18 мая 1945 года наш 29-й гвардейский кавалерийский полк — вернее, треть его, оставшаяся к тому времени в живых, — был поднят по тревоге. Построились. Командир полка, замполит и прибывшие из штаба дивизии три офицера стали обходить строй, вызывая из рядов самых рослых бойцов, наиболее отличившихся за годы войны. Отобрали человек тридцать.

В тот же день вся группа «избранных» выехала в штаб дивизии. Тут уже из лучших отобрали лучших. Командир дивизии генерал Павлов, его замполит полковник Нитовщиков и начальник отдела контрразведки майор Мирошин из тридцати бойцов оставили двенадцать. Как только окончилась эта процедура, Мирошин подозвал меня.

— Цель отбора объявят в корпусе. А пока люди пусть думают, что это для встречи с союзниками на демаркации.

Нужно сказать, что в эти дни подобные встречи практиковались почти ежедневно и на них посылали как раз самых заслуженных представителей частей и соединений.

21 мая вся наша группа отбыла в штаб корпуса. Я ехал рядом со своим другом полковым фельдшером Ефимом Ароновым. Говорили о том о сем. Потом умолкли как-то сразу, одновременно, посмотрели друг на друга. Я не выдержал:

— А что, Ефимушка, может, последний раз в седле, а? Может, и не увижу я больше своего Полета?

— Ну почему же последний? Не вернемся в полк, что ли? Вернемся через денек-другой. Вот что потом будет, кто знает. Останется ли конница в нашей армии, или расформируют ее… А жаль, ей-богу жаль, если расформируют…

На большой поляне, неподалеку от штаба корпуса, собрались представители всех полков и дивизий. Всего человек двести. Построились. Подошла группа генералов. Среди них увидели мы и Плиева, командующего 1-й гвардейской конно-механизированной группой. Притихли.

— Товарищи казаки и танкисты! Пользуясь случаем, сердечно поздравляю вас с победой. Командование фронта поручило мне сообщить вам решенье Верховного Главнокомандующего маршала Сталина о проведении в столице нашей Родины Москве Парада Победы. Вам выпало большое счастье стать участниками этого исторического события!

Громогласное, хотя, быть может, и не очень стройное, не очень похожее на парадное, «Ура-а-а!» раскатилось по поляне. Полетели вверх кубанки, шлемы, фуражки.

Сводный полк 2-го Украинского фронта, в который мы вошли составной частью, через день отбыл в Москву. Помню, как, выглянув в дверь вагона, вдруг увидел знакомый вокзал с вывеской «Коломыя». Сердце зашлось от волнения. Четыре года миновало с той ночи, когда мы, молодые курсанты-пограничники, вынуждены были оставить этот город, выходя из окружения. Четыре года тяжких дорог войны — и вот опять та же Коломыя. Кольцо военных дорог замкнулось…

Москва. Она была уже не такой, как в сорок третьем, когда я приезжал сюда из госпиталя. Москва была послевоенной, мирной. Не такой, как до войны, но и не такой, как в суровую годину. Мне показалось, что уже сам московский голубой воздух пронизан радостным ощущением Победы.

Столица готовилась к празднику. Были отремонтированы казармы для размещения участников парада. В короткие сроки нам шилось обмундирование. А ведь требовалось более 10 тысяч комплектов!

Красива казачья парадная форма!.. Темно-синие черкески, красные казакины, черные каракулевые кубанки, шашки, шпоры на сапогах, красные башлыки. До ослепительного сияния начищали мы свои боевые ордена и медали. Дошли слухи, что в ознаменование Победы будет выпущена специальная медаль «За победу над Германией» и что первую партию этих медалей вручат участникам парада, причем только им будут выданы к этой медали удостоверения красного цвета.

Не забыть, с каким вниманием относились к нам в те памятные дни жители города. На улицах просто проходу не давали, опекали как родных. Питались мы в небольшом кафе, находившемся в угловом доме на набережной Яузы, неподалеку от моста. Так вот, каждое утро рядом с приборами и тарелкой уже лежала пачка папирос «Казбек», в которой золотом поблескивал вкладыш — «Привет победителям».

Наше парадное войско разместилось на Стромынке, в доме под номером 32. Собственно, это был и не дом, а несколько зданий казарменного типа, с садиком между ними и какой-то часовенкой посредине. Рядом Яуза. Та самая речушка, на которой я вырос, в теплую воду которой не раз плюхался с разбегу. Как давно это было, боже мой, как давно!..

На следующий день начались репетиции парада. Задача не из легких — ходить строевым шагом. Далеко не все, приехавшие для участия в параде, в совершенстве владели этим искусством — в боях было не до того. А ведь пройти по Красной площади надо так, как еще никто и никогда не ходил! Таких парадов не было в отечественной истории. Сколько глаз, своих, дружеских, да и не очень дружеских будут смотреть на это великое действо.

Через день после приезда в столицу помчался я в свою родную Тайнинку — поселок под Москвой. Какое же счастье переполнило все мое существо, когда обнял я родных, дорогих стариков моих, столько вынесших, столько переживших за военные годы. Ведь я был их единственным сыном…

23 июня все газеты опубликовали приказ Верховного Главнокомандующего. Им объявлялось, что принимать Парад Победы будет Маршал Советского Союза Георгий Константинович Жуков, командовать парадом — Маршал Советского Союза Константин Константинович Рокоссовский.

24 июня выдалось пасмурным, дождливым. К шести утра мы были на исходных позициях у Политехнического музея, а к восьми часам заняли «свой квадрат» на Красной площади. Мокли наши черкески, кубанки, башлыки. Стекала вода по каскам пехотинцев. Темнели, намокая, боевые алые знамена. Мокрая брусчатка. Серая, с резным рисунком, стена ГУМа. На ней — гербы нашей страны и союзных республик.

Без пяти минут десять. Затихла Красная площадь, заполненная тысячами людей. Замерли сводные полки. На трибуну Мавзолея поднимаются руководители Коммунистической партии и Советского правительства во главе с Верховным Главнокомандующим Сталиным.

Сейчас, вот-вот, стрелка часов на Спасской башне, чуть дрогнув, коснется долгожданного мгновения истории. Еще минута. Мы хорошо узнали ей цену на фронте. Сколько человеческих жизней уносила война всего за одну минуту!..

Сколько горьких минут мы пережили до этого победного часа, скольких боевых товарищей потеряли… Я стоял в праздничном строю на Красной площади, и передо мной год за годом, день за днем воскрешалось в памяти минувшее. Воспоминания проносились в голове «задом наперед», в обратном порядке. Братислава… Здесь формировался наш сводный полк для участия в Параде Победы. Венгрия, польская граница, Смоленские леса… Коломыя, пограничная школа служебного собаководства. Здесь застала меня война… Перемышль, граница… И наконец, подмосковная Тайнинка, счастливые, беззаботные дни перед службой…

В последних числах сентября 1940 года я получил повестку из военкомата. Помню, больше всего меня поразило в ней то, что на сборный пункт 3 октября я должен явиться остриженным наголо. А должен сказать, что шевелюрой в молодые годы я обижен не был. Волосы густые, вьющиеся. «Как у молодого Пушкина», — любила шутить мать.

И вот эта моя «гордость и краса» темными кольцами теперь змеилась по простыне, заправленной за воротник нашим поселковым парикмахером. Когда-то они теперь отрастут! Разнервничался я по этому поводу всерьез. Отец с матерью держались, стараясь не подавать виду. Но бабушка все подносила к глазам краешек фартука и то и дело отворачивалась в угол, где висели две старинные иконы в золоченых окладах и всегда горела маленькая лампадка, в которую она раз в неделю наливала из бутылки специальное «деревянное» масло.

— Боже, спаси и сохрани раба твоего… — слышалось из угла. — Ну ничего, родной мой внучек, это хорошо, что ты в армию в день своего андела уходишь, в именины твои. Твой ангел-хранитель (она так и говорила «андел») будет тебя хранить, а я молиться буду.

Собирать в дорогу было почти нечего. Старенький костюм, сшитый матерью, зубная щетка, мыло, полотенце, аттестат зрелости, ручка-самописка, пара белья, что-то из еды — вот, пожалуй, и все. Бритву не брал. Ее у меня и не было за ненадобностью.

Поздно вечером, часов около одиннадцати, пошли к поезду, на нашу платформу Тайнинскую. Последние поцелуи, слезы…

Думал ли тогда, что именно в этот самый момент я уезжаю из своей родной Тайнинки, от родных, друзей на долгие, долгие годы? Конечно, не думал. Срок службы в погранвойсках, куда я был «приписан», определялся тремя годами.

В военкомате таких, как я, стриженых, собралось довольно много. Сдал свою повестку. «Твоя команда вон в той комнате. Там ждать». Пожалуй, это была первая в моей жизни команда: «Там ждать». В комнате человек пятнадцать. Деревянные скамейки вдоль стены, сплошь заклеенной плакатами с цветными изображениями противогазов, силуэтов иностранных самолетов и их опознавательных знаков. Скорчившись, примостившись на лавке, кое-как уснул. Сколько удалось поспать, не знаю. Часов, естественно, не было — в те годы в нашем возрасте их редко кто имел.

Перед рассветом подняли нас и в повидавшем виды «газовском» автобусе повезли в Москву. Приехали на какой-то вокзал. Я не сразу его узнал, потому что завезли нас с задворок и «погрузили» в товарные вагоны. По обе стороны от дверей — в два этажа настилы из неструганых досок — нары. Вот все, так сказать, полное оборудование.

— А сколько человек в вагоне-то? — спросил кто-то.

— Тридцать два! По восемь человек на этаж. Ясно? Вещи под голову, пальтишками, у кого есть, накроетесь. Ясно?

Не скажу, чтобы все услышанное было ясным. Но раздумывать было некогда. Залезли. Разместились. Мне, как я считал, повезло — досталось место на втором этаже рядом со стенкой. И маленькое прямоугольное окошко с железной крышкой рядом.

Паровоз, как мне показалось, дал прощальный гудок. Звякнули буфера, и перрон медленно поплыл назад.

Поезд набирал скорость. 1940 год. Октябрь. Четвертое. Половина одиннадцатого ночи.

…Сильные взрывы смели нас с коек. Окна в казарме за какое-то мгновение остались без стекол. Недоуменно глядя друг на друга, спросонья мы ничего не могли сообразить. Было около пяти часов утра. С улицы доносился 26

разноголосый собачий лай. Наспех одевшись, мы все выскочили во двор.

— Дневальный! Ко мне! — крикнул наш старшина.

Бывший на посту курсант подбежал, остановился по-уставному в двух шагах и четко произнес:

— Дневальный курсант Михальчов. За время несения службы происшествий не было!

— Как это — не было? А что за взрывы? Стекла из окон выбиты…

— Да кто их знает, — спокойно ответил Михальчов, — это на аэродроме. Наверное, учеба была, ну и не рассчитали ребята.

— Я же вам говорил, — поддержал один из курсантов, — что они кидать бомбы ночью будут. Ничего и не увидим…

— А какой самолет летал? — продолжал допытываться старшина.

— Да не наш «ястребок». Какой-то двухмоторный. Санитарный, наверное. Кресты на нем были…

— Как «кресты»???

— Да на крыльях нарисованы.

— На крыльях кресты? — переспросил я. — Ребята, если на крыльях кресты — это немецкий самолет… — сказал и сам испугался.

— Вы что, товарищ курсант, — вперив в меня неморгающие глаза, стальным голосом произнес наш старшина. — Вы что, не знаете, что у нас с Германией договор о дружбе? Вы что, на политподготовке спали? Я вам что читал? Или вы специально?..

— Товарищ старшина. Разрешите доложить… Я тоже помню, на плакате видел, — кто-то из курсантов осмелился вмешаться в разговор, грозивший закончиться большой неприятностью, — это у немцев на самолетах такие опознавательные знаки…

— Отставить разговорчики! Марш в казарму. И спать до подъема! Потом разберемся…

Сразу ни улечься, ни успокоиться не смогли. Но до подъема все было тихо. Никаких тревог. Поскольку 22 июня приходилось на воскресенье, то подъем полагался на час позже обычного.

Встали в восемь. Надраив до блеска курсантские кирзачи и подшив свежий подворотничок, я вместе с тремя товарищами предстал перед старшиной на предмет внешнего осмотра. Обещана же нам была увольнительная в город на прошлой неделе! Замечаний по внешнему виду не оказалось. Только на меня старшина как-то подозрительно покосился, очевидно вспомнив те крамольные слова, произнесенные на рассвете.

— Чтоб к шестнадцати ноль-ноль были на месте! Ясно?

— Ясно, товарищ старшина! Есть быть на месте в шестнадцать ноль-ноль.

И мы зашагали к большаку, проходившему неподалеку. Большак удивил нас необычной оживленностью. И прежде всего — колонной грузовиков с красноармейцами в касках, с винтовками в руках. Причем лица у всех какие-то сосредоточенные, строгие. И едут непривычно молча, без песен. Как-то тревожно стало. Но прошла эта колонна, улеглась поднятая машинами пыль. Мы зашагали дальше. Навстречу попадались только повозки, или, как их здесь называли, фурманки, с местными жителями.

— Ну, на базар тронулись, — заметил один из нас.

Среди повозок, двигаясь еле-еле, не имея возможности обогнать их, урчала мотором трехтонка. На подножке, держась за полуоткрытую дверцу, стоял военный в зеленой пограничной фуражке.

Мы поравнялись с машиной. Командир, а мы разглядели три кубика на его петлицах, посмотрел в нашу сторону и вдруг хриплым голосом крикнул:

— Стой! Откуда? Из школы? Кру-гом! Бегом в расположение школы! Приказываю… немедленно кругом!

В выражении лица и в интонациях его голоса было что-то такое, что не позволяло допустить и тени сомнения в необходимости беспрекословного выполнения приказа.

Вбежав в расположение школы, мы, к немалому удивлению, увидели наших товарищей стоящими в строю. Только-только успели занять свои места, как из двери здания вышел тот самый старший лейтенант, который вернул нас.

_ Товарищи курсанты… — голос его осекся, он закашлялся, но уже через мгновение продолжил: — Товарищи курсанты. Сегодня в три часа немецко-фашистская Германия напала на нашу страну. На границе идут бои. Жестокие бои.

Война… Как война? Почему? Ведь договор же… Как же теперь? Нет, этого не может быть. Это какая-то провокация! Ну, прорвался кто-то через границу — чего не бывало… Отбросят наши ребята. Части Красной Армии подойдут. Вон утром через мост сколько машин с пехотой прошло — с десяток или больше… Нет, не может быть… Война… Что же сейчас в Перемышле? На нашей заставе? Ведь там мост через Сан. Что там? Как мои товарищи? Ведь я мог быть там, с ними…

На следующее утро попутка уже мчала меня в штаб 7-го кавалерийского корпуса, располагавшийся километрах в тридцати от Ефремова.

Соломатина в особом отделе не оказалось. Его заместитель, просмотрев мои документы, коротко сказал:

— В одиннадцатую имени Морозова дивизию. Там как раз нужен оперуполномоченный.

— А как туда попасть?

— Это мы сейчас организуем. Петров!

В дверь вошел пожилой сержант, вскинул руку к черной каракулевой кубанке. Шпоры на каблуках звонко щелкнули. Кубанка. Шпоры. Черт возьми! А я в пилоточке, в кирзачах.

— Петров, комендант из одиннадцатой морозовской тут с утра был, узнай, уехал или нет? Если тут, подседлай лошадь лейтенанту. Ему в дивизию надо.

— Есть подседлать и узнать!

Лихо звякнули шпоры. Уж очень этому сержанту было приятно продемонстрировать свое кавалерийское превосходство передо мной — пехотой. Ему ведь, что пограничники, что пехота, все едино. «Подседлай лошадь лейтенанту…» Это, стало быть, мне? Так я же никогда в жизни ногу в стремени не держал!

— Простите, товарищ майор, а далеко до дивизии?

— Двадцать три километра. Почти рядом. Деревня там большая.

Через полчаса нашелся комендант.

— Здравия желаю, — приветствовал он меня. — Разрешите спросить, вы раньше верхом ездили?

— Нет, не приходилось, — сознался я. — Разве только на велосипеде.

— Ну, это вполне достаточно, — рассмеялся он. — Начнем подготовку. Стоять, милая, стоять. — Он похлопал по шее небольшую гнедую лошаденку. — Подойдите к седлу, пожалуйста, дайте руку. Надо стремена под вас подогнать. Вот как это делается, учитесь.

— Понятно. На велосипеде мы так же седла регулировали.

— Я же сказал, что вашего велоопыта достаточно. А садились на велосипед с какой ноги? С левой?

— С левой.

— Ну, совсем хорошо. На копя тоже полагается с левой, придерживаясь за гриву и за седло, за заднюю луку. Ну-ка, давайте!

Мне ничего не оставалось другого, как попробовать.

Лошадь, правда, мой первый кавалерийский инструктор под уздцы при этом держал сам.

— Да, шинелька-то ваша без разреза сзади, в седле неудобно будет. Ну ничего, до полка доберетесь, а там ребята сделают все, что надо. Поехали.

И он ловко, в мгновение ока, оказался в седле своего рослого серого коня.

Тронулись. Лошадка моя бодро зашагала за серым. Черт подери, под ноги ей не посмотришь — не видать пог, хоть бы не споткнулась. А шея тонкая такая. Сбоку-то казалась понадежнее, пошире. Слава богу, сзади, кажется, она солиднее. Потолще вроде…

Тем временем мы выехали, вернее, вышагали за околицу. Понемногу я начал осваиваться, даже рискнул выпрямиться в седле. Опасался только одного — вдруг опа на камень наткнется или в канаву угодит.

Поравнявшись с группой пехотинцев на дороге, я, честно говоря, не стерпел — выпятил грудь колесом. Дескать, вы, пехота, смотрите, как мы, казаки, ездим! Но тут, как на грех, комендант, ехавший впереди, пустил своего серого рысью. Царица, мать небесная! Проклятая моя лошаденка, несшая на своей спине такого бравого казака, как я, увидев, что серый пошел рысью, решилась последовать его примеру. Ее спина, а следовательно, и седло, в котором за минуту до этого я так гордо восседал, стала совершенно беспорядочно, с моей точки зрения, то подниматься, то опускаться. Меня трясло так, что стучали зубы, и казалось, все внутренности сейчас оборвутся.

Случайно оглянувшись, комендант не удержался от хохота и остановил своего серого. Подождал, пока я до него дотрясусь. Ему-то смешно, а мне каково?!

Поравнявшись с серым, моя лошаденка остановилась, покосила на меня карим глазом и спокойно стала помахивать хвостом. Ох, проклятущая! Казалось, вся ее лошадиная сущность только и мечтала поиздеваться надо мной.

Здесь же, на месте, я получил второй инструктаж: что надо делать, когда лошадь побежит рысью. При этом подчеркивалось не мое желание ехать так, а именно лошадиная инициатива — «когда она побежит рысью». Комендант оказался человеком гуманным и, к счастью, рысью больше «не злоупотреблял». У меня, правда, после очередной пробежки мелькнула мысль слезть к чертовой матери с этого своенравного транспорта, но я просто не знал, как это сделать. Да вроде и стыдно.

…У большой крепкой избы, около которой мы спешились, нас встретил заместитель начальника Особого отдела дивизии Антон Максимович Братенков. Он подробно рассказал мне о предстоящей работе, о дивизии, о легендарном начдиве Морозове, об истории 250-го полка, где мне предстояло служить.

В сенях стукнула дверь, и в комнату, где мы беседовали, вошел смуглый офицер средних лет с открытым, приветливым лицом. Был он в кубанке и накинутой на плечи бурке.

— Юрченко. Будем знакомы.

— Кстати, — сказал Братенков, — этот товарищ тебя сменить приехал. Можешь собираться.

Поговорив еще с полчаса, мы с Юрченко выехали в полк, располагавшийся в деревне в пяти километрах от штаба дивизии. После осиленных двадцати трех эти пять километров показались уже не столь страшными. На окраине деревни подъехали к большой хате. Навстречу вышел пожилой худощавый казак.

— Знакомьтесь, — Юрченко кивнул на казака, — мой ординарец и коновод Горбунов Николай Григорьевич. Очень рекомендую подружиться.

Николай Григорьевич внимательно посмотрел на меня. Взгляд его я оценил как заданный самому себе вопрос: «И что это за мальчишка к нам приехал?»

— Николай Григорьевич, это смена моя — новый начальник. Так уж люби его и жалуй, будь добр. А теперь сообрази нам что-нибудь перекусить…

Как только Николай Григорьевич вышел из комнаты, Юрченко повернулся ко мне и вполголоса сказал:

— Интересной судьбы человек. Чекист двадцатых годов. Участвовал в боях против Колчака, в ликвидации банд, в подавлении восстания эсеров. В партию вступил в двадцатом году. В органах ВЧК и ОГПУ прослужил семнадцать лет. Потом был уволен по состоянию здоровья, работал в областном финотделе. А когда война началась, его мобилизовали. И вот воюет солдатом.

— А сколько ж лет ему? Не молодой вроде…

— Девятисотого года рождения. Стало быть, сорок два.

— Товарищ начальник, — накрыв стол, обратился Горбунов к Юрченко, — а наш гость, то есть хозяин новый, одет как-то не так, не по-казачьи. Вам ведь сегодня к командиру полка сходить надо, представить товарища. Но не в таком же виде?

— Ладно, дядя Коля, мы первым делом перекусим, а потом что-нибудь сообразим.

«Сообразил» Юрченко таким образом, что через полчаса на мне были его мундир, брюки, на голове кубанка, на ногах хромовые сапоги.

— Это напрокат, — оглядывая меня со всех сторон, весело приговаривал он. — А завтра дядя Коля организует, и получишь уже свое довольствие. Ну как, теперь ничего?

Николай Григорьевич, критически осмотрев меня, произнес:

— Ничего. Идти можно.

Через пару дней, введя меня в курс дел, Юрченко уехал. Я остался один на один со своей новой работой. Но кроме выполнения прямых служебных обязанностей я должен был разрешить еще одну проблему: не мог же я, числясь в кавалерии, считать весь лошадиный род своим врагом ненавистным! Необходимо было в совершенстве освоить верховую езду.

Вечерами, а они в ноябре длинные, мы с Николаем Григорьевичем, которого я стал звать с его согласия просто дядей Колей, выезжали за околицу села на тренировки. По наследству от Юрченко мне достался его рослый, крепкий серый конь Разбой.

Однажды вечером, после наших «манежных» занятий, устроив Разбоя и Тумбу (Тумбой звали лошадку дяди Коли) в сарае и задав им овса — помимо всего прочего, я должен был не только уметь сидеть в седле, но и ухаживать за своей «материальной частью», — я засел за письмо домой.

Это письмо родителям, которое послал я 12 ноября 1942 года, сохранилось:

Вот переписал сейчас строчки письма, и подумалось: каким же я был тогда мальчишкой! Смешно даже. Смешно не смешно, а так началась моя служба в кавалерии, в казачьем кубано-черноморском полку 11-й имени Морозова дивизии.

Что происходило в то время на нашем Воронежском фронте? В конце 1942 года сложившаяся стратегическая обстановка способствовала переходу Красной Армии в решительное наступление прежде всего на южном крыле советско-германского фронта. Одной из частей плана наступления был разгром крупной стратегической группировки, оборонявшейся в верховьях Дона, западнее и южнее Воронежа. Это наступление вошло в историю Великой Отечественной войны под названием Острогожско-Россошанской операции. Ее цель состояла в том чтобы разгромить гитлеровские войска и захватить важную железную дорогу Воронеж — Миллерово, которая на участках Лиски — Кантемировка и Лиски — Валуйки еще находилась в руках врага.

Поддержку боевых действий танковой армии генерала Рыбалко командование возложило на наш 7-й кавалерийский корпус. Командовал корпусом генерал-майор С. В. Соколов. По железной дороге наши части доехали до станции Анна и к утру 14 января, совершив 300-километровый марш, сосредоточились в районе Кантемировки.

Верховья Дона. Минные поля, опорные пункты, связанные ходами сообщения, разветвленная сеть окопов чуть ли не на 10 километров в глубину. В 15–20 километрах от первой — вторая оборонительная линия. На этом участке у противника было около 20 дивизий. Учитывая все это, наше командование решилось на весьма смелый и не совсем обычный тактический шаг: на главных участках намечавшегося прорыва сосредоточить максимально возможные силы, и прежде всего артиллерию. Было решено поставить на прямую наводку даже тяжелые орудия. Смелость и оригинальность задуманной операции была в создании ударных группировок на участке прорыва за счет ослабления остальных участков фронта, где на километр осталось по 50 солдат, по пулемету и по орудию. А на участке прорыва на километр было более 100 стволов артиллерии! Перегруппировка войск была проведена так скрытно, что за два дня до прорыва командование противника сообщало в свою ставку (об этом узнали, конечно, позже): по данным разведки, советские войска на этом участке не собираются вести никаких активных действий. Поэтому наступление наших войск для противника оказалось действительно неожиданным.

Два часа бушевал артиллерийский ураган. После артподготовки в прорыв пошли танки, за ними пехота.

Я хорошо помню ту ночь. На льду скользят и падают кони, справа и слева по берегам Дона пожары. Горят хутора. Между пожарищами темень непроглядная. По дорогам разбросана разбитая вражеская техника, окоченевшие трупы. Ворота прорыва. В них и устремилась наша дивизия. Строжайший приказ: дальнейшее движение в тыл противника только ночью, только скрытно! А что значит скрыть в тылу противника движение кавалерийских дивизий? Ведь их в нашем корпусе не одна. Кавполк — это почти 2 тысячи лошадей, десятки саней, три артиллерийские батареи — две пушечные и одна минометная, около тысячи всадников. В дивизии три таких полка, да еще нам придали танковую бригаду. Даже если полк идет очень организованно, колонна не растягивается, и то получается цепочка километров в пять. А дивизия? Это уже около 20 километров.

