день после объявления им войны балканскими странами. Причем сделали это еще до обстрела Дарданелл итальянской и греческой эскадрами. Из-за закрытия пролива в Мраморном море застряло около ста восьмидесяти торговых судов разных стран, а у входа в Дарданеллы со стороны Эгейского моря — еще около сотни. Особенно пострадала торговля русская и, что, в общем, не удивительно, английская. Однако напрасными оказались надежды турок на то, что великие державы вмешаются и заставят итальянцев и балканские страны прекратить боевые действия.

Первый обстрел броненосными кораблями итальянского флота, вызвал, как отметил в донесении Анжу, панику в Константинополе. Командующий флотом орамирал Тахир-бей ушел в отставку, на его место назначали бинбаши Рамзы-бея. От которого потребовали решительных действий флота. А обстрелы Дарданелл и военно-морских баз в Измире и Превезе не только вызывали панику в столице, но и прикрывали высадки итальянцев и греков на острова в Эгейском море. Поэтому обстрел Дарданелл обязательно должен был повториться.

Итальянская первая дивизия линкоров под командой вице-адмирала Обри, включавшая четыре броненосцы[62], усиленная греческим броненосным крейсером «Георгий Аверов» и двумя греческими миноносцами, второй раз подошла к Дарданеллам под утро. Снизив скорость до минимума корабли начали обстреливать прикрывающие вход в пролив форты. Вот тут линию броненосных кораблей внезапно из утренней дымки атаковал одиночный турецкий миноносец. Безбашенные башибузуки, составлявшие экипаж новейшего эсминца «Муавенет-и-Миллие», сумели под бешеным артиллерийским обстрелом подойти к броненосцу «Реджина Маргерита» на дистанцию торпедного выстрела. И поразить итальянский броненосец залпом тремя торпедами. Причем все три не только попали в цель, но и взорвались. Броненосец завалился на правый борт и начал тонуть. А эсминец, лавируя между фонтанами воды от падающих снарядов, уходил к берегу. Преследующие его греческие миноносцы обстреливали турка из четырехдюймовых орудий. И в результате добились как минимум двух попаданий, кроме полученных им ранее. Отчего эсминец затонул примерно в двух милях от берега. Итальянцы из более чем восьмисот человек команды смогли спасти только двести семьдесят. Турки, по их словам, потеряли всего пять человек.

Анжу, докладывая об этом случае отметил нехарактерную для турок настойчивость в атаке и отличные ходовые качества миноносца, а также успешное применение самодвижущихся мин-торпед. Позднее германские газеты написали, что на корабле, кроме турецкого капитана находился немецкий «наблюдатель» лейтенант Рудольф Фирле.

Пока же турки бились в Европе с объединенными силами Балканского союза, а в Триполитании итальянцы, разбив регулярные турецкие войска, пытались справиться с ополчением арабских племен. А на островах Крите и Родосе высадились соответственно греческие и итальянские десанты, разбив и заставив капитулировать небольшие турецкие гарнизоны. После этого греки высадились на Лесбосе и начали очищение от турок более мелких островов. Итальянцы же, не ограничившись Родосом, захватили еще дюжину островов Додеканеского архипелага. Впрочем, по договору с греками, все они, кроме Родоса, после окончания боевых действий передавались под греческое управление.

Тем временем судовладельцы Британии и Германии надавили на свои правительства и те обратились к туркам, итальянцам и грекам с дипломатическими нотами, требуя на время прекратить боевые действия у Дарданелл и выпустить суда нейтральных стран из Мраморного моря. Итальянские дипломаты решили использовать в своих интересах сложившуюся ситуацию, чтобы добиться мира на как можно более выгодных условиях. Итальянский флот вернулся на свои базы, на захваченных островах остались чисто символические силы. Война и, особенно, усмирение Триполитании потребовали от итальянцев слишком больших расходов, что вызвало серьезные проблемы в экономике.

Однако и положение турок оказалось еще хуже итальянского. Поражение за поражением армии в Европе и Африке, разгром флота в Средиземном и Красном морях, угроза государственного банкротства… Так что турки не слишком возражали против мирных переговоров с итальянцами. Переговоры в Лозанне закончились подписанием мирного договора между Италией и Турцией. Триполитания формально оставалась автономной частью Турции, но под итальянским протекторатом. Остров Родос оставался итальянским владением, а острова Додеканеского архипелага возвращались туркам.

Итало-турецкая война закончилась, но продолжалась Балканская. И что удивительно, в ходе этой войны оправдалось предсказание помощника Анжу — Щеглова, о возможных столкновениях между турками и болгарами на море.

Скучно быть иностранным наблюдателем при воюющем вроде бы флоте, все силы которого составляют шесть малых миноносцев и канонерская лодка, гордо именуемая крейсером. С такими силами рискованно выходить в море против противника имеющего, как минимум, четверку боеспособных броненосцев и парочку крейсеров, не считая канонерских лодок и миноносцев. Тем более, что и противник не спешит показаться ввиду берегов, а миноносцы далеко в море выходить не рискуют.

Пробовали уже, когда турки прислали пару броненосцев обстрелять болгарские позиции в районе мыса Игнеада. Затем броненосцы демонстративно прошли мимо Варны, а на следующий день обстреляли позиции болгарской артиллерии в Галата-Бурну, выпустив почти полности снарядов главного калибра. Болгарские миноносцы «Храбрый» и «Летящий» вышли в море и пытались атаковать турецкие корабли, но, похоже, турки этой атаки даже не заметили. Потом был рейд турок вдоль берегов всей страны, когда броненосец, крейсер и несколько канонерских лодок и миноносцев обстреляли позиции береговой артиллерии в Варне и батареи Галата-Бурну, а также порты Каварна, Бургас и берег у мыса Калиакрия. Снарядами противнкиа были разбиты склады и часть причалов, уничтожен маяк на мысе Эмина между Бургасом и Варной. а также перерезан телеграфный кабель между Варной и Севастополем.

Но главное — турки убедились, что они господствуют на море и могут беспрепятственно предпринимать любые действия. «Храбрый» и «Летящий» вновь выходили в море, пока остальные болгарские миноносцы стояли в гавани. Для обороны морского побережья на случай турецкого десанта пришлось снимать даже часть войск с фронта. Болгары установили несколько новых береговых батарей, спешно укрепляя оборону Варны, своей единственной военно-морской базы. После чего в действиях на море наступило затишье.

У болгар командира «Подвижной обороны» капитан-лейтенанта Ковачева заменил капитаном второго ранга Дмитро Добревым, участником Второй русско-японской войны. Ранее Добрев командовал крейсером «Надежда». Но своей неуживчивостью, принципиальностью и пророссийской позицией нажил себе много врагов и за два года до войны был уволен в отставку. Но даже смена командования пока ничего не изменила. Миноносцы отстаивались в порту, хотя имелись сведения, что турки перевозят морем из Констанцы в Константинополь военные грузы.

Вот и приходилось капитану первого ранга князю Трубецкому сидеть на берегу, попивая местные вина и придумывая самому себе развлечения. Вроде разговоров с командиром миноносца «Дерзкий» старшим мичманом Георгием Куповым, обучавшемся в свое время в России и хорошо владеющим русским языком. Сегодня они обсуждали атаку на броненосец «Королева Марагарита».

— … Совершенно не похоже на обычные нерешительные действия турок, — глотнув местного кисловатого вина, Георгий блаженно зажмурился.

— Османы еще не совсем испортились и могут нас удивить, — не согласился с ним Владимир, скорее из необходимости поддержать разговор. — Во всяком случае, на море они до сих пор действовали активно.

— Не думаю, ваша светлость, — снова возразил Георгий. — Смотрите, как они пассивно действовали в Триполитании. Да и сейчас буквально разбегаются перед нашей армией. А на море… легко быть храбрым, воюя против нашего маленького флота и имея такое превосходство в силах.

— Однако у Лозенграда они все же пытались дать бой. Да и Адрианополь держится и вроде сдаваться не собирается. Атака «Муавенет-и-Миллие» тоже может служить примером, что все не так просто, как вы считаете. Есть еще у турок храбрецы и герои…

— Посмотрим, ваша светлость, — не стал спорить Георгий. — Вот падет Адрианополь и увидим…

Между тем пока ход войны на суше во многом подтверждал точку зрения Купова.

Первой на территорию Турции вторглась черногорская армия. Черногорцы быстро разбили приграничные заслоны турок, потерявших в этих боях две дивизии. Затем подошли к главному городу Северной Албании Шкодеру[64], в котором были сосредоточены основные и самые крупные турецкие силы, и начали его осаду. Через неделю после начала осады на турецкую территорию вторглись войска остальных стран Балканского союза. Греческая армия, под командованим принца Констанина, начала войну с наступления вглубь Турции одновременно с остальными союзниками. Пройдя с боем из Фессалии в Македонию, греки, по последним известиям газет, освободили город Козани. Основные силы сербской армии действовали в Македонии. Разбив крупные турецкие силы в двухдневном бою у Куманова, сербы заняли Скопье, Велес и Призрен. На долю болгарской армии выпала наиболее трудная задача. Ей противостояла крупная турецкая группировка, сосредоточенная в Восточной Фракии и прикрывавшая Стамбульское направление.

Отразив первый натиск болгар, турки перешли в контрнаступление. В ожесточенном встречном сражении у Лозенграда болгарская армия нанесла туркам сокрушительное поражение и обратила их в бегство. После поражения под Кирк-Килисе командовавший турками Махмуд Мухтар-паша, по сообщениям французских и германских газет, полученных Трубецким, телеграфировал в Константинополь: «Это не войска, а сволочь! Солдаты думают лишь о том, как бы скорее добраться до Стамбула, куда их влечет запах константинопольских кухонь. С такими войсками успешно обороняться невозможно…»

Преследуя отступавшие турецкие войска, болгары осадили Адрианополь. В котором оборонялся сумевший наконец навести порядок в войсках, а также получивший подкрепления тот же самый Махмуд Мухтар-паша. Так что оптимизм болгарского мичмана можно было легко понять. Вспомнив все это, Владимир повторил, скорее из упрямства, чем из веры в свои собственные утверждения.

— Поглядим, как будет с Адрианополем.

— У вас есть возможность увидеть это своими глазами, — вдруг предложил Купов.

— Как это? — удивился Трубецкой. — Что-то я не помню, чтобы к осаде этой крепости привлекался флот.

— На днях туда прибывает русский добровольческий авиационный отряд. Мне мой родственник сообщил об этом. У нас пока никаких действий не намечается, а вы можете поговорить с капитаном Добревым и съездить на позиции. Посмотрите на аэропланы и их применение в бою, вы же военный наблюдатель. А заодно и на турок поглядите.

— Мысль вы мне подали интересную, — задумался Трубецкой. А подумав, согласился, что посмотреть на авиацию на войне было бы весьма познавательно. Не хочется только покидать Варну надолго.

Дмитро Добрев встретил князя приветливо и сразу сообщил ему, что собирается на следующий день вечером выходить в море.

— Получены сведения о выходе очередного конвоя турков к Констанце. Мы попытаемся его перехватить. Пойдете с нами?

— Конечно, — сразу согласился Трубецкой. — Если вы не против, то на борту «Дерзкого».

— Тогда готовьтесь, — закончил разговор Добрев.

Вечером следующего дня, прямо перед выходом отряда в море, поднялся шторм. Маленькие кораблики кидало так, что временами мутило даже Трубецкого. Но шестерка миноносцев упорно пробиралась к мысу Тузла, неподалеку от которого проходил основной маршрут турецких судов, идущих в Румынию. Корабли несколько часов крейсировали в море, несмотря на штормовую погоду, но так никого и не нашли. При этом из-за неправильно прочитанных сигналов столкнулись между собой «Шумный» и «Храбрый». Пришлось возвращаться в порт. Огорченный Добрев, встретивший Трубецкого на следующий день возле штаба, рассказал, стараясь не повышать голоса и не материться, что он был против покупки «этого дерьма» у французов, предлагая купить русские эсминцы. Но как всегда победили политики.

— … Что же, будем сражаться с тем оружием, что имеем, — закончил он. И спросил. — Не передумали ехать к авиаторам?

— Пока не собираюсь, — честно ответил Трубецкой. — Думаю, нам еще предстоят дела на море.

Пока моряки безрезультатно пытались противостоять туркам на море, а османы хотели взять реванш за поражения в Средиземноморье, армия болгар отразила еще одну попытку контрнаступления турок и отбросила их к укрепленным Чаталджинским позициям, прикрывающим уже непосредственно подходы к европейской части Константинополя-Стамбула.

Пока шло ожесточенное сражение на этих позициях, турки решили рассчитаться хотя бы с болгарским флотом. Для набега на Варну выделили отряд в составе крейсера «Гамидие», минного крейсера «Пейк-и-Шевкет» и двух эсминцев, под руководством молодого и энергичного командира крейсера юзбаши Хуссейна Рауф-бея.

Дмитро Добрев в Варне о выходе отряда Рауф-бея не знал, но зато получил от агентуры в Константинополе сведения, что ночью в Констанцу отправится конвой из двух крупных судов под охраной минного крейсера. И конечно же, Добрев решил этот конвой перехватить, тем более что погоду на эту ночь обещали благоприятную. Действительно, этой ночью светила полная луна, а над спокойной гладью моря висела легкая дымка, затрудняя вражеским наблюдателям обнаружение маленьких низкосидящих миноносцев.

Капитан Добрев вновь поднял свой вымпел на «Летящем», за флагманом в строю кильватера двигались «Смелый», «Строгий» и «Дерзкий». На мостике последнего вместе с командиром старшим мичманом Куповым, стоял и князь Трубецкой. Выйдя полдвенадцатого ночи из порта, миноносцы обошли выставленное недавно оборонительное минное заграждение и двинулись на восток-юго-восток. Через час милях наблюдатели обнаружили впереди силуэт большого, явно военного, корабля, двигавшегося на север с высокой скоростью. Добрев приказал миноносцам атаковать корабль, считая, что кроме турок здесь оказаться больше некому.

