Хань Шаогун

Луна над рекой Сицзян

Вот уже не одно десятилетие современная китайская литература стремительно покоряет читателей и исследователей из разных стран своими идеями, сюжетами и образами. Каждый писатель Китая привносит нечто совершенно новое и уникальное в развитие культурного образования всего мирового сообщества. Поэтому всегда отрадно, когда в России выходит очередной перевод китайского художественного произведения. С каждой новой книгой российский читатель становится на шаг ближе к пониманию глубины и богатства китайской культуры и традиций. Сегодня мы держим в руках сборник избранных повестей и рассказов современного китайского писателя Хань Шаогуна; этот сборник был составлен и переведён благодаря совместному проекту Института Конфуция Казанского федерального университета и Хунаньского педагогического университета и коллективу Института международных отношений КФУ.

Большинству российских читателей Хань Шаогун известен прежде всего как автор повести «Папапа», а между тем им было написано гораздо больше. Романы, повести, рассказы, каждый из которых является уникальным вкладом в мир китайской и мировой литературы. Родился известный писатель 1 января 1953 года в городе Чанша провинции Хунань, расположенной на юге Китая. Позднее, уже в годы «культурной революции», провёл шесть лет в сельской местности, где наблюдал за деревенскими жителями, их характерами и бытом. Затем прошёл обучение в Хунаньском педагогическом университете, по окончании которого устроился на работу редактором. Говоря об этапах его творчества, стоит отметить, что первые работы Хань Шаогуна, например «Пролетая по синему небу» или «Гляжу на заросли кустарника», были выполнены в жанре реализма и перекликаются с такими китайскими направлениями, как «литература дум о прошедшем» и «литература шрамов». Во многом это объясняется его личными впечатлениями от проживания в сельской местности и стремлением показать жизнь китайской глубинки правдиво и без прикрас.

Уже после 1985 года, когда была опубликована статья «Корни литературы» о необходимости найти и проследить зарождение и развитие китайской цивилизации, Хань Шаогун кардинально изменил вектор своего творчества и стал одним из ведущих авторов совершенно нового направления — «литературы поиска корней». Как отмечал сам писатель, неизгладимое впечатление на него произвели Франц Кафка, Милан Кундера и Габриель Гарсиа Маркес. Особенность произведений Хань Шаогуна заключается в постоянном использовании различных аллюзий и метафор, которые отсылают читателей к китайской мифологии и традиционным учениям и религиям.

Рассказы, включённые в этот сборник, в полной мере отражают разнообразие идей Хань Шаогуна и демонстрируют блестящий талант китайского писателя в области описания человеческой жизни и характера в круговороте неожиданных событий и происшествий, способных перевернуть жизнь с ног на голову, будь то трагическая случайность столкновения двух людей («Человек с маузером»), необходимость защитить человеческое достоинство в споре обычного работяги и чиновника («Гневный взор») или встреча с портретом известной актрисы, полностью меняющей жизнь молодого человека («Кровь носом»). Мы наблюдаем, как люди разного социального происхождения пытаются найти свой путь («Луна над рекой Сицзян», «Навстречу солнцу»); узнаём, что диалог двух людей можно представить в виде реплик только одного из них («План номер шесть»), а дружба с голубем не представляется чем-то противоестественным («Пролетая по синему небу»); видим, как одно неверно сказанное слово может иметь далеко идущие последствия («Смерть Вождя»), а история пожилой пары, решившей оставить этот мир в один день, внезапно начинает развиваться по совершенно иному сценарию («Вечная разлука»). В конце сборника читателей ждёт история с глубоким философским подтекстом — об отношениях главного героя с женщинами из его семьи, — прочтя которую они смогут сделать собственные выводы о том, на чьей стороне правда («Женщина, женщина, женщина»). Всё это Хань Шаогун, писатель, которому под силу воплотить любой сюжет, каким бы фантасмагоричным и неожиданным он ни казался.

Особого внимания заслуживает и тот факт, что Хань Шаогун весьма трепетно относится к каждому своему персонажу и окружающей обстановке. В большинстве его произведений в той или иной степени показана взаимосвязь материального и духовного начал, которые переплетаются в жизненных ценностях и устоях, проходящих проверку на прочность через преодоление трудностей. Это отчасти роднит творчество китайского писателя с культурными приоритетами и установками, являющимися актуальными для творчества современных российских писателей. И я искренне надеюсь, что благодаря знакомству с произведениями Хань Шаогуна духовные ценности, которые связывают российский и китайский народы, получат мощный импульс к развитию на пути к качественно новому этапу двусторонних контактов в области литературы и культуры.

Марат Закир,

член Союза писателей Республики Татарстан,

заслуженный работник культуры Республики Татарстан

В юности русская и советская литература была для меня живительным духовным источником. Тогда в издательском мире над переводами трудилась и работала целая армада специалистов. В средней школе и университете нам преподавали русский язык, и отовсюду слышался раскатистый звук «р-р-р-р». На страницах книг нам попадались такие названия, как Невский проспект, река Дон, степи Украины, озеро Байкал, горы Кавказа, — всё это не резало слух, а, наоборот, казалось очень родным и близким, как будто это были названия наших родных мест. В то время никто не удивился бы при виде ученика, способного как на духу выпалить порядка десяти фамилий русских писателей или напеть пять-шесть русских народных песен.

Русский мир с точки зрения языка, религии, этнического состава, искусства и процесса индустриализации имеет общее начало с европейской цивилизацией. Пусть некоторые европейцы и не признают этого, нередко глядя на славян свысока, как на варваров.

Россию и Китай соединяют реки и горы, на тысячи километров простирается их общая граница, которую они дружно, плечом к плечу охраняют. И историческая судьба наших стран тоже близка и неразрывна: на пути своего развития обе великие державы пережили тяжёлый период застоя, ослабления и испытаний, за которыми последовало возрождение нации и обретение сил и могущества. Хотя в нашей общей истории был период охлаждения и отдаления, до сих пор от слов «старший брат» на душе у многих китайцев становится тепло. Поэтому неудивительно, что, вопреки каким бы то ни было изменениям на политической карте мира, чувство несправедливости и сострадание, глубина, стремление к свободе и благородство, которыми проникнута русская литература, её осознание исторической миссии и единства с народом, самоотверженность в борьбе за просвещение людей сразу же находят отклик в сердце китайского читателя.

В последующие годы мой читательский кругозор вышел далеко за пределы границ северного соседа, к тому же в эпоху Интернета и глобализации от нас требуется наиболее объективный, открытый и комплексный взгляд на происходящее в мире. Всё это отодвигает на задний план географическую близость и приверженность традиции, однако я считаю, что духовное «родимое пятно» человека, его моральный стержень по-прежнему незыблемы. Исходя из этого, публикация переводов моих рассказов и повестей в России для меня, с одной стороны, гордость и честь, а с другой — попытка на какое-то мгновение очутиться на родных берегах моей юности.

Кто знает, вдруг именно благодаря этому «путешествию во времени» я смогу ощутить, что моё творчество шагнуло далеко вперёд?

Благодарю российских переводчиков и читателей за проявленный интерес и знакомство с моими произведениями!

Хань Шаогун

Август 2020 г.

Процесс мимеографии[1] выглядит так: сначала текст наносят стальным пером на вощёную бумагу, положенную на металлическую пластину, после чего эта бумага закрепляется в специальной рамке; валик обмакивают в краску и раскатывают её по поверхности, так чтобы чернила проникли через процарапанные участки. На выходе получается листовка или газета-таблоид[2]. Это удивительный процесс, вдобавок молодёжь, приобретя необходимые знания и опыт в этом деле, в стремлении к новаторству начинает использовать всякие хитрости и необычные приёмы. К примеру, с помощью нескольких подобных устройств можно напечатать многоцветное изображение; последовательно чередуя шлифовку и соскабливание, можно создать эффект гравюры по дереву или тонкого письма; можно даже получить разные по интенсивности слои краски, а результат не будет уступать типографской печати обычных изданий.

Трудно представить себе, каких вершин достигло бы искусство подобных мастеров, пусть и использующих поистине доисторическое оборудование, если бы хунвейбины[3] ещё пару лет продолжали «прекращать занятия и поднимать революцию». Возможно, в этом деле расцвели бы свои особенные направления наподобие импрессионизма или романтизма.

Спустя годы, когда Сюй Бин, вспоминая го время, показал мне несколько своих иллюстраций, выполненных в технике мимеографии, я был поражён до глубины души. Вероятно, в ту пору на лице этого уважаемого мастера тоже виднелись следы краски, а пальцы покрывали жёсткие мозоли. Проходя по улице, он замечал только газеты, висящие на стенах. Его совершенно не интересовало содержание; он пристально и внимательно разглядывал заголовок, формат, вёрстку, иллюстрации, оценивал уровень мастерства и новаторство, креативные идеи. Умных притягивают умные, талант притягивает талант. Его намётанный глаз сразу выделял самые изысканные экземпляры, Сюй Бин заочно включал их авторов в круг единомышленников, жаждал преодолеть разделяющие их расстояния и лично пожать им руку, поговорить по душам.