Нужно было так спланировать движение, чтобы к рассвету выйти обязательно к населенному пункту и в нем найти укрытие и для людей, и для лошадей, и для техники.

«Выйти к населенному пункту…» Но ведь мы были в глубоком тылу у противника, и почти в каждом селе у него были гарнизоны, а между гарнизонами установлена связь. Пришлось гарнизоны уничтожать внезапными короткими налетами так, чтобы они и тревоги поднять не успели. Как только входили в населенный пункт и размещались по хатам, по сараям, тут же выставляли посты наблюдения. Следили за тем, чтобы по улицам не было, никакого лишнего хождения.

Днем немецкие самолеты утюжили села, открывая огонь из пулеметов. Очевидно, немецкие летчики рассчитывали на ответный огонь с нашей стороны. Но приказ был строжайший: ни в коем случае по самолетам огня не открывать. Так и не удалось противнику обнаружить нас. Мы уходили все дальше и дальше в тыл.

Приказом командира дивизии нашему полку при поддержке нескольких танков предписывалось захватить город Валуйки. Мы шли к городу, уже бывшему однажды победной вехой одного из полков нашей 11-й Морозов-ской дивизии 1-й конной армии в гражданскую войну.

Из разведотдела дивизии сообщали, что Валуйки заняты двумя полками итальянской пехотной дивизии, несколькими подразделениями немецкой пехотной дивизии, двумя строительными батальонами. Кроме того, в городе две танковые роты, артиллерийский полк и зенитный дивизион. Подступы к городу с востока прикрыты подготовленными к обороне зданиями, на окраине с юга — противотанковый ров. С северо-востока и юго-востока — сплошные проволочные заграждения. Вдоль улиц в городе — ДЗОТы…

Да, не простым был валуйский «орешек».

Остановились в одном небольшом селе. Это было, по-моему, 17 января. Случайно я узнал, что с нами вместе расположатся несколько подразделений штаба дивизии и Особый отдел. Можно встретиться с Братенковым, давно я его не видел.

— Нет, товарищ начальник, — возразил дядя Коля. — Прежде всего надо немного отдохнуть. Да и Братенков не машина. До ночи еще время есть.

Он был прав. Надо признать, хотя я и держался к тому времени в седле довольно уверенно и чувства мои к «четырехногому» транспорту уже не определялись шипением «проклятущая» и «чтоб тебя…», все же ночные переходы но 30–40 километров давались нелегко. Впрочем, похвалиться легкостью преодоления этих двух сотен километров ночных маршей вряд ли кто мог.

Проспали мы с дядей Колей часа три. Он занялся «транспортом» — моим Разбоем и своей вороной коротконогой Тумбой, а я пошел искать Братенкова.

— Товарищ лейтенант, прошу подождать! — остановил меня часовой у крыльца большой хаты.

— Что, отдыхает?

— Нет. Просил никого не пускать.

— Я подожду, а ты доложи: прибыл оперуполномоченный из 250-го кавполка.

Пожав плечами, казак вошел в сени. Не успел я даже закурить, как он вернулся.

— Майор велел зайти.

— Вот видишь, а ты: «Не пускать!»

В большой комнате, основную часть которой занимала, как и везде в российских деревнях, русская печь с лежанкой и полатями, на лавке за столом сидел Братенков. Напротив — двое мужчин. По виду — местные.

Братенков, не представляя меня, кивнул на свободный край лавки.

— Садитесь. Слушайте. Это товарищи из местного партизанского отряда.

Разговор шел, как я вскоре понял, о выполнении задания нашего командования. Связь с местными партизанами была установлена по решению командира корпуса генерала Соколова. Замысел был такой: Валуйки освободить внезапным ударом, с ходу, не дав противнику возможности подтянуть подкрепление, эвакуировать из города технику и многочисленные армейские склады. Предстояло взорвать железнодорожное полотно на участках Валуйки — У разово и Валуйки — Волоконовка. Об этом и шла речь.

— Вы должны знать, — обратился Братенков ко мне, — что в операции участвуют партизаны. Предупредите ваших командиров эскадронов. И смотрите, чтобы неприятностей не было.

Получив подробный инструктаж, я ушел к своим. До Валуек оставался один ночной переход…

Ночью наш полк занял большое село Рождествепо. До Валуек оставалось около пяти километров. От села до окраины города — чистое поле. Вдоль железнодорожной насыпи дорога. Эскадроны спешились. Подошли танки. Казаки пересели с коней на броню. Десант. Наступление началось в пять утра. Командиры эскадронов получили приказ: при занятии железнодорожной станции дать по три красных ракеты.

Через полчаса в городе послышалась пулеметная и винтовочная стрельба. Заговорили и танки. Командир нашего полка майор Шаповалов нервничал. От эскадронов никаких докладов не было. Оставалось ждать условленных красных ракет.

Наконец в хату прибежал коновод командира полка:

— Товарищ майор! Товарищ майор! Три красные ракеты на левой окраине!

— Чумовой! Какой «левой»? Восточной, северной или западной?

— А черт его батьку знает, где тут север, где восток. Солнышка-то нету. Но ракеты я сам видел.

— Ну, как думаешь, комиссар, двинем в город?

— Не имея доклада о положении эскадронов?

— А здесь мы ничего не высидим. Связи все равно не будет. И раненых что-то из города не видно. Пора.

— Да, пожалуй, двинемся.

— По коням! — и Шаповалов первым шагнул через порог.

Ординарец подвел мне Разбоя.

— Товарищ начальник, а не рано ли мы в город пода-емся?

— Приказ командира полка. Пойдем вместе со штабом.

— Уж больно группа большая. Эскадроны в маскхалатах затемно прошли, а мы-то — вон какая кавалькада.

— Ладно-ладно, дядя Коля, проскочим…

Сказал не очень уверенно. Да и откуда было взяться уверенности, если наш полк готовился принять свой первый на этой войне бой…

Половину пути прошли спокойно. С каждой сотней метров приближался город, и казалось, что все обойдется, дойдем без помех. А что, если немцы остались на окраине? Наши затемно прошли в город, завязался бой, а очищены окраины или нет, кто знает. Может, но случайно из города в Рождествено и раненых-то ни одного человека не привезли? Да и из казаков никто не пришел.

Придержав коня, я приотстал, чтобы посмотреть со стороны. Уж больно заметная кавалькада! Ее бы рассредоточить, растянуть. А то идем, как на показательных учениях.

Я дал шпоры Разбою, догнал голову колонны, поравнялся с Шаповаловым и вполголоса высказал ему свои опасения. Он искоса посмотрел на меня, дав понять: молод ты, брат, меня учить, да и зелен. Жестко сказал:

— Ничего, проскочим.

Я вернулся на свое место в третьей шеренге. Шли по-уставному — тройками. До первых домов на окраине оставалось метров триста — четыреста. У железнодорожной насыпи валялись сброшенные под откос обгоревшие вагоны, помятые цистерны. Слева возвышалась серая громадина элеватора. Неожиданно с элеватора застрочил крупнокалиберный пулемет. Пули со свистом пронеслись у нас над головами. Пригнувшись в седлах, мы резко рванули влево, под насыпь.

— Слезай! — раздалась команда начальника штаба. — Спокойно! Без паники! Коноводам взять коней и галопом в деревню! Батареи! Справа от дороги — в поле! С передков — и к бою! Лошадей убрать, пушки — на руках. Огонь по элеватору! Диментман! Слышали команду?

Лев Диментман, почти мой ровесник, командир батареи, придерживая одной рукой полевую сумку, другой — кобуру с пистолетом, побежал к пушкам.

Я подвел коня к дяде Коле:

— Бери Разбоя и галопом в Рождествепо. Понял?

— Товарищ начальник, а как же вы?

Делай, что говорю! — крикнул я. — Город рядом, и пешком дойдем.

Батарея Диментмана снялась с передков, лошадей галопом повели тесной группкой обратно в Рождествено, а расчеты засуетились у пушек. Через минуту несколько снарядов полетели в элеватор, но вреда никакого не нанесли. Как стоял, так и стоит. Еще несколько пушечных выстрелов. Стало тихо. Пулемет на элеваторе замолчал. Наша группа, выжидая, притаилась под прикрытием насыпи. Прошло минут десять. Тихо. Только собрались двигаться дальше, решив, что пулеметчики на элеваторе или убиты или сбежали, как у крайних домов появились два танка. Чьи? Танки были белыми, выкрашенными под снег. Наши тоже такие. И по типу не сразу опознаешь. Ко всему прочему, темно. Танки пока не двигались и не стреляли.

Но вот на одном башня медленно повернулась, раздался раскатистый выстрел, и одна из пушек диментмановской батареи скрылась в дыме разрыва. И снова выстрел, третий, четвертый! Минуты не прошло, как все четыре пушки были разбиты у нас на глазах.

— Пэтээры! К бою! — хрипло гаркнул кто-то рядом. — Ложись за вагоны и по танкам!

Две пары казаков с длинными неуклюжими ружьями побежали к исковерканной цистерне. Почти тут Hie в эту цистерну влепился бронебойный снаряд и, пробив ее насквозь, с ревом пронесся дальше. Я оглянулся. Рядом никого не было. По полю, к разбитым пушкам, галопом неслась пара лошадей с большими, приспособленными под станковый пулемет санями. Было видно, как двое каза-

коп, соскочив с саней, бегали от одного орудия к другому, забирая раневых. Уложили их на сани, тут же тронулись. Кони пошли крупной рысью в нашу сторону.

Я успел увидеть сидящего на самом краю Леву Димептмана, в грязном разодранном полушубке. Поравнявшись со мной, хриплым голосом он проорал:

— Лейтенант! Прыгай к нам! Танки в атаку пойдут — отрежут, пропадешь!

С танков застрочили пулеметы. Пули вспороли снег рядом с санями. Державший вожжи пожилой казак попытался придержать коней. Я, мало соображая, правильно ли поступаю, прыгнул на сани. Диментман притянул меня к себе.

— Вот, ядрена корень, к чему приводят необдуманные решения! Разве можно было так открыто!

Удар…

Опрокинулось куда-то небо.

Стало темно и тихо.

Вот и отвоевался…

Но почему так мерзнут лохмотья кожи на животе? Разорвало пополам? Как не хочется умирать… И тихо как, тихо. Почему же нет боли? Буду считать. Раз… два… три… А небо-то есть. Вот оно, серое-серое. Почему же так мерзнут лохмотья кожи? Двадцать один… двадцать два… Нет, не умираю… Надо посмотреть, где ноги, далеко ли?

Я приподнял голову. Рядом, на боку, лежал Диментман. На виске — небольшая дырочка. Из нее толчками выплескивалась кровь. Снег у его головы стал ноздреватым от теплой крови. Убит Лев. Вот он, рядом. А ведь только что он, прижав меня к себе, прохрипел свои последние в жизни слова. Не закончил мысли, не успел. И он убит, и я убит. Зачем? Кому это было нужно?

Какие-то ничтожные, глупые мысли лезут в голову. Неужели у всех, кто умирает, такие мысли глупые? Почему же я не умираю? Повернул голову в другую сторону: поле, снег, дорога со следами саней, копыт, навоз кое-где. Понял — лежу на спине посередине дороги. А как же танки? Танки где? Ведь я на дороге. Пойдут танки — раздавят! Ползти, ползти надо к вагонам, туда, к насыпи. Там не заметят. Попробовал повернуться со спины на живот. Получилось. Ноги как плети. Но слава богу, не оторваны, со мной вместе повернулись. Ползти, ползти надо. Ниже локтей рук не чувствую, словно нет их. Опираясь локтями, пополз к насыпи. Боли никакой. Что же случилось? Контузия? А что это такое? Что должен чувствовать контуженный? Да откуда я знаю! Ползти надо, ползти!..

И я полз, кое-как перетягивая себя локтями. Стало жарко, очень жарко. Набил рот снегом, упал вниз лицом. Где-то рядом застрочил пулемет. По звуку — немецкий. Пули просвистели выше. Раз слышал, значит, не мои: своей пули не услышишь. Та, что услышал, дальше полетела — не твоя она. Приподнял голову — нет, окраины не видно, какой-то сугроб загораживает. Это хорошо. Раз я не вижу танков, значит, и они меня не видят.

Отдышавшись, пополз дальше. Через какое-то время заметил лошадь с санками, несущуюся галопом из Рождествена по дороге. В санях стоял солдат, держа одной рукой вожжи, другой нахлестывая лошадь кнутом. «Лихач!» — успел подумать я. И в ту же секунду сани взрывом подкинуло в воздух. Эх, погиб солдат! И чего он летел в город, чумовой? Но вдруг из-за перевернувшихся саней показалась фигура. Солдат, пригибаясь, побежал к железной дороге и внезапно скрылся. Засвистевшие ему вдогонку пули опоздали.

«Куда ж он делся?» — удивился я. Все происходило метрах в ста от меня. Собрав силенки, пополз дальше. Ах, вот оно что! Под железнодорожной насыпью был тоннель. Я заметил и несколько наших казаков. Санинструктор перевязывал одному из них голову. Лицо его все было залито кровью. И вдруг окровавленное лицо, повернувшись ко мне, дернулось из рук санитара.

— Товарищ начальник! Господи, живой!

Да ведь это же Николай! Мой дядя Коля!

— Коля, родной, что с тобой? Сильно?

— Живы, живы! Слава богу-то. А мне сказали, убит. Я сани нашел у хозяев, запряг какую-то лошаденку и по «скакал искать.

— Так это тебя сейчас накрыло?

— Меня. Лошадь жаль. Погибла. А с вами-то что?

— Не знаю. Контузило, наверное. Сейчас медицина посмотрит.

Как определил санинструктор, это была не контузия. И не осколок. Пуля. Она попала слева в шею, прошла ее насквозь и вышла на правом плече. Вышла на правом плече… Будто молнией меня ударило: Лев! Диментман! Ведь он головой прижался ко мне вплотную. Он был чуть ниже меня. Я его закрывал собой почти полностью. Значит… Значит, его — моей же пулей?..

До Рождествена — под прикрытием железнодорожной насыпи — дядя Коля тащил меня на плечах. В школе, где разместился дивизионный медсанэскадрон, врач бегло осмотрел меня и, не трогая повязки, сделанной там, в тоннеле, приказал:

— Положите в дальний класс.

От пережитого и усталости я то ли терял сознание, то ли просто засыпал. Но, судя по тому, что за окнами все еще было светло, эти периоды беспамятства были недолгими. Открыл глаза. Рядом, наклонившись ко мне, стояла девушка. Белый халат, кубанка на голове. На лице испуг и сострадание, как мне показалось.

— Ну что, миленький, тяжело? — участливо спросила она.

— Да, ничего, вроде жив. А закурить у тебя нет?

— Найду сейчас. А врач не заругает?

— Я потихонечку…

Она вышла, вскоре вернулась, держа во рту сигарету.

— Вот, раненый один дал. Трофейная.

Она затянулась несколько раз и закашлялась.

— На, противная какая-то, — и вставила сигарету мне в зубы. Затянулся несколько раз. Действительно, противная, кислая какая-то.

— Возьми. Спасибо. Как зовут-то тебя?

— Люда…

Она ушла. Рядом лежали еще двое, укрытые шинелями с головой. «Спят, наверное», — подумал я и опять провалился в теплое небытие. А когда открыл глаза, моих соседей уже не было. Ни врачи, ни сестры ко мне не заглядывали. Как узнал я позже, интереса я для них в тот момент не представлял: с таким ранением, как у меня, можно прожить час-два от силы…

Медицина тоже может ошибаться. Я не умер.

Раненых стали подвозить больше. Путь от Валуек был свободен, к шестнадцати часам город был полностью освобожден.

В ночь с 19 на 20 января три грузовика с ранеными в кузовах двинулись по заснеженной дороге на Россошь. Морозец был приличный. Неподвижные и полуподвижные, мы лежали рядком на соломе, покрытой плащ-палатками. Оружия у пас никакого не было, а по дороге от Россоши отступали немцы и итальянцы. Охраны с нами — никакой. С шоферами в кабины посадили по одному раненому, способному еще сидеть, вот и все. А проехать предстояло больше сотни километров. Разговаривать — не разговаривали. Помню только, что несколько раз останавливались в поле. Шофер, заглушив мотор и выключив фары, выходил. А когда минут через пятнадцать — двадцать возвращался, говорил соседу в кабине:

— Ну вот, слава богу, в селе немцев нет. Спросил хозяйку, говорит были, но с час как ушли. Хорошо, не по нашей дороге.

Потом обращался к нам:

— Ну как, братки, не померзли? Сейчас в деревню приедем, обогреем вас. Только давайте так: лежачих нам на себе всех не перетаскать. Уж кто может потерпеть — потерпите. А кому невмоготу или по нужде надо — скажи…

Так, с остановками, с шоферской разведкой, мы добрались до Россоши. Город еще не остыл от недавнего боя. Горели здания. В госпитале, у которого остановились наши грузовички, было полно раненых. Среди них — немцы и их союзники. Отступающие бросили их и медперсонал, не успев или не захотев эвакуировать. Ничего себе соседство! Но за сутки, которые мне довелось пробыть в этом госпитале, никаких эксцессов не произошло. Если не считать того, что многие наши раненые категорически отказывались от помощи итальянских врачей.

Ночью нас, лежачих, тяжелых, погрузили в санитарный поезд. Через сутки с небольшим — госпиталь в Кочетовке, что под Мичуринском. Поскольку за эти дни я не умер, то наконец стал представлять для медиков большой интерес.

Хоть и говаривал Суворов: «Пуля — дура, штык — молодец!», но та пуля, которая судьбой была мне предназначена, по отношению ко мне была не дурой. Действительно, надо же было ей ухитриться, пройдя через шею, навылет, не задеть сосуды и позвоночник. А в шее, скажем прямо, тесновато всему этому. А паралич ног и рук, как мне объяснили врачи, случился оттого, что пуля коснулась-таки позвонка, да и внутреннее кровоизлияние какие-то там нервные корешки прижало. Но, к счастью, подвижность и рук и ног стала довольно быстро восстанавливаться. Через неделю я уже потихоньку ходил, а через две уже мог самостоятельно поднести ко рту ложку с кашей…

О. Ивановский, 1941 г.

Г. Юрченко и Е. Аронов, 1943 г.

Минометный расчет на боевой позиции, 1944 г.

Фотография О. Ивановского, пробитая осколками мины 20 апреля 1945 г.

Фото находилось в кармане гимнастерки А. Филатова, погибшего в этом бою от многочисленных ран.

В. Симбуховский, командир 29-го гвардейского кавполка, 1944 г.

Кавалерист-разведчик А. Филатов, 1945 г.

Ветераны полка в г. Дубно возле склепа, где находился командный пункт.

Ветераны 29-го гвардейского кавполка.

Слева направо: О. Ивановский, И. Насонов, П. Маклаков, М. Коротков.

Слева направо: О. Ивановский, Е. Аронов, С. Ростоцкий, А. Карастоянов.

О. Ивановский и Н. Савгир возле здания бойни, в которой симбуховцы держали оборону в феврале 1944 г.

«…От Советского информбюро… наши войска освободили город Харьков… В боях отличились… конники генерала Соколова…»

Сообщение по радио подействовало на меня сильнее, чем назначенные физиотерапевтические процедуры. Вот где паши! И дивизия, и полк! Решение созрело тут же: вырваться из госпиталя как можно скорее. Пока «адрес» дивизии есть. А то уйдут опять в рейд по тылам — поди их найди.

Первый разговор с палатным врачом ничего не дал: «Рано-рано! Вечно вы, молодежь, спешите. Успеете еще свинца нахвататься».

Поделился я своими заветными мыслями с дежурившей медсестрой, симпатичной круглолицей сибирячкой Шурочкой Рябых.

— И нечего спешить, нечего. Прав врач. Вон рука правая еще не работает, левшой скоро станете.

— Да пойми, Шурочка! Надо. Очень надо. Ведь ты знаешь, это не каприз и не бахвальство. Уйдут наши опять в прорыв, по тылам — как их найдешь, как к ним проберешься?

— Ну меня-то что уговаривать…

— А что, если вот просто взять и уехать?

— Как это — уехать? А документы, а обмундирование? В пижаме, что ли, собрались на фронт бежать?

— Так что же делать, Шурочка, а?

— Знаешь что, лейтенант, поговори по душам с нашим политруком.

Утром я нашел политрука Рувимскую. Она не стала отговаривать, поняла мое состояние. Больше того, выступила моим ходатаем перед главврачом. Мне удалось получить согласие на проезд через Москву с задержкой в столице на двое суток. Чуть ли не два с половиной года я не был дома, двадцать месяцев из которых — военные. Что и говорить, несмотря на ранение, я был счастлив.

Через сутки я уже шел по знакомой тропинке от станции Тайнинка к своему дому.

— Сыночек… — только и смогли произнести вместе отец и мать. И расспросы, расспросы, расспросы.

— А твое письмо из госпиталя мы получили, — вдруг сказала мама, — Но почему почерк чужой? Вот мы и думали бог знает что.

Пришлось признаться, что еще правая рука не очень работоспособна, левой писать не научился, вот и попросил товарища по палате написать под диктовку.

В комендатуре, оформив документы, я узнал, что на улице Горького в магазине «Табак» по справке о ранении можно получить три пачки папирос. Папиросы! Я и ку-рить-то их не пробовал. На фронте махорка да табачок-самосад.

Попадались нам в деревнях деды-умельцы, такой табак делали — ни с каким фабричным не сравнишь. Из чего его делали, мудрено догадаться. Только затянешься, горло так перехватит, что ни вдохнуть, ни выдохнуть.

А тут папиросы. Настоящие. Фабричные. У меня по сей день цела справка из госпиталя о ранении со штампом: «Главтабак. Магазин №… Москва, ул. Горького… тел. К-1-17-47», а поверх синим карандашом: «23/П 43». Штамп этот ставили, наверное, для того, чтобы второй раз за папиросами не приходили.

23 февраля я уехал из Москвы догонять свою дивизию. В дневничке сохранилась запись: «23.2.43.— 10.3.43. Москва — Мичуринск — Графская — Воронеж — Лиски — Валуйки — Купянск — Харьков — Мерефа — Новая Мерефа — Островерховка (попал в полк) — Харьков — Дергачи».

В Островерховке улицы были сверх всякой меры забиты повозками, машинами, полевыми кухнями, пушками, забиты так, как бывало при больших наступлениях или отступлениях. И, на удивление, все это скопище не привлекло еще «мессеры» или «юнкерсы». Ох, как любили они такие скопища! Так вот, на одной из улиц из кузова попутной полуторки я увидел обоз. Каким-то особым чутьем угадал, что обоз кавалерийский. Подбежал, спросил. Это шла колонна одного из полков нашей дивизии!

— А 250-й не знаете, где идет?

— Эх, лейтенант. Давно в полку не был? Откуда?

— Из госпиталя.

— А… Ну понятно. Нет больше 250-го.

— Как нет? — У меня оборвалось сердце.

— Да ты чего? Жив твой полк. Только теперь он не 250-й, а 29-й гвардейский. А мы вот — 31-й!

— А дивизия, корпус?

— Ну, много знать хочешь. Об этом начальство спроси, — посуровел мой собеседник. — Но-о, родные, шевелись! — и хлопнул вожжами по мокрым крупам пары гнедых.

— Так где же 29-й? — крикнул я.

— Не горячись, — осадил меня возница. — Перед нами идет. Как остановимся, беги вперед, догонишь. А пока садись, подвезу.

Через час с небольшим я догнал свой полк. Родные, знакомые лица… А где же мой друг Ефим Аронов, наш дорогой полковой фельдшер?

— Олег! — кто-то крепко обнял меня сзади за плечи.

— Ефим! Да полегче ты, я ж из госпиталя сбежал. Расскажи лучше, как там вы после Валуек…

Аронов затащил меня в ближайшую хату. Закурили. Все еще не верилось, что встретились.

— В Валуйках мы пробыли два или три дня, — начал рассказ Аронов, — точно не помню. Потом перебрались в село рядом, называется, кажется, Насоново. Там мне приказали развернуть санчасть. К Валуйкам отступали итальянские дивизии экспедиционного корпуса. Я тебе доложу — картинка была: тысячи солдат и офицеров идут сдаваться в плен. А куда их девать? На улице-то не оставишь — январь. Решили размещать по сохранившимся домам. Мне было приказано организовать медицинскую помощь. Как-то вышел я из санчасти, смотрю, движется громадная толпа — войско не войско, сразу и не поймешь. Кто в чем тащится, к нашим морозам этот люд непривычный. Одно слово — итальянцы. Впереди этой кавалькады на легких саночках, в которые запряжен красивый белый мул, едет, по всей вероятности, какой-то большой чин. Я оглянулся, смотрю — из соседней хаты выходит наш командир взвода связи Боря Поляков. Я кивнул ему. «Пошли!» Подбежали к санкам и кричим: «Хенде хох!» Сидевший поднял руки. Вижу — лицо у него все обморожено. Спрашиваю: «Ваше звание?» Отвечает: «Генерал». На вид ему было лет пятьдесят, волосы седые из-под шапки выбились. Велел ему слезть и идти за нами в хату. Вошел он, сел на лавку у стены и как-то сразу обмяк. Спрашиваю: «Кто вы, генерал?» Отвечает: «Я командир альпийской дивизии». И стал отстегивать саблю от портупеи. Пистолета при нем не было, только бинокль на груди болтался. «Господа, у меня к вам одна просьба: окажите помощь моим несчастным солдатам, они все обморожены и голодны…» — тихо проговорил он. И ты знаешь, тут я разозлился: «А какого же вы рожна пришли в Россию, в эти промороженные леса и степи из вашей солнечной Италии? Кто вас звал сюда?»