Как выяснилось позднее, это оказался крейсер «Хамидие». Дело в том, что на подходе к Варне эсминец «Ярхисар» был направлен Рауф-беем в патрулирование побережья к северу от Варны. Обстреливать же порт направились к берегу «Пейк-и-Шевкет», имевший стопятимиллиметровые орудия главного калибра и эсминец «Гайрет-и-Ватание», вооруженный семидесятипятимиллиметровками. Флагманский крейсер должен был осуществлять прикрытие отряда. Болгарские миноносцы, как оказалось, проскочили мористее, не заметив минный крейсер и эсминец, и оставив этот отряд турок у себя за кормой.

Миноносцы сближались с вражеским кораблем на полном ходу, выключив навигационные огни. Отчего турки заметили их только когда шедший головным «Летящий» выпустил торпеду из поворотного аппарата, развернутого на левый борт. Только после этого турки открыли огонь. Первая торпеда прошла мимо. «Летящий» отвернул вправо, чтобы выйти из-под огня, развернуться и атаковать противника с другого борта. Строй миноносцев рассыпался. Теперь каждый атаковал самостоятельно, учитывая отданный еще на берегу приказ подходить к противнику как можно ближе. «Смелый» сумел приблизиться на полтора — два кабельтова, но тоже промахнулся. А конструкция французского поворотного аппарата, в котором торпедные трубы смотрели в разные стороны, не позволила выпустить вторую торпеду. К тому же миноносец накрыло осколками от разорвавшегося рядом шестидюймового снаряда.

Пытаясь увернуться от вражеского огня, рулевой сделал слишком резкий поворот вправо. В результате этого на «Смелом» заклинило руль, и корабль ушел в циркуляцию. В это время, подойдя всего на кабельтов к турецкому кораблю, торпеду выпустил «Строгий». Из-за нервного напряжения боцман сделал это немного раньше положенного, по команде: «Товсь», а не «Пли», и торпеда прошла перед крейсером. Двигаясь на большой скорости, миноносец разминулся с противником, при этом болгарские моряки даже успели всадить в борт крейсера один сорокасемимиллиметровый снаряд.

Чтобы избежать торпедных попаданий, командир «Гамидие» приказал повернуть влево, навстречу противнику. В результате этого маневра крейсер едва не протаранил шедший концевым «Дерзкий». Миноносец успел отвернуть влево. И с расстояния не более чем в кабельтов попытался выпустить торпеду из аппарата, развернутого вправо прямо по траверзу. Однако аппарат дал осечку. Выстрелить торпедой удалось только со второй попытки, когда между кораблями оставалось около сотни метров. Торпеда угодила в правый борт османского крейсера ниже ватерлинии. Экипажу Купова повезло, будь расстояние еще меньше, взрыватель торпеды просто не успела бы взвестись. Но сейчас торпеда исправно сработала. Взрыв торпеды вызвал восторг на болгарском миноносце. Матросы, оторвавшись от своих занятий, прыгали по палубе и кричали: «Ура!». Поэтому никто не заметил несущийся навстречу «Строгий», развернувшийся после атаки влево и теперь пытавшийся догнать противника.

Лишь в последний момент князь Трубецкой успел обнаружить накатывающийся на миноносец кораблик и крикнуть стоявшему у руля командиру. Старшему мичману Купову удалось отвернуть, поэтому корабли лишь задели друг друга бортами. В результате на «Дерзком» разбило левую шлюпку, а на «Строгом» помяло левый борт. Куда большей неприятностью стало то, что на последнем от удара случилось короткое замыкание, из-за чего сигнальный фонарь вспыхнул непрерывным белым светом. Приняв это за сигнал командира отряда к сбору, «Дерзкий» развернулся и вслед за «Строгим» пошел на север.

Тем временем флагманский «Летящий» оказался сильно мористее. Капитан Добрев пытался повторить атаку и также включил непрерывный белый свет для сбора своих кораблей, однако привлек этим лишь внимание турецких наблюдателей и артиллерийский огонь с борта «Гамидие». Желая выйти из-под обстрела, Добрев выключил огни и двинулся к северу. Через полчаса впередсмотрящий увидел шедший навстречу небольшой корабль. Добрев приказал вновь включить огни. Но это, как оказалось, им навстречу двигался турецкий эсминец «Ярхисар», который сразу начал стрелять из носовойшестидесятипятимиллиметровой и двух бортовых сорокасемимиллиметровых орудий. Правда, комендоры эсминца отличались таким профессионализмом, что в «Летящий» не попал ни один снаряд. К тому же на свет и выстрелы явился и «Смелый», успевший исправить рулевое управление. Впрочем, попав под вражеский огонь, он развернулся и ушел в Варну. На турецком миноносце посчитали, что ведут бой сразу с тремя миноносцами болгар и постарались поскорее отвернуть в сторону от болгарского миноносца.

После этого столкновения «Летящий», маневрируя в том же районе, пытался найти другие миноносцы. Но обнаружил их только около четырех часов утра, когда турецкие корабли уже ушли. К восьми утра все болгарские миноносцы вернулись в Варну.

А между тем на турецком крейсере шла упорная борьба за живучесть. Взрыв торпеды на передней половине корпуса между носовым котельным отделением и погребом главного калибра образовал огромную пробоину. В результате затопило носовые погреба, а также угольные ямы и переднее котельное отделение. Однако экипаж работал на удивление споро и слаженно. Крен на правый борт был парирован контрзатоплением отсеков по левому борту, хотя в результате нос корабля погрузился в воду вплоть до основания бакового орудия. Крейсер сохранил ход, хотя скорость упала до жалких пяти узлов. Экипаж крейсера работал на удивление быстро и слаженно. Крен на правый борт был парирован контрзатоплением отсеков по левому борту, хотя в результате нос корабля погрузился в воду вплоть до основания бакового орудия. Крейсер сохранил ход, хотя скорость упала до пяти узлов. При этом артиллерийские расчеты «Гамидие» продолжали стрелять по отходящим миноносцам, прекратив его лишь в когда силуэты болгарских корабликов исчезли из вида. К этому времени крейсер выпрямился на ровном киле и начал отход к Босфору.

В это время появились «Ярхисар» и «Гайрет-и-Ватание» и пристроились рядом, чтобы при необходимости снять с крейсера команду. Получив сообщение, что опасности больше нет, они с остались патрулировать у берега до рассвета. В подвенадцатого броненосец «Тургут-Рейс» встретил поврежденный крейсер и сопровождал его до Босфора. Затем из Босфора был выслан спасательный буксир «Интибах», купленный в Англии накануне войны. В результате «Гамидие» на буксире у «Интибаха» вошел в бухту Золотой Рог и встал на якорь в военной гавани. Повреждения крейсера оказались не тяжелыми, для их устранения хватило пяти — шести недель, и скоро корабль вышел в новый боевой поход. Турки считали, что получили торпеду со «Строгого», однако болгары позднее отыскали выброшенные на берег невзорвавшиеся торпеды, и подтвердилось, что не хватает торпеды именно с «Дерзкого».

О том, что в атаке участвовал и русский военный наблюдатель никто обычно не вспоминал, кроме самого Трубецкого и Дмитро Добрева…

Английский джентльмен без клуба, который он посещает, это нечто немыслимое и фантастическое. Сказочнее, чем вторжение марсиан на Землю, описанное в книге знаменитого писателя Герберта Уэллса. Являвшегося, надо заметить, членом не только писательского ПЕН-клуба, но и нескольких других клубов, закрытых для посторонних. Включая клуб сотрудников разведки.

Старейший лондонский клуб «Уайтс», расположенный в собственном здании на Сент-Джеймской улице, принимал в своих стенах только избранных джентльменов уже больше двухсот лет. Здание клуба, внешне не отмеченное ничем, даже банальной вывеской над подъездом, тем не менее было известно всей Англии. Внутри вошедшего встречал респектабельный комфорт. На первом этаже довольно низкие потолки, что вызывало ощущение уюта и камерности, скорее квартиры или небольшого отеля, нежели роскошного заведения для публики. Красивый обеденный зал располагался на втором этаже и был украшен большими портретами английских королей и королевы Виктории на стенах, выкрашенных в бордо в тон с бордово-серым узорчатым ковром. Того же цвета портьеры тяжелого бархата и свечи на белых скатертях дополняли цветовую атмосферу обеденного зала. Портреты известных членов клуба в тяжелых рамах, обеденный зал, сигарная комната, библиотека с пыльными старинными томами, привратник во фраке, преисполненный такого достоинства, что в иной стране сошел бы за члена королевской семьи, создавали особую элитарную атмосферу.

Впрочем, как и возможность встретить самого короля или премьер-министра, которые ничем не выделялись из остальных членов клуба. Надо заметить, в клубе можно не только отобедать, поужинать или позавтракать, но и отдохнуть, пообщаться или заключить сделку, а то и обменяться конфиденциальной информацией. Желающие уединения могли занять один из кабинетов на том же втором этаже. В одном из таких кабинетов собрались трое джентльменов, портреты которых можно было найти в номерах «Таймс» или в книгах «Кто есть кто в английской политике». Разговор, начавшийся сразу после завершения обеда, тек неторопливо и спокойно, словно струящийся к потолку дым сигар, хотя и затрагивал весьма чувствительные проблемы современной политики.

— Итак, джентльмены, повторю. Предложение мсье Пуанкаре о посредничестве держав Россией и Австро-Венгрией отвергнуто. Турки, потерпев очередное поражение, отошли к оборонительной линии. Находящейся, прошу вас учесть, всего в двадцати восьми милях[65] от Константинополя, — повторил основную вводную первый джентльмен. Занимавший место постоянного заместителя при государственном секретаре (министре) по иностранным делам уже несколько лет. — Русские весьма взволнованы возможным попаданием бывшей столицы турок в руки болгар. Их министр прислал нам официальную записку по этому вопросу. В ней он пишет, что «турки должны остаться в Константинополе и его окрестностях», но при этом Россия должна получить гарантии свободного прохода через проливы.

— Еще бы, — усмехнулся, второй, постоянный заместитель секретаря первого морского лорда, — они мечтают сами захватить Константинополь со времен царя Ивана, прозванного за жестокость Василевитшем. И поэтому у меня сразу возникает вопрос — а нам это надо? К незначительному, с нашей точки зрения, присутствию русского флота в Средиземном море мы уже привыкли. Но военно-морская база русского Черноморского флота в Средиземье, с резким увеличением русских боевых кораблей в море… К тому же находящаяся в районе, столь близко расположенном к Суэцкому каналу… Флот против. Пусть уж лучше будут турки или даже болгары.

— Честно говоря, — вступил в разговор третий, второй, постоянный заместитель государственного секретаря по военным вопросам (военного министра), — я полностью разделяю точку зрения лорда Элленборо.

— «Я предпочел бы увидеть Россию в Константинополе, чем один европейский арсенал на берегах Персидского залива», — процитировал «дипломат», отличавшийся кроме всех остальных достоинств, еще и отличной памятью.

— Да, я про это, — согласился «военный». — Учитывая, что болгары находятся под сильным влиянием австрийцев, я бы предпочел турок. А русские… сейчас они высадиться на турецких берегах не рискнут — слишком завязли на Дальнем Востоке. К тому же их армия нужна нам как «паровой каток» против Тройственного союза. Поэтому, джентльмены, полагаю необходимым поддержать их демарш.

— А я бы предпочел иметь на берегу Босфора болгар, — возразил «флотский». — Сильный флот они создать просто не смогут, а заодно станут препятствием для захвата Проливов русскими.

— Полагаю, что это очень опасная идея, джентльмены, — высказал свою точку зрения «дипломат». — Болгарское правительство, как правильно замечено, сэр, находится под сильным австрийским влиянием. А народ — под русским. В любом случае, останется ли у них нынешнее правительство, или возникнет новое, болгары будут союзниками либо австро-немецкими, либо русскими. Отчего либо немцы, либо русские смогут в любой момент получить базу флота в Проливах. Оно вам надо, — вернул он «шпильку» «флотскому». И вообще, русские не могут ожидать, чтобы большинство великих держав содействовало оставлению Константинополя в руках турок только для того, чтобы ждать момента, который Россия считает подходящим для того, чтобы самой захватить его.

— К моему сожалению, джентльмены, турки находятся под германским влиянием не меньше, чем болгары. Я бы даже сказал, что и более, — продолжил спор «флотский». — Главным советником в турецком флоте на днях назначен немецкий адмирал Артур Лимпус. Добавлю, что как сообщила недавно наша военно-морская разведка, боеприпасы и военное снаряжение, которое позволило туркам удержать Чаталджинские укрепления, поступило в Турцию из Германии через румынский порт Констанца.

— Интересно, что это, — начал анализировать вслух «дипломат», — обострение австрийско — германских противоречий или немцы просто учитывают слабость турок и считают, что это позволит превратить Османскую империю в фактический протекторат Германии…

— Последнее может оказаться совсем нежелательным для нас, — отметил «военный». — Нам нужны достаточно сильные русские войска против немцев. Если же они будут отвлечены на Кавказ, против турок… Во-первых они станут слабее на главном направлении. Во-вторых, разбив турок, они получат возможность того самого появления на берегах Персидского залива, которого так опасался лорд Элленборо.

— А если не разобьют? — спросил ехидно «флотский».

— Тоже ничего хорошего. Турки получат возможность влезть на Кавказ и наступать на Египет и Персию. Мне не стоит напоминать, где находятся наши нефтяные скважины? — теперь ехидным тоном отвечал уже «военный».