Мне тоже приходилось плавать в этой среде.

Тогда мне исполнилось полных четырнадцать лет. Самое большое клеймо позора на моей трудовой биографии — подделка печатей. Честно говоря, раз уж из-под твоего пера могут выйти работы, достойные называться произведением искусства, то добиться полного сходства с оттиском настоящей резной печати — для тебя пустяковое дело. Спустя примерно полгода после объявления по всей стране «великого бесплатного объединения студентов»[4] эта акция наконец была остановлена, но в сердцах многих учащихся не остыло желание приключений, путешествий, поэтому они как заворожённые смотрели на билеты внутреннего железнодорожного сообщения. Подбиваемый ими, с помощью увеличительного стекла я тщательно и кропотливо нанёс изображение на вощёную бумагу, затем осторожно провёл по нему тряпкой, смоченной в типографской краске. В результате получился документ от управления железной дороги — с большими красными штампами, которые легко было принять за подлинные. Некоторые одноклассники потеряли голову от радости: «Лучше вырежи официальную печать Центрального военного комитета, и мы прямо на бомбардировщике полетим отдыхать!»

Кто бы мог подумать, что афера с фальшивыми печатями окажется удачной и повторится не один раз. Так, тем летом часть моих друзей отправились компанией в Гуанчжоу, другая часть — в Пекин; те, кому повезло меньше, поехали прогуляться по Юэяну или Хэнъяну; в конце концов в кампусе воцарилось непривычное спокойствие, которое нарушал лишь треск не знающих устали цикад. В местах, куда отправились мои друзья, я уже был, поэтому решил остаться при школе, проводя всё время в своей комнате.

По соседству располагались седьмая средняя школа города Чанши и мемориальный парк героям революции, в северной части кампуса за горным склоном протекала река Люян. Пока однокашники не разъехались, мы часто ходили на реку досаждать лодочникам. Нашей целью были лодки, доверху наполненные арбузами или дынями. Если выпросить не удавалось, то крали, если украсть не получалось, отнимали силой — просто ради забавы. Затем мы придумали ещё одно развлечение: хором кричали владельцам лодок «хозяин Чэнь» или «хозяин Фань». Дело в том, что фамилия Чэнь созвучна с китайским глаголом «чэнь» («тонуть»), а Фань — со словом «фань» («переворачиваться»), и это были самые жуткие и ненавистные проклятия, которые можно было услышать на прекрасной реке. Некоторые рыбаки были до ужаса суеверными, так что, заслышав наши вопли, начинали громко причитать, от досады топали ногами, не выдерживали и выбрасывали за борт несколько плодов, чтобы заткнуть рты маленьким поганцам.

С грустью я осознавал, что в одиночку мне не добиться такого же эффекта, леденящие душу проклятия «лодка потонет» или «лодка перевернётся» теряли всякую устрашающую силу, поэтому, недовольный и с плавками под мышкой, я отправился восвояси.

Так всё и шло. В тот день 1967 года, возвращаясь домой, я чувствовал себя совсем подавленным, тоска и уныние охватили меня и сделали безучастным ко всему. Я стремительно прошёл мимо спортзала, мимо покачивающихся вывесок остановки общественного транспорта и лапшичной; вот-вот должна была показаться дугообразная проволочная дверь жестяной мастерской, когда позади неожиданно раздался резкий звук.

Постепенно я осознал: это был звук выстрела.

В тот же миг на улице образовалась невероятная сумятица, люди суетились, словно безголовые мухи, отчаянно ищущие выход и бросающиеся то туда, то сюда, пытаясь спастись. Я тут же похлопал себя по голове проверить, на месте ли она, для большей уверенности сильно ущипнул себя за ухо. Помню, что какая-то бабка поскользнулась и упала, а какой-то мужчина, побледнев, глазами, полными смертельного ужаса, в упор смотрел на мою ногу — только тогда я заметил на своей голой ноге раневое отверстие размером с пуговицу, из которого сочилась кровь. Что случилось? Эта алая жидкость и есть кровь? Господи, раздавшийся выстрел поразил именно меня? На свете столько людей, кому же я так насолил, чей гнев я навлёк на себя, что мне так не повезло, что я проходил тут именно в этот момент, ни раньше, ни позже? Тысячи невзгод и лишений подвели меня под чёрное дуло пистолета.

Я не испытывал боли, даже почувствовал, что могу передвигаться. Поплотнее зажав рану плавками, я последовал за другими и для безопасности сошёл на обочину. Толкнул какую-то дверь и наудачу взмолился: «Помогите!» Выкрикнув это, я разглядел перед собой двух застывших в оцепенении женщин: старую и молодую. Только потом я узнал, что попал в дом одной из учениц нашего колледжа, старше меня на курс. Тогда она, конечно, не могла представить себе, что через какое-то время мы с ней вместе будем работать в деревне[5]. И уж тем более не могла вообразить, что в дальнейшем переедет в США, бизнес её пойдёт в гору, а судьба раскидает её партнёров и друзей по всему миру, — всё это было в неясном далёком будущем.

Помнит ли она ещё, как бабушка просила её зажечь бумагу, чтобы остановить у меня кровотечение, как тряслись её пальцы и никак не удавалось зажечь спичку? Помнит ли, как они вдвоём перевязывали мне рану и руки их так ослабли, что не хотели слушаться?

Наконец крики и выстрелы за окном прекратились. Мужской голос, приближаясь, произнёс: «Где малец, который был здесь? Тот, раненый». Должно быть, соседи указали, где я. В дверь постучали. На пороге показался худощавый, сильно ссутуленный мужчина, в руках у него был маузер. Лицо его расплылось в натянутой улыбке: «Простите, мы пытались поймать этих подлецов из органов, чёрт бы их побрал, и не успели опомниться, как началась перестрелка».

«Подлецы», о которых он говорил, — это люди, работавшие в правоохранительной системе, очевидно, у него на них был большой зуб. На те дни как раз пришёлся пик движения под лозунгом «разрешить использовать в политической борьбе оружие», города превратились в клубки, раздираемые разногласиями, в места конфронтации течений и идей. Стоило кому-то вспылить, и он тут же пускал оружие в ход. Даже школьники могли иметь при себе карабин «Тип 53», винтовку «Ханьян-79» или советский ППШ с барабанным магазином[6]…

Честно признаться, но большей части это был металлолом, ранее использовавшийся для подготовки народных дружин; патроны к нему тоже невозможно было достать. Если кому-то в руки попадался автомат «Тип 56», применявшийся в регулярной армии, обладателю хватало наглости показывать своё оружие каждому встречному и хвастаться им на всех углах. Было немало недовольных этой ситуацией, заявлявших: «В Пекине лукавят, говоря о „вооружении коммунистов“. Куда девается всё хорошее оружие? Может быть, освободительная армия прибирает его к рукам, хитро ухмыляясь?»

Дальнейшее развитие событий можно было легко предугадать. Тощий горбун, осторожно поддерживая, вывел меня на улицу, посадил в грузовик, который они с дружками только что конфисковали на дороге, и мы поехали во вторую больницу при медицинском институте Сянъя. Глядя, как на фоне пустого неба, шелестя листвой, качаются ветви зонтичных деревьев, задетые машиной, я начал ощущать нестерпимую боль от раны; я понимал, что в ноге засела пуля, на задней части бедра осталось входное отверстие. По приезде в больницу боль стала адской.

Не знаю, в какой точно момент от мелькающих перед глазами белых халатов отделилась медсестра, которая начала задавать мне разные вопросы непонятно зачем: какую еду я люблю, какие песни, какие игры мне нравятся, приходилось ли мне пускать воздушного змея, собирать модель самолёта — всё в таком духе. Только спустя время я понял, что она отвлекала моё внимание, не давая мне зацепиться взглядом за лежащие на подносе окровавленные бинты, чтобы я от страха не закричал и не потерял сознание. По её словам, операция длилась несколько дольше, потому что выстрел был произведён с близкого расстояния; из-за высокой токсичности пороха пришлось полностью открыть рану и тщательно её прочистить. Если начистоту, «очищение раны» — это процесс, при котором с помощью пропитанного лекарством бинта пилообразными движениями выскабливают её содержимое, затем с помощью пинцета рану обкладывают ватными тампонами.

Брат мой пришёл в больницу и в палате, забитой настолько, что, когда понадобилось поставить ещё одну кровать, её чуть не запихнули в туалет, нашёл меня. Вне себя от ярости он кричал на горбуна: «Да что ты за человек такой? Что ты из себя вообразил? Ты хоть понимаешь, что натворил? Хотя бы знаешь, как оружие держать в руках? Кто тебе его доверил? Если бы ты наставил дуло пистолета чуть выше, его уже не было бы в живых. На самом деле это тянет на покушение на убийство. Ты чуть не стал убийцей… Кому какое дело до твоих консервированных фруктов? Можешь засунуть свои деньги на оплату лечения куда подальше! Если будут осложнения, ты, ублюдок, по гроб жизни будешь за это отвечать, даю слово!»