— Слушай, Ефим, я одного не понимаю: вы-то, медики, при чем? Вы что, разведка или контрразведка? Зачем вы этого генерала к себе затащили?

— Да просто захотелось поговорить с ним. Ведь генерал, командир дивизии. Такого вражеского начальника впервые видели. Отвели его потом в штаб полка. Мне после говорили офицеры, что этот «наш» генерал был не единственным среди пленных. Их всех на самолете отправили в Москву. А мы через день тронулись дальше. Опять ночами шли, с боями. Линии фронта никакой. Все время в тылу у немцев. Не поймешь, где наши, а где противник. Знаешь, что недавно получилось?

Наш хозвзвод — саней шесть — поотстал ночью и оторвался от полка. Ехали-ехали и свернули на какую-то дорогу. На передних санях ездовым такой представительный, пожилой казак Жирнов, оренбуржец. Задремал, видно, дядька, да и не заметил, как оторвались. А остальные-то за ним держат. А когда Жирнов заметил, что отстали, пустил коней рысью да еще скрутил свою любимую самокруточку. Стал кресалом огонек высекать, а фитилек отсырел, ничего не выходит. А сзади все некурящие, это он точно знал. Стеганул тогда Жирнов своих серых, и пошли они крупной рысью. Глядь — впереди замаячили сани, тоже парой запряженные. Догнал их и обращается к вознице: «Слышь, браток, дай огоньку-то, курить хочу, аж ухи пухнут!» А тот повернул да как завопит по-немецки: «Казакен! Русиш!» Хлестанул своих короткохвостых и галопом вперед, а наш Жирнов опешил и стремглав назад, вопит в голос: «Немцы-ы-ы!» Остановил свою шестисанную кавалькаду, развернулись и назад — искать дорогу, с которой по ошибке свернули. И, представь, обошлось все без единого выстрела. Вот как бывает!

— Ну и нашли дорогу?

— Нашли. Жирнов, понятно, помалкивает. Мне эту историю другие рассказали. Ты уж не казни его, сам понимает, что маху дал.

— Ну а дальше что?

— Ты хочешь, чтоб я тебе как в боевом донесении по каждому дню доклад сделал, да? Так я не начальник штаба. Ты у него можешь все узнать. А мы, что? Воевали вроде неплохо. Народу только погибло много. Вот расскажу тебе еще о Мерефе.

— Мерефа? Так вы и там дрались? А я через нее проехал, когда вас догонял, и через Новую Мерефу. Да, собственно, это и не местечки, уже уничтожено все…

— Сколько там наших полегло. Я с санчастью в самой Мерефе не был: мы расположились на небольшом хуторке. А штаб был ближе к железнодорожному переезду. Между нашим хутором и штабом овраг был, довольно глубокий. Дорога огибала этот овраг, по ней до штаба с полкилометра было.

У меня собралось около сорока раненых, а куда их отравлять — не знаю. Послал одного санитара в штаб — он не вернулся. Связи никакой, кто будет в такой обстановке кабель тянуть? Двое саней от какого-то эскадрона отбились и к нам пристали, да и еще кухня полевая. Вот хозяйство, представляешь? Работаем, перевязываем раненых, вдруг в хату вбегает наш санитар Окунев и кричит: «Товарищ старший лейтенант, немцы!» Выскочил я из хаты, смотрю, к нашему хутору движется большая толпа, все в маскхалатах, с автоматами. Мы скорее всех раненых на сани, даже на кухню посажали. Ходячих своих ходом отправили и скорее — к штабу, к переезду. У нас-то охраны никакой. Оглянулся, смотрю — один остался. Ну, думаю, надо спасаться. К дороге уже подошли немцы. Побежал к оврагу, скатился вниз. А снегу на дне — мать честная!

Как я перебрался? Помню только — немцы по мне стали стрелять. Кое-как вылез, оглядел себя: сумка санитарная пробита, полушубок — тоже в двух местах, валенок продырявлен. Надо же — так повезло!

Смотрю — мчатся сани с нашими связистами. А у меня даже нет сил крикнуть. Хорошо, они заметили меня, втащили на сани и галопом к штабу. А там наши уже круговую оборону заняли. Все, кто только мог оружие в руках держать. И мои раненые тут же. К счастью, тогда драться не пришлось, немцы дальше не пошли. А раненых в тот же день удалось отправить в медсанэскадрон. Да, ты помнишь командира взвода Николая Дупака?

— Помню, симпатичный такой паренек…

— Так вот, его тогда тяжело ранило, ногу перебило. Я его перевязал и говорю: «Давай мы тебя отправим в медсанэскадрон». А он: «Не поеду, и все!» Я ему: «Пойми, командир полка приказал всех раненых туда!» — «Не поеду! Сяду в сани и буду взводом командовать. Ординарец со мной будет, поможет». Так и остался. А к вечеру кто-то мне сказал, что своими глазами видел, как в эти самые санки с Дупаком мина попала…

— Слушай, Ефим, я проходил сейчас по улице, а там какой-то пацан в нашей форме. Кто это?

— А, это Роберт Поздняков. Его после Валуек в одном селе наши казаки из второго эскадрона подобрали. Бездомный хлопчик. Родителей его немцы в сорок первом расстреляли. Ему лет одиннадцать. Голодный был, оборванный. Накормили его первым делом, выкупали, подстригли, потом перешили брючишки да гимнастерку, сапоги сшили, кубаночку нашли — и стал Роберт настоящим сыном полка. Командир эскадрона Зенский приказал своему старшине держать его в обозе и беречь пуще глаза своего. Хороший хлопец. Вот только уезжать в тыл никак не хочет.

От нахлынувших чувств — вот он наконец, родной полк! — спалось в ту ночь плохо. Рано утром я вышел из хаты, где ночевал. Городок Дергачи, где сосредоточились наши эскадроны, располагался в лощине и окружен был довольно высокими холмами. Меня бросило в жар: на холмах — громадная колонна черных автомобилей. Немцы! Машины стояли. И в этой их неподвижности было что-то зловещее. Уж лучше бы бой! Очевидно, немецкое командование еще не успело оценить обстановку и не располагало данными о наших частях в Дергачах. Действительно, через каких-нибудь полчаса над нами закружила «рама» — немецкий самолет-разведчик. А вслед за ним, не заставив себя долго ждать, и «лаптежники» — «Юнкерсы-87». Что паши карабины и автоматы против этих пикировщиков? «Юнкерсы» просто издевались над нами, гоняясь по лощине чуть ли не за каждым всадником.

Никогда не забуду: стремительно падающий в пике самолет, вспыхивающие точки изрыгающих огонь пулемётов, а через мгновение рядом — фонтанчики взвихренного, вспоротого снега. И над всем этим — жуткий рев выходящего из пике самолета.

Остатки наших эскадронов, смешавшись, предприняли попытку вырваться из-под огня по лесистой лощине, идущей к Донцу…

15 марта наши части вынуждены были оставить Харьков.

Полк был сильно потрепан. В эскадронах и людей, и лошадей, или, как принято было говорить, «людского и конского состава», и пятой части не осталось. Да и усталость после напряженных боев в прошедшие три месяца давала себя знать.

В середине апреля полк получил приказ сосредоточиться в районе Дрязги Липецкой области, между Воронежем и Мичуринском, километрах в двадцати от небольшого городка под названием Грязи.

Расквартировались на опушке леса. Казаки — в палатках. Неподалеку от опушки, в лесу, нашли мы довольно большой, разделенный на две половины дом. Жили там лесник-старик, его жена и дочь. Трех сыновей старики проводили на фронт. На двух уже похоронки получили. Мы с Ефимом Ароновым подошли к хозяину, спросили, можно ли у него поселиться.

— Отчего же нет? Поживите. И нам со старухой веселен будет. Только дочку с собой не сманите. А то я вас, казаков, знаю. У вас это ловко получается.

Там и устроились. В одной половине Ефим со своей санчастью, в другой я с дядей Колей…

Наш полк стал получать пополнение. Новые люди — кто они, откуда? Обстрелянные или новички? Хорошо, если воевавшие, из раненых, а если «зелень» — к ним еще присматривайся и присматривайся. Ведь не к параду готовимся. Дадут немного отдохнуть — и снова в бой.

Спустя неделю к нам прибыл необычный обоз — повозки с большими котлами, мешками, набитыми бог знает чем. Но самое главное, что привлекло наше внимание, — на повозках сидели молодые девчата. В форме, в кубаночках.

Оказалось, прибыл ППО — полевой прачечный отряд. Так именовалось это корпусное подразделение. Ну, подумалось мне, потеряют теперь наши казаки сон и покой…

Разместились девушки в большой палатке, на поляне, близ тихонько воркующего ручья. Весьма скоро галантность наших кавалеров стала заметна невооруженным глазом. Добровольцев воду натаскать, дров напилить, наколоть и вообще выполнить любые просьбы и указания нашлось довольно много.

Пришлось вмешаться штабу полка. Соответствующий приказ строго регламентировал дни и часы «взаимоотношений» эскадронов и батарей с прибывшим «пополнением»: кто и когда сдает белье в стирку, кто, когда и в чем помогает. После приказа казачки чуть поугомонились.

Вечером сидели мы с Николаем Григорьевичем за столом, письма писали. Я — отцу с матерью, он — супруге своей, Анне Никифоровне, в Оренбург. Вдруг слышу стук в стену, разделявшую комнату, где мы обосновались, и санчасть, которой Ефим командовал. Спрашиваю: «Чего стучишь?» — «Зайди, — говорит, — ко мне, дело есть». Захожу. Ефим у стола хлопочет. Запах яичницы с салом приятно защекотал ноздри. Такими яствами мы не часто баловались.

— Что это ты пир затеял? В честь каких событий?

— Сейчас узнаешь. Девочки, вы руки помыли?

Из другой комнаты выходят две незнакомые девушки. Поздоровались робко и присели на скамейку. Сообразил я, что девчата из ППО, поскольку раньше в полку их не было. Посмотрел я мельком на одну, на другую. Показалось, что где-то я видел это лицо. Точно видел… Девушка в упор, широко раскрыв глаза, смотрела на меня. На ее лице проступила неуверенная улыбка.

— Лейтенант… миленький… господи, жив… — чуть слышно пролепетала она.

И тут я вспомнил. Рождествено. Школа. Медсанэскадрон. 19 января. Ведь это опа тогда мне трофейную сигарету принесла!

Подошел, протянул ей обе руки:

— Здравствуйте! Как видите, жив!

— Господи, слава богу, живы! А я, честно говоря, и не думала, что вы выживете. Врачи вас в смертники определили. А уж когда вас ночью в Россошь повезли, то никто и не думал, что доедете.

Ефим с удивлением смотрел на нас.

— Ну, Ефим, по такому поводу придется тебе…

— Без намеков, прошу, без намеков! Сам понимаю.

Из какого-то заветного, только ему одному известного места была извлечена фляга с чистейшим спиртом. Призывно шкварчала большая глубокая сковорода, вместившая чуть ли не две дюжины яиц. Появилась еще какая-то снедь. Весело стало. Разговоры пошли, воспоминания.

— Может, погуляем, — тихонько предложила мне сидевшая рядом Люда. Кстати, только тогда, за столом, я узнал, что она москвичка и что служит в дивизионном медсанэскадроне, а сейчас прикомандирована в помощь ППО кладовщицей.

Мы незаметно, так по крайней мере мне показалось, вышли из дома. Пошли по тропинке в глубь леса. Люда рассказывала о школе, о том, что добровольно пошла в военкомат, попросилась в действующую армию и вот уже год при нашем корпусе.

— Поначалу страшно было, особенно там, под Валуйками. Как стали раненых привозить, знаете, руки затряслись. Я крови боюсь. Боялась раньше. А тогда, в Рождествено, когда вас увидала, да еще врач сказал «безнадежный», подумала, что никогда не привыкну на смерть смотреть…

— Не надо, Людочка, сейчас об этом. Кто погиб — того не вернешь. Кто выжил — живет. Не о смерти думать надо. Смотри, какой лес. И хвоей пахнет. Люблю лес…

— Я тоже люблю. И речку. Особенно летом. Товарищ лейтенант, а вы тоже из Москвы?

— Да. Вернее, из Подмосковья. Слышала такое село — Тайнинское? И станция Тайнинская есть по Ярославской дороге.

Я увлекся воспоминаниями и не сразу заметил, что стало смеркаться.

— Товарищ лейтенант, — тихо произнесла Люда, — уже поздно.

— Не надо «лейтенант». Зови меня по имени. Ведь я тебе не начальник, ты не подчиненная. Договорились?

— Не знаю, получится ли.

— Должно получиться. Ведь мы еще встретимся?

— А вам… А ты… Хотел бы?

— Конечно.

— Значит, встретимся. Знаешь что? Научи меня верхом ездить! А то все на повозках да на машинах. У нас ведь верховых лошадей нет.

— Во-первых, не лошадей, а копей. В кавалерии так говорить положено…

Слушаюсь, товарищ гвардии лейтенант! — рассмеялась Люда. — Так как насчет занятий, договорились?

— Вот это как раз и во-вторых. Когда прикажете? Прямо сейчас?

— Ну, не сейчас… Сейчас уже темнеет. Завтра можно?

— Конечно, можно. Приходи в конце дня.

На следующее утро я проснулся рано в необычайно приподнятом настроении. Одно лишь смущало: столько часов до встречи с Людой.

— Товарищ начальник… — на пороге стоял дядя Коля.

— Чего тебе?

— Где это вы вчера вечером пропадали?

— А ты что, родитель мой? Так я совершеннолетний.

— Это так, а все же сказать, куда идете, надо. Не рядовой солдат. Вечером из штаба прибегали, вас к телефону Братенков требовал.

— Ругался?

— А я почем знаю? Я посыльному сказал, что вы где-то в подразделениях.

— Так что ж ты вчера промолчал?

— А что говорить, на ночь глядя?

Антон Максимович Братенков в то время замещал заболевшего начальника отдела в дивизии. Позвонив, я узнал, что к двенадцати часам нужно прибыть в штаб дивизии.

Братенков собирал оперативников для ознакомления с обстановкой на направлениях Воронежского фронта, в тылу действующих армий и в нашем районе. Данные контрразведки, о которых он сообщал, совсем не соответствовали моему благодушному, мирному настроению, навеянному вчерашним вечером. Оказалось, неподалеку от нашего расположения противник выбросил на парашютах группу разведчиков или диверсантов. Жители соседнего хутора обнаружили в лесу несколько парашютов. Других данных пока не было.

— Так что, дорогие, отдых отдыхом, но вы должны быть постоянно начеку. А то вчера я хотел поговорить с одним нашим товарищем, а его в полку найти не смогли.

Говоря это, Антон Максимович даже не взглянул в мою сторону. Я же от стыда готов был провалиться сквозь землю.

— Парашютисты могут быть одеты в красноармейскую форму, — продолжал Братенков, — и вряд ли это немцы. Кому, как не вам, знать, что подонков хватает. Есть такая русская присказка: у каждого варева своя накипь. Вот и повсплывали. По линии командования ориентировка командирам полков дана. Надеюсь, вам задача ясна?

Через час мы с дядей Колей тронулись обратно. Я думал о только что услышанном. Как-то не вязалось: десант, враги, диверсанты и тишина, лес, покой. Ожидание встречи с Людой. Милая она девушка.

Размечтавшись, я не заметил развесистой сосны, склонившейся над дорогой, и чуть было не напоролся на толстый сук. Резко пригнул голову. Как я оказался на земле — так и не понял.

— Не разбился? — тут же подскочил ко мне дядя Коля.

— Не знаю. Голова кружится.

— Головой ударился?

— Да нет, не ударился, — я провел рукой по лбу.-^ Черт, неужели ранение дает себя знать? Скажи кому — как пить дать упрячут в госпиталь. — Николай Григорьевич! О том, что случилось, никому ни слова! Это и просьба и приказ. Понял?

У штаба полка отдал коня Николаю.

— Давай домой — обед приготовь. Я через часок приду.

В штабе полка помощник начальника штаба, как у нас называли — ПНШ-2, что-то писал, заглядывая в двухверстку — топографическую карту, сложенную гармошкой. Поздоровались. Он достал из ящика стола бумагу:

— Из штаба дивизии привез нарочный, посмотри.

Это было распоряжение об усилении охраны и ориентировка о возможном появлении десантов противника в нашем районе. Мы стали обдумывать план действий.

Короче, вместо обеда я едва поспел к ужину. Дядя Коля привычно выразил свое недовольство.

— Не ворчи, старина. Скажи-ка лучше, Людочка не приходила?

— Какая еще Людочка? Уж не та ли, с которой вы вчера до ночи гулянку устроили? — Николай строго посмотрел на меня и даже постучал пальцем по столу.

— Вчера, сегодня, завтра… Я что, маленький? Сегодня мы верхом поедем. Как только она придет, подседлай коней.

— Ничего я седлать не буду. Кони вам не баловство. Нахлопает холку, что я потом делать буду?

— Холку-холку… Что ж ты думаешь, мы сразу галопом полетим? Шагом поедем.

— А шагом и так можно. На своих двоих.

« Слушай, Николай, ты мне надоел. Сказано подседлать, — значит, седлай, выполняй приказание.

— Приказание… — обиделся дядя Коля. И, что-то бормоча себе под нос, вышел из комнаты.

В седьмом часу вечера за окном мелькнула черная каракулевая кубаночка. Остановившись в дверях, Люда бегло осмотрела наше пристанище.

— Можно?

— Конечно, конечно! — я почувствовал, что отчего-то краснею. — Проходи, садись. Сейчас дядя Коля подседлает нам коняшек, и поедем.

— Правда? Прямо сегодня? Ой, а как же мне быть? — Люда указала взглядом на свои колени, обтянутые юбочкой.

— Фу ты, я и не учел. А у тебя или у девчат разве пет брюк?

— У меня нет. А у девчат не знаю. Не видела.

— Вот тебе раз… Слушай, а если мои? Дядя Коля! — крикнул я в сенцы, — Где мои зимние диагоналевые брюки?

— Здесь, в мешке. А зачем они?

— Давай-давай, доставай. Девушка их примерит.

Николай зашел в комнату, взглянул исподлобья на гостью:

— А не маловаты будут?

— Сейчас посмотрим. Мои не подойдут, с тебя сниму. Посидишь пока дома, под одеялом, — улыбнулся я.

Покопавшись в своем хозяйстве, Николай принес брюки. Мы вышли из комнаты, чтобы дать возможность девушке переодеться.

Через пять минут передо мной стоял симпатичный казачонок в брючках, словно специально сшитых. Продолжая ворчать, Николай подвел к крыльцу моего Разбоя и свою Тумбу. Я подсадил Люду в седло, потихоньку, шагом, мы направились к лесу. Лошади наши, сдружившиеся за прошедшие месяцы, шагали нога в ногу, приветливо поворачивая морды друг к другу. Люда достаточно быстро освоилась и уже без страха поглядывала по сторонам. Но, когда Тумба споткнулась о еловый корень, она от неожиданности ойкнула и, бросив повод, схватилась за меня. Разбой и Тумба остановились. Я притянул Люду к себе.

— Так бы век быть вместе, — прошептала Люда, — Но я знаю, что этого не будет. Не может быть.

— Но почему же? — удивился я.

— Война, милый. И еще одна причина есть. — Она опустила голову.

— Какая еще причина?

— Не скажу.

— Людочка, милая, да что ты выдумываешь!

— Не надо. Если бы не война, я никому, слышишь, никому на свете не отдала бы тебя. Никогда!

Я растерялся. Гулко забилось сердце, стиснутое радостью. Я снова притянул ее к себе:

— Но сейчас-то мы вместе…

Люда заплакала, а потом вдруг сказала:

— А хочешь, милый, я сегодня останусь у тебя?

…Через два дня полк получил приказ готовиться к передислокации. Полевой прачечный отряд свернул свое хозяйство и уехал.

Люда заставила меня поклясться, что я никогда не буду ее разыскивать. Ни при каких обстоятельствах. Что это было — причуда, каприз или желание не испытывать судьбу, такую переменчивую на войне? Нам было по двадцать лет, на нашу долю выпало такое короткое счастье. А что могло быть в дальнейшем, когда военные дороги разводили нас в разные стороны? Возможно, Люда, насмотревшись в госпитале на череду смертей, страшилась привязанности… Не знаю. Одно могу сказать: столько лет прошло, а я до сих пор помню и лесную опушку, и высоченные сосны, и милую девушку в кубаночке. Война — это, конечно, кровь и смерть. Но она, эта долгая война, была еще и частью нашей жизни, где были не одни пули, бомбы, снаряды, не одни потери, по и обретение верных друзей, преданных товарищей и любимых…

Осень сорок третьего. Смоленское направление. Нам противостояли отборные немецкие части. Непрерывные дожди, грязь по колено, техника вязнет: что по дороге, что по целине — одно и то же. А приказ есть приказ — наступать! Общая обстановка складывалась явно не в нашу пользу: бои были изнурительные, атаки, контратаки, зачастую безуспешные. Только потери. И немалые.

В эти дни в штабе стало известно, что к нам должен прибыть новый командир полка. Толком никто ничего не знал. Но перемен ожидали серьезных. Слишком явно на пашем участке противник старался парализовать нашу волю к наступлению. Люди нуждались в поднятии боевого духа.

И вот у штабной землянки собрался офицерский состав: все, кто в этот момент не находился на передовой. Из землянки вышли двое. Одного из офицеров я не раз видел в штабе дивизии, другого встречать не доводилось. На вид ему было лет тридцать, не больше.

— Товарищи офицеры! Представляю вам нового командира полка майора Симбуховского Василия Федоровича. Он прибыл к нам в дивизию из Москвы после окончания военной академии.

«Из академии. Ну и повезло! Накомандует этот академик», — пронеслось в голове.

Такие мысли мелькнули, видимо, не у меня одного.

Майор был худощав, по-спортивному подтянут, лицо смуглое, строгое. Серые глаза пронизывающе смотрели на пас. «Ну и зол, наверное, наш новый академик!»

После того как его представил офицер из штаба дивизии, майор Симбуховский сказал всего несколько слов, смысл которых сводился к тому, что дальнейшее знакомство состоится в боях. За все это время он ни разу не улыбнулся. Говорил кратко, четко. Чувствовалось, что он заранее ознакомился с обстановкой. Знал но фамилиям даже некоторых офицеров.

Из сказанного мы поняли, что меры по укреплению дисциплины им будут приняты самые решительные.

— Дисциплина в бою — это главное. Плохих солдат пет. Есть плохие офицеры. А командир, офицер должен быть примером всегда и везде. Учтите, этого я от вас буду требовать прежде всего. Теперь давайте посмотрим, как вы здесь живете, — сухо сказал он и добавил: — А конь для командира полка у вас найдется?

Коня подвели. Симбуховский осмотрел его со всех сторон, ощупал ноги, проверил седловку, подогнал стремена и в один миг вскочил в седло. Все это произошло так быстро и ловко, что многие от удивления и рта раскрыть не успели.

— Всем по подразделениям. Коновод, за мной!

И, пришпорив коня, он поскакал к позициям, которые занимали паши эскадроны.

Рассказывали потом, что он, невзирая на обстрел со стороны противника, пробрался в боевые порядки, эскадроны и батареи, осмотрел состояние окопов, оценил расположение огневых точек. Командирам взводов и отделений на месте дал указания. Он говорил: «Сегодня — советую, а завтра, если не сделаете, шкуру спущу! Пенять потом на себя будете!»

Уже стемнело, когда командир полка вернулся в штабную землянку. Начальнику штаба был продиктован приказ о наведении порядка в обороне. За несколько дней, несмотря на то что активность противника не уменьшилась, наши потери резко сократились.

Когда стало чуть потише, в полку состоялось партийное собрание. Командир подробно остановился на недостатках, которые подметил на передовой и в тыловых подразделениях. Попутно Симбуховский сделал строгие замечания офицерам и казакам, внешний вид которых в боевой обстановке не совсем соответствовал уставному. Сам командир полка отличался исключительной подтянутостью: независимо от обстановки, он всегда был чисто выбрит, аккуратно одет. Собрание это памятно мне еще тем, что на нем я был принят в члены партии.

В течение двух недель полк буквально преобразился. Симбуховский нашел время поговорить по душам со всеми офицерами: расспросить о семье, о том, где каждый из них воевал, за что получил награды. Я тоже хотел было поближе познакомиться с Василием Федоровичем. Но разговора не получилось. Еще в первый день, когда замполит представил меня командиру, я был неприятно поражен тем, как Симбуховский сквозь зубы процедил: «Очень приятно!» Предвзятость его по отношению ко мне была очевидной. Но причина была непонятной. Я, правда, знал, что к работникам прокуратуры, военного трибунала и особых отделов отношение бывает не самым доброжелательным. Но лично у меня с командным составом полка отношения сложились хорошие, без намека на тенденциозность. И потому предубежденность Симбуховского показалась мне необоснованной и обидной. Уж кто-кто, а офицер, окончивший академию, должен был бы лучше понимать необходимость на войне работников моей профессии.

Шло время. Бои, атаки, наступления, марши сменялись кратковременными передышками. В полку все больше и больше узнавали Симбуховского, все больше убеждались в том, насколько повезло полку с командиром. Его отношение к людям — и рядовым и офицерам — породило огромное уважение к нему и как к командиру, и как к человеку. О нас стали говорить в дивизии, приводить в пример. Командование ставило перед полком боевые задали на наиболее трудных и ответственных направлениях.

В начале октября паша дивизия получила приказ маршем выйти к деревне Ленино для взаимодействия с 1-й польской дивизией имени Тадеуша Костюшко. Нашему полку была оказана честь идти головным. А это — ответственная задача. Может быть, командир дивизии решил устроить экзамен нашему командиру полка? Так или иначе, но мы шли в голове.