— Годдэм! — выругался «флотский» и под укоризненным взглядом «дипломата» полез за портмоне. Достал его из кармана и положил в специально стоящую на столе корзинку целый фунт стерлингов. Как штраф за ругань в стенах клуба.

— Есть у меня одна мысль, джентльмены, — заявил «военный», делая вид, что не заметил проступка «флотского».

— Только одна? — пошутил «дипломат».

— Зато какая, — отшутился в ответ «военный», раздвинув руки обычным жестом рыбака, хвастающегося размером пойманной рыбы.

— Рассказывайте, — согласился «дипломат».

— Но сразу предупреждаю, — покосился на него «военный», — работать предстоит в основном вашим парням. Нет, как старый солдат, я бы предпочел, чтобы в деле поучаствовали наши Томми[66]. Но как говорится, неважно какого цвета кошка, лишь бы она ловила мышей.

— Не тяните времени, — остановил поток красноречия «военного» «флотский».

— Предлагаю намекнуть австрийцам, чтобы они помогли болгарам осадной артиллерией. А болгарам — что им вполне хватит европейской части Константинополя. Таким образом, мы оставим туркам азиатскую часть их столицы, а болгарам дадим возможность почувствовать себя победителями и хозяевами европейской части.

— И оставим Константинополь им? — удивился «флотский». — И вы уверены, что болгары остановятся на европейском берегу? Форсировать Босфор, конечно, сложно. Но возможно. Особенно если они догадаются нейтрализовать флот турок минными заграждениями.

— А вот чтобы у болгар не возникло такого соблазна, придется поработать вам, мой друг и мне, — оскалился «военный». — Полагаю, адмирал Милн, и его броненосцы и крейсера смогут быстро оказаться в Проливах, и прикрыть эвакуацию турок и их флота. На всякий непонятный случай к ним можно добавить пару судов с парой батальонов из гарнизона Мальты. Например, дублинских фузилеров и хайлендеров Гордона. К тому же в итоге можно будет созвать международный конгресс.

— И вернуть европейскую часть туркам… или не возвращать, — добавил «дипломат». — Русские, которые так нужны нашим армейским парням, ничего не смогут сделать против мнения объединенной Европы и должны будут принять любое решение конгресса. А мы… мы посочувствуем им, но не более того.

— А мне нравится, — заявил «флотский». — Надо только согласовать усилия всех департаментов…

— И обязательно согласовать с премьер-министром и Его Величеством, — добавил «дипломат».

— Ну, вы и резонер, — обиделся «военный». — Я полагал, что такие банальные вещи нам объяснять друг другу излишне.

— Не обижайтесь, — ответил «дипломат». — Я просто подразнил нашего «соленого морского волка». И я полагаю, нам всем ясно, какие преференции мы получаем от реализации этого плана? Или необходимо дополнительно пояснить?

— А, что тут объяснять, — по-плебейски махнул рукой «флотский». — Не даем русским захватить Константинополь и получить беспрепятственный выход в Черное море, дополнительно ссорим между собой турок и болгар. Уже неплохо.

— Вы не учли еще, что ввиду запутанности вопроса с принадлежностью Константинополя мы получаем беспроигрышную возможность созыва международного конгресса. То есть возможность разрешить любой вопрос с учетом наших интересов. Кроме того, возможно появление неких трений между Австро-Венгрией и Германией. Вряд ли немцы будут в восторге от такого усиления болгар. А вот австрийцы будут довольны, ибо Фердинанд их протеже, — тоном школьного учителя пояснил «дипломат». — Италию мы уже практически откололи от Тройственного союза, пусть юридически итальянцы в нем и продолжают состоять. Если удастся еще посеять рознь между австрийцами и немцами…, — он сладко зажмурился, с видом кота, проглотившего вкусную мышку. Оба его собеседника негромко рассмеялись, поддержав шутку.

Через несколько дней французский посол в Лондоне Пол Камбон обратился к министру иностранных дел Грею с вопросом, что будет делать Англия в случае, если русская эскадра отправится в Константинополь. Ответ британского госсекретаря успокоил французского дипломата. Грей заявил ему, что Англия уже отправила в Константинополь один корабль и намерена послать еще как минимум три корабля в бухту Безика. «Мы, — сказал он, — пошлем столько кораблей, сколько будет нужно для защиты английского общества против толп и резни в Константинополе». В то же время сэр Лоутер, английский посол в Османской империи, получил телеграмму, что дополнительные корабли находятся в пути. Ему была предоставлена возможность просить о направлении необходимого дополнительного количества судов.

Адмирал Милн получил соответствующие указания. Вслед за бронепалубным крейсером «Гемпшир», к этому времени уже стоявшим в бухте Безика, к Проливам ушла третья линейная эскадра в составе броненосцев «Кинг Эдуард VII», «Лорд Нельсон», «Британия», «Агамемнон» и приданного ей линейного крейсера «Инвинсибл» в сопровождении шести эсминцев. С эскадрой следовал пароход «Байано», на который загрузился второй батальон полка «Хайлендеров Гордона», с усилением в виде полубатареи из двух горных орудий. Вслед за броненосцами в Салониках, в бухту Ьезика пришла Первая крейсерская эскадра контр-адмирала Трубриджа. Броненосные крейсера «Дифенс», «Блэк Принс», «Дюк оф Эдинбург», «Уорриор» встали на рейде, готовые прикрыть стоящий у причала «Гемпшир» огнем своих девятидюймовых орудий.

Одновременно британское правительство откровенно врало, как в парламенте, так и в официальных сообщениях газетам. Так, на вопрос депутата Бернарда Лоу в палате общин о положении в Константинополе и о британских действиях в регионе министр иностранных дел Грей ответил, что нет никаких оснований утверждать, что британское правительство обещало что-либо болгарам, движение же флота к Проливам вызвано якобы действиями других держав. Это было сказано в то время, когда он же уведомил болгарского посланника Маджарова, что, по мнению британского правительства, Болгария имеет право занять Константинополь. Отвечая затем на многочисленные вопросы депутата, Грей подчеркнул, что корабли посланы к Проливам для защиты британских подданных и торговых судов. Он констатировал, что в районе Проливов находятся десять британских военных кораблей. Одновременно Грей заявлял послу Сазонову, что военные соображения могут побудить болгар не допустить реорганизации турецкой армии на линии Чаталджи и продвигаться к Константинополю.

Однако военный агент в Англии генерал-лейтенант Ермолов сообщил в своих донесениях, что опираясь на свои источники в армейских кругах британцев, ему удалось узнать о плане действий британцев по «охране», а фактически оккупации, Константинополя. По этому плану британцы под предлогом недопущения беспорядков в Константинополе, которые могут быть вызваны дезорганизованными турецкими войсками, предлагали создать десантные отряды для защиты города и христиан. А при наступлении болгар — ввести корабли в Мраморное море и затем высадить войска. Именно этим он и объяснял появление многочисленных отрядов англичан в Эгейском море.

Тем временем в составе болгарской армии неожиданно появился новый полк осадной артиллерии в составе 4 батарей тяжелых двадцатичетырехсантиметровых мортир фирмы «Шкода» и двух двухорудийных батарей двенадцатисантиметровых пушек с автомобилями-тягачами Порше. Обслуживали их артиллеристы в болгарской форме, но говорящие почему-то на чешском и немецком языках. Несколько дней и ночей орудия устанавливали на позициях. А потом рано утром мортиры открыли огонь. Земля содрогнулась от грохота выстрелов, заставляя вскакивать даже крепко спящих солдат на тыловых позициях. Тяжелые снаряды рвались на позициях турок, снося с лица земли полевые древоземляные укрепления и оставляя на месте окопов огромные воронки. Корректировка огня осуществлялась с нескольких поднятых в тылу болгарских позиций аэростатов. Защитники фортов слышали отголоски выстрелов, ощущая всем телом передаваемую землей дрожь от разрывов снарядов. Наконец, благодаря постоянной корректировке первые снаряды попали в форты. Они пробивали бетонные перекрытия, рушили потолки и галереи, убивали солдат.

Обстрел длился полдня, когда со стороны Черного моря появились несколько турецких кораблей, пытавшихся обстрелять засеченные позиции мортир. Но получивших неожиданный ответ из установленных на береговых позициях и замаскированных осадных пушек. Двенадцатисантиметровые снаряды не всегда могли пробить даже сталежелезную броню османских кораблей, да и скорострельностью орудия образца тысяча восемьсот восьмидесятого года не отличались. Но командовавший обстрелом турецкий адмирал, впечатленный неожиданным ответным обстрелом из крупнокалиберных пушек, приказал уходить.

Стрельба по укреплениям продолжалась до вечера, а почти перед закатом солнца на деморализованных обстрелом турок с крикам «На нож!» бросилась болгарская пехота. Резерв, который командовавший турками Назим-паша попытался бросить в контратаку, частично разбежался, а частично просто саботировал приказ, пользуясь темнотой. И болгары до наступления ночи сумели прорвать оборону, захватив форты первой, а кое-где и второй линии обороны, брошенные турками. На следующий день наступление продолжилось…

Сегодня в кабинете кайзера было на удивление много народу. Сам хозяин кабинета, сидел не на своем любимом кресле в виде лошадиного седла у конторки, а сбоку от большого письменного стола. У стола, на котором лежала придавленная по бокам свинцовыми грузиками карта Европы, стоял начальник Большого Генерального Штаба Гельмут фон Мольтке. Сбоку пристроились в стульях — полукреслах статс-секретарь имперского военно-морского министерства гросс-адмирал фон Тирпиц и канцлер фон Бюлов. Все сидящие слушали доклад Мольтке о состоянии армии Рейха.

— … в том числе в четырнадцати пехотных полках созданы третьи батальоны, сформирован и новый пехотный полк в Двенадцатом Саксонском корпусе, всего дополнительно армия получила семнадцать батальонов. На все эти новые формирования потребовалось увеличение численности армии на двадцать девять тысяч человек. Таким образом, выполнив положения закона от второго июля, мы получаем два регулярных корпуса — Двадцатый Армейский на французской границе и Двадцать Первый на русской, сформированные из третьих дивизий Первого и Четырнадцатого корпусов и дополнительно изъятых бригад некоторых других корпусов. Это не считая новых формирований, о которых я докладывал вашему величеству ранее.

— Сколько времени потребуется на завершение формирования? — уточнил кайзер.

— Не менее двух месяцев, с учетом необходимого обучения взаимодействию в новых частях и соединениях, — мгновенно ответил Мольке. — Наилучшим решением было бы дать им шесть месяцев на сколачивание и переподготовку…

— Но этих месяцев у нас нет, — отрезал кайзер. — Не так ли, Бернгард? — обратился он к Бюлову.

— Увы, ваше величество, вынужден констатировать, что текущий кризис может обостриться в любую минуту, — подтвердил канцлер. — Болгары успешно продвигаются к Константинополю. Сербы, вместе с черногорцами, заняли порт Аллессио, а позавчера — и порт Дураццо на берегу Адриатического моря. Отчего австрийцы, не желающие присоединения Албании и выхода сербов к морю, начали мобилизацию…

— Говорите прямо, Бернгард, — перебил его Вильгельм. — Может начаться война. А мы не готовы…

— Никак нет, ваше величество, — возразил Мольтке. — Армия готова всегда. Лично я считаю войну неизбежной и чем скорее она начнется, тем лучше. Поскольку это не даст возможности усилиться ни русским, ни французам… Однако следует через прессу подготовить публику. Позаботиться о том, чтобы сделать популярной саму идею войны. Указать, что она начинеатся не из-за принадлежности каких-то неизвестных публике городов и районов…

— Полагаю, майнен херрен, времени у нас не осталось, — кайзер встал, отчего вскочили и все остальные. Наклонившись над картой, Вильгельм продолжил, рассматривая нанесенные на нее обозначения. — Болгары, используя наши, германские, разработки по прорыву крепостной обороны и австрийскую тяжелую артиллерию, прорвали оборону турок. Дойти до Константинополя им мешает не столько сопротивление турецких войск, сколько забитые беженцами дороги и беспорядок в их собственных рядах. А заодно недостаток кавалерии… Но завтра, в крайнем случае на сутки — другие позже, их передовые части войдут в Сан-Стефано и тогда… Что мы будем делать тогда, Бернгард? — неожиданно спросил он у канцлера. Фон Бюлов не торопился с ответом, вслед за кайзером наклонившись над картой.

— Осмелюсь напомнить вам, ваше величество, что русские тоже некогда стояли в Сан-Стефано. Но войти в Константинополь так и не смогли. А потом, ваше величество, был Берлинский конгресс…, -наконец высказался он.

— Предполагаете, что англичане введут корабли в Проливы? А потом будет международный конгресс? — задумался Вильгельм. — Это видится неплохим выходом из положения, раз уж мы не совсем готовы отстаивать наши интересы в войне. Но если англичане окажутся в османской столице в одиночку, им может прийти в голову соблазн обойтись без всяких конгрессов и оставить Константинополь своим протекторатом… или совместным англо-французским, что отнюдь не в наших интересах. Столица турок должна быть турецкой или в крайнем случае, болгарской. Удовлетворять греческие, или российские притязания на Проливы — отнюдь ни в наших интересах. А что скажете вы, Альфред?

— Ваше величество, по имеющимся сведениям, англичане сосредоточили основные силы своего Средиземного флота в Эгейском море неподалеку от проливов. Это, напоминаю, четыре новых броненосца, линейный крейсер и четыре броненосных крейсера при поддержке легкого крейсера и шести миноносцев. Кроме англичан в том же районе появилась французская эскадра, имеющая в своем составе семь броненосных крейсеров и итальянцы, приславшие три броненосных крейсера.