Маленький горбун то краснел, то бледнел, потом схватил пистолет, ткнул себе в грудь и решительно вложил в руки брата со словами:

— Что я могу поделать… Как мне поступить? Застрели меня, друг! — Брат опешил. — Если ты всё ещё считаешь, что я не получил по заслугам, тогда пусти в меня две пули. Но, по правде говоря, я его не убивал, так что и ты не вправе застрелить меня!

Брат никак не решался браться за маузер.

— Ну же, давай стреляй! Как подумаешь, жизнь моя ломаного гроша не стоит, словом, крыса я последняя. Дружище, если ты стрелять не научен, товарищ сейчас тебе покажет. — Теперь настала очередь моего брата меняться в лице. Он то краснел, то бледнел.

И по тому, как в дальнейшем развивались события, и внешне этого парня невозможно было принять за бандита: рано состарившееся лицо, спина как у моллюска и кривой обезьяний рот.

Когда ему было нечего делать, он, заметив, что старику с соседней койки тяжело добраться до туалета, не раз провожал того туда и обратно, поддерживая под руку; кроме того, он получал и разносил нам питание.

Обнаружив, что в палате очень душно, они с другом протянули соединительный шнур и притащили большой вытяжной вентилятор, неведомо откуда добытый. Вентилятор с жужжанием продувал воздух, ко всеобщей радости. Ему удалось найти общий язык и с врачами, порой белые халаты приходили за ним и просили с чем-нибудь срочно помочь. Они все звали его «старина Ся», или «товарищ Ся», или «самоотверженный товарищ Ся Жухай».

На шее он всегда носил две связки ручных гранат. Он брал одну из них, открывал крышку и вытягивал чеку, а потом врывался, например, в операционную с громким криком и выпученными глазами и приказывал подлым мерзавцам заткнуться и дружно отойти к стене. Эти самые «мерзавцы» были вооружены до зубов и настроены сурово, большинство из них были куда более крепкими и рослыми. Тогда в больницах случалось, что некоторые, глядя на страдания друзей-однополчан, срывались от переживаний и нетерпения и, угрожая оружием врачам, вынуждали тех делать операцию вне очереди, требовали лучших хирургов и всё такое. И вот в ту самую минуту, когда «обутые страшились босых, а босые боялись рискующих жизнью», у нас неожиданно нашёлся один ещё более отчаянный камикадзе, и, поскольку другие не были готовы погибнуть вместе с ним, им оставалось молча подчиниться.

«Товарищу Ся» несколько раз удавалось взять под контроль беспорядок. Потом я начал догадываться, что больничное руководство оставило меня больше чем на двадцать дней и до последнего оттягивало с выпиской только для того, чтобы подольше задержать в своих стенах этого гаранта стабильности и безопасности. Смешно представить, как доктора могли бы воспринимать его при обычных обстоятельствах — горбуна, не скупящегося на смачные выражения наподобие «сволочь» или «чёрт возьми!». Благородные и чинные люди с высшим образованием, которые перед едой обязательно моют руки с мылом, каждый выходной прогуливаются по парку и любуются цветами, пишут исключительно красивым почерком на латинском языке, при встрече с ним не то что не смогли бы вымучить улыбку — отшатнулись бы с брезгливостью. Однако, как говорится, «нонеча не то, что давеча», меняются времена, меняются и нравы. Бывает, что мы делаем то, чего раньше и представить себе не могли.

Поскольку он хотел и умел усмирять бунты, в глазах революционного медицинского персонала он превратился в опору, надёжного товарища, сочетающего в себе высокую нравственность и таланты. Пусть он и был безнадёжен — как шея, которую никогда дочиста не отмоешь, — разве теперь это имело значение?

Купаясь в бесчисленном множестве тёплых доверительных взглядов, горбун до того окрылился, что, услышав очередные жалобы белых халатов на тяготы жизни, в порыве сочувствия призвал на помощь своих братков. Те дружно нацепили красные нарукавники с надписью «Молодая гвардия» и с азартом несли свою службу на посту у главного входа в больницу. Горбун работал в поте лица: строил докторов в шеренги, муштровал их, успевал контролировать санитарию, наставлял разносчиков-зазывал, трудился не покладая рук. Как говорится, «народному герою — народная любовь, народная армия заботится о народе». Если бы он и дальше продолжал свою деятельность, дни напролёт беседуя с людьми, однажды точно заговорил бы на человеческом языке.

В эти дни моё моральное состояние постепенно приходило в упадок. Каркас здания моего настроения рушился, а я оказался в самом низу, заваленный обломками. Деятели культуры идеализировали героев войны, пели им дифирамбы, плясали, осыпали их цветами и овациями. По где были эти герои? Кого можно было назвать героем в этой больнице, которая служила перевалочным пунктом, принимавшим раненых после столкновений на полях «культурной революции»? Может, крестьянина, которому осколком снаряда отрезало нос; школьника, в брюшную полость которого попало четыре пули; буддийского монаха-расстригу, которому взрывом оторвало обе ноги; грузчиков, которым ломом разбили голову, или трупы в морге, покрытые белыми простынями, из-под которых торчали клочья чёрных волос или босые пятки? Это зрелище леденило кровь в жилах. Неужели это и есть «борьба за политическую линию»? Пет, самая настоящая, форменная скотобойня, где туши висят рядами. Сутками напролёт в ярко освещённых операционных белые халаты сновали туда и сюда, суетливо работали, разрезая и перекраивая людей, ревущих под беспощадными, неумолимыми стальными лезвиями. Никто не сдерживал воплей, непроизвольного мочеиспускания, как на поле боя, — так это и есть те самые выдающиеся плоды «продолжения революционного пути»?

Мой сосед по койке, носивший тёмные очки, участвовал более чем в тридцати организованных объединённых восстаниях цзаофаней[7], ходил в военный поход и вроде бы принимал участие в освобождении Сянтаня. Однако, когда толпы этих людей, словно пчелиный рой, действительно добрались до передовой, в местечко под названием Ицзяовань, оказалось, что ими некому было командовать, никому не было дела до их пропитания, каждый сам искал место, где укрыться и прилечь.

Какие-то люди, по всей видимости большие начальники, с биноклями на шее и переносной радиостанцией, в компании сопровождающих приезжали на военном джипе. С важным видом, изображая великих стратегов, у которых давно готов план, они вселяли в окружающих нетерпеливую надежду, однако с наступлением ночи всё глохло, никакого продолжения не следовало. Пчелиный рой волей-неволей понемногу разлетался. «Эй, расхитители продовольствия, война войной, а обед по расписанию! Что нам стоит накопать бататов?»

Только тогда открылся мне мир, лежащий за стенами торжественных собраний и страницами газет.

Спустя год анархия в стране постепенно сошла на нет. Я покинул школу и город, пополнил ряды работающей в деревне образованной молодёжи, устроившись на чайную плантацию в уезде Гуло провинции Хунань. Жизнь потекла очень спокойно, вот только постоянно мучила боль в спине и пояснице; на работу и с работы я шёл в потёмках. Бесконечное поднимание целины, пахота и прополка, удаление сорняков, жатва, сжигание соломы — всё это серьёзно истощало физически. Со временем наши тела иссохли, словно испарившись. Остались только колеблющиеся тени, бредущие по земле. Спустя годы я описал всё это в одном из своих рассказов.

«…Когда солнце достигало зенита, люди были уже хорошенько прожарены, многие покрыты ожогами. Пот лился ручьями, с бровей стекал прямо в глаза и жёг их, покрывал почерневшее от солнца тело. Пропитавшись потом, складки одежды и края штанин высыхали на солнце и дубели на ветру, на одежде проступали солёные разводы, похожие на белые кругообразные узоры».

Для нас, «больших фабрик по производству соли», события «культурной революции» поросли быльём и казались не менее древними, чем времена У-ди, У Цзэтянь, Бэйянской милитаристской клики[8]. Впрочем, время от времени, словно отголоски тех лет, возникали мелкие неприятности, приносившие беспокойство и оставлявшие нехороший осадок на душе. Из города к нам наведывались кадровые работники, проверявшие, не хранит ли кто-то из образованной молодёжи незаконные военные трофеи. Хвала небесам, меня это не коснулось. В другой раз следователи интересовались, не прихватил ли кто перед тем, как покинуть колледж, казённых баскетбольных мячей, гантелей, спортивной формы или гармони. К счастью, в этом я тоже не был уличён.