Под Ленино польской дивизии предписывалось прорвать оборону противника. Используя этот прорыв, паши казачьи полки должны были выйти на оперативный простор и истреблять немецкие части до подхода основных сил пашей армии. План операции был тщательно разработан в Генеральном штабе и имел помимо военного и политическое значение: это был первый бой польской дивизии, сформированной в пашей стране. А ведь совсем недалеко была и граница с Польшей.

Фашистское командование решило сорвать этот план, подтянув из глубины фронта пехоту, артиллерию, танки и штурмовые орудия. Немецкие самолеты буквально висели над позициями польских полков. Особенно ожесточенные бои разгорелись 12 и 13 октября за высоту 215,5 и село Тригубово. Части польской дивизии во взаимодействии с нашими войсками вклинились в оборону противника западнее Ленино и, отбив все контратаки, удержали захваченные позиции. Было подбито девять фашистских танков, уничтожено около полутора тысяч солдат и офицеров противника, захвачено много пленных.

Несмотря на героизм польских и советских солдат и офицеров, глубокий прорыв обороны немцев не удался. Но бой под Ленино стал первым этапом в освободительной борьбе польского народа против фашизма. Здесь родилась боевая дружба советских и польских солдат. С той поры день 12 октября отмечается в Польше как День Войска Польского…

Не получив возможности использовать прорыв у Лепило для ввода нашего кавалерийского корпуса в тыл противника, командование армии решило бросить корпус в глубокий фланговый обход через белорусское Полесье и Сарненские леса к городам Ровно, Луцку, Ковелю.

Наш полк продолжал идти в авангарде дивизии, стараясь не ввязываться в бои с гарнизонами в населенных пунктах, занятых противником, хотя удавалось это, конечно, не всегда.

Еще в последних числах декабря мы с Николаем Григорьевичем остались без коней. Бомба угодила во двор хаты, где мы собирались остановиться на ночлег. К счастью, я в это время был в другой хате, метров за двести от нашей, там штаб разместился, а Николай пошел в хозвзвод овсом разжиться. Если бы не это… Сколько раз можно было бы, вспоминая о всех прошедших боевых днях и ночах, за все эти четыре года сказать: «Если бы не это…»

Рассчитывать на получение новых коней в ближайшее время не приходилось. Разве что на, трофейных. А пока мни свои ноги да надейся на то, что кто-нибудь в эскадронах подсадит на сани.

Ночью полк вошел в густой, мрачный лес. Было тихо. Фронт остался где-то далеко позади.

Проехав километра четыре на санях во взводе связи, я решил пройтись, немного поразмяться. Мимо, спешившись, шел второй эскадрон старшего лейтенанта Дмитрия Зенского. Увидев меня, Зенский призывно махнул рукой:

— Идите к нам, лейтенант, веселей будет. Ночь-то — сказка. Люблю я ночь, особенно когда тихо и луна скользит по облачному небу. То спрячется, то покажется. Чудо|

— Романтик ты, Дима. Тебе бы не эскадроном командовать, а стихи писать.

— Что же ты думаешь, военный человек не может быть романтиком?

— Но не на войне же…

— Э-э, нет! Ты не прав. Сам себя обманываешь. Вспомни свои же письма. На прошлой дневке ты читал мне одно…

— Ну, то письма. А впрочем, может, я и не прав. Не вытравила же война душу людскую до конца. А чувства, пожалуй, даже обостреннее стали.

— Вот ты москвич. Сам говорил. А я в Москве не бывал. А знаешь как хочется… Слушай, спой мне потихонечку ту песню, которую как-то на привале мурлыкал. Люблю я ее.

— Да что ты, Дима, какая сейчас песня? Идем черт те куда, немцы кругом…

— А черт с ними, с немцами. Больно ночь хороша. Спой…

Когда стемнело, полк вытянулся вдоль улицы. Только теперь стало видно, как велики были потери. Взводы в эскадронах стали такими крошечными, что и на взводы-то не походили. Отделения, да и только. Ну какой же это взвод, если в нем осталось полтора десятка сабель? Зато в хозвзводе сколько лишних лошадей: хозяев нет, убиты или ранены…

В стороне Дубно и Панталии время от времени взлетали осветительные ракеты, раздавались короткие пулеметные и автоматные очереди. Это так, на всякий случай, немецкие охранники себя подбадривали. Обычная их тактика.

Полк шел по дороге Дубно — Луцк. Но скоро мы должны были с нее свернуть. Прошли хутора близ большого села Иванне. Здесь оставались тылы полка. Попрощался я с дядей Колей, отдал ему повод своего коня и, пробежав немного, догнал повозку артиллеристов, присел с краю.

— Что, товарищ лейтенант, пешком? — спросил меня ездовой. — А не секрет, за нами кто пойдет? А то войдем в прорыв, а там, глядишь, немцы закроют дверь и останемся одни…

— Не должно так получиться. Комдив приказал тридцать третьему вслед за нами идти.

— Тридцать третьему? А он сможет? Что-то часто у пего не получается. Такая молва ходит.

— Полк как полк. Такой же, как наш. Что там, люди другие, что ли?

— Люди, может, и не другие, люди везде люди, я так думаю. Но вот Симбуховский-то один. У нас он. Поэтому пас всегда вперед посылают…

Вскоре полк вышел к перекрестку двух дорог. Одна — Дубно — Луцк, другая — из Ровно на Млинов. Вот к Млинову нам и нужно. Войдя в город, сразу поняли, что 33-й полк уже здесь. Дворы по дороге почти все были заняты казаками, лошадьми, повозками.

Симбуховский решил привала в городе не делать, не тратить времени. В конце концов, передвижение двух кавалерийских полков, да еще и десятков танков не могло остаться незамеченным хотя бы кем-то из местного населения, не говоря уж о разведке противника. А кто мог поручиться, что в городе не осталось ни одного предателя, полицая или еще кого-нибудь из той же компании? Нужно было спешить.

Выйдя из города, полк вошел в лес. Там нас ждали танкисты. Не так уж и много техники: шесть «тридцатьчетверок» и легкие самоходки СУ-76. Да еще подарочек дорогих союзников — «Валентайны», не танки — мука!

Тапки, урча, стали вылезать из леса на дорогу и, обгоняя строй, пошли вперед. По их колеям мы двинулись дальше.

В моем фронтовом дневничке сохранилась такая запись:

«И февраля. Рейд на Дубно через Млинов. 17–18 часов. По дороге сильный артогонь. Есть убитые. Несмотря на то что справа и слева немцы, идем вперед. Рвем нагло и нахально. Вышли в район кирп. завода».

Не помню сейчас, где был «кирп. завод», но хорошо запомнил другое. Наверное, не случайно я тогда записал: «Рвем нагло и нахально…» Действительно, наш прорыв у Хорупани, где мы, как и предсказывала разведка, натолкнулись на весьма жесткую оборону немцев, другими словами и не назовешь. Под сильным артогнем, вслед

за танками, проскочив окопы и траншеи, теряя людей, полк летел вперед, в тыл к немцам. И никакие мины, снаряды, пулеметные или автоматные очереди уже не в силах были остановить конников.

Грохот танков, самоходок, несущиеся артиллерийские упряжки, верховые конники, скрежет гусениц, взрывы снарядов — все это накрепко врезалось в память. Не все танки прорвались. Сосчитать, сколько шло теперь с нами, не удавалось, по то, что неподалеку жарко горело несколько дымящих черными клубами железных костров, тоже запомнилось. По обе стороны дороги с визгом ложились снаряды. Время от времени они накрывали колонну — и тогда падали казаки, валились с предсмертным ржанием кони. Раненых тут же подбирали, устраивали на повозки, стараясь оказать помощь на ходу.

Симбуховский нервничал:

— Тридцать третий может не успеть, черт его подери! Вечно чухаются… Может быть, нам развернуться да ударить немцев с тыла, обратным броском?

— А если Мизерский не подошел к тому месту, где мы прорвались? Тогда только людей положим, — начальник штаба Денисов с сомнением качал головой.

— Мизерский мог и не подойти. А немцы наверняка уже ворота захлопнули. Да, собственно, и ворота-то были невелики. Нет, вперед, и только вперед, — Василий Федорович махнул рукой. — Вперед!

Колонна двинулась дальше. Через несколько минут опять разрывы снарядов. Что за черт? Не могла же у немцев быть пристреляна вся дорога? А ночью не больно пристреляешься, попробуй разгляди в темноте, кто и куда по ней движется. Уж не корректирует ли кто их огонь?

Полк все дальше и дальше уходил от Хорупани. В небольшом хуторке штаб остановился. Было еще темно. Взмыленные, уставшие кони тяжело дышали, казалось, поглядывая на людей с укоризной. Мы зашли в ближайшую хату. Пусто. Василий Федорович подсел к столу, расстегнул планшетку, достал карту.

— Давайте уточним, где мы находимся и сколько еще до Дубно…

Его ординарец, молодой парнишка из недавнего пополнения, отстегнул с куртки трофейный фонарик, посветил на карту.

— Так вот, товарищи, мы сейчас на полпути от Хору-пани к Дубно. Тридцать третий полк не прорвался. Здесь, кроме нашего «тощего» полка и танкистов, никого нет. Противник прекрасно знает, что мы прорвались, и, без сомнения, хочет нас обнаружить и уничтожить как можно скорее. Нужно оторваться, чтобы он нас потерял. Это главная задача…

— Василий Федорович, а если нам изменить направление, идти к Дубно другой дорогой? — подал голос начальник штаба.

— Я это и хочу предложить. Пусть будет небольшой крюк, но зато подойдем к городу совсем не там, где нас ждут…

Сильный взрыв прервал Симбуховского. На головы посыпались щепки, пыль с потолка. Снаряд разорвался где-то рядом.

— Это опять с Хорупани бьет, сволочь…

Еще один взрыв. Погас фонарик, и тут же — протяжный стон.

— У кого есть свет? — вскрикнул Денисов. Кто-то включил свой фонарик.

В хату вбежал Ефим Аронов. Симбуховский, отряхиваясь от пыли, склонился над лежащим на полу ординарцем.

— Ефим, посмотри, что с ним, — бросил командир через плечо.

Аронов нагнулся над лежащим пареньком, с натугой перевернул отяжелевшее тело.

— Он мертв. Осколок вошел в спину против сердца.

— Этот осколочек мне предназначался, — сурово сказал Симбуховский. — Я же рядом стоял. Эх, Сашка, Сашка, прикрыл меня, беспризорная твоя душа…

В этот момент в хату вошли двое разведчиков в маскхалатах.

— Товарищ майор! Разрешите доложить…

Головы всех присутствовавших повернулись к ним.

— Докладывайте. Что стряслось? — сердито буркнул Симбуховский.

— Товарищ майор, мы поймали немца. Корректировщика. Он с рацией за полком шел…

— Как это так, за полком? А куда же наши замыкающие смотрели? Хороши казачки, нечего сказать!

— Мы специально отстали от колонны, замаскировались и наблюдали. Смотрим, крадется пригнувшись. И рация при нем…

— Ах, сволочь! Значит, это он корректировал огонь! Расстрелять гада! — Симбуховский повернулся к Аронову. — Ефим, раненых всех взять с собой, никого не оставлять. И Сашку моего возьмите. Потом в городе схороним. Все, товарищи офицеры. Вперед, по коням. Денисов!

— Я здесь, Василий Федорович! — отозвался начальник штаба.

— Подскочи к командиру танкистов. Передай, чтоб от пас не отрывались. Объясни, что решили идти другой дорогой. Двигай.

Полк двинулся дальше. Вскоре заурчали танки, обгоняя нас. Свернули на другую дорогу. Здесь снег был поглубже, и идти можно было только по гусеничным колеям.

Противник не успокаивался. Снаряды продолжали рваться, хотя реже и не так точно, как раньше.

Мы шли рядом с Ефимом. Разговаривать не хотелось. Молчали. Последний танк обогнал нас, обдав соляровым выхлопом. В этот момент в нескольких метрах от дороги опять разорвался снаряд. Мы успели пригнуться, а от 104

группы, шедшей впереди, кого-то отбросило в сторону. Мы с Ефимом побежали, и он на бегу все старался передвинуть со спины на живот свою санитарную сумку. На снегу, совсем рядом со следом гусеницы, лежал человек. Мы нагнулись над ним, Ефим посветил фонариком. Лицо раненого было незнакомо, да и форма не наша, не казачья.

И вот запись в моем дневнике:

«22 марта. Нелепый случай. Ранен Василий Федорович Симбуховский случайным выстрелом в грудь навылет. Отправили в тяжелом состоянии…»

За какой населенный пункт дрался полк 22 марта, я не вспомню. Перевернул страничку назад, прочитал:

«18 марта. Следуем в район Подзамче…» Это было 18 марта. За три дня мы далеко уйти не могли, бои там были ожесточенные. А вот то, что произошло, помню хорошо.

Мы с Николаем были в хате, неподалеку от штаба полка. Я сидел и что-то писал. Николай возился в сенцах, зашивал переметку на седле. Ее разодрало осколком при бомбежке пару дней назад. Я заметил, как кто-то из казаков вбежал к нам во двор, что-то крикнул Николаю и тут же выбежал обратно. Николай вошел в хату. Я поднял голову, вижу — на нем лица нет.

— Что случилось?

— Товарищ начальник… — Николай от волнения запнулся. — Убит Симбуховский. В него Лебедев выстрелил.

— Что-о-о? — только и смог вскрикнуть я. Испарина покрыла лоб. Схватив ремень с кобурой, я выскочил из хаты. По улице уже бежал Аронов с санитарной сумкой в руках. Почти одновременно мы рванули дверь командирского дома.

Василий Федорович лежал на боку. Постель была в крови. Рядом стоял бледный как полотно его ординарец Лебедев. Ефим бросился к постели, схватил руку Симбуховского, нащупывая пульс. Василий Федорович застонал, открыл глаза, сквозь стиснутые зубы тихо проговорил:

— Лебедев не виноват… Это случайность… Не давайте его в обиду…

Ефим перевернул Симбуховского, разорвал на нем рубашку. Пуля попала в грудь, слева, но, к счастью, сердце не задела. Аронов принялся перебинтовывать командира.

А произошло вот что. Лебедев, любимый ординарец и коновод Симбуховского, чистил в сенцах трофейный «парабеллум». Этот хороший немецкий пистолет очень любил наш командир полка и обычно всегда носил его не в кобуре, а за пазухой, за бортом полушубка или куртки-венгерки. Но одна была у него опасная привычка: в пистолете патрон всегда был в патроннике. Лебедев, чистя этот пистолет, упустив из виду привычку своего командира, по неосторожности нажал на спусковой крючок. Раздался выстрел. Симбуховский, застонав, повалился на кровать.

В том, что это была случайность, у меня сомнения не возникло. Но как это доказать руководству дивизии, прокурору? Ведь случай может быть истолкован как покушение на жизнь командира полка! Тогда — трибунал.

— Ефим, что будем делать? — спросил я Аронова.

— Командира сейчас же отправим в медсанэскадрон, нужна срочная операция. Потом — в госпиталь. Я думаю, что все обойдется. Сердце не задето, по пробито легкое. А Лебедева надо спасать. Ты как считаешь?

— Я согласен. Арестовывать я его не буду. Но я не бог, есть начальство повыше. Слушай, надо сделать так, чтобы Лебедева в полку и в дивизии не было. Понял? Давай отправим его вместе с Василием Федоровичем в госпиталь как сопровождающего.

Симбуховского в тот же день отправили в госпиталь. Лебедев уехал вместе с ним. По этому поводу мне пришлось сочинить объемистое объяснение, выслушать далеко не самые лицеприятные слова от своего начальника майора Мирошина. Но обошлось.

Через день или два проходил я по улице села, где был штаб, и встретил Короткова, того самого сержанта-бронебойщика, который был с нами в бойне в Дубно. Он подошел ко мне, лихо вскинул руку к шапке:

— Здравия желаю, товарищ лейтенант!

— Здравствуй, сержант, здравствуй. Как здоровье? Я слышал, тебе в Икве искупаться пришлось, а бронебойку не бросил, молодец.

— Искупался, да. А как командир полка? Говорили, что он ранен.

— В госпитале майор. С ним и Лебедев…

— Вот какой у пас командир! Ребята прямо говорят: другой бы разве так поступил? Другой бы засудил или расстрелял бы своей рукой. Очень у нас казаки майора нашего любят. И уважают. А я еще чего хотел, товарищ лейтенант, вот поговорить надо, интересную штуку услыхал…

— Ну так что же, давай поговорим. Заходи к нам в хату. Знаешь, где мы с Николаем остановились?

— Это с Горбуновым? Знаю.

К вечеру Коротков зашел ко мне:

— Товарищ лейтенант, я вот что хотел вам рассказать. Здесь, когда развели нас по хатам, наш хозяин, пожилой такой, сказал, что зовут его Макар-драгун…

— Это почему же «драгун»?

— А он говорит, что служил в драгунах еще в царской армии. Здесь стояли. Он и женился на дочери хозяина, у которого были на постое. Он нас хорошо принял. А вчера вот, вечером, сидели мы, покуривали, он и говорит, что здесь, на Ровенщине, есть националистическая организация, «Просвита» называется, что ли. Она продукты заготавливает, одежду…

— Это для чего же?

— Говорит, для своего войска.

— Войска? Это что же за войско? С кем же это войско воевать будет? — поинтересовался я.

— Я спросил. Он пожал плечами и говорит: «Слышал байку, что воевать будут не то с немцами, не то с советами». А в войско не всех принимают, только парней из семей богатых, зажиточных. Вот в Погорельцах такое войско уже есть. Командиром там местный, зовут его Гонта. Есть и в Черешнивке, там командир Покотило.

— Это что, фамилии или прозвища?

— Да нет, он говорит, их так зовут, но то не фамилии. Фамилии он не говорил. Спросить?

— Нет, пока не надо. Пока никому ни слова об этом.

— А еще он говорил, что в их войске есть и роты, и взводы, и отделения. Взвод они называют «чета», отделение — «рой». Связники есть, девчата, женщины молодые. Завхозы тоже есть — «господарчи». Копают они под землей схороны, прячут там оружие, боеприпасы, одежду, обувь, продукты. Когда схороны роют, землю в мешках в реки, в пруды носят, чтобы незаметно было, где копали… Ей-богу, слушал я и не верил. Неужели все так, а? А еще, — Коротков понизил голос, — говорили ребята наши, что где-то здесь, неподалеку, какие-то бандиты нашего командующего фронтом ранили, есть слух такой. Может, кто из этих армий?

На следующий день я поехал в штаб дивизии, в отдел. Рассказал все Братенкову. Он молча подошел к металлическому ящику, в котором, как мне было ведомо, возили секретные документы, достал бумагу, протянул мне. Это было сообщение о действиях подпольной организации украинских националистов на территории западных областей Украины.

«…Раннее утро 6 октября 1944 года. Туманная дымка висит над полями, которым через считанные минуты суждено превратиться в огненный ад, в арену ожесточенного сражения… И вот свинцовое небо озарила гигантская вспышка. Казалось, раскалывается небо. На всем фронте наступления заговорила наша артиллерия. Воздух загудел от шума многочисленных моторов. Это стремительно неслись на вражеские позиции советские штурмовики.

С командного пункта я хорошо видел грозные силуэты наших танков, развернувшихся, казалось, во всю необъятную ширь полей. Они бешено неслись вперед, обрушивая смерч огня на вражеские позиции. Вслед за этой бронированной стеной фронтом в восемнадцать километров шли кавалерийские и механизированный корпуса… Оборона противника в полосе конно-механизированной группы была прорвана первым же решительным ударом… В 8 часов дивизии 6-го гвардейского кавалерийского корпуса генерал-лейтенанта С. В. Соколова с трех сторон атаковали город Дьюла, ворвались в него и завязали уличные бои».

Так описывает в своей книге «Дорогами войны» генерал армии дважды Герой Советского Союза Исса Александрович Плиев начало освобождения Венгрии. И я не случайно привел здесь отрывок именно из его книги. Далее он пишет:

«Вы назначаетесь, — сказал Малиновский, — командующим войсками конно-механизированной группы. В нее кроме 4-го гвардейского Кубанского казачьего корпуса, на первый случай, войдут 6-й гвардейский кавалерийский и 7-й гвардейский механизированный корпуса плюс части усиления. Это прекрасные соединения, имеющие боевой опыт, в том числе и в горно-лесистой местности…»

Надо прямо сказать, что боевые действия нашего корпуса в составе конно-механизированной группы под командованием Плиева оказались удачными не только «на первый случай», как сказал ему командующий 2-м Украинским фронтом маршал Родион Яковлевич Малиновский., В составе этой группы мы воевали до конца Великой Отечественной войны.

В ходе боев все яснее и яснее становилось, что кавалерия в «чистом», так сказать, виде при наличии у противника большого количества танковых и механизированных частей не может играть серьезной роли. Особенно очевидным это стало в 1944 году. Опыт войны подсказал решение: создать объединенные конно-механизированные группы. Это следовало из качественного и количественного изменения подвижных войск нашей армии. Развивающаяся танковая промышленность позволяла теперь развернуть формирование значительного числа танковых и механизированных объединений.

Это снижало, естественно, удельный вес «чистой» конницы. Но не за счет сокращения ее численности, за счет увеличения танковых и механизированных объединений. Они стали называться КМГ — конно-механизированные группы. Командующим такой группой и был назначен генерал Плиев.

Войска 2-го Украинского фронта, в составе которого теперь мы воевали, должны были ударом на Дебрецен и Ньиредьхаза разгромить Трансильванскую группировку противника и, взаимодействуя с 4-м Украинским фронтом, освободить Закарпатье. 3 октября 1944 года ставка приказала силами 6-й гвардейской танковой армии и нашей конно-механизированной группы нанести удар в северном направлении от границы Венгрии, в обход города Дебрецен.

Наступление началось 6 октября…

Книга И. А. Плиева вышла в 1985 году, к 40-летию Победы. Когда я ее прочитал, мелькнула мысль: а что, если сопоставить строки из книги и строки из моего дневника? Ведь речь идет об одних боях, увиденных глазами генерала, командовавшего нашей КМГ, и глазами лейтенанта.

Из дневника:

Из книги И. Л. Плиева:

Из дневника:

Из книги И. А. Плиева:

Из дневника:

При взятии Хайдусобосло получился «слоеный пирог»: в городе мы, штабы дивизии и корпуса, вокруг города — немцы, а их части окружены наступающими войсками нашей же конно-механизированной группы. Не имея снабжения боеприпасами, думать о самостоятельном прорыве и выходе из окружения было бессмысленно. Оставалось одно: оборонять город и ждать, пока кольцо противника не будет прорвано извне.

12 октября гитлеровцы предприняли штурм города. Симбуховский сам повел эскадроны в контратаку. Оставшиеся две или три «катюши» мы были вынуждены поставить на прямую паводку, прикопав передки автомашин в кюветах на окраине города, позади окопавшихся там наших эскадронов. Они вели огонь своими реактивными минами не по пехоте, а по танкам. Такого в нашей боевой практике еще не встречалось. Подожгли несколько танков. Противник отошел от окраин. Немного потише стало.

Семеро суток пришлось сидеть в окруженном городе. Только 18 октября пробилась к нам соседняя часть из 4-го корпуса. Ночью мы ушли из Хайдусобосло.

Как дорогую реликвию военных лет храню я маленькую алюминиевую пластиночку, на которой вырезано: «Гв. л-ту Ивановскому от друзей и боевых товарищей в день ожесточенного боя за гор. Хайдусобосло 12.10.44». Пластинка эта была прикреплена к подаренному трофейному пистолету.

Наш путь лежал к Дебрецену. Утром 19 октября началась мощная артиллерийская и авиационная подготовка, длившаяся около часа. Под ее прикрытием двинулись полки нашей дивизии. К одиннадцати часам удалось зацепиться за окраины города. Весь остаток дня и ночь продолжались упорные бои, но остановить наше продвижение противник был уже не в силах. К утру 20 октября вражеский гарнизон Дебрецена был полностью разгромлен.

«Что касается Дебреценской операции, — пишет в своей книге Исса Александрович Плиев, — в которой активнейшее участие приняла наша конно-механизированная группа, то она выполнила две важнейшие задачи: во-первых, войска фронта нанесли решительное поражение войскам группы армий «Юг», вышли на широком фронте к реке Тиса и, форсировав ее, захватили оперативный плацдарм для нанесения удара на Будапешт; во-вторых, этот успех создал прямую угрозу тылу вражеских войск, оборонявшихся в Карпатах, и вынудил их к отходу. Это способствовало и успеху войск 4-го Украинского фронта в преодолении Карпат».

В конце ноября наши войска начали операцию по взятию Будапешта. Наш корпус двигался по направлению к городу Ясароксаллаш. Полк был измотан до крайности непрерывными боями. А пройти предстояло более полусотни километров осенним бездорожьем по местности, изрезанной густой сетью оросительных каналов, через многочисленные населенные пункты, которые были превращены противником в мощные узлы сопротивления.

В топкой грязи вязли не только танки и автомашины, вязли кони, вязли люди. В тяжелых, кровопролитных боях прошел октябрь, половина ноября. Полки нашей дивизии, редея на глазах, продолжали драться.

В будапештской операции перед нами стояла задача: сковывая силы противника, не допустить переброски его частей в помощь войскам, оборонявшим столицу Венгрии. Все прекрасно понимали, что взятие советскими войсками Будапешта выведет Венгрию из войны на стороне гитлеровской Германии.

В начале декабря мы заняли город Балашшадьярмат. Это был последний населенный пункт на территории Венгрии. Мы первыми вышли к границе Чехословакии, к реке Ипель. Да, перед нами была Чехословакия, но в тылу оставался еще не освобожденным Будапешт.