— Как же наша средиземноморская эскадра? Где линейный крейсер «Мольтке»? — заинтересовался кайзер, внимательно разглядывая карту. — Нашел. На карте она обозначена, как стоящая в Салониках? Правильно?

— Виноват, ваше величество, — ответил Тирпиц, — но пока она там и находится. Без вашего приказа…

— Приказываю, — Вильгельм принял героическую позу. — Послать эскадру в Дарданеллы. Близится возможность раздела Турции, и потому корабль на месте абсолютно необходим.

— Разрешите, ваше величество? — Тирпиц, испросив разрешения, вышел из кабинета, чтобы передать приказ кайзера дежурному офицеру.

— Пока твой тезка идет к Константинополю, — обратился Вильгельм к Мольтке, — необходимо показать всему миру, что мы готовы отстаивать свои интересы на суше тоже. Объяви учения Первого и Двадцатого корпусов. Пусть русские задумаются. А заодно пусть подумают и их союзники.

— Ваше величество, если опасность начала войны столь велика, может быть лучше объявить «положение угрожающее войной»? — попытался уточнить Мольтке.

— Не стоит, Гельмут. Вызовите из отпусков офицеров и подготовьте все необходимые приказы для быстрой рассылки, но «положение» я вводить запрещаю. Не стоить провоцировать наших противников на ответные действия, — отказал ему кайзер. — У меня есть предчувствие, что войны может и не быть. Особенно если у нас получится договориться с англичанами о совместных действиях в Константинополе. Тогда в Европе даже мышь не посмеет дернуться без нашего разрешения…

— Извините, ваше величество, — вошедший Тирпиц рискнул перебить кайзера, явно нацелившегося на очередную «историческую речь». Другому такая вольность могла стоить положения при дворе, но стас-секретарю морского ведомства. Фактическому «отцу военно-морского флота» Германии, прощалось многое. — Имею[67] основания предполагать, что известная и влиятельная часть английского политического мира желала с прошлого года воспользоваться надвигавшимся балканским кризисом, чтобы вызвать путем столкновения России с Австрией войну между двумя среднеевропейскими державами и державами Тройственного согласия, имея при этом главной и конечной целью истребление германского флота и разорение Германии.

— Вы как всегда, в своем репертуаре…, — не выдержал Бюлов. — Извините, ваше величество, — тут же попросил извинения у кайзера он.

— Ничего, мой доблестный Бернгард. Я тебя понимаю, тебе хочется поспорить, — улыбнулся Вильгельм. — В споре, как известно, рождается истина.

— Только не в данном случае, — грубовато пошутил гросс-адмирал. — В некоторых спорах истина рождается настолько недоношенной, что сразу и умирает.

Кайзер, любивший незамысловатые шутки, заржал. Бюлов явно обиделся, но промолчал.

— Ваше величество, — отвернувшись от канцлера, продолжил Тирпиц. — В связи с угрозой войны предлагаю послать предупредительные распоряжения контр-адмиралу Хипперу. Я еще раз повторю, что настаивал бы на возвращении большей части Тихоокеанского флота на родину. В нынешних условиях, когда Кильский канал еще не готов, они могли бы усилить наши силы на Балтике.

— Нет, Альфред. Возвращать Мы никого не будем. Я уже говорил не раз и повторю снова. Эти корабли не настолько изменят соотношение сил в Северном море, как ты полагаешь. А вот в колониях они отвлекают силы англичан, французов и русских от европейских морей, — кайзер прошелся вдоль карты и остановившись у висящего на стене портрета жены, продолжил. — На этом нашу беседу закончим. Ты, Альфред, займись флотскими делами. Передашь моему морскому кабинету, чтобы послали телеграммы Инегнолю, Хипперу и командирам крейсеров в прочих колониях. Пусть будут наготове. Тебе, Бернгард, поручаю еще раз связаться с австрийцами и заверить их, что мы готовы поддержать их при любых угрозах со стороны любой из держав. Даже если они первыми объявят войну России, я готов рассматривать такой случай, как полноценный «казус федерис[68]». Тебе, Гельмут Мои указания уже даны. Передашь их военным министрам. И готовьте, готовьте армию и флот к любому событию.

Присутствующие начали прощаться. Но не успели выйти из кабинета, когда в дверь, постучав, вошел дежурный офицер Отто фон Стрелиц[69].

— Ваше величество. Три срочные телеграммы.

— Читайте, Отто, — приказал Вильгельм.

— Первая пришла из Салоник: «Корабль его величества „Мольтке“. Англичане выходят море, следую за ними. Сушон». Вторую прислал командующий Пятой армейской инспекции фон Эйхгорн: «Сообщениями разведки подтверждено начало мобилизации французских приграничных корпусов[70]». Из Лондона: «Имел беседу с Греем, в ходе которой статс-секретарь заявил, что его страна не останется равнодушной перед лицом австрийского вторжения в Сербию. Лихновский».

— Вот видите, ваше величество! — воскликнул Мольтке. — Я же предупреждал!

— Действительно, ты был прав, Гельмут, — неожиданно согласился Вильгельм. — Разрешаю передать соответствующие приказы о введении «положения, угрожающего войной», — приказал он. — Гетцендорфу приказ отправит Отто, — закончил он, имея ввиду военного министра Пруссии фон Гетцендорфа. Когда же все присутствующие вышли из кабинета, но не успели закрыть дверь, Вильгельм добавил. — А тебя, Альфред, я попрошу остаться. Передай распоряжения и возвращайся.

— Слушаюсь, ваше величество, — ответил из приемной Тирпиц.

Примерно через четверть часа он вернулся в кабинет, в котором, словно зверь в клетке, ходил из угла в угол кайзер.

— Альфред, как ты полагаешь, Лихновский точно передал слова английского министра? Я помню впечатления от разговоров с ним, рассказанные Маршаллем. Этот хитрый бритт так формулирует свои речи, что их можно интерпретировать по-разному…

— Ваше величество, — ответил Тирпиц. — Некоторые ваши советники, — он мудро не стал упоминать, что чаще всего эти высказывания принадлежат самому кайзеру, — полагают[71], что в наше время Германия имеет возможность установить прямо-таки дружественные отношения с Англией и что только промахи германского государственного искусства, особенно строительство флота, мешают реализации этой возможности. Англичане отрицают, что хотят войны с нами. Но это не более чем обычная хитрость коварных островитян. Они опасаются дружбы с нами и не желают делиться не каплей своего господства, ни торгового, ни промышленного.

Кайзер, выслушав гросс-адмирала, остановился у письменного стола и заявил со злостью, одновременно рассматривая карту.

— Похоже, ты прав, Альфред. Из-за[72] того, что Англия слишком труслива, чтобы бросить Францию и Россию на произвол судьбы, из-за того, что она так нам завидует и так нас ненавидит, из-за этого, оказывается, ни одна прочая держава уже не имеет права взять в руки меч для защиты своих интересов, а сами они, несмотря на все заверения, данные Маршаллю фон Биберштейну и Лихновскому, собираются выступить против нас! О, эта нация лавочников! И это они называют политикой мира! Баланс сил! В решающий битве между немцами и славянами англосаксы — на стороне славян и галлов!

Тирпиц, привыкший к речам своего императора, выслуашл это импровизированное выступление со спокойным видом. Потом, дождавшись, пока Вильгельм выдохнется и замолчит, сказал.

— Ваше величество, мы не можем приобрести дружбу и покровительство Англии иначе, как превратившись вновь в бедную земледельческую страну.

— Да, Альфред, скорее всего ты прав, — быстро успокоившись, продолжил Вильгельм. — Англичане завистливы, их снедает страх перед величием рейха. Речь идет о жизни и смерти для Германии. Но пока, Альфред, мы должны делать вид, что готовы сотрудничать с ними. Например, в вопросе Константинополя. Для того, чтобы он не достался русским…

— Полагаю, ваше величество, есть вариант сотрудничества, который поможет оторвать Россию от англо-французского союза… или, как минимум, надолго их рассорить.

— Интересно, что ты придумал, Альфред? — оживился кайзер. — Рассказывай.

— Если Константинополь буде занят болгарами или даже всеми балканскими союзниками, я уверен, что в городе высадятся десанты европейских держав. В таком случае почти неизбежным представляется предложение, которое будет выдвинуто скорее всего англичанами, о создании в Константинополе свободного порта под международным контролем. Это не совсем то, что нас устраивает, но вполне приемлемо. Но… русские, уверяю вас, ваше величество, будут эти не удовлетворены. Поэтому надо будет каким-то образом подать идею о возможности выделить русским анклавы на берегах Верхнего Босфора. Пусть они создадут там свои укрепления и считают свои черноморские берега прикрытыми от нападения.

— Альфред, я тебя не понимаю, — удивился Вильгельм. — Ты хочешь позволить русским контролировать Босфор?

— Всего лишь выход из него, ваше величество. Причем, смотрите, ваше величество — он указал на карте примерный район, передаваемый русским, — район будет изолированным и при необходимости может быть блокирован, осажден и взят армиями любого нашего возможного союзника, будь то юолгары или даже турки.

— А с моря? — спросил Вильгельм.

— Что мешает нам продать туркам или болгарам, или, еще лучше — и тем, и другим подводные лодки. Действовать они будут практически у своих берегов и вполне смогут блокировать Проливы ос стороны Черного моря. А о том, чтобы не пустить русских из Черного в Средиземное море, англичане позаботятся и без наших усилий еще в мирное время.

— Задумка просто великолепна, — восхитился кайзер. — Англичане придут в неистовство, русские в Проливах для них ничуть не менее страшны, чем наш флот.

— В таком случае, ваше величество, предлагаю вызвать сюда Ягова[73]. Вы дадите ему указания действовать в соответствии с этим планом и неофициально передать эти предложения русским.

— Полагаешь, Бернгарда не стоит посвящать в эти предложения? — задумчиво спросил кайзер.

— Ваше величество, канцлер с его идеями любым путем договориться с англичанами может просто саботировать даже ваши прямые указания, — честно ответил Трипиц.

В это же время Бюлов думал о возможности начала войны и строил планы, как оставить Англию нейтральной. Именно при ее нейтралитете война становилась не только возможной, но даже и желательной. Шанс, по его мнению, еще оставался, особенно с учетом возможных совместных действий в Балканском кризисе. Не надо только глупо провоцировать англичан и просто остановить строительство новых кораблей. Самой трудной задачей в этом плане была необходимость уговорить Вильгельм II от строительства его самых любимых игрушек — линкоров.

В это же время звучали дудки на кораблях германского флота в бухте Яде. Флот открытого моря готовился к мобилизации. А линейный крейсер Кайзерлихмарине «Мольтке» и сопровождающие его легкие крейсера «Дрезден» и «Карлсруэ», с полуротой третьего морского батальона на борту линейного крейсера и взводами из той же роты на остальных крейсерах, шли рядом с колонной английских броненосцев к Дарданеллам…

Заседание Особого Совещания по делам на Балканах и Ближнем Востоке сегодня должно было состояться в присутствии императора в Зимнем дворце. Отчего всем, обязанным присутствовать на совещании, становилось понятно, что решения будут приниматься исторические и, скорее всего, радикальные. Михаил Суровый в таких случаях часто поступал как истинный гвардеец — сначала рубил, а потом уже смотрел, за что.

В Георгиевском зале дворца к указанному в приглашениях часу собрались все, даже слегка покашливающий от простуды министр иностранных дел Дурново. Вокруг специально установленного лакеями для заседания круглого стола расселись — глава Совета Министров премьер-министр Столыпин, министр иностранных дел Дурново, его советник по делам Османской империи Зиновьев, военный министр генерал Редигер, начальник Генерального Штаба генерал Михневич, глава морского ведомства адмирал великий князь Александр Михайлович, глава Государственного совета граф Коковцов и министр финансов Барк. В ожидании появления императора сидевшие рядом Коковцов и Барк шепотом обменивались какими-то своими финансовыми новостями, а Александр Михайлович столь же негромко общался с Редигером и Михневичем. А обсудить требовалось многое. Конечно, после разворота политики империи в сторону Дальнего Востока о русском Константинополе практически никто не вспоминал. Но и о том, что половина российского экспорта, в том числе почти девяносто процентов экспорта зерна, осуществлялось через турецкие проливы никто не забывал. Отчего в печати время от времени появлялись критические статьи с призывами обратить внимание на черноморский район и проливы вместо дальней и малоосвоенной окраины. Но кто из серьезных политиков и деловых людей внимает крикам газетных писак? Вот и тянули с решением этого вопроса, видимо как всегда надеясь, что все само рассосется. И пусть все хотели как лучше, оно получилось, как всегда.

Внезапно нарыв «Восточного вопроса» лопнул, грозя залить переполнившим его гноем все вокруг. Начали итальянцы, а за ними подключились балканские страны… Возможное вступление болгар в столицу Османской империи неизбежно привело бы к вмешательству других держав в проблему Константинополя, что лишило бы Россию всякой надежды не только на приобретение Проливов, но на возможность какого-либо косвенного контроля над ними. Отдавать кому-то контроль над Константинополем и Проливами никто из присутствующих не хотел. С другой стороны, русские политики и военные опасались, что успехи Сербии могли вызвать вмешательство в ход событий Австро-Венгрии. Что породило бы ненужные в данный момент осложнения. Вплоть до войны, что было совсем нежелательно, учитывая сложную обстановку в Китае и Маньчжурии.

В результате пришлось срочно формировать Особое Совещание и искать выход из сложившегося практически безвыходного положения. А выход никак не находился, при том, что ситуация обострилась до предела.

Наконец в зале появился император. И сразу после обмена приветствиями предоставил слово Столыпину.