Большинство проверок, обысков и расправ были связаны с охватывавшей всю страну сетью организаций хунвейбинов во время «культурной революции». Например, те, кто одалживал деньги или зимнюю одежду в одном из приёмных пунктов хунвейбинов, обязаны были сейчас же расплатиться по счетам. Моему соседу Хуанмо, давным-давно потерявшему студенческое удостоверение, несмотря на все его доводы и объяснения, пришлось-таки полностью (ни фэня не уступили) покрыть заём в пятнадцать юаней, который взял присвоивший его удостоверение человек. Кстати, и сам Хуанмо урвал своё от государства — не то чтобы украл, но… Как он сам рассказывал, разработанная им транспортная афера была проста: определившись с направлением поездки, первым делом он заучивал несколько дежурных фраз на диалекте тех мест, а затем на вокзале обращался к станционному начальству, притворяясь горемычным туристом, на свою беду столкнувшимся с жуликами, и просил помочь ему вернуться домой. Начальник, слыша неместный говор, принимал обман за чистую монету, проникался жалостью и сажал моего товарища на поезд. Только однажды Хуанмо прокололся. Вопреки ожиданиям он наткнулся на человека вдумчивого и скрупулёзного. Тот нашёл пассажира из Шанхая, чтобы сравнить произношение, и даже когда Хуанмо поспешно изменил показания — мол, он родом из пригорода Шанхая, — попытки обмануть тонкий слух настоящего шанхайца были тщетны. Однако его не скрутили и не доставили в участок, что было, конечно, подарком судьбы.

В тот день очередной следователь приехал на чайную фабрику на междугороднем автобусе. Побеседовав с ним, начальник фабрики сделался мрачнее тучи и приказал привести не кого-нибудь, а меня лично. От страха моё сердце готово было выпрыгнуть из груди; я подумал, что всему тайному рано или поздно суждено стать явным. Наверняка вскрылась история с подделкой печатей.

— Вы знакомы с Хайсылином? — спросил следователь.

— С кем?

— Ся Жухаем, человеком, стрелявшим в вас.

Я выдохнул, только сейчас вспомнив о том случае. Да, был такой человек, только позапрошлый год казался таким далёким, будто с тех пор прошло несколько столетий.

Мне начали задавать вопросы:

— Между вами был конфликт? Или между ним и членами вашей семьи? Что подтолкнуло его напасть на вас в общественном месте?

— После того как он ранил вас, он не делал попыток сбежать? Не уклонялся от ответственности? Как вы его нашли потом?

— Состояние вашей раны? Не дала ли она осложнений на кости, нервную систему, внутренние органы? Влияет ли рана на вашу жизнь и труд? Вы проходили полный медицинский осмотр?

— Будучи пострадавшим, почему вы до сих пор не обратились за помощью к правительству? Почему не привлекали его к уголовной ответственности за причинённый жизни и здоровью вред? Не запугивал, не угрожал ли он лично вам или членам вашей семьи?

— Общаясь с ним, не замечали ли вы совершения им других противозаконных действий? Например, не устраивал ли он перестрелок с ранениями или смертельным исходом? Не было ли случаев сведения с кем-либо счётов при помощи оружия, грабежей, приставания к женщинам с его стороны? Постарайтесь вспомнить, не носил ли он часов, кожаных ботинок, золотых колец, появившихся из сомнительных источников?

Спасибо дяденьке следователю: вернулся к работе[9], взялся за наведение порядка в Поднебесной и сразу проявил такой интерес ко мне.

И я приступил к рассказу. Дело в том, что в ту пору повсюду царили хаос и беспорядок, немало было плохих, дурных людей, только большинство нарушали закон иначе, не так, как представлялось следователю. Допустим, перед принятием декрета о пользовании оружием парни взялись за копья и палки, однако, если не считать расхищения библиотеки, расположенные вблизи кампуса банк, почта, магазины, кафе, мясные и хлебные ларьки, киоски с напитками остались целыми и невредимыми. Даже найдя кошелёк, все наперегонки спешили вернуть его владельцу. Никому не нужны были лишние неприятности, не так ли? Возможно, социально опасные элементы давным-давно перевелись. Хотя скорее всего они боялись полиции, а ещё больше дружинников. Самый же большой страх вселяли революционные народные массы, сующие нос не в своё дело, действующие отнюдь не в соответствии с высокими принципами; чуть что они пускали в ход кулаки, могли и приставить пистолет к твоему лбу. Даже чтобы отправить гуманитарную помощь, они являлись на вокзал с оружием.

Всё это я говорил не с целью что-либо утаить, просто я счёл, что следствие несколько пристрастно и притягивает факты за уши.

Было видно, что беспорядочные заметки, которые следователь делал в маленькой книжечке, завели его в тупик. У меня был только не слишком впечатляющий шрам — ни коляски, ни костыля, не говоря уже о бутылочке с катетером. Инспектор явно начал подозревать, что столь дальняя и срочная поездка оказалась напрасной. Понукаемый им, я напрягал мозги, всеми силами стараясь помочь следствию; вспомнил о некоторых проделках маленького горбуна: как тот рыбачил с помощью ручной гранаты и как, выиграв в покер махорку, решил дать мне отведать вкус сладкой жизни, уговорив выкурить первую в моей жизни сигарету. В результате я выкурил только половину, и всё так поплыло у меня перед глазами, что я чуть не провалился в туалет.

Тут, однако, я остановился, поскольку заметил три-четыре бычка, валявшиеся под ногами толстого следователя, а также желтоватые следы от табака на его пальцах.

— Уважаемый, не подумайте ничего дурного, я не хотел сказать, что курить плохо.

— Ничего, всё в порядке.

— Вы ведь обычно… не играете в покер, верно?

— А что если даже играю? Письменным постановлением ЦК запрещено играть в карты? Безобидные простые развлечения тоже необходимы, не так ли? Молодёжи нужно немного развеяться, расслабиться, в этом ничего зазорного нет.

— Само собой разумеется.

В тот же день следователь вернулся обратно. Остальные, увидев, что я легко отделался на допросе (меня не оштрафовали, не лишили пайка), даже немного завидовали.

Я не мог и предположить, что дело на этом не закончилось. Если я правильно припоминаю, примерно четыре года спустя меня отправили в небольшую типографию при командном пункте на строительстве дамбы в провинции Хунань.

Однажды по дороге в столовую я заметил незнакомую девушку, стоящую в дверях. Завидев молодого человека, она учтиво кланялась и спрашивала, не состоит ли он в бригаде образованной молодёжи и нет ли здесь кого-либо по фамилии Хань. У неё были большие глаза, кончик носа порозовел от холода. Под ярко-красным пуховиком вырисовывались нежно-округлые девичьи формы. Края рукавов и кончики кос были запачканы глиной, — наверное, она где-то поскользнулась.

Наконец она обратила на меня внимание: уставилась широко раскрытыми глазами, некоторое время оглядывала меня с ног до головы и вдруг заплакала, зажав рот рукой: «Боже, ты же тот самый…»

Выходившие из столовой рабочие, опешив, чесали в затылках и гадали, что за история здесь приключилась и какая роль в ней отведена мне.

Что я натворил? Не спутала ли она меня с другим человеком?

(Если бы дело происходило в фильме, в этот момент должна была бы раздаться музыка, что-то виолончельное; скользя по струнам, смычок рождал бы звуки, похожие на водопад, стремительный поток, с грохотом разносящийся по всей округе.)

Чуть позже выяснилось, что она — младшая сестра Ся Жухая; больше месяца она безуспешно и с неимоверными трудностями разыскивала меня. Словно иголку в стоге сена, пришлось ей искать ученика по фамилии Хань, «окончившего седьмую среднюю школу города Чанши», потому что в решении военного трибунала обо мне сообщалась лишь эта скудная информация. Сначала она нашла мою школу, выяснила пункты назначения выпускников, уехавших в деревню (три уезда на севере и на юге провинции), потом обыскала семь коммун в этих уездах (столько учеников по фамилии Хань были туда распределены); при этом у всех выпускников судьба сложилась по-разному: один устроился на работу, другой продолжил учёбу, кто-то уволился по болезни, кто-то пустился бродяжничать, в конце концов найдя приют у родственников или друзей… Она переезжала из уезда в уезд, порой даже выезжала за пределы провинции в поисках то исчезающего, то расходящегося в разные стороны, хаотично петляющего следа, и сейчас, можно сказать, само провидение привело её ко мне. Мёртвой хваткой она уцепилась за меня как за последний луч надежды, чтобы больше никогда не дать мне потеряться.

Она нашла меня, того самого Ханя, в добром здравии, как и уверял её браг. «Он не мог остаться инвалидом» — это была ключевая фраза в решении суда.

В этом документе говорилось о том, что её горемычный брат осуждён на двадцать лет тюрьмы. Очевидно, суд принял такое постановление из-за его предыдущей судимости, «трудового перевоспитания» и последовавшей за этим публичной расправы с сотрудниками правоохранительных органов. Ненависть порождает ненависть. Когда в руки им попался эдакий отброс общества, букашка, осмелившаяся пойти против правительства и покуситься на власть, как можно было не воспользоваться случаем и не нанести удар? Нетрудно догадаться, что если бы в то время действовали правовые нормы, существовали адвокаты, открытые судебные заседания, система защиты и так далее, дело пошло бы иначе, но, к глубокому сожалению, всё сложилось так, как сложилось. До цивилизованного будущего было ещё так далеко; даже спустя годы слово «адвокат» казалось чем-то непонятным и не имеющим к нам отношения. В моём уезде никто не собирался учиться на адвоката, не желал, чтобы его доброе имя упоминалось рядом с именами обвиняемых, не хотел, чтобы судачили о том, что он в сговоре с преступниками. Ходили слухи, что первый так называемый адвокат был направлен сюда от безысходности, по приказу начальника уезда. Однако в итоге защита этого присланного студента от начала и до конца состояла из порицания, полностью опираясь на предъявленное обвинение, так что в своей риторике адвокат перещеголял прокурора, вызвав общий смех и слёзы. Но об этом позже.