В середине декабря полк получил новый приказ. Полк должен был горными карпатскими дорогами уйти в тыл противника и перекрыть пути для отхода его частей от столицы Венгрии. Ни артиллерии, ни обоза с собой в горы не возьмешь. Симбуховский решил кроме эскадронов конников взять с собой лишь несколько минометов из батареи Насонова, и то не на повозках, а на вьюках. Таким образом, больше половины полка оставалось с радиостанцией и санчастью по другую сторону фронта. Правда, понятие «фронт» в этом районе было относительным. Никакой четкой линии не было. Отступавший противник цеплялся за наспех укрепленные позиции в населенных пунктах, на перевалах горных дорог и троп.

Наш отряд еще затемно пробрался в тыл противника. Шли тихо, ведя коней на поводу. Стало светать. Узкая тропа вилась между холмов, то спускаясь в низину, то карабкаясь вверх. Ни шедшая впереди группа разведчиков, ни боковые дозоры на противника пока не натолкнулись. Остановившись, мы определились по карте: километра через два — довольно крупный населенный пункт. Полагать, что там не будет немцев, было бы наивно. Мы приготовились к бою. Но не только противник, а и все местное население куда-то исчезло: дома пустые, ни дымка из труб, ни голосов, да и живности никакой.

Вышли за околицу. Названия того населенного пункта я не запомнил, но вот пригорок, на котором, внезапно споткнувшись, упал командир полка, до сих пор встает перед глазами, стоит лишь вспомнить тот злосчастный декабрьский день.

Перед Василием Федоровичем уже пересекли открытое место короткими перебежками несколько наших офицеров из штаба. Хотел было побежать и я, но Симбуховский, молча отстранив меня рукой, взбежал на пригорок. И тут внезапно застрочил пулемет… Теперь даже подползти к нему не было никакой возможности. Местность простреливалась прицельным огнем невесть откуда взявшегося врага.

— Миномет снять с вьюка и срочно сюда с расчетом!

Команда Ивана Насонова, подбежавшего к нам, лежащим за невысоким холмиком, через три-четыре минуты была исполнена. Насонов, в бинокль внимательно рассмотрев место, откуда короткими очередями строчил пулемет, назвал ориентир минометчикам и коротко скомандовал:

— Огонь!

Даже невооруженным глазом можно было видеть, как взлетали на воздух комья мерзлой земли от разрывов мин. Расчет оказался точным — вражеский пулемет замолчал. Тут же двое наших казаков вместе с ординарцем командира Лебедевым, пригибаясь, побежали к Симбуховскому. На руках принесли его к нам в укрытие.

Василий Федорович громко стонал. Пуля перебила бедренную кость. Не теряя времени, мы перенесли командира в хату близ околицы, перевязали рану и прибинтовали к ноге две доски, выломанные из штакетника. Взяв в оставленной хозяевами хате две пуховые перины, мы осторожно положили на них Василия Федоровича. Лебедев в соседнем дворе нашел под навесом бричку, запряг пару наших лошадей.

— Только вперед, только вперед… — сцепив от боли зубы, повторял командир полка. — Приказ должен быть выполнен!..

И приказ был выполнен.

А Василия Федоровича группа наших разведчиков, взяв в проводники трех местных жителей, обнаруженных в подвалах, вывезла по горным тропам в расположение наших войск.

Чудом, иначе и сказать нельзя, сохранилось мое письмо Василию Федоровичу в госпиталь, написанное 7 февраля 1945 года. Сейчас оно у его дочери.

Но встретить Василия Федоровича больше не довелось. Он умер в госпитале в румынском городе Сибиу 26 апреля 1945 года…

Мы продолжали воевать. После ранения Симбуховского полком стал командовать его заместитель по строевой части Николай Андреевич Клименко, до войны работавший секретарем Омского обкома партии.

В конце декабря 1944 года наступлением двух Украинских фронтов закончилось окружение будапештской группировки врага и освобождение почти всей территории Венгрии к востоку от Дуная. Впереди была Чехословакия.

— Здорово, земляк!

Я оглянулся, интуитивно почувствовав, что обращение относится ко мне. И не ошибся. За забором двухэтажного дома, неподалеку от того, в котором жил я, опершись на лопату на краю вскопанного огородика, стоял знакомый еще с довоенных лет парень.

— Воевал, я слышал. Что, уволили?

…Весной 1946 года случилось непредвиденное: у меня стали отказывать ноги.

Медкомиссия. Как сейчас помню: возбужденный возглас невропатолога профессора Вилькомирского:

— Няня! Зовите сюда всех! Вы только посмотрите на этого молодого человека! Он не только ходит, он еще служит в армии! Нет, вы понимаете, с чем можно сравнить ранение этого товарища? Это же все равно что через клубок ниток протолкнуть иголку, не задев при этом ни одной нитки!

Так я стал интересным медэкспонатом, на которого впору было прикрепить табличку «Счастливчик войны», а ниже текст с заключением медицинской комиссии: «К службе в армии не годен. Годен для работы в гражданских учреждениях при неполном рабочем дне без тяжелой физической и умственной нагрузки».

Эту фразу я запомнил на всю жизнь.

С шинели и гимнастерки сняты офицерские погоны. Все. Больше я не военный. Инвалид. Пенсионер в двадцать четыре года…

А что, собственно, я собой представлял?

Четыре военных года не потребовали знаний, которые дала школа. Надо было воевать. Этому пришлось учиться самим. Да, все мое образование — десять лет школы и четыре года войны. На фронте мечталось: вот скоро победа, еще чуть-чуть — и на всю жизнь праздник. Праздник-то был. А потом наступили будни. Карточная система предусматривала хлеба 600 граммов на день рабочему, по полкило служащему, еще меньше иждивенцу.

Очень скоро стало очевидным, что на положении пенсионера-иждивенца жить больше нельзя. Какой я, к черту, пенсионер? Руки есть, голова на месте. Ноги, к слову сказать, после лечения не болели. Мне повезло: какой-то там нерв «расщемился» и больше меня не беспокоил.

Надо работать. Обязательно надо работать. Но кем? Где? Специальности-то никакой.

И тут — неожиданная встреча о довоенным приятелем. Жора Петров, так звали моего земляка, тоже хлебнул вдоволь пехотной страды и после тяжелого ранения вернулся на «гражданку». Выслушав мою эпопею, он вдруг предложил:

— А давай к нам. Есть одна организация. Я там уже год работаю.

— А что там делать?

— Ну это, брат, не так вдруг. Скажу одно: не игрушки штамповать, жалеть не будешь.

Разговор наш состоялся весной 1947 года. С него и начался новый этап моей жизни. Приняли меня на должность техника в радиолабораторию одного из отделов нового, большого научно-исследовательского института. Первое время я никак не мог понять, чем конкретно занимались сотрудники института и работники опытного завода. Любая информация считалась секретной.

Завод этот имел славную историю. До 1918 года он находился в Петрограде: там отливали пушки. В одном из его цехов работал токарем Михаил Иванович Калинин. В годы первых пятилеток завод реконструировали, он стал одним из передовых оружейных заводов в стране. Из Ленинграда его перевели. В начале войны завод эвакуировали, но на его месте в 1942 году был создан новый завод — для восстановления производства артиллерийских орудий. В 1946 году на этот завод из эвакуации вернулась большая группа кадровых рабочих и инженернотехнических работников.

Что и говорить, первые послевоенные годы были особенно трудными для нашей страны. Необходимо было восстанавливать и сельское хозяйство, и промышленность. Внутренние экономические трудности усугублялись ухудшением международной обстановки. Состояние «холодной войны», окружение Советского Союза сетью авиационных и морских военных баз США, оживление реваншистских настроений в Западной Германии, тогдашняя монополия США на атомное оружие — все это вынудило Советский Союз приложить усилия для укрепления своей оборонной мощи. Завершающие этапы войны показали, что появившиеся у фашистской Германии боевые баллистические ракеты могут транспортировать боевой заряд на значительные расстояния.

Это не могло остаться вне поля зрения нашего правительства и Центрального Комитета партии. Нужен был человек, имевший глубокие знания и богатый опыт в области ракетостроения, изучивший все имевшиеся материалы о фашистском «оружии возмездия», знакомый с проблемами, связанными с созданием и применением этого вида оружия. Такой человек в нашей стране был — Сергей Павлович Королев. В 1946 году он и был назначен главным конструктором управляемых баллистических ракет дальнего действия.

Вместе с Королевым были назначены главные конструкторы двигателей, систем автономного управления, гироскопических приборов, систем радиоуправления и средств наземного оборудования и стартовых установок. Главные конструкторы отдельных систем были специалистами с большим опытом работы в соответствующих областях техники, имели и научно-исследовательские кадры, и специализированные производства.

Конструкторское бюро, возглавляемое Сергеем Павловичем Королевым, стало головным и обеспечило практическую реализацию программы — от научно-технической идеи до производства.

Но новая техника требовала постижения и отработки новых процессов: штамповки и сварки тонкостенных конструкций, обработки цветных металлов и многого другого. Требовалась коренная реконструкция завода, ставшего базой конструкторского бюро Сергея Павловича Королева. Реконструкция была проведена в кратчайшие сроки и завершена в 1948 году.

Перед группой главных конструкторов партией и правительством были поставлены задачи не только создания боевых баллистических ракет дальнего действия, не уступающих по своим характеристикам немецким Фау-2, но и поиск рациональных направлений для создания ракет с гораздо более высокими летно-техническими характеристиками.

Королев. Когда я впервые увидел его? Память не сохранила точной даты. Помню только, что это было в 1947 году. Начальник лаборатории, где мы работали вместе с Жорой Петровым, послал нас на склад получить какие-то Детали. Мы вышли во двор. В это время за воротами института раздался нетерпеливый автомобильный сигнал. Торопясь более обычного, вахтер оттянул тяжелые створки. Резко набрав скорость, темно-вишневый трофейный «хорьх» вихрем пронесся мимо нас к подъезду конструкторского бюро. Я успел заметить только бледное лицо, коричневую кожаную куртку да крепкие руки на баранке руля.

— Король! — слышу рядом.

— А кто это?

— Главный. Он по-другому не ездит…

Собственно, этот эпизод не назовешь встречей с Королевым — так, мгновенный снимок, оставшийся в памяти. Но сколько этот «снимок» запечатлел королёвского! Энергию. Решительность. Целеустремленность.

Многого я, конечно, не знал — должность не та была, чтобы много знать, но какие они, первые наши ракеты, мне доводилось видеть в цехе главной сборки и на испытательной станции. Даже удалось принять участие в их контрольных испытаниях. Догадывались мы, что уже скоро эти первые наши «изделия», которые у нас называли «единичками», уедут на полигон.

Осенью 1947-го спецпоезд с ракетами отправился прямо с территории завода. Немногие из испытателей тогда и знали-то, в какие края едут.

Это уже сейчас Капустин Яр в Заволжье хорошо известен не только как ракетодром, но и как космодром. Ни один спутник серии «Интеркосмос», в подготовке которых всегда принимают участие наши коллеги из-за границы, стартовал с него. Но это сейчас. А тогда? В октябре 1947 года один из наших инженеров, возвратившийся с испытаний, рассказывал нам:

— Ну, ребята, ничего подобного в жизни я не видел, ни наяву, ни во сне. Это произошло рано утром. Ракета на стартовом столе стояла. Степь кругом, и он. а как свеча. А люди вокруг суетятся, хлопочут. И начальство большое прибыло. Говорили — Устинов. Но я его не видел. А может, и видел, да в лицо ведь не знаю.

— А ты-то сам где был?

— Да неподалеку. Ямы пологие выкопали — аппарели, туда и машины испытательные загнали. Оттуда я и смотрел. Как двигатель запустили — сразу огонь, дым, клубы пыли, грохот ужасный. «Катюши» наши я на фронте видал, но это, братцы, куда сильнее. И пошла она, сначала тихонько так, медленно, а потом все быстрее и быстрее…

— Ну ладно, эмоций много, — спокойно заметил кто-то из остававшихся «дома», — а результат-то какой?

— Хорошо пошла. Говорили, что улетела на 270 километров…

Вот так пришла к нам в лабораторию весточка о первом в стране старте баллистической ракеты. А через год прошли испытания отечественной ракеты Р-1, «единички», — родоначальницы грозных ракет, стоящих сегодня на защите нашей Родины.

После первых запусков конструкторами проектного отдела были найдены решения существенного увеличения возможностей ракет. Суть предложений наших проектантов сводилась к таким принципиальным изменениям: первое — отказаться от корпуса ракеты. Пусть баки с топливом сами и будут корпусом.

Второе. Нужно ли всей ракете лететь до цели? Ведь это не самолет, ракетный двигатель отработал положенные ему минуты, выключился, и все: больше ни он, ни баки с остатками топлива, ни приборы системы управления не нужны. К цели должна лететь только головная часть с боевым зарядом. Значит, нужно сделать так, чтобы «головка» отделялась от ракеты. Это даст выигрыш и в весе Ракеты. К тому же не надо делать весь корпус столь прочным, чтобы он выдержал все перегрузки при входе в плотные слои атмосферы при подходе к цели.

И третье. Каждая ракета имела хвост, некие крылышки сзади — стабилизаторы. Зачем они? Когда к цели летит вся ракета, ее полет должен быть стабилизированным не только при работе двигателя, разгоне, но и при падении на Землю, у цели. А если к цели будет лететь одна головка? Ей нужна стабилизация? Нет. А это уже существенное сокращение веса хвостового отсека.

Вот эти предложения, родившиеся в отделе, где «командовал парадом» Сергей Павлович Королев, и дали возможность не только создать новую боевую баллистическую ракету, но и создать такую схему, которая стала классической как для одноступенчатых, так и для двухступенчатых боевых ракет и ракет-носителей.

Но окончательно к такой новой схеме пришли не сразу. После завершения работ по «единичке» в 1949 году была спроектирована и начала летать «двойка». По новой схеме она была сделана частично — «головка» у нее отделялась и один бак с топливом стал, как говорят конструкторы, несущим. Огромную роль сыграло то, что снижение требований к прочности корпуса позволило применить алюминиевые сплавы.

Поразительные достоинства этих нововведений сразу проявили себя. Масса конструкции «двойки» была только на 350 килограммов больше, чем у «единички», это при четырех-то с лишним тоннах, а дальность полета увеличилась в два раза. Немалую лепту в дело внесли и двигателисты Валентина Петровича Глушко. Вес двигателя «двойки» снизился на 15 килограммов, а тяга увеличилась на 7 тонн, выросли его удельные характеристики и ресурс.

В начале 50-х годов, когда было создано отечественное ядерное оружие, боевые головки наших новых ракет, появившихся вслед за «двойкой», были оснащены именно такими зарядами. В 1956 году такая ракета — первая советская стратегическая — с ядерным боевым зарядом встала на защиту Родины.

Выполняя поручение Центрального Комитета партии и правительства, коллектив нашего предприятия совместно с рядом академических и промышленных научно-исследовательских институтов продолжал исследовать возможности создания ракет с межконтинентальной дальностью полета. Но об этом позже.

Если посмотреть самые первые документы из творческого наследия Сергея Павловича Королева, например его докладную записку в Центральный совет Осоавиахима в августе 1933 года, когда он был назначен начальником известного ГИРДа — Группы изучения реактивного движения (или, как шутили сами гирдовцы, «Группа инженеров, работающих даром»), то невольно обращает на себя внимание высказанная еще в то время мысль о необходимости использования ракет для мирных целей. Королев писал:

«…17 августа с. г. в 19 час. первая советская ракета на жидком горючем успешно совершила свой первый полет. Этим самым практически проверены принцип устройства, схема и формы этой ракеты-снаряда. Главной задачей дальнейшего является наиболее быстрое получение расчетных дальностей и высот полета ракеты и сдача ее на вооружение и для мирных целей».

А в популярной статье «Ракета на войне», опубликованной в пятом номере журнала «Техника — молодежи» в 1935 году, он писал:

«Советская страна, являющаяся на деле единственным и надежным оплотом мира, разрабатывает вопросы применения ракетных летательных аппаратов не только для военных целей, но и для различных исследований в областях, которые до последнего времени были для человека недосягаемыми… Два основных вопроса: создание советской стратосферной ракеты для подъема на высоту десятков километров автоматических приборов. Второй вопрос — исследование возможностей применения ракеты для полета человека».

Еще в предвоенные годы Королев уделял большое внимание исследованиям стратосферы и космического пространства с помощью ракет. Имея уже летающую «единичку», институт развернул работы по использованию ее для исследовательских целей. В мае 1949 года в полет ушла Ракета, названная В-1А. На высоту в 100 километров ею были подняты два контейнера с научными приборами, каждый по 80 килограммов. Предпринимались попытки прямых изучений высоких слоев атмосферы, определения состава воздуха, давления. Ракета поднялась и успешно достигла заданной высоты. При спуске на землю контейнеры с научной аппаратурой отделились. И вот тут-то поджидала неудача: из-за повреждения парашютов спуск контейнеров произошел с существенно большей скоростью, чем предполагалось, и научная аппаратура оказалась поврежденной.

Второй пуск такой же ракеты оказался удачнее с «ракетно-технической» точки зрения, если так можно сказать, но выявил несовершенства научной аппаратуры.

Это были первые исследования в стратосфере, в космическом пространстве; и, несмотря на скромные результаты, на целый ряд технических и методических недостатков, дефекты аппаратуры, полеты воодушевили всех энтузиастов этого дела, заинтересовали институты Академии наук и промышленность. Программа дальнейших исследований была расширена, дополнительно подключены научно-исследовательские организации и конструкторские бюро. При президиуме Академии наук СССР был учрежден Координационный межведомственный комитет для руководства работами.

За шесть лет, если взять за точку отсчета 1949 год, были разработаны и построены пять модификаций научно-исследовательских геофизических ракет на базе «единички». Самым интересным было то, что на нескольких ракетах на высоту 100 километров уже летали собаки.

Газета «Труд» 16 февраля 1957 года опубликовала статью Р. Распевина, которая называлась «Первые путешественники в космос». Подзаголовок гласил: «Альбина и Козявка летят в мировое пространство. Собаки в скафандре чувствуют себя хорошо. Час в космосе на парашюте. Затяжной прыжок в 50 километров, Ни одного случая гибели животных».

С помощью собак осваивать космическое пространство планов не было. Но собака — живое существо… А что знали ученые о том, с чем оно может столкнуться за пределами земной атмосферы, сколь вредоносным может оказаться для него заатмосферное космическое пространство?

Факторы, с которыми может столкнуться всякое живое существо, в том числе и человек, в космическом полете, ученые условно разбивали на три группы.

Одна из них характеризовала космическое пространство как внешнюю среду — глубокий вакуум, космические и другие виды радиации, метеорные вещества, резкие температурные контрасты. К другой группе относилась динамика ракетного полета с ускорением, шумом, вибрациями и, наконец, невесомостью. Третью группу составляли факторы психофизиологического и гигиенического порядка, связанные с условиями обитания — длительной изоляцией в ограниченном пространстве, искусственной газовой средой, особенностями микроклимата, иным ритмом жизни.

Наука уже располагала некоторыми сведениями. Но необходимы были дополнительные опытные исследования, и, конечно, вначале на животных. Риск полета в космическое пространство человека должен был быть сведен к минимуму.,

Первый этап таких исследований с использованием вертикально взлетающих ракет, созданных на базе «единички», состоял в подъеме собак на высоту около 100 километров. При этом ставилась задача изучения жизнедеятельности, поведения и состояния отдельных физиологических функций животных при полетах в герметической кабине, изучение возможностей и способов возвращения на Землю, исследование работоспособности систем жизнеобеспечения.

Общим итогом этих экспериментов впервые в мире явилось успешное решение вопроса о возможности выживания живых организмов и сохранения их жизнедеятельности в условиях герметической кабины малого размера.

В серии этих экспериментов ракета достигала скорости полета более 4 тысяч километров в час. На 188-й секунде полета происходило отделение головной части ракеты, и с высоты 6–8 километров осуществлялся ее спуск на парашюте вместе с гермокабиной, где находились животные.

Эти результаты послужили основанием для следующей серии опытов — обеспечение жизненных условий при полете животных в негерметической кабине, исследование влияния невесомости, спасение животных путем катапультирования и спуска на парашюте. В этом случае собак помещали в негерметические кабины в скафандрах из прорезиненной ткани с прозрачными шлемами-колпаками.

Эксперименты показали, что существенных отклонений в общем состоянии животных не отмечалось. Впервые была доказана возможность спасения животных с помощью катапультирования и спуска на парашюте с высоты 100 километров при скорости 700 метров в секунду и с высоты 50 километров при скорости 1000 метров в секунду. Животные укреплялись на выдвижных лотках и вставлялись внутрь специально сконструированных тележек. Эти тележки и катапультировались вместе со своими обитателями.

Опыты следующей серии проводились на ракетах, созданных на базе Р-2 — «двойки». При этом высота подъема увеличилась почти вдвое. В верхней точке траектории на высоте 200 километров головная часть отделялась от ракеты и падала свободно. На высоте 4 километра открывался тормозной парашют, а на высоте 2 километра — основной. При падении головной части состояние невесомости длилось около шести минут. Четырнадцать собачек совершили такие полеты, некоторые из них приняли участие в экспериментах по два, а то и по три раза.

И наконец, третий этап: запуск собак на высоту 450 километров. При этом состояние невесомости длилось уже 9—10 минут при свободном падении отделенной от ракеты головной части с животными…

Основные итоги второй и третьей серии экспериментов совпали с результатами ранее проведенных опытов. Резких расстройств в поведении и состоянии физиологических функций животных обнаружено не было. Кроме физиологических экспериментов на всех трех этапах вертикальных ракетных пусков проводились и широкие геофизические и астрофизические исследования.

Сохранилась стенограмма доклада Сергея Павловича на Всесоюзной конференции по ракетным исследованиям верхних слоев атмосферы в апреле 1956 года. Вот фрагменты его доклада: «Можно считать, что исследовательские работы… в основном были обеспечены ракетами… Вместе с тем мы имели и ряд существенных недочетов в работе… Имели место значительные недоработки конструктивного и эксплуатационного характера, что особенно опасно в тех случаях, когда от этого снижается надежность действия и особенно надежность действия спасательной системы… Я хотел в нескольких словах высказать и известную неудовлетворенность результатами физических исследований атмосферы… Собственно говоря, это было бы естественно, если бы это было началом работы, но ведь работы эти ведутся в течение шести лет, и самое прискорбное заключается в том, что мы сегодня ждали, что… работники Геофизического института выскажут какие-то предложения и возникающие отсюда положения, но ничего сказано не было. «Мы измеряли, мы брали, мы получили результаты с такой-то степенью точности, но мы не учитывали, что контейнер кувыркается, мы не учитывали аэродинамического фактора» и т. д. Правильно ли это, научна ли такая постановка вопроса?..»

Критика Сергея Павловича адресовалась не только смежным организациям. Своим доставалось куда крепче. Но в целом это была хорошая школа и для конструкторов, и для испытателей, и для производственников.

Этапы вертикальных пусков ракет оказались весьма эффективными. Даже после создания автоматических и пилотируемых космических аппаратов это научно-техническое направление продолжало совершенствоваться. Такие пуски ракет и сегодня являются важным моментом международного научного сотрудничества.

В декабре 1948 года с Капустиным Яром довелось познакомиться и мне. Намечались очередные пуски научно-исследовательских, или, как у нас их звали, «академических», «единичек». На одного из инженеров нашей лаборатории была возложена задача подготовки экспериментальной радиотехнической системы, и в помощь ему начальство решило направить меня.

Мой коллега уже раньше бывал в Капустином Яре — это он тогда привез нам первую информацию о пуске ракеты. Но в данном случае определяющим было то, что он имел право лететь на полигон на самолете, а я — нет. С чемоданом измерительных приборов я должен был ехать до Сталинграда поездом. «А там сориентируетесь на месте, на войне были, вот и давайте!» — только и сказал мне начальник лаборатории.

И вот оформлено командировочное предписание, в чемодане — необходимые для эксперимента приборы, — верхняя полка в общем вагоне. Я знал заранее, что по прибытии в Сталинград мне надо добираться до железнодорожной станции Паромная — это где-то за Сталинградским тракторным, в районе Рынка. Наши говорили, что там есть паромная переправа через Волгу. На левом берегу предстояла пересадка на местный поезд, следующий через Капустин Яр.

К Паромной от вокзала добирался на трамвае. Народу было мало. Трамвай несколько раз останавливался. Стояли минут по десять — двадцать. В вагоне то и дело переговаривались: «Опять ток выключили». — «Ничего, скоро дадут — поедем». Первое, что бросилось в глаза, когда я вышел из трамвая, упирающиеся в Волгу концы железнодорожных рельсов. Дальше был лед. Чистый, блестящий, словно отполированный. И никаких признаков паромной переправы… На берегу, у небольшого костерчика, сидели трое пожилых мужчин. Курили. Подошел к ним, с тоской спросил: «Люди добрые, как же перебраться на ту сторону?» И тут же получил исчерпывающий ответ.

— Валяй по льду, ножками.

— А можно пройти?

— А черт его знает! Вчера двое провалились. Но нынче ночью морозило будь здоров, да и сейчас студено, может, лед и выдержит…

Подошел еще парень, напросился в попутчики. Посидели, покурили и со словами «Господи, благослови!» осторожно ступили на лед. Ледок чистый, зеркальный, как наступишь — потрескивает, и видно, как из-под ноги в разные стороны подо льдом воздушные пузырьки разбегаются. А вот если вместо маленьких пузырьков лопнет один большой, да с треском? Вспомнилось мне болото на окраине Дубно в сорок четвертом…

— Вот что, парень, — остановил я попутчика, — давай подальше друг от друга держаться. Ежели кто провалится, так другой поможет.

Разошлись мы шагов на десять, идем дальше.