— Господа, буду краток, — заявил не любивший обширные речи премьер-министр. — Перед нашим совещанием стоит только один вопрос — что делать в связи со сложившимся положением. Ибо Проливы в руках сильного государства — это значит полное подчинение всего экономического развития юга России этому государству. Что является для нас, как мы все понимаем, неприемлемым.

Воцарилось неловкое молчание. Никто не рвался выступать первым, так как никто, в сущности и не видел никаких способов решения этой задачи.

— Предусматривая возможность долговременной оккупации Константинополя, нам казалось бы крайне желательным воспользоваться временем, пока союзники еще находятся у ворот турецкой столицы, чтобы послать туда воинскую часть с целью охраны порядка и безопасности европейской колонии и христиан во время отступления озлобленной турецкой армии, — наконец решился высказать свое мнение Дурново. — Наличие нашей воинской части в Константинополе создало бы для нас реальный залог того, что в решении вопроса о дальнейшей судьбе турецкой столицы и Проливов за Россией останется решающий голос. Особенно в свете последних предложений, которые нам конфиденциально переданы германским правительством.

— Повторите еще раз для всех эти предложения, — приказал Михаил.

— После возможной оккупации Константинополя болгарами, наиболее вероятным исходом германское правительство считает высадку в городе европейского десанта и последующий созыв международной конференции. На которой, по германским сведениям, англичане предложат ввести в Константинополе режим международного правления по образцу Танжера. В таком случае германское правительство не будет против оккупации нашими частями Верхнего Босфора с целью установления там нашего контроля и последующий переход этого района под наш протекторат. Таким образом, мы получаем контроль над режимом Проливов. Но, как мне представляется, по германскому замыслу такие наши действия должны привести к трениям между нами и англичанами, а, возможно — и французами.

— Полагаю, государь, господа, — в разговор вступил Коковцев, — наши государственные интересы при реализации этого предложения были бы разрешены наилучшим образом. Но только если мы сможем договориться с нашими союзниками.

— Очень важно воспользоваться малейшим предлогом и перебросить хотя бы небольшой отряд на европейский берег Босфора, заняв Буюк-Дере, хотя бы для того, чтобы обеспечить безопасность нашего охранного отряда в Константинополе и служить для него резервом. Оккупацию Верхнего Босфора можно было бы затянуть на очень долго, и тогда легче будет там остаться навсегда. Твердое же занятие Верхнего Босфора уже наполовину разрешает наболевший вопрос о Проливах, — заявил великий князь Александр Михайлович.

— Но Англия и Франция, скорее всего, будут против, — возразил Коковцов.

— А что они смогут сделать? Предъявить протест? — возразил Александр Михайлович.

— Мы сможем осуществить такой десант? — вопросом к военному министру остановил начинавшуюся перепалку Михаил II.

— Нами уже выделены стрелковый полк, пехотная бригада и две батареи полевой артиллерии, — доложил Редигер. — Полк в Севастополе, бригада — в Одессе. Осталось только получить суда для транспортировки пехоты из Одессы.

— В Севастополе адмирал Эбергард выделил необходимое количество пароходов, из состава вспомогательных сил флота, — пояснил великий князь Александр. — В Одессе же «Доброфлот» требует внесения авансовых средств, так как у них иначе срывается несколько контрактов. Министерство же финансов средства выделять отказывается.

— Нет у меня лишних средств, — нисколько не удивился Барк. — На это год все средства, даже из чрезвычайных фондов израсходованы. Остались только выделенные на переселение крестьян на Дальний Восток и выплату процентов по французским кредитам.

— Неужели все? — удивился император. — Перебросить со статей чрезвычайных фондов военного ведомства нельзя?

— Они уже забюджетированы на случай мобилизации в связи с австрийской угрозой, государь, — ответил Барк, покосившись на Редигера.

— Так точно, ваше императорское величество, — подтвердил слова министра финансов военный министр. — Австрийцы мобилизуют корпуса. Пока только против Сербии, с Двенадцатого по Пятнадцатый.

— Ну, — задумался Михаил. Все молчали, ожидая решения императора. — Секвестрируйте выплаты по пенсионам и из моего личного фонда, — наконец приказал он. — И чтобы до конца дня деньги и пароходы были. Болгарам осталось меньше дневного перехода до Константинополя. Англичане и прочие немцы стоят в полной готовности почти у входа в Проливы, а у нас ничего не готово…

— Никак нет, государь, — возразил великий князь, пока остальные напряженно ожидали, чем же обернется недовольство Михаила Романова, прозванного за жестокость Суровым. — В настоящее время у Босфора дежурит крейсер «Кагул», а флот находится в часовой готовности к выходу в море. Департамент связи и наблюдения отправил тайного агента в Салоники, откуда он телеграфирует в случае выхода из порта английских броненосцев. Наша эскадра окажется в районе Босфора через двадцать пять часов после получения сигнала. И начнет высадку первого эшелона. Тем временем подойдет Одесский отряд и высадит второй эшелон десанта. При необходимости, часть сил может быть отправлена непосредственно в Константинополь.

— Да простит меня ваше величество, но я еще раз повторю, что я против подобных мер, — высказал свое мнение Коковцов. — Полагаю, государь, что германцы сделали нам предложение в расчете на то, что наши действия, которые обернуться против нас и предоставят остальным державам возможность вмешательства. Попытка захвата Константинополя и Проливов даст повод для обвинения России в нарушении ею же предложенного принципа незаинтересованности великих держав в территориальных приобретениях на Балканах. Отчего мы окажемся даже более в худшей ситуации, чем в Крымскую войну, став изгоями в европейском концерте.

— Что скажете на это, Петр Николаевич? — обратился Михаил к Дурново.

— Полагаю, ваше величество, эти страхи ни на чем не основаны. Нашим союзникам мы нужны, как противовес Германии, поэтому они будут в первую очередь договариваться с нами. А с Германией у нас нет непримиримых противоречий, которые заставили бы ее поддержать остальные державы против нас. Я более опасаюсь Австро-Венгрии, ибо держава эта против России постоянно интригует. Но Австрию, по моему скромному мнению, от авантюр удержит именно Германия. Германия сейчас занята противостоянием с Англией и поэтому в войне с нами совсем не заинтересована.

— Вы думаете, что Англия согласится с нашим присутствием на Босфоре, — удивился Коковцев. — Та самая Англия, которая в прошлую турецкую войну остановила нас у порога Константинополя?

— Смею думать, что так оно и будет, Владимир Николаевич, — ответил Дурново. — Поскольку по сообщениям Сазонова именно Грей выдвинул идею международного правления Константинополем. Полагаю, что мы можем в обмен на поддержку его предложения добиться поддержки наших пожеланий. Причем, господа, прошу отметить, что мы даже формально не входим в Константинополь.

— Но при этом теряем всякую возможность установить над ним контроль и позволяем европейским державам влиять на экономическое развитие всего юга России, — заметил молчавший до того и внимавший спорам Столыпин.

— А для этого их представителям в комиссии по управлению городом надо будет договориться между собой, что в нынешних условиях практически невозможно, — возразил Дурново. — Кроме того, наличие наших вооруженных сил в непосредственной близости от города будет оказывать сдерживающее влияние на враждебные нам державы.

— Разрешите, ваше императорское величество, — в дверях возник дежурный флигель-адъютант. — Срочные сообщения из Севастополя. Получена телеграмма о выходе английских кораблей из Салоник. Флот готов к походу.

— Опять прозаседали, — с истинно моряцкой простотой отреагировал великий князь Александр, удержавшись лишь от высказывания комментария в более привычном виде «большого петровского загиба».

— Так, господа, — император встал, и вслед за ним встали все остальные, причем военные сразу вытянулись во фрунт. — Наше совещание оказалось весьма полезным …, — он сделал небольшую паузу, заставив присутствующих невольно затаить дыхание. И приказал, повернувшись к флигель-адъютанту — Отправьте телеграмму за моей подписью: «Выполнять», — После чего перешел к указаниям остальным присутствующим. — Петр Львович, срочно организуйте финансирование одесского отряда. Чтобы через несколько часов они могли выйти в море. Александр Михайлович — вы займитесь этим же вопросом со стороны вашего ведомства. А вам, Петр Аркадьевич и Владимир Николаевич необходимо подготовить правительство и Государственный Совет к предстоящим событиям. Прошу вас действоать срочно и без затягивания, господа.

Когда начальство просит, это значит, что оно вдвойне приказывает. А когда просит сам император, исполнять необходимо точно и быстро. А иначе всегда найдуться «доброжелатели» и доведут происходящее до царственных ушей…

Едва Эберград прочел телеграмму состоявшую всего из одного слова и длинной подписи: «На оригинале собственной его величества рукой начертано — Михаил», как сейчас же вызвал всех командиров… Через час, конечно, выйти не удалось. Вышли через два. Причем дольше всего ждали пока две с лишним тысячи человек стрелкового полка плюс люди, лошади и восемь орудий полевой батареи погрузятся на транспорты.

Впереди, дозором шел крейсер «Очаков», за ним следовали четыре эсминца первого миноносного отряда под командой недавно вернувшегося из командировки в Болгарию князя Трубецкого. За ними двумя колоннами шла основная ударная сила флота — броненосцы. В правой колонне, возглавляемой флагманским кораблем «Ростислав» мателотами шли однотипный «Князь Потемкин-Таврический» и старый, но пока еще вполне боеспособный броненосец «Три святителя». В левой, предназначенной для непосредственного прикрытия десанта и возможного прорыва в пролив, шли старые барбетные броненосцы «Двенадцать апостолов», «Синоп» и «Георгий Победоносец». За броненосцами строем фронта шла пара войсковых транспортов и воздухоплавательный крейсер «Русь». Тральщики, оборудованные из старых миноносцев и канонерские лодки Эбергард в поход не взял, опасаясь, что они свяжут его отряд из-за малой скорости хода и возможных поломок в машинах. Тем более, что по сведениям разведки никаких минных заграждений в Проливах не осталось, так как турки убрали их после протестов великих держав.

До турецкого берега, у которого встретил крейсер «Кагул» дошли без происшествий. После чего броненосные колонны разделились. Правая выдвинулась к азиатскому берегу, а левая начал неторопливо сближаться с батареей Килия, расположенной на европейском берегу. На всех кораблях орудия были заряжены «ввиду неприятеля». Все ждали, чем ответять на угрожающие маневры флота турки. Однако орудия Килии молчали и непонятно было, брошена батарея или просто турки ждут более удобного случая. Зато не выдержали нервы у канониров батареи азиатского берега Эльмас, выпаливших из своих девятисантиметровок по двигающимся в сторону пролива броненосцам.

Снаряды упали так далеко от бортов, что Эбергард даже подумал, стоит ли стрелять в ответ. Но тут своих соратников поддержали батареи Филь-Буруну и Анатоли-Кавак. С первой в сторону броненосцев выстрелили стопятидесятимиллиметровых, а вторая добавила к ним залп из четырех тристапятидисятидвухмиллиметровок. Ни один снаряд в корабли не попал, хотя пара стопятидесятимиллиметровых и один тристапятидисятидвухмиллиметровый легли близкими накрытиями. Эбергард приказал открыть огонь. Броненосцы последовательно проходя точку поворота делали залпы из девятидюймовок и шестидюймовок, нащупывая дистанцию до обеих батарей сразу. В это же время броненосцы левой колонны подошли к европейскому берегу и дали залп по батарее Килия. Но батарея продолжала молчать и тогда с транспортов, прикрываемых от возможного обстрела броненосцами, спустили шлюпки. Батальоны Шестнадцатого стрелкового, имени Александра Третьего полка, под командой полковника Бискупского начали высадку.

Флагман второго броненосного отряда, адмирал Покровский, подумав, оставил на всякий дрейфовать напротив места высадки «Синоп» и крейсер «Очаков». А своему броненосцу и идущему мателотом «Георгию Победоносцу» приказал двигатся к првой колонне. Таким образом к двенадцати двенадцатидюймовкам, шести девятидюймовкам и семи шестидюймовкам, а также восемнадцати стодвадцатимиллиметровкам бортового залпа кораблей Эбергарда добавились еще четыре двенадцатидюймовки и четыре девятидймовки с броненосцев Плансона. В результате интенсивного обстрела, после примерно дюжины залпов главного калибра, турецкие батареи прекратили огонь. Воздухоплавательный крейсер даже не успел поднять аэростаты, с которых планировалось корректировать огонь, в воздух.

Пока броненосцы перестреливались с азиатским берегом, первые шлюпки достигли европейского. Высадившиеся стрлки настороженно пробирались к молчаливым стенам форта, с опаской поглядывая на торчащие стволы шестерки тяжелых орудий. Но как оказалось, здесь, на европейском берегу турки не собирались держать оборону. Убедившись, что батарея брошена, полковник Бискупский приказал начальнику охотничьей (разведывательной) команды капитану Малиновскому выдвигаться в сторону деревни Буюк-Дере. За ним должен был отправиться, как только соберется полный состав, первый батальон во главе с подполковником Станкевичем.

В это же время в сторону Буюк-Дере выдвинулся неполный пехотный батальон болгарской армии. Неполный, потому что больше трети солдат лежало по госпиталям, причем в основном страдая от болезней. А к бухте Золотой Рог приближались корабли международной коалиции…

Так был сделан еще один шаг к Великой войне.