Если копнуть поглубже, становится очевидным, что в истории Ся Жухая большую роль сыграли семейные дела. Как потом рассказывала его младшая сестра, у них с братом были разные биологические отцы и матери. Браг у неё появился только после того, как мать повторно вышла замуж. Непонятно по какой причине между мачехой и братом Ся всегда было отчуждение, они постоянно ссорились и точили зуб друг на друга, а маленькой сестричке казалось, что с появлением старшего брага жить стало гораздо лучше. Она восхищалась тем, как ловко он карабкался по деревьям и перелезал через стены, ей нравились его рогатка и бочонок для кузнечиков, но больше всего, выходя на улицу, она наслаждалась мальчишеской опекой и защитой.

Старший брат называл мачеху «красотка Чжоу», «красавица Чжоу», что казалось ей в чём-то забавным. Когда она начала ходить в школу, мать только ей давала с собой паровую булочку баоцзы с сахарной начинкой, и она всегда тайком оставляла половину для старшего брата. В ненастную погоду девочка всегда поджидала брата возле школы, держа наготове зонт, подаренный матерью, чтобы, укрывшись от дождя, вместе вернуться домой.

Как-то раз, несмотря на сильный дождь, сопровождаемый резкими порывами ветра, браг в течение целого дня не возвращался домой. Тогда она раскрыла зонт и отправилась на поиски, бродила по улицам, пока наконец не увидела в мусорной яме знакомый силуэт. На куче отбросов посреди неумолчного жужжания мух, поджав колени, сидел её брат, что-то прижимая к груди. С первого взгляда она догадалась, что мать с братом опять сцепились и она выставила его из дома, в гневе выбросив его вещи; среди них была старая подушка. Эта подушка принадлежала родной матери Ся Жухая, и он бережно хранил её как единственную память о своей маме. Ему не нужны были рогатка и бочонок для кузнечиков, не было жалко учебников и портфеля, больше всего он дорожил подушкой, на которой остался еле уловимый родной запах.

Она увидела на руках брата кровоточащие раны. Из недр зловонной и тёмной, как ночь, мусорной ямы он выгребал сгнившие ошмётки овощей, арбузные корки, рыбьи жабры, осколки посуды, битое стекло, подгузники всех оттенков, упаковки от лекарств, печную золу, обрывки бумаги, дохлых крыс — пока наконец не нашёл своё сокровище. Он крепко обнял сильно испачканную подушку и залился слезами.

Она тоже заплакала.

— Брат, давай вернёмся домой.

— Отвяжись!

— Брат…

— Отвяжешься или нет? Какой я тебе брат?

— Ты носил меня на спине, носил на спине, — в слезах повторяла она, пытаясь доказать ему, что он является её братом.

— Пуговка, тебе что, жить надоело?

Вероятно, брат хотел скрыть плач за напускной грубостью, но чем больше он бранился, тем сильнее его лицо искажали рыдания.

Она помнит, как в тот вечер брат, заглаживая свою вину, насухо вытер ей слезы и сквозь зубы сказал, что отец его пьяница и уже давно отказался от него, а для мачехи он — как кость в горле. На самом деле он давно уже хотел бежать далеко отсюда, обойти весь свет, добраться до горы Уданшань или Наньхуашань, но боялся, что, когда он покинет эти места, в один прекрасный день родная мать придёт за ним и не найдёт. У него не было другого выхода, потому он и застрял здесь в ожидании.

Он со злостью повторял: мама ещё вернётся, чтобы забрать его. Недавно он слышал, как она кашляла, тогда он спрыгнул с постели, распахнул дверь. Глубокой ночью в узком переулке стояла тишина, не было ни души, но он принюхался, вдохнув поглубже пару раз, и под уличным фонарём почуял след родного аромата, того же, что остался на подушке.

Пуговка не понимала смысла его слов и не хотела в них вникать, она продолжала плакать.

Сейчас мне известно, что её полное имя — Ся Сяомэй. Позже она писала мне, что все эти годы очень винила себя за то, что её сочувствие не только не приносило никакой пользы, а, наоборот, распаляло ненависть мачехи к брату, возбуждало страх, усиливая возникшее на этой почве помешательство. «Чтоб тебе пусто было, мерзавец! В самом деле, с виду маленький, а ума хоть отбавляй; мало ему хитростей и проделок, он ещё и на Пуговку планы строит. Жаба ты эдакая, не в состоянии сам за своим горшком присмотреть?..» Мачеха наотрез отказывалась верить, что не сможет защитить собственную дочь, и в конце концов пустила в ход «тяжёлую артиллерию». Как раз в это время на улице украли несколько велосипедов, оказалось, что это было дело рук компании малолеток. Кто бы мог подумать, что мачеха заставит отца-забулдыгу отправиться в участок и дать начальнику взятку в виде двух бутылок водки. Неизвестно, как проходили переговоры, но в результате жалобе дали ход, имя Ся Жухая тоже стало фигурировать в деле, более того, его сделали одним из главных виновников преступления. Трёхлетнее трудовое воспитание принесло плоды. Из участка в дом Ся даже отправили почётное красное знамя за «пожертвование родственными связями ради общего блага».

Начальник участка и был тем самым подлецом из органов, которого маленький горбун хотел подстрелить из маузера. Конечно, Ся Сяомэй, чтобы собрать доказательства для обжалования приговора, тоже разыскивала его. Начальнику пришлось хлебнуть сполна — его арестовали молодчики из «молодой гвардии». Однажды во время публичного порицания он ударился головой о ступеньку, упал, серьёзно повредил поясничные позвонки. После этого он повсюду ходил с поддерживающей поясницу большой подушкой. Он признал, что в то время разбирали дела быстро, возможно, немного погорячились. Но он лично общался с родителем подозреваемого, который напустил на себя вид борца со злом, преданного всей душой делу и ставящего общественные интересы выше личных, — куда ему было деваться? Откуда он мог знать, что за обвинениями в краже и свидетельскими показаниями скрывались чёртовы семейные передряги? И ведь что самое забавное, забулдыга, вначале отправивший сына в руки полиции, спустя короткое время принялся жаловаться на правительство и требовал вернуть сына, устроив в участке форменный балаган.

Очевидно, дело обстояло именно так. Хотя не стоит забывать, что это всего лишь пересказ слов Ся Сяомэй, довольно субъективное видение событий с преобладанием эмоций. Приношу извинения дорогому читателю в том, что не могу гарантировать полную достоверность деталей и отдельных реплик.

Из-за недостатка точных сведений нельзя с уверенностью утверждать, что перед нами полная картина. К примеру, нет возможности осветить все обстоятельства дела горбуна, уточнить, что на самом деле двигало его отцом и мачехой, этими непоколебимыми исполнителями своего долга, — как и во множестве других историй, случавшихся испокон веков до наших дней, когда часть действующих лиц оставались без защиты и возможности высказаться.

Как бы то ни было, уж «инвалидом»-то я точно не стал. Подтвердить это было необходимо. Самое странное — именно в тот момент, когда пришло радостное известие о принятии апелляции к рассмотрению, Ся Сяомэй неожиданно прервала связь. Я предоставил ей письменное свидетельство, пообещал, что в любое время могу выступить на суде с показаниями, всякий раз интересовался, как продвигается дело. Не было ни одного повода для исчезновения.

Однажды, год спустя, я проходил мимо государственной хлопкопрядильной фабрики в Чанши. Мой взгляд остановился на вывеске с названием фабричной марки. Внезапно мелькнула мысль: «А это случаем не почтовый адрес Ся Сяомэй?» Потоком нахлынули воспоминания прошлого, и я решил войти и попробовать её разыскать. В машинный цех посторонних не пускали. Пройдя через бюро пропусков, я сообщил о своём деле какому-то старику, после чего ко мне неторопливо подошла работница в форме и шапочке, к которым прилипли волокна хлопка; лицо её закрывала глухая маска. Она сказала, что Ся Сяомэй несколько месяцев назад уволилась и никому не известно, куда она ушла.

Мне оставалось только печально удалиться.

Что же в конце концов произошло? Почему она, с трудом разыскав меня, ни слова не говоря, исчезла, словно её никогда и не было, даже словом не обмолвилась, не объяснилась? Похоже, вся эта долгая история так и останется незавершённой. Ведь, в отличие от повести или романа, в жизни так много оборванных сюжетов, у которых есть начало, но нет конца или наоборот.

Мне бы не очень хотелось рассказывать здесь другую историю, раз за разом перебирать всплывающие в памяти догадки и отсылки, искать взаимосвязи. Но, конечно, ничто не мешает всё же поведать её.