До середины реки добрались благополучно, а вот на середине… Черт бы побрал тот непутевый ледокол! Видимо, ночью пропахал он во льду дорожку, морозец прихватил взломанные льдины, и примерзли они одна к другой, образовав сплошную торосистую гряду. А каждая льдинка — по 2–3 метра в высоту, да еще и отполирована как зеркало. Как я ни пробовал, никак не преодолеть наклонную льдину. Хоть на четвереньках, хоть ползком — все равно юзом назад качусь. Хоть плачь! А гряде этой конца не видно. Не обойдешь. И куда ни кинь взгляд — одни мы на всей матушке-Волге. Но надо же как-то выходить из положения.

Снял я с полушубка свой, еще армейский, ремень, продел пряжку в чемоданную ручку, положил чемодан на льдину и толкнул его изо всех сил вверх, зажав зубами другой конец ремня. Чемодан перевалился за верхнюю кромку тороса и повис там. Теперь, держась за ремень, уже можно было на четвереньках забираться на гряду. Так и сделал. Потом с помощью того же ремня перетянул и попутчика. Мало-помалу добрались с ним до берега…

В небольшом помещении станции народу было набито столько, что не только сесть где-нибудь, но встать и то негде было. От махорочного дыма одно-единственное оконце казалось задернутым сизой полупрозрачной занавеской. Поезд, как с трудом удалось узнать, должен был подойти часа через четыре. Хорошо мне запомнился тот поезд — вагончиков пять-шесть, и таких, какие сейчас только в музее железнодорожного транспорта можно увидеть, да еще на старых фотографиях. Посередине вагона, под потолком, покачивался коптящий фонарь со свечкой, которая едва теплилась из-за отсутствия кислорода в обильно сдобренном дымом самокруток воздухе.

Наконец-то показался и Капустин Яр… Желтая, пыльная пустыня. Снега нет и в помине. Ветер гоняет клубки «перекати-поля». Ни во время войны, ни после бывать мне в таких краях не приходилось.

На попутке добрался до нашей базы. На рельсах стояли несколько железнодорожных вагонов, рядом — низенькие деревянные бараки, здание технической позиции. Комендант базы, внимательно изучив мои документы и поводив пальцем по бумажке, разграфленной на клеточки, обозначавшие номера мест в вагонах, изрек:

— Вагон номер семь, полка восемнадцатая, верхняя. Фотокарточки привез? Давай. Завтра за пропуском придешь.

Готовился очередной пуск «академической» ракеты…

В ту ночь наша группа должна была выехать на стартовую площадку для окончательной проверки установленного оборудования. К вагону подкатил «студебеккер», доставшийся от союзников в военные годы. В кабину к шоферу сели два наши инженера, а я с такими же «технарями», как сам, забрался в открытый кузов. Поскольку дорога предстояла неблизкая — несколько десятков километров по степи, в мороз, — то выпросил я на время у соседа по вагону настоящий тулуп — длинный, с высоким воротом. Надел его поверх своего полушубочка.

Поехали. Поднял я ворот тулупа, зажал коленями измерительный прибор, да и размечтался о чем-то… Что было потом, точнее передаст мое письмо домой, написанное 1 января 1949 года.

В истории интеллектуального развития человечества можно выделить сравнительно немного событий, которые оказались эпохальными. Нашему поколению повезло. Пророческими оказались слова Константина Эдуардовича Циолковского: «Сначала неизбежно идут: мысль, фантазия, сказка. За ними шествует научный расчет. И уже в конце концов исполнение венчает мысль».

Это цитата из его гениального «Исследования мировых пространств реактивными приборами», начатого им еще в 1898 году.

И действительно, все началось с фантазии, сказки. Циолковский пишет: «Не помню хорошо, как мне пришло в голову сделать вычисления, относящиеся к ракете.

Мне кажется, первые семена мысли заронены были известным фантазером Ж. Верном; он пробудил работу моего мозга в известном направлении».

1895 год. Циолковский. «Грезы о Земле и небе».

«Воображаемый спутник Земли, вроде Луны, но произвольно близкий к нашей планете, лишь вне пределов ее атмосферы, значит верст 300 от земной поверхности, пред-160 ставит, при очень малой массе, пример среды, свободной от тяжести…

«Близок локоть, а не укусишь». Действительно, несмотря на относительную близость такого спутника, как забраться за пределы атмосферы на такой спутник, если бы даже он существовал, или как сообщить земному телу скорость, необходимую для возбуждения центробежной силы, уничтожающей тяжесть Земли, когда эта скорость должна доходить до 8 верст в 1 секунду?»

1957 год. Всего 50 лет назад Россия была страной прозябающих одиночек-мечтателей. Какой же огромный, сложный путь творчества прошел советский народ, чтобы накануне сорокалетия революции создать искусственное тело, которое должно было вторгнуться в область обитания лишь небесных тел, и вторгнуться со скоростью 28 тысяч километров в час! То есть достигнуть первой космической скорости.

1957–1958 годы были ознаменованы проведением грандиозного научно-исследовательского мероприятия, получившего название «Международный геофизический год», в котором участвовали более 50 государств. В течение 18 месяцев проводились геофизические исследования по единой методике и программе. Одной из основных проблем было изучение влияния солнечной активности на явления и процессы в магнитосфере, ионосфере и атмосфере Земли.

Особый интерес вызвало изучение верхних слоев атмосферы с помощью ракет. К этому времени ракеты в США и Советском Союзе способны были достигать высоты 300–400 километров. Появилась возможность непосредственных исследований тех явлений в верхней атмосфере, которые невозможно было вести с Земли и о которых нельзя было судить лишь по косвенным признакам. Ракеты предоставляли возможность наблюдать изменения геофизических параметров атмосферы с увеличением высоты. Вот только время пребывания ракет на высоте было крайне ограниченным. Если бы они летали не минуты, а часы…

Многие ученые пришли к выводу: искусственный спутник Земли будет ценным дополнением к программе Международного геофизического года, к ракетным методам исследований. Дополнением…

В июле 1955 года президент США одобрил план запуска искусственного спутника. Он должен был стать вкладом США в программу МГГ. В Америке началось проектирование «Авангарда» — так предполагалось назвать первый американский спутник. В прессе изредка появлялись сообщения об этой работе.

Но вернемся в май 1954 года. Из письма в Совет Министров СССР:

«О возможности разработки искусственного спутника Земли.

По Вашему указанию представляю докладную записку тов. Тихонравова М. К. «Об искусственном спутнике Земли», а также переводной материал о работах в этой области, ведущихся в США. Проводящаяся в настоящее время разработка нового изделия позволяет говорить о возможности создания в ближайшие годы искусственного спутника Земли.

Путем некоторого уменьшения веса полезного груза можно будет достичь необходимой для спутника конечной скорости 8000 м/сек. Изделие-спутник может быть разработано на базе создающегося сейчас нового изделия, упомянутого выше, однако при серьезной переработке последнего.

Мне кажется, что в настоящее время была бы своевременной и целесообразной организация научно-исследовательского отдела для проведения первых поисковых работ по спутнику и более детальной разработки комплекса вопросов, связанных с этой проблемой».

Это — исторический документ, в котором Сергей Павлович Королев впервые официально ставил вопрос о практической разработке искусственного спутника Земли. Нельзя не обратить внимание на спокойный, деловой тон письма. Ни тени сомнения. Будто речь шла о чем-то обычном, будничном. Для такого тона были, по всей вероятности, основания — вера в «свою» ракету.

Прошел год. Июнь 1955-го. Из отчета Королева в Академию наук СССР:

«Необходимо было бы развернуть работы, связанные со всем комплексом вопросов по созданию искусственного спутника Земли (ИСЗ), поначалу в самом простом варианте. Мы полагали бы возможным провести эскизную разработку проекта самого ИСЗ с учетом ведущихся работ (особенно заслуживают внимания работы М. К. Тихонравова) со сроком представления эскизных материалов в конце 1956 г… Было бы весьма полезным обсудить в стенах Академии наук СССР с привлечением соответствующих ведомств и организаций поставленные выше вопросы с тем, чтобы найти практические решения, установить исполнителей, вероятные сроки и т. д.».

Сентябрь 1956 года. Из тезисов доклада С. П. Королева:

«…Создание этого эскизного проекта не является случайностью, а подготовлено всей предшествующей работой организаций, занимавшихся разработкой РДД… Несомненно, что работы по созданию первого искусственного спутника Земли являются важным шагом по пути проникновения человека во Вселенную, и несомненно, что мы вступаем в новую область работ по ракетной технике, связанную с созданием межпланетных ракет. В итоге тщательной проработки плана исследовательских работ, проводимых на спутнике, в комиссии Академии наук под председательством академика М. В. Келдыша было установлено, что нельзя ограничиться одним вариантом спутника, и приняты три варианта, отличающиеся составом аппаратуры».

В США еще в декабре 1948 года было объявлено о планах запуска спутника. А в середине февраля 1949 года американская пресса сообщила, что их конструкторы приступили к проектированию пилотируемого космического корабля.

В проектном отделе ОКБ по заданию Сергея Павловича был подобран весь материал, который публиковали американцы по своему проекту «Авангарда». Проектанты ознакомились, посчитали, прикинули и… улыбнулись. Сегодня на доклад к Главному можно было идти с хорошим настроением. Обычно к нему легче было попасть, если он сам не назначал срок, вечером, когда смолкали телефоны, уезжали смежники…

— Заходите, заходите, я вас жду. Что же получилось, интересно?

— Посмотрели мы, Сергей Павлович, получается вот что: американский «Авангард» — это трехступенчатая ракета со стартовым весом около десяти тонн. На орбиту опа может вынести полезный груз около десяти килограммов. Это по ракете. Но «Авангардом» они и свой спутник назвали…

— Не без умысла, не без умысла, я так думаю, — улыбнулся Главный.

— Вариантов спутника, по всей вероятности, у них будет несколько. Но первый, конечно, не более десяти килограммов и, наверное, не очень сложный.

— Да, негусто. Впрочем, понятно, что им связывает руки. Ракета. Ведь они для «Авангарда» в качестве базовой ракеты решили взять «Викинг»? Так? Наверное, серьезнее ничего пока нет. Вы говорите — десять килограммов? Это что, собственно спутник?

— Нет, Сергей Павлович, это все с корпусом последней ступени, после выгорания в ней твердого топлива.

— Ну, ничего, я полагаю, нам можно будет в официальных сообщениях не называть веса последней ступени, хотя она и будет на орбите. И без этого будет внушительно. Думаю, мы полностью все наши возможности использовать сразу не будем. Все еще впереди, дорога у нас дальняя. А что, интересно, черт возьми, если опубликовать вес со ступенью? А? Сколько это будет? Тонн семь с половиной? Так?

— Семь семьсот, Сергей Павлович.

— Вот то-то и оно. Но не зазнавайтесь! Американе (он так и говорил: «американе». — О. И.) — народ серьезный! Ну, ничего, посмотрим, посмотрим… Я думаю, мы скоро внесем окончательные предложения в Центральный Комитет и Совет Министров.

Луна… Серебристая, непрестанно меняющая свой лик. С незапамятных времен этот неизменный спутник Земли удивлял и манил к себе людей. Луна появлялась на небосклоне в виде то узкого серпа, то полного диска, потом опять превращалась в серп и исчезала… Кто-то заметил, что лик Луны сходен с лицом человеческим. Присмотритесь, вот тут, справа, темное большое пятно — глаз. Астрономы назвали его Морем Ясности. Рядом, почти слившись с ним, — Море Спокойствия. Море Дождей — глаз слева. Ниже, словно раскрытый рот, — Море Облаков. С левой стороны на щеке большое родимое пятно — Океан Бурь… И плывет Луна по своей извечной дороге вокруг Земли нашей миллиарды лет.

Как образовалась Луна? Вместе с Землей и другими планетами? Прилетела из космического пространства и, захваченная силами земного притяжения, стала пленницей нашей планеты? Или она дочь Земли? Гипотезы, гипотезы, гипотезы… О Лупе в свое время было написано множество различных книг, пишут их и сейчас — научные, популярные, фантастические. Фантасты поумолкли, когда на «лунную» дорогу отечественной космонавтики вышли не только астрономы и астрофизики, по и радиотехники, электрики, химики, двигателисты, гироскописты, баллистики, механики, математики, металлурги. Да разве перечислишь всех, кто образовал тогда армию создателей космических аппаратов!

В начале 1958 года Королев докладывал правительству предлагаемую программу. Он считал, что имеется возможность осуществить полет ракеты к Луне, достичь непосредственно лунной поверхности. Потенциал отечественной ракетно-космической техники позволял говорить об этом.

…Первым, кого я встретил, вернувшись в мае с космодрома, был Михаил Степанович. Он рассказал, что работы по проектированию нового комплекса — ракеты для полета к Луне — идут полным ходом. Ему Сергей Павлович поручил заниматься новой, третьей ступенью носителя, ибо на том, что есть, — на двухступенчатом носителе к Луне «не поедешь». Я представил, какого масштаба эта работа. Не только проектирование и разработка рабочих чертежей новой ступени, изготовление узлов и деталей, но и создание нового двигателя и приборов системы управления. Затем сборка и испытание на Земле, а потом и в полете. Надо было еще «научить» новую ракету летать. А это далеко не просто. И далеко не каждая Ракета летит с первого раза…

— А сроки? — спросил я Михаила.

— Ты же Сергея Павловича знаешь. Характер! Он ждать не может. Темп! Что задумано — делать немедлен-но. Знаешь, какой срок он называет? 1958 год…

Проектный отдел Михаила Клавдиевича Тихонравова разделился на две «конкурирующие» группы: «землян» и «лунян». «Земляне» продолжали думать над искусственными спутниками Земли для решения в дальнейшем более сложных задач, в том числе и полетов человека в космическое пространство. А «луняне» пошли своей «лун-пой» дорогой. Собственно, еще не пошли, а искали тропинки к ней.

Дерзок ум человека. Всего год прошел, как в космос полетел первый спутник. Была достигнута первая космическая скорость — 28 тысяч километров в час. И вот, всего через год замахиваться уже на достижение второй космической. А это 40 тысяч! 40 тысяч километров в час. Трудно себе представить, надо просто поверить расчетам. Эта скорость даст возможность искусственному телу, созданному на Земле, не только кружить вокруг нашей планеты, но и порвать путы тяготения, обрести самостоятельность в Солнечной системе… Дерзкий замысел!

В тот же день я зашел в проектный отдел. Глеб Юрьевич Максимов, начальник «лунной» проектной группы, что-то сосредоточенно писал за своим столом.

— A-а… здорово! С прибытием из теплых краев! Ну как долетели? — встретил он меня.

— Долетели-то хорошо. Это теперь, как я понимаю, мелочи. Я вот только что виделся с Михаилом Степановичем. Он мне про какую-то фантастику рассказывал…

— Почему же фантастику? Это ты про Луну? Если хочешь, пойдем, покажу, что мы тут уже понапридумали.

Глеб Юрьевич встал из-за стола и, взяв меня под руку, подвел к одному из кульманов. Симпатичная молодая блондинка, конструктор максимовской группы, отошла чуть в сторону, уступая нам место.

— Ну вот, смотри…

Глеб Юрьевич подробно объяснил мне идею первой космической ракеты. Вывод на траекторию перелета с помощью дополнительной третьей ступени носителя. Разгон в сторону Луны со скоростью, несколько превышающей вторую космическую. Исследования космического пространства за пределами тех расстояний, на которых летали три первых наших спутника. Попытка «пощупать» окололунную область и «заглянуть» за Луну…

— И сколько же времени ракета будет лететь до Луны?

— При такой скорости, которую сейчас выбрали, около тридцати четырех часов.

— А что будет представлять собой «полезный груз»?

— Пока остановились на шарообразном контейнере. Он будет состоять из двух полуоболочек. На их поверхности-датчики и антенны, внутри — электронные приборы и источники питания. Главная забота — радиокомплекс.

Действительно, в «докосмическую» эру определение «радиоприборы» подразумевало радиоприемник и радиопередатчик. Но в космическом аппарате у радиоприборов круг обязанностей, если так можно сказать, стал неизмеримо шире. Остались, конечно, приемники и передатчики, но добавились программно-временные устройства, телеметрические коммутаторы, преобразователи, шифраторы, дешифраторы… Да разве перечислишь все, что входит в понятие «радиокомплекс»?

Из объяснений Глеба Юрьевича я понял, что помимо основного радиокомплекса Сергей Павлович настоял на установке дополнительного коротковолнового передатчика. Чтобы он «всю дорогу пищал, так надежнее будет», как сказал Главный.

— Ты говоришь, коротковолновый? А кто его делать будет, этот добавочный? Насколько я понимаю в радиотехнике, для коротковолнового передатчика такими маленькими штырьками-антеннами, какие вы для основного запроектировали, не обойдешься. Так?

— Не спорю. Передатчик будут делать… Есть одна организация. А вот как быть с антеннами — пока не знаю.

Ведь они должны быть длиной метра четыре, не меньше. Посмотрели мы тут один вариант. Громоздкий больно. Надо что-то разворачивающееся или раскладывающееся…

На следующий день в одном из цехов производства меня «нашел» телефонный звонок. Как ни смешно, а порой злишься на это порождение человеческого разума. Насколько бы спокойнее было жить без наших «звонких» помощников! Никто бы тебя не искал, не отвлекал… Размышляя так по поводу технического прогресса, я шел к кабинету начальника цеха.

— Слушаю!

— Здравствуй, ведущий. Ты очень занят?

— Да нет, какие наши занятия! Последний тайм первенства мира по футболу досматриваю и шампанское допиваю, — съязвил я, узнав голос начальника конструкторского отдела Григория Григорьевича Болдырева.

«Ну что он, ей-богу! Не знает, что ли, что в цех, на производство развлекаться не ходят! Чего спрашивать?!» — ворчал я про себя.

— Ладно, не кипи, как медный самовар. Все равно счет не в твою пользу. Зайди лучше ко мне. Есть кое-что интересное.

Минут через десять я зашел в кабинет Болдырева. Он сидел за столом, рядом стоял Глеб Юрьевич. С другой стороны стола, в кресле для посетителей, поместился полноватый мужчина в очках. Привстав, он протянул Руку:

— Полинов. Я от Губенко.

Так я познакомился с человеком, «больным» хроническим изобретательством. Не прожектерством, отнюдь нет. Хорошим, нужным, деловым изобретательством. Таких людей поминаешь добрым словом долгие годы. Юрий Степанович Полинов до сих пор не излечился от своей «болезни».

— Як вам с предложением. Вот посмотрите, — Полинов подошел к столу и взял из рук Глеба Юрьевича какую-то круглую металлическую коробочку, которую тот очень внимательно разглядывал.

Из коробочки выглядывал кусок темно-коричневой металлической ленты, но назначение этой штуки я представить не мог. Пока она напоминала мне металлическую карманную рулетку. Очевидно поняв, что меня «не осенило», Григорий Григорьевич улыбнулся:

— Ну что, не догадываешься?

— Ей-богу, нет.

— Да это же находка! Антенна для коротких волн!

— ???

— Да, да, — вмешался в разговор Полинов, — Я вот и привез вам показать. Интересно, знаете ли, получилось. Вот посмотрите. Только отойдите немного в сторону.

Он отошел в угол кабинета, вытянул руку с коробочкой, что-то нажал, и — взжик-к-к! — коробочка сорвалась с его руки, с силой ударилась в противоположный угол кабинета. А в руках Полинова была… ровная коричневая поблескивающая трубка, сама собой развернувшаяся из улетевшей коробочки.

Григорий Григорьевич и Глеб Юрьевич, очевидно до моего прихода уже видевшие то, что только что продемонстрировал мне Полинов, смотрели на меня так победоносно, словно они, а не приехавший к нам конструктор придумал эту простую, но удивительно толковую штуку.

— Вот видите, все просто, удивительно просто, — проговорил гость, — но мне кажется, это должно вас заинтересовать. Ведь вопрос конструкции антенны, штанг каких-нибудь на спутниках…

— Да помилуйте, Юрий Степанович, это же здорово! — обычно сдержанный Глеб Юрьевич был воодушевлен. — Нашими достижениями по этой части хвалиться не приходиться.

Новая идея конструкции антенн, которые у нас стали называть «рулеточными», нашла самое широкое применение и используется вот уже третий десяток лет…

Как и в любом другом деле, были у нас и скептики. Например, некоторые сомневались в том, что по сигналам бортового радиопередатчика можно будет с нужной точностью определять траекторию полета ракеты. Сегодня это может вызвать ироническую улыбку, но тогда, в те годы… Все было первым, и не было опыта, на который можно сослаться. Скептики для того и скептики, чтобы сеять сомнения. Королев решил так: все должно быть чисто, чтобы комар носа не подточил, чтобы ни у кого не было никаких сомнений в том, куда и по какой траектории летит ракета. А раз так, то нужен был, так сказать, внешний авторитет, который бы со всей очевидностью подтвердил результаты радиоизмерений.

Вот если бы астрономы… Астрономы — это астрономическая точность. Это авторитетно. Этому любой скептик поверит! Сергей Павлович не один раз встречался в те дни с крупными авторитетными учеными, но, как выяснилось, ракета не могла на расстоянии 100–200 тысяч километров блеснуть звездочкой подходящей величины, чтобы ее могли увидеть наземные телескопы. Вот если бы ее яркость, тот солнечный свет, который отражает ее поверхность, усилить в несколько тысяч раз… Но как этого добиться?..

Нас выручила сама природа. Точнее, поиски аналогий в космосе. Кометы… Их газовые хвосты, несмотря на огромную разреженность вещества, светятся в солнечных лучах.

Вычисления показали: нужно сделать так, чтобы ракета выпустила облако паров натрия, которые очень интенсивно рассеивают солнечные лучи в желтой части спектра. Такое облако будет хорошо светиться, и его можно наблюдать в телескопы. Испарить достаточно всего около килограмма натрия, и будет искусственная комета в небе. Неплохая идея. Но идея, какой бы она ни была оригинальной и продуктивной, только идея. Такую «комету» надо было сделать, а до этого еще спроектировать, испытать.

К счастью, в жизни наряду со скептиками есть оптимисты и энтузиасты. Нашлись они и в одном из соседних конструкторских бюро. Были проведены эксперименты вначале «дома», в лаборатории, а потом на ракете при одном из вертикальных пусков.

Конструкция оказалась довольно простой: цилиндрический сосуд, внутри его термит и натрий, электрическое запальное устройство. Если термит поджечь, то он будет испарять натрий. Поджечь… А как? Поджечь на расстоянии 100 тысяч километров, и не когда-нибудь, а ночью: днем «комету» не увидишь, как не увидишь и звезд. Необходимо было какое-то включающее устройство, автомат. Первое, что пришло в голову, — часовой механизм. Опыт по этой части, правда не очень-то большой и, скажем прямо, не полностью нас удовлетворивший, был — на втором спутнике летал часовой механизм, включал и выключал передатчик. Но этот опыт показал, что в условиях невесомости применение часов — дело непростое.

Поехали мы с проектантами в один из научно-исследовательских институтов, занимавшихся «часовыми» проблемами. Нас душевно принял главный инженер. Но его настроение сразу стало портиться, как только была изложена суть наших желаний.

— Э-э, товарищи, это дело нелегкое! Наша техника — штука сложная. Ее так просто не возьмешь. Космическая ракета, говорите?.. Ракета… ракета… Да-а! — и он глубокомысленно умолк.

Молчали и мы. Несколько минут. Наконец главный инженер повернул голову в нашу сторону, склонил ее к левому плечу, прищурил глаз. Сигарета в уголке губ дымилась, казалось, сама по себе, этак равнодушно, независимо…

— Шестнадцать килограммов.

— Пуд?! — голос Глеба Юрьевича прозвучал так, словно он услышал нечто несусветное.

— Не пуд, а шестнадцать килограммов. Наша техника — вещь тонкая, современная. Все должно быть очень надежно.

— Надежность — безусловно. Но поймите и нас. Куда мы возьмем такой вес?

— В этом я вам помочь не могу. Шестнадцать килограммов. Ну, может быть, мы что-нибудь сумеем сэкономить, но малость, самую малость — граммы…

Обратно ехали расстроенными. Долго молчали.

— А что, если… — Глеб Юрьевич на минуту задумался. — Братцы, а что, если самим? И не часовой механизм, а электронный, а? Неужели наши электрики не сделают?

Такое автоматически включающее комету устройство было создано самостоятельно, без участия смежных организаций…

В конце концов окончательно определился состав всей аппаратуры, и своей и смежных организаций, в группе Глеба Юрьевича закончили компоновочные работы, провели все необходимые расчеты, в отделе Болдырева разработали чертежи, в цехах полным ходом пошло изготовление деталей, узлов, приборов, которые тут же отправлялись в цех главной сборки, к Владимиру Семеновичу Петрову.

И у «соседей» наших, ракетчиков, тоже нелегко та самая добавочная, третья ступень ракеты-носителя рождалась. И на основной ракете требовались доработки. Ведь теперь в ее носовой части вместо спутника должна была устанавливаться целая ракетная ступень. С чьей-то легкой руки ее назвали «Еленой». Луну древние греки именовали Селеной. А это созвучно. Так ли было, не знаю, не ручаюсь. Но наша третья ступень стала называться «Еленой», а сокращенно просто «Е». Блок «Е». Для этого блока наши специалисты вместе с коллективом конструкторского бюро Семена Ариевича Косберга создали ракетный двигатель, которого еще не знала ракетная техника. Он мог запускаться в вакууме и в невесомости, причем имел очень хорошие характеристики и по тяге, и по собственному весу.

За полгода все было сделано. Ракетчики готовились к своим испытаниям в ракетном цехе, мы — в своем, в космическом. Перед отправкой на космодром оставалось одно — совместные испытания. Установили мы свое творение на электрокар и тихонечко поехали по межцеховым улицам в ракетный цех: не везти же ракету в наш, космический. Приехали. Стали, помню, скромненько в уголочке, ждем своей очереди. Ребята наши, сборщики, посматривают по сторонам. Ракета — это интересно. Особенно если не ракета, а ракетища.