Великая империя, раскинувшаяся в свое время от океана до океана и владевшая землями на трех континентах, агонизировала. На протяжении шести веков своего существования она считалась одной из могущественных исламских империй. Но уже почти двести лет эта империя медленно и неторопливо слабела и теряла свои земли, приобретая славу «больного человека Европы». Теперь же наступил видимый всем финал. Армия, некогда заставлявшая дрожать европейские столицы, не могла удержать стены столицы от войск противника. Флот вообще никто уже не учитывал всерьез, кроме мелких стран, способных разориться от приобретения одного крейсера. Империя погибала и погибала так, как гибнут великие империи — грязно и кроваво. И особенно кроваво ввиду некоторых привычек подданных этой азиатской империи…

Петр сидел на чердаке посольства около пулемета Максим и внимательно следил за происходящим на улице. На противоположной стороне, у шведского посольства опять началось непонятное движение. Очень уж этим фанатикам хотелось вырезать «неверных». Шведов вон вырезали, да так, что только один охранник и спасся. А вот с русским посольством ничего не получилось, в отличие от шведских охранников, русские казаки спать на постах не привыкли. Так что пришедшие «резать горло» сами попали на расправу. Кубачинские кинжалы, как оказалось, могли резать горло не хуже турецких. К тому же пластуны действовали ими более умело, чем потомки янычар. В результате сотрудники посольства успели подняться. Женщин и детей, а также сугубо гражданских чиновников во главе с послом укрыли в комнатах в центре здания. А все, способные держать оружие заняли оборону. Анжу и его помощник — на чердаке, на котором заранее оборудовали пулеметную точку.

Поэтому когда с первыми лучами солнца пошла основная толпа погромщиков, вооруженная чем попало, от армейских винтовок до винчестеров и ножей, ее встретили пулеметные очереди и залпы винтовок охраны. Успевшие добежать до забора так и повисли на нем безжизненными манекенами. Остальные, поняв, что сейчас их будут убивать, с дикими криками начали разбегаться, поливаемые безжалостным свинцовым дождем. Большинство так и осталось лежать на брусчатке. Убитые молча, а раненые кричали и стонали до тех пор пока случайная пуля не прерывала их мучения. Или до тех пор, пока силы их не покидали и они могли только негромко хрипеть. «Но кажется, — подумал Анжу, — даже валяющиеся на улице и повисшие на решетках забора трупы этих османских фанатиков нисколько и ничему не научили». Он еще раз внимательно всмотрелся в происходящее на той стороне улицы. Немного подумав, дал короткую очередь. Двое упали, убитые или тяжело раненые. Уцелевшие из нагло собравшейся небольшой группы турки стремительно разбегались, словно тараканы от тапка, и прятались кто куда. Но тоже не все. Сухо щелкнул выстрел из винтовки и к двоим «мученикам за веру» добавился еще один явный труп. Стрелял, как понял Анжу, полковник Хольмсен из своего личного «маузера» с телескопом[75]. Поэтому, скорее всего сейчас очередной предводитель этих азиатов отправился на тот свет и некоторое время, можно надеяться, будет тихо.

Петр отвлекся от созерцания улицы и осмотрелся. В видимой над крышами части неба количество дымных столбов, поднимающихся над горящими домами, не увеличилось. Видимо до мародеров и желающих «резать неверных» дошло, что устраивать поджоги опасно для них самих. А может быть в город все же вошли болгары или высадили десант русские, а может быть и англичане. И начали наконец наводить порядок. Только вот не оказался бы этот европейский порядок для русского посольства хуже, чем нынешний беспорядок, в очередной раз подумал Анжу. Заодно припомнив, как его удивил посол Чарыков, неожиданно оказавшийся приличным и инициативным начальником. А не закоренелым чинушей, способным только вести нудные и безрезультатные переговоры с османами.

Но едва стало ясно, что болгары вышли к Чаталджинским позициям и в итоге могут оказаться в Константинополе, Николай Валериевич приказал военному агенту Хольмсену и Анжу готовится к возможным беспорядкам. По его распоряжению женщин и детей из семей сотрудников посольства и желающих уехать русских поданных отправили на специально арендованном французском пароходе «Виль де Пари» в Севастополь. Одновременно он приказал отправить туда же с частью архива и стоявшую в Стамбуле стационером канонерскую лодку «Донец», заодно и уменьшив персонал посольства до самого минимума. А еще, тоже по приказу посла, закупили и припрятали в подвалах запасы пищи и воды.

Так что когда в Константинополе началась паника и беспорядки, самым подготовленным к этим событиям оказалось подготовлено именно российское посольство. Пожалуй, даже более подготовленным, чем многие османские государственные департаменты и службы. Которые, надо заметить оказались практически сразу парализованы бегством большинства служащих сразу после того, как султан Мехмед V, а также большая часть правительства и меджлиса (парламента) «перебрались» на кораблях военного флота в Ускюдар — Скутари, на азиатский берег Босфора Вслед за ними побежали и многие горожане. Вот только переправиться на тот берег Пролива оказалось не просто сложно, а почти невозможно. Ибо уходившие на тот берег моряки постарались либо угнать с собой, либо повредить лодки на этом берегу. Да и большинство лодочников предпочло спастись себя и свои семьи на том берегу. И не спешили, а чаще и не могли возвратиться назад. Так как на берегу их уже ждали патрули моряков и дворцовой полиции, арестовавшие любые плавающие предметы, прибившиеся к берегу. Под тем предлогом, что возвратившиеся на европейский берег лодки будут конфискованы болгарами и использованы для войск переправы через пролив.

Многие из прибежавших к берегу жителей, отчаявшись, искали самые экзотические способы добраться на ту сторону, используя все, что попадало под руку и могло плавать. Но вплавь проплыть километр или полтора, даже держась за бревно, мог далеко не каждый. Были, конечно, и жадные до наживы, которые пытались за баснословные деньги переправлять богачей в Ускюдар. Но ничего хорошего из этого не выходило, поскольку таких перевозчиков чаще всего просто убивали и отбирали у них лодки. Понятно, что на европейский берег такие посудины уже не возвращались. К тому же многие, не желая попадать в толпу на том берегу и возвращаться на охваченные смутой улицы Стамбула, предпочитали, если позволяла плавучесть лодки, не плыть к азиатскому берегу, а отправиться по водам Босфора к берегам Мраморного моря…

Корабль его величества «Кинг Эдуард VII» шел головным в колонне, состоящей из броненосцев «Лорд Нельсон», «Британия», «Агамемнон» и линейного крейсера «Инвинсибл». В передовом дозоре, всего в паре миль от колонны шел крейсер «Гемпшир» в сопровождении двух эсминцев. С ним в паре шел германский крейсер «Кенигсберг». За колонной следовал пароход «Байано», везущий второй батальон полка хайлендеров Гордона. За ними еще одной колонной шли германский линейный крейсер «Мольке», итальянский броненосный крейсер «Джузеппе Гарибальди», французские крейсера «Глуар» и «Кондэ». Мателотами за ними держались австрийский «Санкт Георг» и английский «Блэк Принс». За ними, в некотором отдалении шло еще несколько вспомогательных судов. Вся эта армада прошла проливом Дарданеллы без единого выстрела с берега. И сейчас бороздила волны Мраморного моря, подходя все ближе и ближе к османской столице. Стоящий на мостике флагмана адмирал Милн слушал рассказ прибывшего на борт прямо из Константинополя помощника военно-морского агента коммандера Бонда[76].

— … По последним сведениям болгары пытаются продвинуться по улицам к центру города. Но встречают ожесточенное сопротивление отрядов фанатиков и сохранивших боеспособность сил турецкой армии. В самом городе паника и беспорядки. Османские фанатики, разбойники и отряды башибузуков, а также дезертиры из рядов армии и флота сбиваются в банды и грабят богатые районы, в первую очередь христианские и еврейские. Жители этих районов собираются в отряды самозащиты и в свою очередь нападают на районы базирования банд…

— Взаимная резня, — констатировал адмирал.

— Так точно, сэр, — подтвердил коммандер. — Ожесточенная.

— У нас десантников на всех кораблях наберется не больше бригады, — вслух заметил адмирал. — Нам просто не хватит сил, чтобы навести порядок в таком большом городе. Связь с передовыми частями болгар имеется?

— Никак нет, сэр. Послать из посольства никого не удалось, а телефонной, телеграфной и радиотелеграфной связи посольство лишилось еще до прорыва болгар к городу, — уже менее браво ответил Бонд. И пояснил, скорее для себя, чем для адмирала. — Турки, сэр…

— Хорошо, — что хотел сказать Милн, Бонд не совсем понял, поэтому предпочел промолчать. — Вы же говорите по-болгарски? — уточнил адмирал. — В таком случае прошу отправиться в Сан-Стефано. Найти там командование болгар и договориться с ними о совместном наведении порядка в Константинополе, — дождавшись ответа Бонда, он приказал своему флаг-офицеру, — Кэптен Танкред, прикажите отправить эсминец «Бигл» радиограмму. Пусть подойдут к нашему кораблю и примут на борт коммандера Бонда. Не обстреливать же нам город из двенадцатидюймовых орудий для успокоения его жителей, — проворчал адмирал себе под нос. Бон, уже развернувшийся, чтобы уйти с мостика вслед за Танкредом, услышал эти слова, но оборачиваться не стал. Хотя намек и понял…

В Триполитании известие об очередном разгроме турок вызвало незначительное оживление среди итальянских войск. Появилась надежда, что наконец-то прекратятся столь досаждающие гарнизонам набеги отрядов кочевых арабских племен, возглавляемых турецкими офицерами. Впрочем, к командиру пехотной роты капитану Сильвио Скарони и его единственному оставшемуся в живых лейтенанту Витторио Леоне, также как к их подчиненным эта новость еще не дошла. Но узнай они об этом, оптимизма у них вряд ли прибавилось. Какой тут может быть оптимизм, если роту, засевшую в оазисе, окружил со всех сторон отряд примерно в тысячу всадников? Конечно, дня два назад и всадников было человек на двести или даже триста больше. Вот только и рота была почти полного состава военного времени, да еще с двумя пулеметами.

А сейчас их осталось чуть больше половины, и пулеметы отказались стрелять. Как оказалось новейший пулемет Ревелли не может стрелять, когда вокруг песок и пыль. Потому что стреляет он только смазанными патронами. А смазка, вот ведь какая неожиданность, при попадании в нее песка и пыли из смазки превращается в наждачку. Да и система питания из открытого многорядного магазина-гармошки, состоящего из десяти секций, каждая из которых вмещала по пять патронов, тоже отчего-то при засорении работать почему-то отказывалась. Видимо, не хватало руководящих указаний от конструктора. Но одними винтовками атаку полка конницы отбить очень трудно, даже такой неустойчивой, как арабская. Так что расчетам пулеметов он приказал делать что угодно, даже танцевать, петь тирольские йодли или неаполитанские канцоны, вылизывать языком каждый патрон или чистить смазку гребешками. Но к следующей атаке сделать все, чтобы пулеметы могли стрелять. В противном случае обещал использовать весь расчет как прикрытие для своих пехотинцев от обстрела из ружей арабов. Так как родом Скарони был, по слухам, откуда-то с Сицилии, то оба расчета, во главе с единственным уцелевшим командиром капралом Амилькаре Коста, ему сразу поверили. И засуетились вокруг пулеметов, как толпа нянек вокруг больного ребенка.

Арабы, покрутившись вокруг оазиса и поняв, что простыми скачками итальянцев не напугаешь, снова ринулись в атаку лавой сразу нескольких сторон.

— Огонь! Пачками! — приказал капитан, и пехотинцы принялись ожесточенно опустошать магазины своих Каркано.

— Стреляйте, порка Мадонна! Стреляйте! — лейтенант Леоне, подхвативший винтовку одного из убитых солдат, выстрелил. И сразу, выругавшись, скрылся за бруствером окопчика, в который врезалась пуля. Оглянувшись, он увидел капрала Капоне.

— Где этот сын осла, Коста, со своей адской косилкой, когда он так нужен?! — задав капралу вопрос, Витторио, не дожидаясь ответа, выпалил из положенной на бруствер винтовки куда-то в сторону атакующих.

— Счас будет! — дождавшись, когда лейтенант снова спрячется, крикнул ему в ответ Капоне. Дикий вой и вопли атакующих, грохот копыт приближались и, как заметил лейтенант, некоторые из бойцов вообще перестали стрелять. Опустившись на дно окопов они смотрели куда-то в землю, застыв от испуга. Казалось, уже ничто не остановит атакующих и тут сзади характерными короткими очередями по пять патронов залаял пулемет. За ним в другом направлении застрочил второй. И тот и другой выпустили всего по несколько магазинов, но арабам хватило и этого. Атака прервалась, словно по волшебству. Леоне осторожно приподнялся и осмотрелся. Удивившись при этом, что убитых во время второй атаки прибавилось не так много.

А потом арабы, отошедшие примерно на милю, неожиданно собрались в кучу и, похоже, начали о чем-то совещаться. Итальянцы тоже воспользовались передышкой, чтобы по очереди освежиться у источника и пополнить фляги с водой. Перевязали раненых и оттащили в одну из хижин убитых. Поделили патроны. Пулеметчики раздали часть обойм из своих магазинов тем, у кого осталось мало боеприпасов. Один из пулеметов сломался окончательно и бесповоротно. Услышав об этом, Леоне вслух пожалел, что вместо этого выкидыша мысли итальянских инженеров они не взяли пусть и более тяжелые, зато испытанные в боях английские Максимы.

Капитан, следивший за непонятной суетой у арабов в чудом уцелевший настоящий цейсовский бинокль, неожиданно присвистнул.

— Порка Мадонна! Готов поспорить на что угодно, что там турки, — объяснил он. — Похоже, им зачем-то нужен этот оазис. Не хотели ли они через него уйти в Египет? — подумал он вслух. Но, не дождавшись ответа ни от Леоне, ни от подошедшего с докладом капрала Коста, об этом вопросе больше не вспоминал.

Между тем арабы оставались на месте, а к оазису неторопливо пошагал, помахивая палкой с белым флагом, тот самый, увиденный капитаном в бинокль турок.

— Синьор капитан, парламентер, — доложил задумавшемуся Скарони капрал Капоне. — Пристрелить его?