Дело было так. В конце 1970-х годов некоторым моим друзьям удалось реабилитироваться и после пересмотра судебного решения выйти из-за «высоченных стен» на свободу. Время от времени они рассказывали о том, чему стали свидетелями в тюрьме. Не помню, от кого я услышал эту историю о конфликте и нападении на полицейского, но она глубоко засела в моей памяти, заставляя меня вновь и вновь возвращаться к этому случаю. Тюремная форма с номером 313. Худощавый невысокий человек, одетый в тюремную форму с номером 313. Маленький тощий человек в форме с номером 313, медленно поднимающий с пола осколок черепицы. Поговаривали, что этот парень так и не согласился с решением суда, не ладил с тюремщиками; неизвестно, сколько раз они подвергали его телесным наказаниям, сколько раз оставляли печься под палящим солнцем до потери сознания — он развязал с ними настоящую войну. Некоторые рассказывали о надзирателе, который приставал к его сестре и поносил её нелестными словами — девушку, которая приходила навещать его. Заключённый впадал в неистовую ярость, его глаза наливались кровью, и он грозился убить надзирателя. Воспоминания — яркие сполохи, в которых трудно различить, где правда, а где вымысел. Как бы то ни было, тюремщики почувствовали исходящую от этого заключённого опасность, усилили контроль над ним, надели на него тяжёлые наручники и большие кандалы, следили, чтобы эта полудохлая крыса не вздумала бунтовать. И доходяга подчинился, утихомирился, стал тише воды, ниже травы — до того дня, когда его повели в комнату для допроса. Нетвёрдо держась на ногах, качаясь, он прошёл половину пути и неожиданно остановился, опустив голову и уставившись себе под ноги, — оказывается, кожа на лодыжках треснула и кровоточила, окрашивая алым кандалы и рваные кеды. Дежурный надзиратель выругал его на чём свет стоит, очевидно, подумал, что вид лужи крови режет глаз, и, не найдя напарника, подошёл к заключённому снять кандалы, собираясь для начала отвести его в лазарет. Никто не мог представить, что за этим последует. Очевидцы потом не могли ясно припомнить, что именно произошло. Зверь, спавший глубоким сном, проснулся, ненависть сверкнула из-под его полусомкнутых век. Неожиданно он собрал все силы — из каждой клетки, каждого волоска своего тела — высоко поднял скованные руки и обрушил их, как молот, на затылок надзирателя.

Всё было шито белыми нитками: кровавые пятна оказались приманкой, частью тщательно продуманного и подготовленного плана. Кровотечение, вызванное маленьким куском черепицы, как нельзя лучше подходило для того, чтобы метко ударить под самым выгодным углом и с самого лучшего расстояния.

— Прокажённый! — выкрикнул он прозвище своего врага. — Настал и твой черёд! Ты только и заслуживаешь, чтобы лизать мои пятки! Ну так на, полижи! Сегодня ты ведь нализался досыта, не так ли? Ха-ха-ха!

Словно правитель, вернувшийся во дворец с победой, он, сияя радостью и гордостью, ожидал, что ликование волной прокатится среди подданных. Однако в четырёх стенах тюрьмы было тихо, как в гробу, пауза длилась бесконечно, казалось, в этом безмолвии можно было расслышать звук падения сухого листа.

К сожалению, именно в тот день в комнате для допроса его ожидали двое уполномоченных работников суда, которые должны были заново рассмотреть его дело. Потом люди поговаривали, что, если бы судьи прибыли на день раньше, или дежурил другой надзиратель, или на нём не было этих кандалов; если бы он смог потерпеть ещё немного, если бы нанёс удар с меньшей силой, или вовремя удержался, или ударил не по затылку, так, что выступило какое-то белое вещество, то история приобрела бы совсем другой оборот. Но от реальности не уйдёшь, белое вещество не загонишь обратно, плёнку не получится отмотать назад, так что во всех этих «если» нет никакого смысла.

В конечном итоге дело было пересмотрено, и ему вынесли смертный приговор.

Как обычно бывает в таких случаях, после полуночи на кухне готовили завтрак; в темноте раздавался размеренный стук ножа, шинкующего овощи. Чтобы не беспокоить заключённых, военная полиция предусмотрительно позаботилась о том, чтобы ещё до рассвета тайно вывезти приговорённого. Нужно было также проследить, чтобы тот получше поел, перед тем как отправиться в последний путь. Именно поэтому звуки, доносящиеся из тюремной кухни по ночам, всегда вызывают беспокойство. Любой шорох заставляет узников навострить слух, подобно кротам, почуявшим дуновение ветра.

Я уже говорил, что мне тяжело представлять всё это и совсем не хочется продолжать рассказ до наступления утра.

Несмотря на то что обе истории в чём-то перекликаются, Ся Жухай, о котором я говорил ранее, не заслужил такого и не мог дойти до того, чтобы оказаться в положении несчастного заключённого с номером 313. С точностью до наоборот: спустя пару десятков лет, вполне возможно, жизнь его сложилась хорошо. Например, он вышел на пенсию после работы на каком-то заводе.

Очки для страдающих старческой дальнозоркостью надвинуты на нос, руки сложены за спиной, праздно и неспешно он прогуливается по улице, следит за тем, как добрые старики-соседи играют в шашки или карты. А может, пристроился к женщинам, танцующим на площади, показывает им, как надо двигаться. Наверняка его сопровождает собака, с собой у него термос с крепко заваренным чаем, а ещё в его жизни непременно есть яркая полоса света, отражающаяся на поверхности реки в предзакатных сумерках, и южная осень, глубокая и необъятная.

Вполне возможно, он по-прежнему живёт в том узком переулке, в маленьком доме с красными стенами рядом со столбом линии электропередачи. Наверное, долгие годы прожив по одному адресу, он привык к этому месту, так что ему уже не хочется его покидать. В прошлом году сын дал ему пачку денег, сказав, что спустя столько лет дому нужен ремонт. А он опять увильнул от ответа и палец о палец не ударил.

Ся Сяомэй, так ли сложилась его история? Ся Сяомэй, если ты увидишь эту заметку, прошу понять, что я не воспользовался в корыстных целях твоим настоящим именем и именами твоих близких, однако надеюсь, что ты с лёгкостью узнаешь знакомую историю и тебе несложно будет догадаться, что я хотел сказать. Ты наверняка не забыла всего этого. Если ты пожелаешь и тебе это будет нетрудно, ты можешь связаться со мной через редакцию журнала, сообщить о том, как сложилась твоя судьба после того, как оборвалась связь между нами, и живёт ли твой брат так, как я это себе представляю.

Ты так и будешь молчать?

2016

Старый Цю умел возводить стены. Только подайте ему кирпичи да известковый раствор, и за ним два-три каменщика не угонятся. Ещё он умел охотиться, с одного выстрела мог уложить кабана и ни в чьей помощи не нуждался, разве только чтобы мясо на верёвочках развесить. Ещё он был рослый и крепкий; когда несколько молодых парней тащили в гору огромный бетонный столб, сгибаясь от тяжести, изнывая от усталости, ехидничал: «Зануды, что ж вы так медленно тащите эти палочки для еды?» Взмахивал рукой, веля носильщикам отступить, затягивал потуже пояс, вскрикивал и одним махом закидывал тяжеленный столб весом цзиней эдак в триста[10] себе на плечо, чем приводил рабочих в такое изумление, что они потом не решались в очередной раз просить прибавки к зарплате.

Такие исключительные качества, да ещё тот факт, что под руководством Цю в деревне увеличилось производство зерна, привели к тому, что за два года характер у него постепенно испортился. Он стал позволять себе появляться на улице без шляпы и в расстёгнутой одежде; то и дело сыпал бранными словечками на пекинском диалекте, что сильно резало слух односельчанам. Только что ж они могли поделать с этим злодеем? Даже если он скажет, что солнце встаёт на западе, ни у кого не хватит духу ему возражать; заявит, что в сутках двадцать пять часов, — никто не посмеет его поправить. Люди молча переживали обиды и сдерживали негодование, сносили его дурной запах изо рта и постоянную брань, терпели его походку, медлительную и косолапую; где бы Цю ни появлялся, он не встречал отпора. Как говаривали местные, если он нагрянул к тебе домой, скорее выломай дверную раму, а если решил присесть, подложи под стул кирпичей.

Под этим подразумевалось, что дерзости у этого человека столько, что ни в какую дверь не пройдёт; и что весит он столько, что никакой стул не выдержит. Для всех дверей и стульев в деревне настало великое бедствие.

В этот день Юйхэ не повезло. Едва наступил пятый день нового года, как старый Цю собрал всех работников на учёбу. Это был период изучения марксистской философии в деревнях: дух, материя, внешняя причина, внутренняя причина, качественное изменение, количественное изменение, диалектика, метафизика… От причудливых слов из брошюры у многих лбы покрывались холодной испариной, глаза закатывались, языки сводило судорогой. Но философия — это наука ума, бодрости духа, борьбы, наука, увеличивающая производство зерна, ускоряющая откорм свиней. Как уж тут не попотеть? Кто может избежать этого наказания философией?

Юйхэ пришёл с опозданием. Стряхивая с себя снежинки, тихонько прокрался вдоль стены.

— Эй! Стоять! — раздался голос секретаря. — Ты, подлец, почему опять опоздал?