Наше творение куда меньше — всего около метра в диаметре. Смотрел я на ребят наших — что у них в глазах? Зависть? Нет. Любопытство? Может быть. Но и гордость за свое. Пусть это «свое» и маленькое, пусть не такое убийственно впечатляющее, как ракета. Зато очень нужное…

Помню, один из наших, Саша Королев, уже через минуту «втравил» в разговор кого-то из «ракетных» друзей.

— Что это вы за арбуз привезли? — спрашивает Сашин собеседник, — И не стыдно? Сколько месяцев ковырялись…

— Арбуз, — огрызнулся Саша, — Да ради этого арбуза вся ваша телега и существует! Арбуз…

Совместные испытания с ракетчиками на заводе прошли нормально. Теперь оставалось провести испытания на космодроме. Летали мы на космодром тогда, как правило, только ночью. Сергей Павлович не представлял, чтобы дорога, перелет съедали целый рабочий день. Летали на Ил-14, а то и на Ли-2. Путь долгий — часов восемь. Полу-бессонная ночь в самолете считалась вполне достаточной Для отдыха.

С утра начались испытания. Время летело быстро.

— Выключить борт! — Юрий Степанович, наш главный комплексник, разработчик и главный испытатель всей электроавтоматики, мягким движением перевел вниз головку выключателя на пульте. Откинулся на спинку стула, поднял руки к лицу, закрыл глаза ладонями. Комплексные испытания закончили. Я сидел рядом с ним. Посмотрел на часы. Половина третьего. Ночь. Рядом — испытатели. Устали ребята. Очень напряженными были эти сутки, да и только ли эти?

— Ну, хлопцы, давайте закругляться. Пленки с регистрацией результатов будут расшифрованы только к утру. Сейчас можно спать. Леонид Иванович! — обратился я к заместителю начальника сборочного цеха, который вот уже четвертый раз вместе с бригадой монтажников работал с нами на космодроме. — Давай твоих хлопцев. Надо отстыковать станцию от всего испытательного хозяйства, все кабели убрать, пульты тоже. Готовьтесь к стыковке с носителем. Надо все тщательно осмотреть, все штепсельные разъемы закрыть крышками…

— Ну что, в первый раз, что ли? Не беспокойся, все сделаем. Все будет в полном порядке…

— Подождите, подождите, — прервал Леонида Ивановича Юрий Степанович, привстав и опершись на пульт, — как это отстыковать? А результаты регистрации? Нет, так не пойдет. Пока не посмотрим пленки, приборы с пультами расстыковывать нельзя. А если на пленках что-нибудь не так? Ищи-свищи тогда, кто виноват — борт или земля.

— Юра! Да ведь все прошло как по маслу. Сам знаешь, ни у кого ни одного замечания не было. Время выиграем. Сейчас все подготовим, а утром пленки посмотрим — и сразу на стыковку с ракетой.

Я понимал, что такое решение, с одной стороны, нарушает проверенное жизнью и работой правило: до окончательной оценки результатов испытаний ничего не трогать. Но с другой стороны, обычная забота ведущих — график, время, всегда дефицитное время. Сергей Павлович словно чувствовал, где могут и где не должны быть задержки. И испытателям-электрикам от него, пожалуй, за эти самые задержки влетало больше, чем кому-либо. А здесь можно было сэкономить четыре-пять часов. И они были бы очень кстати, поскольку мы уже были на грани срыва графика стыковки с носителем.

Но Юрий Степанович был неумолим. Ни просьбы, ни уговоры не действовали. Почувствовав, что мирно из этой ситуации не выйдешь, я попробовал поднажать. Однако все было напрасно.

— Что ты меня за горло берешь? Ты хозяин, ты и командуй. Сам и отвечать будешь. Всегда у тебя времени не хватает! Лучше работу планировать надо. Делайте, что хотите, а я пошел спать! — И, резко повернувшись, Юрий Степанович пошел к выходу из пультовой.

Он был прав, и я это чувствовал. Но что было делать? Риск, конечно, был. Указания, данные Леониду Ивановичу, остались в силе. Минут через десять, убедившись, что работа пошла нормально, я тоже отправился в гостиницу. Усталость давала себя знать. «Ну ничего, еще немного, — думалось мне. — Приду, выпью стаканчик горячего чайку и — спать. Спать, только спать».

Вскочил я от резкого телефонного звонка.

— Ну и спишь же ты! Третий раз звоню. Давай скорее в корпус! — раздался в трубке тревожный голос Леонида Ивановича.

Через десять минут я был в монтажном корпусе. Наши монтажники стояли около отстыкованной станции. На меня растерянно смотрел Леонид Иванович.

— Я уж и говорить тебе бо-боюсь, — заикаясь, произнес он. — Смотри сам… — И Леонид показал рукой вниз под подставку, на которой стояла наша космическая станция.

— Что там случилось?

— Мы стали электрические разъемы крышками закрывать. А перед этим я велел все контакты тщательно осмотреть. На нижнем разъеме один контакт… погнут. Здорово погнут.

Я лег на коврик, взял в руки переноску-лампочку. Внизу, на оболочке контейнера, было два электрических штепсельных разъема, через их контакты проходили цепи, соединяющие приборы станции с последней ступенью ракеты. В каждом разъеме по пятьдесят контактов. Достаточно было одного взгляда, чтобы понять, что слово «погнут» мягковато. Почти в центре контактного поля один из контактов был согнут чуть ли не пополам.

Дыхание в груди сдавило, на лбу выступила противная влага. Ведь все испытания уже закончены! Как же теперь? Что же делать? Ведь это срыв… Полный срыв пуска. Придется все разбирать, снимать все приборы, менять этот злополучный разъем… А это работы на неделю. На неделю!!!

Через секунду я был у телефона:

— Юрий! Юрий Степанович!!! Срочно в монтажный корпус! — только и успел я произнести.

Через десять минут Юрий был в корпусе. Его покрасневшее от пробежки по морозу лицо вдруг сразу побледнело.

— Схему! Немедленно электрическую схему! — И он помчался на второй этаж, туда, где хранилась вся наша техническая документация. Минуты через три он уже разглядывал схему подпайки проводов к этому злополучному разъему.

— Какой разъем? Первый?

— Первый.

— Номер контакта?

— Да не посмотрел я, какой номер.

Двое монтажников нырнули под подставку. Юрий Степанович, глядя на схему, кивнул мне. Я подошел.

— Вот смотри. На первом разъеме из пятидесяти контактов занято сорок девять, свободен тринадцатый.

— Но какой же? — не выдержав, крикнул я монтажникам.

— Вылезайте-ка быстрее, я сам посмотрю! — Юрий Степанович прилег на коврик, пытаясь протиснуться под станцию. А это при его богатырском росте было не так-то просто.

— Ну, ведущий, ты в рубашке родился, тринадцатый!..

После окончания проверок вместе с ракетой весь комплекс был отправлен на стартовую позицию.

Прошло несколько дней после возвращения на работу. По дороге из цеха в ОКБ завернул я в помещение парткома. Хотелось повидаться со старыми друзьями. Встретил меня Евгений Тумовский, старый мой товарищ. Он был уже избран секретарем парткома.

— Ну как жизнь, работа, товарищ парторг? — обменявшись приветствиями, спросил я его.

— Сам понимать должен. Не скучаем. Забот хватает. Ты вот, когда парторгом в ОКБ был, за пределы, так сказать, предприятия свою сферу деятельности не выносил, а тут…

И Тумовский рассказал мне о случае, который, как мне кажется, очень ярко характеризует Главного конструктора, нашего СП.

Зашел как-то в партком секретарь комитета комсомола и рассказал, что райком ВЛКСМ поручил нашей комсомольской организации шефство над одним детдомом. Детишки там — круглые сироты от трех до шести лет. Живут они в двух деревянных двухэтажных домах без канализации и водопровода, участок двора совершенно не оборудован, даже зелени никакой нет. Конечно, вопрос с канализацией и водопроводом нашим комсомольцам решить не по силам, но делать что-то надо. Евгений Александрович посоветовал комсоргу с утра, до начала работы, поймать Сергея Павловича в приемной и рассказать ему об этих детишках.

На следующий день Королев позвонил в партком и предложил парторгу вместе с ним выехать в тот детский дом. Взяли они с собой и специалистов по коммунальным вопросам.

— Приехали мы на трех легковых машинах, — рассказывал Тумовский. — Стоят как-то сиротливо эти два деревянных домика, видимо еще до революции построенные. Вышли из машин. Идет нам навстречу худая высокая женщина, как оказалось, директор детдома. «Ну что, новые шефы, новые знакомства, а будет ли толк?» — проговорила со вздохом. Сергей Павлович ответил ей тихо, но твердо: «Мы хотим осмотреть ваши помещения». Осмотрели все, вышли во двор, и Королев говорит своему заму по хозяйственным делам: «Определите стоимость водопровода, забора вокруг дома и узнайте, как сделать канализацию».

Во время этого разговора распахнулись двери, и детвора выбежала во двор. Осмотрелись ребята, стали к нам подходить. Один мальчонка подошел почти вплотную и внимательно следил, как Королев руками показывал своему заму, где и что на площадке надо сделать. Ты знаешь, я как-то машинально погладил по голове этого мальчугана, он вдруг замер, бросился ко мне и прижался к ноге. И тут же, заметив, что ко мне подходят еще двое малышей, он вытянул ручонку и говорит: «Мой дядя, мой!» Ты знаешь, это произошло так неожиданно, комок подкатил к горлу. Я поднял глаза и увидел лицо Сергея Павловича. У него по щекам текли слезы…

— Ну а дальше-то что? — спросил я, видя, что Евгений До сих пор без волнения не может говорить о том случае.

— Дальше? А дальше вот что. Когда в машине ехали обратно, с нами сел и наш председатель завкома. Королев сказал: «Капитальный ремонт мы проведем, но мне хочется этих детишек одеть как следует — каждому по цигейковой шубке, шапке и валенки новые. Обращусь к министру, попрошу у него тысяч восемь. Как выдумаете, откажет?» — «Вам, Сергей Павлович, не откажет», — ответили мы…

Прошло время, и Евгений Александрович рассказал мне, чем вся эта эпопея закончилась. Вел он одно из заседаний парткома, шел острый разговор. Вдруг в момент выступления Сергея Павловича открывается дверь. Королев недовольно покосился, но тут же улыбнулся. В кабинет подталкиваемые сзади директором детдома вошли детишки. Они были одеты в черненькие цигейковые шубки и шапки. Ребята поздравили нас, поблагодарили за заботу и ушли…

— Зайдите-ка срочно ко мне! — Сергей Павлович произнес эти слога по телефону с какой-то непривычной для рабочей обстановки теплотой.

Через несколько минут я вошел в его кабинет. Он был один.

— Ну вот, старина, еще один год нашей жизни прошел. Завтра Новый год. Поздравляю тебя. С наступающим!

Главный, приветливо улыбаясь, вышел из-за стола, крепко пожал руку, взял из стопки книгу в голубом переплете, протянул мне: «Первые фотографии обратной стороны Луны». Не удержавшись, я открыл переплет. На титульном листе, в правом нижнем углу, наискось крупным энергичным почерком: мои имя, отчество, фамилия и «На добрую память о совместной работе. 31.XII— 59 г. С. Королев».

— Подожди минутку… — Сергей Павлович вышел в маленькую комнату за кабинетом. Через минуту вернулся. В руках две бутылки, по форме — винные, завернутые в мягкую цветную бумагу.

— А это тебе к новогоднему столу!

— Сергей Павлович, что это? — недоуменно пробормотал я.

— А ничего особенного! В Париже какой-то винодел в своей компании пари держал, что поставит тысячу бутылок тому, кто когда-нибудь на обратную сторону Лупы заглянет. Недели две назад в Москву, в академию, посылка из Франции пришла. Ровно тысяча бутылок. Проиграл мусье! Так что, тысяча не тысяча, а две бутылки твои. С Новым годом!

…Память о тех днях сохранила все. И если «прокручивать», как киноленту, события тех лет, не будет пропущен ни один кадр.

— Зайдите немедленно ко мне! — эти слова Сергея Павловича по диспетчерскому циркуляру многих руководителей в тот день сорвали с рабочих мест. Сергей Павлович был в черном костюме, с золотой звездочкой. Значит, приехал с совещания «в верхах».

— Товарищи! Я только что вернулся из Центрального Комитета партии. Докладывал о возможности создания космического аппарата для полета человека в космос. Вы прекрасно знаете, что в принципе имеются условия и средства, необходимые для того, чтобы пилот-исследователь мог совершить космический полет. Но следует предварительно накопить опыт по запуску таких аппаратов и благополучному спуску их на Землю. Нужно надежно отработать, и не один раз, всю сложнейшую технику этого дела. От нас ждут решения этой задачи. Мы не можем обмануть надежды советских людей. Я прошу всех вас самым тщательным образом обдумать, как лучше организовать работу на каждом участке, на каждом рабочем месте и в ОКБ, и на заводе…

Несколько месяцев шло обсуждение возможных вариантов космического корабля. Делать ли аппарат для полета человека на ракете, а потом спутник Земли, или сразу делать спутник Земли с человеком? Каким должен быть спутник Земли для полета человека? Какова форма спускаемого аппарата?

Был еще конкурирующий проект автоматического спутника, которому надлежало решать сложные задачи, и конкурирующая группа проектантов доказывала, что «интересы Отечества требуют создания в первую очередь именно их аппарата, а спутник для полета с человеком все равно быстро не сделать, успеем как-нибудь потом». И они были определенным образом тоже правы. «Сражения» в ОКБ (ожесточенные!) шли на протяжении нескольких месяцев с привлечением главных конструкторов и других специалистов ведущих организаций, которые должны были участвовать в этих работах.

А почему, собственно, спутник? Ведь в космос можно подняться и вертикально, не выходя на орбиту, можно совершить полет по баллистической кривой. И высота будет большой, и условия невесомости… Можно. Были сторонники и такого способа решения задачи, и немало было таких.

Как-то Сергей Павлович вошел в кабинет начальника проектного отдела Михаила Клавдиевича Тихонравова, как всегда, быстро и энергично поздоровался, снял пальто, повесил шляпу на изогнутый рог вешалки.

— Ну-ка, друзья мои, показывайте, на чем вы остановились? Понимаете ли вы, что больше ждать нельзя, сколько же можно играть в варианты?

Несколько проектантов, Евгений Федорович Рязанов — заместитель Тихонравова, Константин Петрович Феоктистов, возглавлявший группу сторонников пилотируемого корабля-спутника, еще три-четыре инженера, специально приглашенные для этого разговора с Главным, молчали.

Королев умел устраивать дискуссии по особо сложным вопросам, умел подводить людей к нужному решению. И получалось так, что его мысли становились коллективным решением, родившимся в процессе дискуссии.

Через три часа решение было принято. Уже надевая пальто, Сергей Павлович повернулся к нам:

— В Центральном Комитете очень интересуются нашей работой. Секретарь ЦК сказал, что на днях заедет посмотреть, как идут дела. Так что теперь держитесь! — и, кивнув нам, он вышел из кабинета.

То, что было решено на этом совещании у Михаила Клавдиевича, стало предметом рассмотрения на Совете главных конструкторов, одобрено им и стало руководством к действию.

Тяжелые корабли-спутники проектировались для орбитального полета с человеком на борту. Но можно ли было на первом лететь человеку? Конечно нет. Космическая техника развивалась не по авиационному пути. В авиации с годами установился порядок, при котором каждый новый самолет после всевозможных испытаний на земле передавался в руки летчиков-испытателей, которые все свое умение и опыт вкладывали в отработку, доводку самолета, изучая его поведение в условиях полета. Но никто из людей еще не поднимался в космическое пространство, никто не испытал на себе длительного воздействия невесомости, никто не только не летал на космическом корабле, но и не видел его!

Кто мог сказать, сумеет ли человек, каким бы он ни был сильным и опытным, проявить свои способности и выучку, оказавшись один на один с космосом? Никто. Корабль, все его системы, конструкции, все-все — до последней детали, До последнего винтика — должно было быть отработано, проверено, испытано и на земле, и в космическом пространстве еще до того, как человек займет место пилота в таком летательном аппарате.

Комический корабль в полете в условиях невесомости, когда нет понятий «верх» и «низ», нет поддерживающей среды — ни тверди, ни воздуха, при скорости полета 28 тысяч километров в час должен «понимать» свое положение в пространстве, а «поняв», уметь изменять его так, как захотят его создатели.

Для этого нужна была система ориентации в пространстве.

При выведении на орбиту необходимую скорость, первую космическую, кораблю сообщит ракета-носитель. А что делать при спуске к Земле? Вернее, для спуска? Первое, естественно, это притормозиться, уменьшить скорость, чтобы под воздействием притяжения вернуться на Землю. В качестве тормоза в космическом пространстве можно использовать только ракетные двигатели. Их назвали ТДУ — тормозные двигательные установки. Замечательные люди создали ТДУ. Замечательный человек руководил коллективом конструкторов, производственников, испытателей-огневиков. Ракетный двигатель — это всегда огонь, всегда пламя. Стихия. Но стихия, подчиненная воле человека. Главным конструктором ТДУ был Алексей Михайлович Исаев.

Как-то, уже после полета Юрия Гагарина, на одном из больших правительственных приемов Сергей Павлович, с доброй улыбкой представляя Алексея Михайловича кому-то из руководства, сказал: «А это Исаев, который «тормозит» все наше дело».

Они были очень разные — Королев и Исаев. По-разному жили, по-разному работали, но одинаково относились к делу. Исаев никогда не давил, не кричал, хотя и был взрывным. Терпеть не мог расхлябанности. Считал, что за дело должны отвечать каждый и все. Спрашивал с подчиненных строго, но перед начальством любую вину брал на себя.

На совещаниях Исаев выступал редко. Обычно говорил тихо, но твердо: «Сделаем». Был человеком принципиальным и не боялся сказать прямо в лицо людям, даже весьма влиятельным, нелицеприятное, если так думал.

Космический корабль. На что он был похож? Да, пожалуй, только на себя, на то, что было нарисовано на компоновочном чертеже у проектантов. Первый корабль, который был сделан и подготовлен к пуску, не предназначался для полета по полной программе. Его спускаемому аппарату возвращаться на Землю не предстояло. Это была в какой-то степени предосторожность на случай отказа или системы ориентации, или ТДУ. Ведь и то и другое не могло быть полностью проверено в наземных условиях.

Закончились испытания на заводе. Дальше космодром: стыковка с ракетой, вывоз на старт, предстартовые испытания, заправка ракеты топливом и старт. 16 мая 1960 года радио и газеты сообщили:

«В течение последних лет в Советском Союзе проводятся научно-исследовательские и опытно-конструкторские работы по подготовке полета человека в космическое пространство… 15 мая 1960 г. в Советском Союзе осуществлен запуск космического корабля на орбиту спутника Земли. По полученным данным, корабль-спутник в соответствии с расчетом был выведен на орбиту, близкую к круговой, с высотой около 320 км от поверхности Земли, после чего отделился от последней ступени ракеты-носителя… Вес корабля-спутника без последней ступени ракеты-носителя составляет 4 т 540 кг. На борту корабля-спутника установлена герметическая кабина с грузом, имитирующим вес человека, и со всем необходимым оборудованием для будущего полета человека и, кроме того, различная аппаратура, вес которой с источниками питания составляет 1477 кг…

По получении с корабля-спутника необходимых данных будет осуществлено отделение от него герметической кабины весом около 2,5 т. В данном запуске возвращение на Землю герметической кабины не предусматривается, и кабина после проверки надежности ее функционирования и отделения от корабля-спутника, как и сам корабль-спутник, по команде с Земли начнут спуск и прекратят свое существование при вхождении в плотные слои атмосферы…»

Полученные с борта корабля сведения подтвердили: вся аппаратура работает нормально. Прошло трое суток. Близился завершающий этап — снижение, сход корабля с орбиты. Вот здесь и должны были «сказать свое слово» и система ориентации, и ТДУ. Тормозная двигательная установка сработала нормально, а система ориентации подвела. Она не смогла правильно сориентировать корабль перед включением ТДУ, причем ошиблась чуть ли не на 180 градусов! Короче, вместо торможения корабль разогнался и перешел на более высокую орбиту.

Возвращались мы домой вместе с Сергеем Павловичем, вспоминал как-то в разговоре его заместитель Константин Давыдович Бушуев. Не доезжая примерно квартала до дома, он предложил пройтись пешком. Было раннее утро. Мы медленно шли по тротуару. Сергей Павлович возбужденно, даже с восторженным удивлением продолжал говорить о ночной работе. Я что-то поначалу не очень понимал его восторгов: работа-то была неудачной, корабль к Земле вернуть не удалось. А он без всяких признаков огорчения увлеченно рассуждал о том, что это первый опыт маневрирования в космосе, переход с одной орбиты на другую. «Надо овладеть техникой маневрирования, это же имеет большое значение для будущего! А спускаться на Землю, когда надо и куда надо, наши корабли будут, как миленькие будут. В следующий раз посадим обязательно».

И действительно, полет следующего космического корабля был удачным. Это был полет корабля со Стрелкой и Белкой на борту — первыми живыми существами, побывавшими в космическом пространстве в орбитальном полете и вернувшимися на Землю.

Ракетно-космическая техника впервые готовилась принять на борт человека. Принципиально возможность такого полета была обоснована. Теперь все зависело от надежности ракеты-носителя и самого корабля. А о том, что на это необходимо обратить самое серьезное внимание, предупреждали неудачи при первом запуске тяжелого корабля-спутника с двумя собаками на борту.

Это случилось до полета Стрелки и Белки в 1960 году. Ракета и корабль были тщательно проверены, испытаны. Мы, на нашем «верхнем мостике», провели все необходимые операции по установке кабины с животными, тщательно закрыли люк. Спустились вниз. Тридцатиминутная готовность. Я подошел к Сергею Павловичу и попросил разрешения быть при старте в бункере управления. Он с недоумением посмотрел на меня и вполголоса произнес:

— Ну что ты с таким вопросом лезешь ко мне?

Через несколько минут я был на месте. Смотрел, как работают «пусковики» — команда, управляющая пуском ракеты. По коридору быстро прошли Королев, его заместитель по испытаниям Леонид Александрович Воскресенский. И почти тут же из репродукторов команда: «Минутная готовность!» Потом еще несколько команд подготовительных, и быстро, одна за другой: «Предварительная»… «Главная»… «Подъем». Погасли транспаранты на пультах. Голос хронометриста начал отсчет секунд. Ракета пошла.

У перископа Воскресенский. Сергей Павлович чуть в стороне, за маленьким столиком. И минуты не прошло, как Воскресенский резко повернул перископ влево, потом вправо и сквозь зубы негромко произнес:

— Авария… Отстала боковушка…

Это один из блоков первой ступени ракеты. Сергей Павлович побледнел, желваки заходили по скулам.

Через толщу земли и бетона донеслись глухие взрывы. Минут через пять все вышли наверх. Километрах в трех от стартовой позиции — черные клубы дыма.

Сердце сдавил спазм. Ведь все то, что еще несколько минут назад стояло рядом, во что были вложены все силы, вся энергия, чему была отдана вся душа, — все это у нас на глазах пожирал огонь.

Совершенно убитыми вернулись мы в гостиницу. Не успел я дойти до комнаты, как меня догнал дежурный.

— Срочно к Королеву! Он в своем домике.

Поднялся на маленькое крылечко, потихоньку открыл дверь. Прихожая, за ней вторая дверь. Открываю ее.

— Можно?

— Да. Заходите.

В комнате Сергей Павлович, Валентин Петрович Глушко, Николай Алексеевич Пилюгин, Алексей Михайлович Исаев, еще несколько главных конструкторов. Телеметристы сворачивали разложенные на столе ленты регистрации параметров ракеты. Сергей Павлович, видимо, заканчивал разговор:

— Пет, нет и нет! Случайностей быть не должно! Не может быть. И не пытайтесь меня убедить. Теория вероятностей… Мы эту теорию уважаем, но не в таком, простите, виде. Мы должны ответственнее готовить ракету и корабли. Вся группа остается здесь. Новый корабль и ракета будут на космодроме через несколько дней. Вы поняли, что я говорю?

А в декабре — опять авария. Третий космический корабль с собаками на борту был выведен на орбиту нормально, но спуск к Земле произошел не по расчетной траектории…

Это были большие неудачи. Можно понять, как воспринимал их Королев. По натуре он был человеком, жаждущим как можно скорее положительных результатов. Однако в экспериментальной работе он был терпелив и дотошен. Требовал тщательного доведения всех систем и агрегатов, их безотказной работы.

В полете «единичка».

Запуск первой советской баллистической ракеты. 

Геофизическая ракета на старте.

Головная часть геофизической ракеты с «пассажиром» после приземления.

Лайка — первое живое существо, побывавшее в космосе, 1957 г.

В цехе главной сборки.

Ю. Гагарин, апрель 1961 г.

Будущие космонавты знакомятся с кораблем «Восток», апрель 1961 г.

Один из них станет первым космонавтом планеты.

Ю. Гагарин, Г. Титов, Г. Нелюбов, 1961 г.

Заседание Государственной комиссии.

Докладывает С. П. Королев, апрель 1961 г.

Вывоз ракеты-носителя на стартовую позицию.

Объятия перед стартом. Ю. Гагарин и А. Николаев.

«Восхождение» к кабине корабля. Ю. Гагарина сопровождают О. Ивановский и Ф. Востоков.

О. Ивановский и Ю. Гагарин. 

Ю. Гагарин. 

Спускаемый аппарат «Востока» после приземления.

Место посадки Ю. Гагарина.

Автографы на нарукавной повязке О. Ивановского, сделанные 12 апреля 1961 г.