— Нет, не стоит, — ответил, покачав головой капитан. — Интересно, что он нам хочет предложить.

— Пойду я? — предложил Леоне.

— Нет, пойду, поговорю лично, — ответил ему Скарони. — Он наверняка и по-итальянски говорить не умеет. Но, если офицер, французский знать должен.

— А если сподличает, синьор капитан? Вдруг выстрелит? — осторожно вступил в разговор Капоне.

— Устроит подлость — подстрелите. Но я полагаю, не станет. Если устроят что-то такое — веры им не будет и все насмерть встанут, но их сюда не пустят, — усмехнулся Скарони. — Дай-ка мне что-нибудь такое…

Догадливый Капоне быстро свистнул солдата, притащившего какую-то условно-белую тряпку, примотанную веревочкой к черенку от лопаты.

Пока Сильвио Скарони собирался и шел от позиции к нему, турок спокойно ждал, воткнув палку с белым флагом в землю перед собой.

— Добрый день, мсье капитан, — поприветствовал он Скарони на неплохом французском. — Капитан Кемаль.

— Капитан Скарони, — ответно представился Сильвио. — Добрый день. Если он, конечно, добрый, — добавил капитан, покосившись на валяющиеся трупы людей и лошадей.

— Капитан Скарони, если вам небезразлична судьба ваших людей, я предлагаю вам почетную капитуляцию. Вы заберете все оружие, запасы воды и покинете оазис. Я обещаю, что мы не будем вас преследовать. Нам необходим только оазис…

— У вас хороший французский, капитан Кемаль. Вот только я видимо им плохо владею, — ответил Скарони. — Почему я должен капитулировать и эвакуироваться? Мне и моим солдатам здесь намного комфортнее, чем в пустыне.

— Не хотите по-хорошему? — разозлился турок. — Тогда мы атакуем снова и потом живые позавидуют мертвым.

— А вот это не комильфо, мсье, — беззаботно улыбнулся Скарони. — Но я вас понимаю… Мой ответ — мы будем сражаться.

— Хорошо, — едва сдерживая злость, буркнул в ответ турок. — Даю вам еще полчаса на обдумывание. Оревуар, мсье, — бросил он, отворачиваясь.

— Оревуар, — ответил ему в спину Скарони. А по возвращении на позиции капитан сразу подозвал капрала Капоне и приказал ему взять пару солдат и езе раз обыскать все брошенные хижины в оазисе. — если успеете осмотрите и рощу на предмет возможных тайников.

— Я понимаю так, синьор капитан, что у торк здесь спрятано что-то серьезное, — сразу сообразил капрал. — Поищем.

Найти итальянцам ничего не удалось, а еще одну атаку они отбили с большим трудом. Приближалась ночь и с ней риск, что понесшую большие потери роту вырежут в темноте.

Но вот тут появилась… нет, не кавалерия из-за холмов, которая должна приходить на помощь всем положительным героям по канонам любимых лейтенантом Леоне приключенческих романов. Появилась в небе странная туча, которая примерно через четверть часа оказалась одним из трех приписанных к экспедиционному корпусу дирижаблей. Обнаружив пытавшихся его обстрелять из своих винтовок арабов, дирижаблю неторопливо набрал высоту и зависнув над арабским лагерем, накрыл его градом небольших авиационных бомб. А потом до самой темноты гонял остатки разбегающейся арабской конницы по пустыне вернувшись к оазису и встав на якоря лишь перед самым заходом солнца.

Повторный обыск оазиса, предпринятый после этого почти всей ротой Скарони, тоже оказался неудачным…

Коммандер Бонд благополучно добрался до Сан-Стефано, в котором расположилась главная квартира командующего болгарскими войсками объединенных Первой и Третьей армий генералом Дмитриевым. Болгары усилили войска, атакующие Константинополь, и начали применять в уличных боях артиллерию. Не стесняясь при этом сносить дома огнем горных орудий, сопровождавших пехотные роты. Одновременно в бухте Скания и на набережные Галаты, по берегам Золотого рога, а также неподалеку от дворца Топкапу высадились десанты английских, французских, итальянских и немецких моряков и пехотинцев. Причем первыми в Топкапу ворвались именно англичане и немцы. В результаты возникшей неразберихи и стрельбы по мародерам дворцовый комплекс изрядно пострадал. А также, как показали последующие расследования, был почти полностью разграблен.

К неимоверному удивлению остальных участников оккупации Константинополя и окрестностей, русские успели захватить изрядный плацдарм на европейском берегу Северного Босфора, включая и деревню Буюк-Дере. Причем не только устроить полевые укрепления, но подвезти и установить в них некоторое количество пулеметов и тяжелой артиллерии. А рота стрелков и охотничья команда шестнадцатого стрелкового полка даже сумели пробиться в русское посольство, полностью очистив его окрестности от мародеров.

Расположившийся в Ускюдаре султан Махмуд и слышать не хотел ни о заключении мира с Балканским союзом, ни о продолжении войны. Но пока он колебался, стараясь стравливать между собой успевших сбежать в Скутари младотурецких лидеров и прочих политиков, трое из них смогли сговориться. И устроили военный переворот. Эвнер-паша, Джемаль-паша и Талаат паша рассчитывали договориться с Англией и Германией, объявив республику «которая не должна отвечать за грехи империи» и вернуть хотя бы Константинополь. Тем более, что среди победителей в Балканской войне уже начались раздоры по поводу его принадлежности. Да и приславшие войска и флоты великие державы тоже по-разному смотрели на дальнейшую судьбу бывшей османской столицы.

Однако тут ко всем бедам, обрушившимся на империю, добавилось еще и арабское восстание в Хиджазе. Эмир Мекки, этого священного для всех мусульман города, традиционно выбирался из прямых потомков пророка Мухаммеда от его внука Хасана ибн Али, назначался османским султаном и был вторым по значимости религиозным авторитетом в империи после султана-халифа. Власти Османской империи старались раздувать противоречия между соперничающими ветвями Хашимитской династии, чтобы не давать эмиру Мекки добиться явной независимости от Стамбула. Но теперь, после свержения султана, амбициозный эмир Фейсал получил возможность не только избавиться от османского владычества, но и создать свое арабское королевство. Еще до переворота он отправил своего сына Абдаллу в Египет, где тот встретился с лордом Китченером, генеральным консулом Великобритании и фактически теневым правителем страны. На предложения Абдаллы тот отвечал уклончиво, но не исключил возможности «при определенном стечении обстоятельств» поддержать борьбу эмира за независимость.

Первый выстрел, давший начало Великому Арабскому Восстанию, был сделан самим эмиром Хусейном из его дворца в Мекке. Он лично взял в руки винтовку и выстрелил в сторону османских казарм, дав сигнал к началу восстания. В течение трех дней хашимитские силы захватили почти всю Мекку. Османский губернатор Галиб-паша в это время находился в своей летней резиденции в высокогорном местечке Эт-Таиф в сотне километров к востоку вместе с основой частью гарнизона. Поэтому город охраняли не больше полутора тысяч солдат. Однако крепость, расположенная на вершине горы, продержалась против войск эмира четыре недели, обстреливая город из артиллерийских орудий. Несколько снарядов попали в Заповедную мечеть и подожгли навес над одной из главных святынь ислама Каабой.

Осколки еще одного снаряда попали в фасад мечети, поразив написанное на стене имя третьего Праведного халифа Усмана ибн Аффана, что арабы восприняли как «предзнаменование неизбежного падения Османской державы». В конце концов у осажденных артиллеристов закончилось продовольствие и боеприпасы, и они были вынуждены сдаться восставшим. После того, как эмир Хусейн дал сигнал к началу восстания, отряд из четырех тысяч всадников ополчения бедуинского племени гарб под командованием их вождя эмира Мухсина напал на портовый город Джидда на Красном море. Гарнизон из полутора тысяч османских солдат, имея солидный запас боеприпасов и продовольствия, несколько дней успешно отражал атаки арабов мощным артиллерийским и пулеметным огнем. Боевой дух мятежников непрерывно падал и казалось турки смогут удержать город и порт. Однако получившие известия о боях под Джиддой англичане отправили на помощь восставшим три канонерские лодки. Которые подвергли турецкие позиции интенсивному обстрелу из скорострельных орудий калибром в шесть и четыре дюйма. В результате деморализованные турки сдали город.

Незадолго до начала восстания второй сын шерифа Хусейна Абдалла отправился в сопровождении небольшого отряда верблюжьей кавалерии человек в Эт-Таиф. Губернатор Галиб-паша пригласил Абдаллу в свой дворец, чтобы обсудить слухи о неминуемом восстании. «Люди в Таифе покидают свои дома вместе с детьми и всем имуществом, которое только могут с собой унести», — заметил губернатор. Взяв с полки Коран, он призвал Абдаллу рассказать ему всю правду о готовящемся восстании. Абдалла сумел выкрутиться, заявив:

— Если эти слухи не ложны, это означает, что либо восстание готовится против вас и шерифа, либо оно готовится шерифом и его людьми против вас. Но если последнее верно, разве приехал бы я сейчас к вам и отдал себя в ваши руки?

Покинув резиденцию поверившего его словам и успокоившегося губернатора, Абдалла приказал своим людям перерезать телеграфные линии и перехватывать всех курьеров, пытающихся покинуть Эт-Таиф. В полночь через два дня после начала восстания он отдал приказ своим войскам, усиленным ополчениями из местных племен, начать атаку на османские позиции. Бедуины быстро прорвали турецкую линию обороны и вернулись назад, захватив несколько пленных турок. Однако на следующее утро, когда турецкая артиллерия открыла огонь по арабам, многие ополченцы просто разбежались. Опасаясь, что его войска будут полностью разгромлены, если он попытается предпринять очередной штурм, Абдалла перегруппировал свои силы и взял Эт-Таиф в осаду. Однако его войскам, вооруженным лишь винтовками и карабинами Винчестера, никак не удалось бы не только взять крепость, но и удержать ее в осаде.

Если бы ему на помощь, с разрешения англичан, не пришли египетские войска. Перевезенные на английских кораблях в Джидду, они прибыли к Эт-Таифу на пятой неделе осады. И начали обстрел крепости из полевых и осадных орудий. Однако упрямый губернатор отказывался сдавать крепость еще почти месяц. Но в конце концов капитулировал. В течение четырех месяцев Хусейн и его сыновья захватили Мекку и Эт-Таиф, а также портовые города на Красном море — Джидду, Рабиг и Янбу. Они взяли в плен больше шести тысяч турецких солдат с относительно небольшими потерями с обеих сторон. Еще через месяц, пользуясь тем, что все внимание турок было приковано к Лондонской конференции, эмир Хусейн в одностороннем порядке объявил себя «королем Арабских земель», а его сыновья взяли себе титул эмиров. А глядя на него, независимыми эмирами объявили себя и некоторые вожди курдских племен. Сильнейшим из всех этих новоявленных властителей оказался эмир Барзани.

Пока на востоке и западе, юге и севере происходил распад империи, новые власти согласились на проведение в Лондоне переговоров о мире со странами Балкаснкого Союза и одновременно — международной конференции по Балканскому вопросу.

Мирный договор, надо признать, стороны подписали довольно быстро и без особых споров и сенсаций. Турецкая республика признавала потерю всех своих европейских владений, а также островов в Эгейском море. Греки первоначально требовали уступки и всех прибрежных к этому морю территорий, на которых проживало много греков. Но в итоге вынуждена была отказаться от своего требования. Ситуация с Константинополем договором вообще не рассматривалась. Зато флот турок был признан законной добычей болгар, греков и сербов. Но надо честно признать, что за исключением крейсера «Гамидие», пары современных канонерских лодок и четверки эсминцев, остальные корабли могли принести победителям лишь моральное удовлетворение.

Зато Лондонская конференция стала значительным международным событием, вызвавшим немалый интерес. Тем более, что началась и проходила она при явном нарастании противоречий между всеми участниками конференции. Великие державы сцепились, выясняя, под предлогом защиты интересов балканских государств, отношения между собой. Балканские страны, начав делить доставшееся им османское наследство, также вступили в непримиримую борьбу за получение большей доли преференций.

Единственный вопрос, который удалось решить в первый же день конференции, заключался в статусе Константинополя. Он стал международным портом под управлением комиссаров от всех великих держав. Готлиб фон Ягов от Германии и болгарин Александр Малинов пытались, надо признать, отстоять право Болгарии на этот город, как военный приз. Но их не поддержал никто, даже Австро-Венгрия и Италия высказались против. Также никакого успеха не имела попытка обосновать право на владение городом греческого представителя Иоанниса Грипариса. С большим трудом русскому представителю Извольскому удалось отстоять захваченный русскими войсками анклав на Северном Босфоре, как арендуемую (непонятно правда, у кого) территорию, с разрешением создавать там укрепления и устанавливать крепостную артиллерию любого калибра. Зато на следующий день, когда начали обсуждать ситуацию с сербским портом на Адриатике, уступить пришлось уже России.

В результате нескольких дней споров и торгов никак не удалось решить вопрос о создании автономной и нейтральной Албании под суверенитетом султана и под контролем и коллективной гарантией шести европейских держав. Англия колебалась, страны Тройственного союза дружно стояли за такое решение проблемы. Франция, как ни странно, тоже склонялась к этому решению. Против были только Россия, Сербия и Черногория. Черногория хотела получить завоеванный ею Скутари (Шкодер). Сербия, не получившая желанный морской порт, решила отыграться хотя бы в этом вопросе. В результате вопрос отложили на несколько дней, решив сначала заняться африканскими провинциями, аравийскими и среднеазиатскими владениями и эгейскими островами. С Триполитанией и Киренаикой решили быстро. Эти, никому, кроме Италии, не интересные пустынные земли оставили за Италией, образовавшей на этой территории «заморскую территорию Ливию».