— Я… только что увидел, что коровы зашли пастись на огороды…

— За дурака меня держишь? Сегодня у него коровы в огороде пасутся, завтра куры урожай склевали, на всё-то у него есть объяснение! Да ты никак с начальством не считаешься и сопротивляешься учёбе?

— Правда, так всё и было, не верите — сами сходите взгляните! На западном склоне грядки с капустой порядочно поредели. Пусть мне язык отрежут, если я лгу!

— Что важнее — философия или капуста? Ты не мог попросить кого-то другого отогнать коров? Тебя свиноматка вырастила? Совсем извилинами пошевелить не можешь? Вот на войне на минуту опоздал — всё, пиши пропало! Упустил боевую возможность, чёрт возьми! Уж я б тебя расстрелял за это!

Секретарь сегодня был крайне сердит, потому что его подчинённые совсем запутались в науке: вместо «Гегеля» они писали «чёрный гриб», вместо «диалектики» выходили «фокусы», и даже вместо «Парижской коммуны» получилась «ограда коммуны»; если начальство вдруг нагрянет с проверкой, он точно опозорится.

Что до Юйхэ, то он со своей кислой рожей, огромным носом и впалыми щеками пользовался недюжинным авторитетом среди родичей, всех этих «дядюшек» и «дедушек». А всё потому, что умудрился два-три года проучиться в школе и умел составить документ, написать новогоднее пожелание, пел похоронные песни — в общем, был человеком высокой культуры. Иногда его даже уважительно называли «господин У», на обедах и пирушках отводили ему почётное место, во время церемонии поклонения предкам он стоял на коленях в первых рядах. И такого важного человека сегодня разбранили. И из-за чего — из-за какого-то опоздания!

Юйхэ потёр лоб и молча сел на место. Однако во время перерыва преградил секретарю путь к дверям, всем видом показывая, что у него есть какое-то дело.

Секретарь недовольно покосился на него: ишь, мало того что опоздал, так ещё пристаёт со всякими пустяками. Закончив отдавать поручения другим — перевезти удобрения и очистить пруд от ила, — с усмешкой повернулся к Юйхэ.

А тот вдруг пробормотал:

— Я хочу подать в отставку.

— Что ты сказал?

— Я хочу подать в отставку! — Юйхэ повысил голос.

Секретарь смерил его взглядом.

— Поспорить хочешь? Ты опоздал — я тебя отругал, правильно?

— Правильно, отругал за дело.

— Так о чём же тогда речь?

— Ты нрав, что отругал меня, не прав, что обругал мою мать. Она не виновата в том, что я опоздал, более того, сама боялась, что я могу опоздать. Сегодня она поднялась с рассветом, чтобы сварить мне рис, постоянно подгоняла меня, говорила о том, что в горах снег и идти будет трудно. А ты одной фразой оскорбил её. Какое отношение это имеет к ней? А ну, объясни!

Секретарь Цю остолбенел.

— Это… это… чтобы тебя проучить.

— Ты обругал мою мать — в чём тут наука? Все это слышали, все могут подтвердить.

Секретарь покосился по сторонам, покраснел до ушей, бросил окурок и, хлопнув дверью, ушёл.

Заместитель секретаря нагнал Юйхэ по пути в гору. Поравнявшись с ним, торопливо заговорил:

— Товарищ Юй, ну зачем же вы увольняетесь? Давайте поговорим как следует, давайте обсудим. Сегодня вы опоздали, и эго никак не связано с вашей матушкой. Секретарь вовсе не хотел её обругать, он ведь долгое время был солдатом, привык в армии браниться, не принимайте это всерьёз!

— Удивительное дело! Не воспринимать всерьёз… Этот Цю на дереве, что ли, вырос? Из-под земли откопался? Из раковины выполз? Только у него одного матушка драгоценная, а у других — дерьмо собачье?

— Ну полно, остыньте, бранить матушку и правда дело такое…

— Сегодня шестой лунный день, до Праздника фонарей мы ещё отмечаем наступивший Новый год, надо говорить о радостном, жить в мире и согласии. А он тут ходит, тычет свою персону людям в нос да бранится — это ли не оскорбление?

— Сделаем вот как. Вы постойте покурите немного, а я ему передам ваши слова…

— Ты ему вот что скажи: он приехал сюда в позапрошлом году, и моя матушка варила ему рис, заваривала чай, стирала одежду и латала обувь. Как ему не стыдно? Если он не помнит добра, то и чёрт с ним. Зачем только за добро платить чёрной неблагодарностью? Моей матушке уже скоро стукнет семьдесят лет, за всю жизнь она не сделала ничего дурного, даже муравья не раздавила, даже комара не прихлопнула, у неё давно уже болит голова, ноги, зубов во рту уже не осталось…

Юйхэ и правда вёл себя достойно, и правота его слов была очевидна, а причина гнева — более чем понятна. Заместитель секретаря понимал, что сегодня столкнулся с по-настоящему большой неприятностью и за один перекур вопрос не решить. Вокруг уже собиралась толпа зевак, желавших поглазеть на чужие склоки, и он поспешил закончить беседу.

— Вот ведь как всё вышло. И правда никуда не годится… А давайте я извинюсь. Принесу вам за него извинения, идёт?

— Тебе извиняться незачем, тебя это дело не касается. У каждого преступления есть виновник, просто надо его найти; пусть он придёт в мой дом и объяснится перед моей матушкой, на том и порешим.

— Хорошо, хорошо, не беспокоитесь, придёт, непременно придёт.

На послеобеденном собрании секретарь Цю выглядел как побитый градом тростник, постоянно вытирал рукавом испарину со лба, ни с того ни с сего несколько раз похвалил У Юйхэ за решение какого-то вопроса с лесопосадкой, а когда собрание закончилось, даже окликнул его, — мол, на улице дождь, товарищ Юй, не нужно ли вам одолжить зонт?

Юйхэ надел свою широкополую шляпу и как ни в чём не бывало зашагал прочь.

— Так ведь д-д-дождь же сильный… — заискивающий и запинающийся голос секретаря звучал где-то позади.

Прошло несколько дней, и Юйхэ с нетерпением ждал, когда же у его дверей появится старый Цю. По правде говоря, он только на словах был грозен, а в душе давно смягчился и даже не заготовил никакой уничижительной тирады, чтобы покарать своего собеседника. Обычно даже с коровами, быками, овцами он обращался доброжелательно, что уж говорить о людях, тем более о старших, о начальстве, лишь бы только он явился… Посидели бы, выпили бы чаю, выкурили бы по сигарете, поговорили бы о том о сём, на том конфликт бы и разрешился. На всякий случай Юйхэ даже приготовил вино и угощение. Старый Цю очень любил кусочки засахаренного бамбука, их Юйхэ припас заранее. Он знал про дурной нрав старика, знал, что тот вовсе не был святым. Просто не следовало этому типу не в том месте и не в то время говорить то, что не следует говорить. Разве можно спускать такое с рук?

За дверью послышался велосипедный звонок. Юйхэ прокашлялся и вышел навстречу, но обнаружил, что то был не старый Цю, а всего лишь бродячий лоточник, шастающий со своим товаром от дома к дому.

Где-то в кухне громко залаяла собака, Юйхэ тут же пошёл на звук, но и это был не старый Цю, это явился с корзиной один из родственников, должно быть, хотел занять немного зерна.

Но ведь однажды он должен прийти?!

Юйхэ продолжал ждать, хотя в глубине души понимал, что это напрасно. Маленькие кусочки засахаренного бамбука уже покрылись плесенью, а Цю так и не появился. И вот наконец кто-то сказал Юйхэ:

— Зачем этому Цю к тебе ходить? Он только что получил приказ о переводе, смазал лыжи и уже направился в новое место. Ты, важный гусь, его больше не встретишь.

Услышав это, Юйхэ выкатил глаза и содрогнулся всем телом, ощутив резкую боль в груди. На губах у него показалась алая кровь, и он замертво рухнул наземь.

Он тяжело заболел, целых полмесяца пролежал в постели с повязкой на лбу, исхудал. Теперь он без малейшей радости составлял документы и сочинял праздничные пожелания, не пел песен и не рассказывал историй. Юйхэ боялся представить себе, что односельчане болтают о происшествии, и не осмеливался выйти на улицу и посмотреть людям в глаза, чувствуя себя нелепым и смешным, словно обезьяна. И жена его теперь — жена обезьяны, и сын его — сын обезьяны, и его будущие внуки тоже будут внуками обезьяны! Две капли птичьего помёта, упавшие откуда-то сверху прямо в его чашку с чаем, окончательно убедили его в том, что ситуация зашла слишком далеко. Он принял твёрдое решение действовать. Разузнав, куда именно уехал старый Цю, он начал просить каждого, кто направлялся в ту сторону, передать от него сообщение; покорно просить об одолжении водителя, женщину, собиравшуюся навестить родителей, торговца бамбуковыми циновками, мастера по ремонту зонтов — разыскать ублюдка Цю и сказать ему, что здесь его ждёт человек по имени У Юйхэ и что он вечно будет искать и преследовать его. Цю должен услышать, куда бы он ни спрятался, У Юйхэ найдёт его; даже если тот сбежит на Тайвань, ведь китайский народ непременно освободит Тайвань!