Н. П. Каманин, С. П. Королев, В. И. Яздовский.

Станция «Венера-4» на космодроме.

Станция «Венера-7».

Г. Н. Бабакин (слева) и Ю. К. Ходарев в Центре дальней космической связи.

В тяжелых обстоятельствах особенно ярко проявлялась его железная воля. За многие годы мне ни разу не пришлось видеть его растерянным или удрученным. Упорство и стальная воля, помноженные на знания и логику, руководили им. Но давалось все это, вероятно, нелегко. Наверное, оставаясь наедине с собой в маленьком домике на космодроме, в рабочем кабинете в конструкторском бюро или дома, он бывал другим. Но мы этого не видели. Другим Главного мы не знали.

Отработка, проверка, испытания и еще раз испытания стали непреложным законом нашей работы. Естественно, мы стремились использовать богатый опыт и авиационной техники, недаром Сергей Павлович пригласил принять участие в наших работах опытнейших летчиков-испытателей. Однако ракета — не самолет! Обнаружив неисправность при выходе на орбиту, не посадишь взлетевшую ракету на космодром. Уже первые космические корабли создавались не для испытаний и доводки их в космическом пространстве, а для гарантированного успешного полета человека. Техника должна была «принять в свои руки» человека, а не человек технику.

В новом светлом и чистом, как операционная, цехе главной сборки вдоль стен, на блестящем полу — ажурные подставки. На них — легкие, серебристые полуоболочки приборных отсеков. На подставках пониже шершавятся теплозащитным покрытием массивные коричневые шары — спускаемые аппараты. В каждом шаре по три метровых круглых люка. Один — основной, для входа и выхода космонавта. Второй — парашютный. Третий — технологический, для установки оборудования.

Человек десять монтажников в белых халатах у отсеков и шаров. Первая смена ведет сборку. Чуть в стороне на высокой подставке с кольцевым помостом уже собранный корабль. Недалеко от входа в цех группа конструкторов и рабочих обступила большой темно-зеленый ящик, только что опущенный краном на расстеленный брезент. Подошел ведущий конструктор смежного завода — Федор Анатольевич Востоков. Мы с ним знакомы были уже не первый год, готовили к полету Стрелку с Белкой. Востоков наклонился к ящику. Щелкнули замки-лягушки на крышке. В ящике, выклеенном внутри поролоном, серебристо-матово в свете ламп переливалось… кресло космонавта.

Казалось бы, что особенного было в том, что по графику в этот самый день и час Федор Анатольевич привез со смежного завода это «изделие»? Но как-то особенно ясно в тот момент я почувствовал — приближается день, о котором мы мечтали все эти годы. Корабль должен вынести на орбиту человека.

В тот день по плану намечалась примерка кресла в спускаемом аппарате. Только я собрался дать команду о подготовке к этой самой примерке, как по цеху из репродукторов громкой связи гулко разнеслось: «Ведущего конструктора к телефону в кабинет начальника цеха! Повторяю…» Повторения я дожидаться не стал. Если объявление по «громкой», значит, что-то важное. Беру трубку.

— Кто говорит?.. Здравствуйте. Как у вас дела? Привезли кресло?

Я ответил, что все в порядке, корабль готов, кресло в цехе, сейчас начнем примерку.

— Нет, сейчас этого делать не надо. Подождите. Я приеду через несколько минут. И учтите, не один приеду, а с «хозяевами». Да-да, с «хозяевами», — со значением повторил Главный. — Вы поняли меня? И чтобы не было лишнего шума!

В трубке щелкнуло, раздались гудки. Я стоял и никак не мог сообразить, куда ее положить. Подоспевший к тому моменту начальник цеха поинтересовался, что это со мной произошло.

— Люди! Сейчас с Сергеем Павловичем приедут… Люди! Ты понял меня?

Минут через десять в дверях цеха появилась группа. Впереди, в белом халате внакидку, Сергей Павлович. Но на этот раз все смотрели не на него, а на молодых людей, шедших рядом с ним и с интересом осматривавшихся по сторонам.

Теперь нет нужды описывать внешность пришедших тогда и мало кому известных Юрия Гагарина, Германа Титова, Андрияна Николаева, Павла Поповича, Валерия Быковского, Григория Нелюбова. Да, это была первая «боевая» шестерка из двух десятков первого отряда космонавтов. Но в этой шестерке еще не было лидера, не было первого. Гагарин был только одним из первых.

О пятерых из них уже столько написано, что нового и не расскажешь. А вот несколько слов о шестом — о Григории Нелюбове, который был вторым, вслед за Германом Титовым, дублером Гагарина, сказать, думаю, следует.

Я не занимался исследованием биографии и судьбы этого человека и не беру на себя смелость делать это сейчас. В 1986 году известный журналист и писатель Ярослав Голованов опубликовал книгу «Космонавт № 1», содержание которой метко названо комментаторами как «неизвестное о известном». Книга эта — документальный рассказ об организации, жизни и тренировках первого гагаринского отряда космонавтов. Голованов писал о Нелюбове так:

«Стать первым очень хотелось Григорию Нелюбову. И может быть, именно эта откровенная жажда лидерства мешала ему им стать. Судя по воспоминаниям свидетелей всех этих событий, Нелюбов был человеком незаурядным. Хороший летчик, спортсмен, он выделялся и своим общим кругозором, удивительной живостью, быстротой реакции, природным обаянием… Однако психологи отмечали в нем постоянное желание быть центром всеобщего внимания, эгоцентризм, который мешал ему соотносить личные интересы с интересами дела».

Вместе с Гагариным и Титовым он ехал на старт в том же автобусе и провожал Юрия до самой ракеты… Но потом случилось так, что за проступок по приказу Каманина Григорий Нелюбов был отчислен из отряда космонавтов и направлен в одну из частей ВВС на Дальний Восток. В 1966 году он был сбит проходящим поездом. Так нелепо и трагически оборвалась жизнь одного из первой шестерки…

Сергей Павлович подошел к кораблю. Вокруг него тесным кружком сомкнулись пришедшие. Чуть в стороне — начальник Центра подготовки космонавтов Евгений Анатольевич Карпов. Я подошел к нему:

— Здравствуй, здравствуй, ведущий! Что-то не узнаешь старых друзей…

— Прости ради бога, на ребят твоих засмотрелся.

— Понимаю, понимаю. Но только ты имей в виду — они не «сверхчеловеки». Обыкновенные парни. В этом ты скоро убедишься. Ты знаешь, перед приездом в цех мы у Сергея Павловича были. Он решил вначале с глазу на глаз с ребятами поговорить. Интереснейший разговор, должен сказать, получился. Он и о ближайших задачах, и о завтрашнем дне космонавтики говорил. О космических кораблях, которые будут собираться на орбите, об орбитальных станциях. И о полетах к планетам. Ребята, затаив дыхание, слушали. Ты знаешь, что он им сказал? «До войны ученые считали, что не хватит одной жизни, чтобы пробиться к звездам. А вот начиная с пятидесятых годов стало ясно: этот путь будет открыт в ближайшее десятилетие. И вот видите — мы не ошиблись». Так и сказал. А потом добавил: «Давайте помечтаем, я, знаете ли, люблю мечтать. Вез этого я не представляю своей работы…»

Королев минут пятнадцать рассказывал будущим космонавтам устройство корабля. Потом поманил меня пальцем. Я подошел.

— Вот ведущий конструктор кораблей. Я сейчас ненадолго вас покину, а он продолжит рассказ о системах корабля. Я не прощаюсь.

И Главный, взяв под руку Карпова, пошел по пролету цеха. Вернулись они минут через десять.

— Ну, не устали еще товарищи? За один раз корабль не изучить. Мы организуем специальные занятия. И не думайте, пожалуйста, что мы так просто вам все будем рассказывать. — Главный лукаво улыбнулся. — Мы потом у вас экзамен примем, так, Евгений Анатольевич?

— Конечно, Сергей Павлович, — подтвердил Карпов.

— Вот то-то. Так что смотрите, кто будет плохо заниматься, в космос не полетит…

— Простите, Сергей Павлович, а отметки нам будут ставить? — этот вопрос, улыбнувшись, задал небольшого роста старший лейтенант с приветливым, открытым лицом.

— А вы как думали, Юрий Алексеевич? Обязательно будем. Вот закатим вам двойку, тогда не будете улыбаться! — продолжая шутить, ответил Главный, — А сейчас, я думаю, никто из вас не откажется посидеть в корабле. Давайте отойдем на минутку, товарищи поставят кресло в кабину.

Через несколько минут на верхний помост площадки поднялся тот самый старший лейтенант, которого Королев назвал Юрием Алексеевичем. Он снял тужурку, ботинки и, осмотревшись, ловко подтянулся на руках, держась за кромку люка, опустился в кресло. Молча, сосредоточенно, серьезно.

Думал ли он в тот момент, что ему придется почти так же, только уже в скафандре, первым садиться в легендарный «Восток»?..

В окончательной подготовке гагаринского «Востока» на заводе я участия не принимал. С февраля с группой испытателей я был на космодроме. Мы готовили к полету два корабля с манекенами на местах будущих пилотов.

Но манекен в настоящем скафандре и со всем нужным оборудованием был не единственным «космонавтом» на корабле. Чтобы ему «не было скучно», за компанию с ними должны были лететь собаки. На первом — Чернушка, на втором — Звездочка. В отличие от Стрелки и Белки, они не располагали отдельной герметичной кабиной с питанием, регенерационной установкой и индивидуальной вентиляцией. Собачек помещали в простую клеточку, которая устанавливалась вместо «космического гастронома» — маленького шкафчика с продуктами питания для космонавта.

Подобное ущемление собачьего достоинства было допустимо, поскольку полет должен был продолжаться не сутки, а всего около ста минут. Один виток вокруг Земли.

Пуск был назначен на 9 марта. Генеральные испытания на старте прошли без замечаний. Посоветовавшись с заместителем Королева, мы решили перед установкой в кабину корабля клетки с Чернушкой отрепетировать в реальных стартовых условиях закрытие крышки люка. Кто его знает, может быть, такой опыт и пригодится. Десять раз открыть и закрыть люк! Начали. Я с секундомером наблюдал, как наши монтажники это делали. Опыт — вещь великая. С каждым разом все меньше и меньше времени затрачивалось на эту операцию. Еще разок! Еще! Посмотрел вниз — подошла «Волга» Главного. Сергей Павлович махнул мне рукой. Я спустился, подошел к нему.

— Что делаете?

Я доложил.

— А нельзя ли быстрее? — И, не ожидая ответа, добавил: — Что-то медики задерживаются. Почему они до сих пор Чернушку не привезли? Узнай, в чем там дело?

Дежурный ответил, что машина с «медициной» вышла на старт три минуты назад. Не успел я подойти к ракете, как из-за поворота дороги показался «газик», и через минуту на руках лаборанта клетка с Чернушкой поехала на лифте вверх. Минут через десять, устроив свою подопечную, медики спустились. Теперь Федору Анатольевичу Востокову положено было в последний раз осмотреть свое «хозяйство»: кресло с манекеном, скафандр, все пиротехнические устройства, парашюты.

Востоков со своими товарищами поднялся наверх, к кораблю. Зная по опыту, что возиться им не меньше двадцати минут, я решил «перекурить» эту паузу. Но не успел я отойти к курилке, как лифт стремительно понесся вниз. Выскочил из него красный от ярости Федор Анатольевич и, налетев на меня, выдал такую витиеватую и трудновоспроизводимую тираду, что у меня, прошедшего школу кавалерийской словесности, и то перехватило дыхание. Понял только одно: кто-то жулик, кто-то бандит, те и другие мои любимцы, он этого так не оставит и сейчас же доложит Королеву и председателю Государственной комиссии. Я уж и впрямь подумал, что случилось что-то ужасное: ну, по меньшей мере, украли манекен вместе с креслом.

Дыхание у Востокова больше не хватило, он умолк. Мне удалось в этот момент задать несколько уточняющих вопросов.

— Нет, ты понимаешь, — кипятился он, — что творит эта медицина! Ты думаешь, они только Чернушку сажали, да?

— А что же еще?

— Они самовольно, — он опять начал захлебываться, — да-да, самовольно открыли шлем у скафандра на манекене и напихали туда каких-то пакетиков! Нет, ты представляешь, что это такое?

— Ну и что, — пытался я смягчить ярость своего коллеги, — они же устройство шлема хорошо знают, надеюсь, не сломали ничего?

Федор Анатольевич окончательно потерял дар речи…

Несмотря на некоторый комизм ситуации, явное нарушение установленного строгого порядка было налицо. Пришлось идти к руководству.

Королев мирно беседовал с руководителем медицинской группы Владимиром Ивановичем Яздовским. Обстановка нами была оценена как самая подходящая. Выслушав заикающегося Федора Анатольевича, Сергей

Павлович велел нам отойти в сторонку, на крылечко одноэтажного здания, где обычно проходили последние предстартовые заседания Государственной комиссии.

За дверьми сразу стало шумно. Хотя слышались лишь два голоса. Разговор, как чувствовалось, был серьезный. Через пять минут был вызван я и получил от Главного свою «порцию» за то, что у меня на глазах творятся подобные безобразия.

В тех пакетиках были семена лука. Это медики решили провести еще один, дополнительный эксперимент. С согласия главного конструктора скафандра — начальника Востокова и к величайшему неудовольствию самого Востокова, пакетики разрешено было оставить на их незаконном месте. Однако на следующий день в группе медиков стало на одного человека меньше.

9 марта. Старт. Корабль на орбите. Через полтора часа посадка. Все в порядке! Замечаний по полету никаких не было. Чернушка перенесла полет и приземление вполне удовлетворительно. Только на ее задней лапе были обнаружены… мужские наручные часы. На браслете. Недоумевали мы не очень долго: часы есть часы, у них, конечно, есть хозяин, который заинтересован в благополучном завершении своего индивидуального эксперимента. А как они работали в невесомости? Хозяин достаточно быстро отыскался, хотя по понятным причинам до поры до времени не очень торопился признать приоритет экспериментатора.

Государственная комиссия приняла решение готовить к пуску второй корабль этой «предвосточной» серии. План подготовки прежний. Программа полета та же.

В какой-то мере неожиданностью для пас был прилет группы космонавтов. С ними вместе прилетел и Евгений Анатольевич Карпов. При встрече я спросил его:

— Ну как космодром? Понравился?

— Это ты меня спрашиваешь? — На мой вопрос он ответил вопросом.

— Тебя. Но не как тебе понравился, а ребятам. Они-то впервые здесь.

— Да что тебе сказать, одно у них на устах: «Вот это да, вот здорово!» А когда в монтажном корпусе увидели ракету вместе с кораблем, так и вообще дар речи потеряли. А знаешь, что они еще говорили? «А наверное, ей, красавице, надоело на орбиту собачек вывозить, пора за серьезные дела браться!» Вот так, брат!

— Это все хорошо, Евгений Анатольевич, но ты мне скажи, ребята про те аварии, которые у нас в прошлом году были, и про гибель собачонок знают?

Карпов задумался, лицо его сразу посерьезнело.

— Я им про аварии все рассказал.

— И как они прореагировали?

— Во-первых, сразу потребовали, чтобы я им сказал, как себя чувствует Сергей Павлович. Пришлось сказать, что он очень все это переживает. И тогда Гагарин с Быковским тут же заявляют: «Едем немедленно к нему. Его надо успокоить!»

— И поехали?

— Конечно. А ты и не знал? У них состоялся большой и серьезный разговор. Юрий и Валерий старались убедить Королева, что на их решение лететь в космос эти аварии никак не повлияют. Сергей Павлович подробно рассказал им о причинах тех неприятностей и какие меры были приняты для повышения безопасности. Хотя и не отрицал того, что стопроцентной гарантии никто дать не может. В общем, был настоящий мужской разговор…

21 марта подготовка второго корабля и ракеты-носителя была закончена. 25-го — старт. И на этот раз полет и приземление прошли нормально.

К этому времени был создан и проверен сложнейший комплекс наземного связного и командного оборудования — сеть специальных станций, оснащенных радиолокационными и радиокомандными средствами. Телевизионные и связные системы позволяли наблюдать космонавта в кабине и поддерживать с ним двухстороннюю связь. Ракетная техника приобрела достаточный опыт в создании автоматических устройств, обеспечивающих безотказную подготовку на старте, запуск и полет в космическом пространстве строго по расчетной траектории. Был обретен опыт обеспечения полета, спуска и приземления кораблей…

На космодроме, в правом коридоре первого этажа монтажного корпуса, было освобождено несколько комнат. Одна, оборудованная мягкой мебелью и разной немудреной утварью, раздобытой космодромным начальством, была предназначена для отдыха космонавтов. Будто было у них время для этого! Рядом — «кресловая». В ней царство Федора Анатольевича Востокова. Здесь должны были десятки раз проверять все приборы и системы этого хитрого сооружения, перед тем как отдать его испытателям корабля для совместных проверок. Дальше — «скафандровая». Это тоже вотчина Востокова. Была медицинская комната — для предполетного обследования космонавта и, наконец, «гардеробная», в ней проводилась последняя процедура перед отъездом на старт — облачение в космические «доспехи».

Еще перед прилетом на космодром первая шестерка будущих космонавтов доказала авторитетной комиссии, что месяцы подготовки не прошли даром. Экзамены были сданы блестяще. Обещание «закатить двойку» кому-нибудь Главному конструктору выполнить не удалось. Но помимо специальных знаний и приобретенных навыков комиссия тщательно рассматривала и подробные психофизиологические данные каждого претендента. Решение было единодушным: все шестеро одинаково хорошо подготовлены к первому полету.

Однако требовалось выбрать двоих: первого и дублера. И вот тогда с учетом не только всего предусмотренного, но и непредусмотренного — максимального количества положительных человеческих свойств, в том числе таких, как личное обаяние, доброта, способность сохранять эти качества в любых ситуациях, — были названы два первых кандидата: Гагарин, Титов.

В аттестации Юрия Гагарина авторитетная комиссия записала: «Любит зрелища с активным действием, где превалирует героика, дух к победе, дух соревнования. В спортивных играх занимает место инициатора, вожака, капитана команды. Как правило, здесь играют роль его воля к победе, выносливость, целеустремленность, ощущение коллектива. Любимое слово — работать. На собраниях вносит дельные предложения. Постоянно уверен в себе, в своих силах. Уверенность всегда устойчива. Его очень трудно, по существу невозможно, вывести из состояния равновесия. Настроение обычно немного приподнятое, вероятно, потому, что у него юмором, смехом до краев полна голова. Вместе с тем трезво-рассудителен. Наделен беспредельным самообладанием. Тренировки переносит легко, работает результативно. Развит весьма гармонично. Чистосердечен. Чист душой и телом. Вежлив, тактичен, аккуратен до пунктуальности. Любит повторять: «Как учили!» Скромен. Смущается, когда «пересолит» в своих шутках. Интеллектуальное развитие высокое. Прекрасная память. Выделяется среди товарищей широким объемом активного внимания, сообразительностью, быстрой реакцией. Усидчив. Тщательно готовится к занятиям и тренировкам. Уверенно манипулирует формулами небесной механики и высшей математики. Не стесняется отстаивать точку зрения, которую считает правильной. Похоже, что знает жизнь больше, нежели некоторые его друзья. Отношения с женой нежные, товарищеские».

Программой подготовки на технической позиции предусматривалась тренировочная посадка космонавта в кабину корабля. Для этого Гагарин и Титов облачились в скафандры. «Восток» во всем своем величии стоял на высокой подставке, ярко освещенный мощными светильниками, любезно данными нам «напрокат» кинооператорами «Центрнаучфильма», которые не замедлили приехать на космодром, как только это им разрешили.

С учетом того, что в скафандре человеку забираться по стремяночке к люку кабины будет нелегко, быстро был построен специальный лифт. Только-только мы успели проверить его работу, прокатившись пару раз вверх и вниз, как в дверях зала показались две неуклюжие яркооранжевые белоголовые фигуры. За ними целая свита в халатах.

Сергей Павлович догнал Гагарина, взял его под руку и стал что-то оживленно ему говорить. Я подошел к ним.

— Так вот, порядок принимаем следующий, — Королев посмотрел на меня, — первым будет садиться Гагарин. Вы и товарищ Востоков ему помогаете. Потом, когда космонавт займет свое место в корабле, можно будет подняться медику, потом радисту, потом телевизионщику. Больше трех человек чтобы я наверху не видел. Понятно? После Гагарина будет садиться Титов. У вас все готово?

Готово, Сергей Павлович.

— Ну, добро. Все их замечания и пожелания запишите. Потом разберем. Действуйте.

Подошли к лифту, десять секунд подъема — и Гагарин перед открытым люком кабины. В ней пока полумрак. Все оборудование ждет хозяина. Поддерживая Гагарина, помогаем ему подняться к люку, лечь в кресло. Теперь его работа. Только я отошел в сторонку, как вижу, что на лифте поднимается Володя Суворов, мой давний «враг», оператор «Центрнаучфильма». А «враг» потому, что интересы кино и наши по времени почти никогда не совпадали. Иными словами, мы должны были давать возможность киношникам снимать как раз тогда, когда у нас не то что часов, минут лишних не было. Господи! Сколько раз ругались мы с Суворовым по этому поводу, но должен сказать, что это не помешало нам стать друзьями и остаться ими до сих пор.

Так вот, Володя Суворов. А приказ Королева: «Никого больше!» Нарушение явное. Смотрю вниз на Главного. Он прекрасно видит нарушение установленного им порядка, но хитро улыбается и отворачивается в сторону. Володя затрещал своим «Конвасом», зло посмотрев на меня, дескать: «Что? Не вышло?!»

Минут пятнадцать Гагарин работал в корабле. Когда мы помогли ему выбраться, он выглядел куда румянее, чем до эксперимента: жарковато было трудиться в скафандре без подключенной вентиляции!

За ним все повторил Титов…

10 апреля в шестнадцать часов должно было состояться заседание Государственной комиссии. Предстояло обсудить результаты испытаний ракеты, корабля, готовность служб космодрома и, главное, решить: КТО ПЕРВЫЙ? Предварительное рассмотрение этого непростого вопроса уже состоялось. Комиссия согласилась с предложением руководства Центра подготовки космонавтов и медиков: первый — Юрий Гагарин, дублер — Герман Титов. Но жизнь есть жизнь. Все могло случиться.

В небольшом зале верхнего этажа монтажного корпуса собралось все руководство: Константин Николаевич Руднев — председатель Государственной комиссии, Мстислав Всеволодович Келдыш, Сергей Павлович Королев, Валентин Петрович Глушко, Николай Алексеевич Пилюгин, Алексей Михайлович Исаев, маршал Москаленко — главнокомандующий Ракетными войсками, руководство Военно-Воздушных Сил, генерал Николай Петрович Каманин, Евгений Анатольевич Карпов, Владимир Иванович Яздовский, Олег Георгиевич Газенко… И конечно, именинники — космонавты. В зале суетились кинооператоры. Володя Суворов буквально впился в видоискатель своей камеры. Волнуется, побледнел даже…

В тот день, в ту минуту не думалось ни о чем другом, а вот сейчас, написав эти строки, посмотрел я на фотокарточку, отпечатанную с тех кинокадров и хранимую как дорогую реликвию, и вспомнился Николай Петрович Каманин…

Когда он появился на нашем «космическом горизонте» и я увидел его, то сразу узнал, хотя встретился с ним впервые. Вспомнилось детство. 1934 год. У нас во дворе все играли в челюскинцев. Тогда я был Каманиным, а мой друг, соседский мальчишка, — Ляпидевским. Через дорогу жили такие же, как мы, Молоков, Водопьянов. И мы тоже спасали челюскинцев… Далекий 1934 год! И вот теперь Николай Петрович Каманин… Космос… «Восток»…

Вспомнилось и другое… Великая Отечественная. 1943 год. Ожесточенные бои на Харьковщине, освобождение городов многострадальной Украины. Наш корпус действовал в составе знаменитой 38-й армии, которой командовал талантливый полководец генерал-полковник Кирилл Семенович Москаленко. Знали мы, что командовал он и 1-й танковой, и 1-й гвардейской армиями, а потом снова своей 38-й на Юго-Западном направлении…

Судьбе угодно, чтобы в жизни моей случились эти встречи и с генералом Каманиным, и маршалом Москаленко через много лет на космодроме. И я благодарен судьбе за это.

Шел июнь 1961 года. В цехе главной сборки полным ходом готовили «Восток-2». И не только второй корабль, целый ряд спускаемых аппаратов и приборных отсеков выстроился вдоль стены цеха. Нет, это был не конвейер, по было ясно, что полет Юрия Гагарина не эпизод, а начало. Только начало проникновения человека в космическое пространство. За «Востоком-2» в очереди были и третий и четвертый корабль…

Часов в одиннадцать в цех пришел Королев. Я подошел к нему, поздоровались. Сергей Павлович взял меня под руку, отошли в сторонку.

— У вас партийный билет при себе? Вам нужно сейчас поехать в Центральный Комитет партии, там вас примет… — и он назвал фамилию.

— Сергей Павлович, а зачем?

— Там все узнаете. — И, крепко пожав мне руку, пошел по пролету цеха.

Должен признаться, что подобное поручение меня не очень озаботило. Я знал, что после апреля многие руководители всех степеней и рангов интересовались подробностями первого полета в космос и некоторым из наших товарищей пришлось не раз выступать в роли консультантов…

— Есть решение руководства о переводе вас в аппарат Совета Министров. — Принявший меня товарищ внимательно смотрел из-за стола.

— Простите, но я…

— Нам все известно о вас. Решение принято. Оформляйтесь, через три дня вы должны быть на новом месте работы. Желаю успеха.

Вот так произошло совершенно непредвиденное событие в моей жизни. Все заботы и дела по «Востоку-2» и стоявшими за ним в очереди «изделиями» были переданы моему заместителю Евгению Фролову.