С аравийскими землями вопрос оказался сложнее. Англичане не хотели отдавать арабам Палестину, Иорданию и Междуречье, признавая за вновь образованным королевством лишь Хиджаз, то есть территорию Аравийского полуострова. Франция опять колебалась. Россия поддержала Италию, которая считала, что территория Арабского королевства должна включать большую часть Ближнего Востока. Однако Италию не поддержали ни Германия, ни Австро-Венгрия, не желавшие окончательно ослаблять Турцию. После целого дня споров решено было, что этот вопрос Турция и Арабское королевство решат в двухстороннем порядке. О курдах вообще не вспоминали, а вот раздел островов Эгейского моря вновь вызвал споры. Греки требовали себе все эти острова, итальянцы требовали оставить им Родос. Но даже эти споры померкли, когда конференция вновь вернулась к рассмотрению албанского вопроса, а заодно и вообще границ балканских стран. До драк не дошло, скорее всего, только из-за солидного возраста большинства из участвовавших в конференции полномочных представителей и министров.

Германия заявила, что будет ориентироваться на политику Австро-Венгрии и Италии и готова защищать свои интересы, если вдруг подвергнется нападению с третьей стороны. Она останется верна своему союзу и готова поднять оружие за сохранение своего значения в Европе. Этим заявлением Берлин рассчитывал запугать Россию и Францию. При этом Тройственный союз не направлял свои угрозы против Англии, желая тем самым оторвать ее от Тройственного согласия.

Англичане, правильно оценив дипломатический ход Германии, сделали ей грозное предупреждение. «Если Германии и нам удастся сохранить мир, — заявил Грей в этот же день вызванному на аудиенцию германскому послу в Лондоне Лихновскому, — это приведет к самым лучшим результатам. Но если это нам не удастся, никто не может сказать, где мы окажемся». В Берлине, по оценкам русской разведки и посольства, «хотели мира во что бы то ни стало, а в то же время принимали меры к усилению армии». Теперь Россия на конференции действовала солидарно с Британией и Францией, стараясь ограничить аппетиты как сербов, так и болгар. Но делать это становилась все сложнее и сложнее.

Война могла начаться из-за любого вопроса — быть ли Скутари черногорским или Салоникам греческим. Раздел Македонии вообще грозил затянуть конференцию на несколько лет. Во время его обсуждения снова возник вопрос албанских границ, сербского порта на Адриатике и Скутари, как Черногорского владения. Сербы уперлись, требуя оставить им порт Дураццо. А греки никак не хотели отдавать Салоники болгарам.

И в это время Австро-Венгрия решила прибегнуть к последнему аргументу и двинула к сербским границам отмобилизованные ранее корпуса. В ответ сербы объявили мобилизацию, а Россия потребовала от Австро-Венгрии отвести войска. Конференция прервалась, потому что все вдруг осознали, что в любой момент вместо дипломатов начнут говорить пушки.

Балморал (англ. Balmoral Castle) — замок в области Абердиншир, частная резиденция английских королей в Шотландии.

Король Великобритании и Ирландии Эдуард VII был поклонником имбирного ликера — смеси из имбиря, меда и виски. Специально для него в 1903 году компанией Berry Brothers and Rudd был создан имбирный ликер King’s Ginger.

Моряк — приверженец старых морских традиций.

Римский сенатор, который все свои речи в Сенате начинал и заканчивал призывом уничтожить Карфаген.

Устаревшее обозначение покушения на убийство высокопоставленных особ, террористического акта.

Вставить необходимое слово (мое примечание).

Обособленный квартал в центре некоторых городов азиатских стран (в нашей реальности — Китая) в XIX — начале XX веков, сдаваемый в аренду иностранным государствам. Пользовались правом экстерриториальности (на их территории не действовали законы страны), а охранялись сеттльменты полицией и вооруженными силами державы-арендатора.

Напоминаю: беспроволочный телеграф — радио.

Небольшая, легкая в исполнении музыкальная пьеса, главным образом для фортепиано.

Так называли до революции танкеры. Первый танкер для перевозки нефти наливом в резервуарах был построен по проекту братьев Нобель в 1877 г в Швеции и вступил в строй в 1878 г на Каспийском море.

«Boer Mauser» (бурский маузер) — в России продавался под названием «бурская винтовка». Варианты винтовки Маузер для Испании (калибра 7х57 мм), появившейся в 1893 году и ее модификации 1895 и 1897 г.г. Состояли на вооружении ополчения буров в ходе англо-бурской войны. По отзывам современников, оказались более эффективны, чем английские винтовки.

В общине старообрядцев в качестве церковнослужителей имелись: настоятель храма, диакон, уставщик и звонарь. Храма в поселке нет, только молельный дом, поэтому староста исполняет роль настоятеля.

Китайская водка.

Рейдеры — одиночные (как правило) вооруженные суда, предназначенные для нанесения урона морским коммуникациям вражеской стороны.

Напомню, что во время предыдущего нападения японцев на остров на «Варяге» кормовая башня была повреждена, а практически — полностью выведена из строя, попаданием восьмидюймового японского снаряда.

Броненосные — «Асама», «Якумо», «Токива», бронепалубный — «Отова» и авизо «Йодо».

Цитата из популярного произведения Л. Соболева. Намеренно искаженная французская фраза, которую можно перевести примерно: «Что наша жизнь моряка? Всегда дежуришь, вечером выпьешь, плаваешь-плаваешь и потом — помрешь».

Намек на известную легенду, по которой командовавший последним отрядом французской гвардии в битве при Ватерлоо генерал Пьер Камбронн на предложение англичан сдаться ответил: — Merde! La Garde meurt mais ne se rend pas! (Дерьмо! Гвардия умирает, но не сдается!)

Анабасис (др. — греч.) — первоначально, военный поход из низменной местности в более возвышенную. В современном смысле — длительный поход воинских частей по недружественной территории.

Один из наиболее авторитетных артиллерийских специалистов российского флота в начале XX века, автор значительного количества научных трудов, главный конструктор большинства крупнокалиберных артиллерийских орудий, состоявших на вооружении российского флота в конце XIX — начале XX веков. Создал взрыватели, которые должны были обеспечить хорошее запреградное действие русских снарядов. А в результате способствовали проигрышу русско-японской войны из-за слишком большого процента не срабатывающих взрывателей. В нашей реальности с 1906 года — преподаватель Михайловской артиллерийской академии и с 1907 года — главный инспектор морской артиллерии.

4,72 дюйма или 47,2 линии равно 120 мм.

«Untakeable» (Неприступный) — первоначальный проект вооруженного одними крупнокалиберными орудиями корабля, разработанный под руководством адмирала Фишера. При водоизмещении в 15900 т должен был иметь 16 -254 мм орудий и скорость 21 узел.

Пуща — густой, труднопроходимый лес; чаща.

Порядок, нем.

Вильгельм называл Хельмута Мольтке (младшего) «дер трауриге Юлиус — печальный Юлиус».

Отредактированная версия реального послания кайзера канцлеру Бюлову. Подлинный текст начинается с третьего предложения.

Начальник генштаба Австро-Венгрии с 1906 до 1911 и с декабря 1912 по февраль 1917 г.

Вакации — каникулы, время отпуска.

А. П. Извольский, министр иностранных дел в это время в этом варианте истории и в нашей реальности.

Напоминаю — И. И. Чагин, командир яхты-крейсера 2 ранга «Алмаз».

«В деревню, к тетке, в глушь, в Саратов!» — цитата из комедии «Горе от ума» русского писателя и дипломата Грибоедова А. С.

Ничтожный человек, негодяй (фр. miserable).

Военный атташе в Стокгольме в 1905 г. (ранее — в Санкт-Петербурге), полковник японского Генерального штаба Акаси Мотодзиро.

«Бульдог» — тип карманного револьвера, производимого во многих странах как гражданское и полицейского оружие. Изготавливались под разные патроны, в том числе малокалиберные, и с дымным и бездымным порохом. В данном случае имеется ввиду револьвер 32 калибра (7,62 мм)под дымный порох с чисто свинцовой пулей, относительно компактный, но маломощный.

Кто читал, тот поймет…

В нашей реальности ротмистр Федоров благополучно сдал должность Мартынову и погиб приммерно через месяц во время покушения на премьер-министра Столыпина.

Гражданский.

Песня ансамбля «Ногу свело!» — «Идем на Восток!». Ниже — песня «Давай за…» — «Любэ».

Сознательный анахронизм.

VS — общепринятое сокращение слова Versus, означающего на латыни «против».

В данном случае подразумевается поправка к принятому в 1898 и исправленному в 1900 г. закону о флоте.

Анатолий Александрович Мордвинов — как и в нашей реальности, в 1906 г. стал флигель-адъютантом Михаила Александровича.

И. П. Шипов — в нашей реальности был министром финансов в 1905–1906 г.г., а позднее — министром торговли и затем управляющим Государственным Банком в 1914–1917 г.г. Имел соответствующее образование и прошел все стадии карьеры в государственных органах налогового, финансового и кредитного направления. В нашей истории уволен в отставку с поста министра за поддержку инициатив Кутлера по решению крестьянского вопроса. Во время пребывания на посту министра торговли и промышленности предложил законы о страховании рабочих.

Частичное цитирование текста из книги «История первой мировой войны 1914–1918 гг.» т.1.

Берлинский конгресс 1878 г. — международный конгресс, созванный для пересмотра условий мирного договора между Россией и Турцией, заключенного после поражения турок в войне 1877–1878 г.г. На нем Россия потерпела дипломатическое поражение и условия мирного договора были пересмотрены в пользу Турции. Кроме всего прочего, этот конгресс создал прецедент вмешательства Великих Держав в двусторонние отношения.

Положение, существовавшее до начала войны.

Вассальное орудие или, проводя аналогию современным языком, «боевой хомячок» какого-либо государства.

В то время послы назначались только в столицы Великих Держав и Испании, а все остальные страны обходились посланниками. Соответственно Бьюкенен, как посланник в Голландии, имел более низкий ранг, чем посол.

Использована часть материалов из книги В. В. Шигина «Адмирал князь Трубецкой по кличке „Шайтан-капитан“».

В 1908 г. знаменитый иллюзионист Гарри Гудини приезжал в Россию. Где показал фокус с исчезновением из запертой камеры в Петропавловской крепости и в Бутырской тюрьме.

Штибер — во время франко-прусской войны начальник прусской тайной полиции. По словам Бисмарка, «король шпионов».

Ныне — о. Матуа, Курилы.

Объединённый союз — союз трех более ранних организций, борющихся за национальное возрождение Китая под руководством Сунь Ят Сена.

В 1911 году (как и в нашей истории) часть офицерского корпуса сербской армии сформировала неподконтрольную правительству организацию, известную как «Объединение или смерть» или «Черная рука». Организация имела своей целью объединение всех югославянских народов в одно государство под сербским руководством.

Тара емкостью 0,125 литра, в которой продавалась водка.

Хун Мэй — красные брови, прозвище главаря хунхузов. Взято из книги А. Рыбакова с его любезного разрешения.

Марка популярной в то время швейной машины с ножным и ручным приводом. Продавалась и в России.

Для «заклепочников» — Турки: «Меджидие» (4030 т, 22/18 узл. факт., 2-152 мм, 8-120 мм, 12–47 и 37 мм, 2 457 мм торпедных аппарата/ТА, палуба 37, скосы 101 мм), старый броненосец «Авниллах(Ауни-Аллах)» (2360 т, 12 уз., 4-150 мм, 10–57 мм и 1 ТА, борт до 150 мм), миноносец «Ангора (Анкара)» (160 т, 24 узл, 2-37 мм, 2 ТА). У итальянцев — 2 броненосных крейсера (по 7800 т, 19, 5 узл., 1-254 мм, 2-203 мм, 14-152 мм, 10–76 мм, 6-47 мм и 2 450 мм ТА).

Вали — градоначальник, бинбаши — букв. «тысячник», на флоте примерный эквивалент капитана 1 ранга.

И. Я. Корейша — знаменитый московский предсказатель начала 19 века.

Реальное лицо, сделал его посланником Болгарии в Турции.

«Бенедетто Брин» (флагман), «Реджина Маргерита», «Сан-Бон» и «Эммануэле Филиберто».

В главе использованы материалы сети Интернет, в том числе и из работы В. Гончарова по Первой Балканской войне на море.

Турецкие наименования городов: Шкодер — Ускюдар (или Скутари в англ.), Лозенград — Кирк-Килисе, Адрианополь — Эдирне.

Имеются ввиду английские уставные мили. Примерно 45 километров.

Томми, Томми Аткинс — прозвище британских солдат.

Подлинные слова русского посланника в Софии Неклюдова, написанные в 1913 г. нашей реальности.

Повод для выполнения договора. Дело в том, что юридически Тройственный союз Германии. Автро-Венгрии и Италии заключался, как оборонительный. Поэтому объявление одной из этих держав войны своему противнику делало его недействительным. Чем в 1914 году и воспользовалась Италия, уклонившись от участия в воне на стороне Германии.

Персонаж, введенный автором.

Во время кризиса, возникшего при поражении турок в 1-й Балканской войне, французы действительно проводили частичную мобилизацию приграничных округов.

Далее — слегка отредактированные слова из мемуаров Тирпица.

Далее — подлинные слова Вильгельма II.

Готлиб фон Ягов — статс-секретарь (министр) иностранных дел Германской Империи в это время. Как и в нашей реальности.

«О воины, я вновь пускаюсь в путь, как одинокий странник, и моих печалей и слез не вынести даже камням» Orga, «Portraitof aTurkish Family».

Телескопом или подзорной трубой в то время в России называли оптический прицел.

Думаю, всем понятно, кто…