Он не знал, дошло ли это послание. В конце концов он, с трудом переводя дыхание, подозвал сына, наказав ему подготовить соломенные сандалии, два цзиня риса и завтра же отправляться в селение у реки.

— Запомни: как придёшь туда, найдёшь человека но фамилии Цю; держи себя в руках, не нужно с ним ругаться или драться, этого Цю Тяньбао нужно лишь проклясть. Запомни: его надо проклясть восемьдесят один раз, да, именно восемьдесят один. А когда вернёшься, я тебя как следует угощу — три дня буду кормить мясом.

Стоило сыну услышать про мясо, он сразу же загорелся желанием поскорее приступить к делу.

— Может, проклясть весь его род? — В деревне это считалось самым ужасным проклятием.

— Не надо, его дети тут ни при чём. Не выдумывай.

— Сказать, что его отец в выгребной яме поимел лишайную свинью?

— Нет, его родители тут тоже ни при чём. Хватит ерунду болтать.

— Бросить ему в окно коровью лепёшку?

— А кто её будет отмывать, не его ли жена? Она меня не оскорбляла. Не втягивай в это дело невиновных.

Сын твёрдо запомнил слова отца и, напялив соломенную шляпу и прихватив палку, исполненный боевого духа, двинулся в путь. Однако вопреки ожиданиям ничего у него не вышло. Добравшись до селения у реки, он узнал, что человека по фамилии Цю там уже нет; говорили, что тот недавно совершил преступление и попал в полицейский участок.

Юйхэ сначала испугался: полицейский участок? Какое же преступление мог совершить этот Цю? Ну хоть одна радость, у неба наконец-то глаза на него открылись. Или он ночью с чёртом повстречался?

И на чём же этот плут попался? Люди говорили, что тот тип, Тяньбао, пошёл под суд не за то, что украл деньги, и не за антипартийные идеи, а потому, что самовольно приказал срубить деревья по обе стороны шоссе.

Причиной инцидента стала задержка с выделением средств для пострадавших от наводнения в устье реки. Видя, что сотни семей остаются без крыши над головой, он однажды взорвался: «Чёрт бы вас всех побрал!», взял с собой нескольких человек и отправился на магистральную дорогу; беспощадно орудуя топорами, они срубили множество елей, камфорных деревьев и катальп, после чего Цю распределил древесину между пострадавшими, чтобы те могли выстроить себе новые дома. Разумеется, такое вредительство, как вырубка леса и разрушение дороги, не могло остаться безнаказанным.

Но какое же тут вредительство? Где тут недомыслие и самоуправство? У Юйхэ раскрыл рот от удивления, он никак не мог взять в толк: ведь деревья никто не собирался отправлять на экспорт, гак почему бы не позволить пользоваться ими собственному народу? Они ведь не сгорели, не сгнили, а были употреблены по прямому назначению, в чём же тут преступление? Едва ли марксистская философия со своими «чёрными грибами», «фокусами» и «изгородью» могла бы помочь погорельцам. Или, может быть, они там считают, что дома можно склеить из бумаги? Цю Тяньбао был осуждён па два года и лишился работы. Уму непостижимо.

Юйхэ был так поражён произволом властей и несправедливостью законов, что даже забыл о личной вражде на некоторое время. Спустя несколько дней он отправился на рынок в уездном центре, чтобы купить свиной щетины и винного отстоя. И, конечно, не мог не пойти взглянуть на Цю.

Может, подойти к его камере, подать ему миску с тюремной пищей? Или всё же правильнее будет плюнуть в него?

Оказалось, что Цю Тяньбао не сидел в камере, а отбывал срок наказания вне стен тюрьмы. У него не было жилья в уездном центре, а поскольку его жена, теперь кормившая всю семью, временно устроилась на рисовую фабрику, он арендовал какой-то сарайчик в пригороде, чтобы жене было ближе ходить на работу.

Разузнав всё это, Юйхэ в конце концов добрался до рисового завода, нашёл и развалюху, которая теперь была жилищем семьи Цю. Строение, в котором раньше хранили извёстку и цемент, было ветхим, тёмным, сырым и к тому же тесным. Трещины в стенах замазали глиной, а очагом служил котёл, обложенный кирпичами.

У единственного деревянного стула не хватало ножки, поэтому его прислонили к стене. Вверх по стене полз муравей, волоча крошку чего-то съедобного.

Секретарь, когда-то важный, а теперь исхудавший, с растрёпанными длинными усами, потемневшим лицом, долго вглядывался в темноту, пытаясь узнать вошедшего к нему человека, а когда узнал, не стал вставать — правая нога его не так давно была повреждена во время драки. Он схватил гостя за руку и, обливаясь слезами, пробормотал:

— Я был чиновником в трёх разных конторах, служил столько лет, не ожидал никак… Не ожидал, что только ты придёшь повидать меня.

— Не двигайся, не двигайся, всё хорошо, — успокоил его Юйхэ.

— Подай чаю, — старый Цю явно решил быть учтивым.

Маленькая девочка спешно принялась ухаживать за гостем, но, открутив крышку термоса, обнаружила, что в нём нет воды; когда из колодца возле дома была набрана вода, выяснилось, что в коробке не осталось спичек; когда спички с трудом удалось одолжить у соседей, оказалось, что жестяная банка с чаем совсем опустела. Наблюдая за всей этой суматохой, Юйхэ тихонько вздохнул.

Пока он пил простую воду, маленькая девочка, взгромоздив один стул на другой, забралась на небольшой помост в углу и уселась там учить уроки.

— Э, ведь так лазить опасно. Что же ты ей какую-нибудь лесенку не смастеришь?

— Да я уж давно просил людей… Уж месяц прошёл, никто так и не отозвался.

— У плотника времени нет?

— Времени нет? Как бы не так! Вот оно, человеческое непостоянство! Стоит упасть — и тебя затопчут. Меня теперь все за подонка держат, никто не хочет рисковать своей репутацией и возиться со мной.

— Ничего, ты можешь положиться на меня.

— Побеспокоить тебя? Нет-нет, не стоит, я и сам справлюсь.

— Ну что ты болтаешь? Дней через пять будет у тебя в доме лестница.

— О-хо-хо… — В глазах Тяньбао блеснули слёзы. — Это было бы очень хорошо. Придёт время, я обязательно расплачусь.

— Расплатишься? Ты ещё о деньгах будешь говорить? Мне что, делать нечего? Наживаться на тебе? Забудь об этом!

Всхлипывания и рыдания начались с удвоенной силой. Тяньбао, снова схватив гостя за руку, пытался подобрать слова, чтобы выразить нечто очень важное, очень волновавшее его. Юйхэ всё ждал, ждал, с таким нетерпением и в такой тишине, что слышал, как громко колотится его сердце, ждал, что вот-вот наконец тучи прошлого рассеются и всё наладится. Но тут девочка некстати подбежала к отцу спросить, как его самочувствие, поцеловать его, задать ещё какой-то вопрос. Едва она закончила, как домой вернулась жена хозяина, и разговор сразу же потёк в другую сторону; это снова заставило Юйхэ испытать душевные мучения.

Хозяйка, увидав в доме гостя, не обращая внимания на его запылённый внешний вид, поспешила сбегать за рыбой и бутылью вина и тут же приступила к приготовлению ужина. Вскоре по сараю поплыл аромат рыбы, тушенной с бобами и чесноком, наполняя убогое жилище теплом и уютом. Тяньбао достал глубокую миску и, сияя от радости, приговаривал:

— Давай-давай ешь!

— Нет, ты сам ешь!

— Нет, ты ешь!

— Нет, сперва ты попробуй!

— Нет, ты поешь — ешь, ешь!

— Нет, давай ты поешь!

Они спорили и повторяли эту фразу на все лады, хозяин начал повышать голос, а гость всё упорнее сопротивлялся, не желая уступать. Наконец хозяин, побагровев, закричал: «Да будешь ты уже есть, в конце концов?» — и, увидев ошарашенное лицо гостя, окончательно вышел из себя, схватил миску с рыбой и опрокинул её на пол.

— Ну и не ешь! Не ешь, не ешь!

Тяжело дыша, он нащупал сигареты и быстро закурил. Побледневший Юйхэ не знал, как ему поступить. Сначала он принялся утешать плачущую девочку, потом поспешно принялся помогать хозяйке собирать еду с пола, хватаясь то за совок, то за веник. К счастью, миска была алюминиевая и не разбилась, а саму рыбу хозяйка, собрав, прополоскала в чистой воде, слегка приправила солью и маслом и снова подала на стол.

«Ну и что ты так разошёлся?» — женщина протянула мужу палочки. Доев рыбу, Цю хорошенько запил её вином; шея у него покраснела, он снова начал всхлипывать и ругаться. Он бранил несправедливое решение суда, себя самого, подлых людей, которые бьют лежачих, лицемеров и лгунов, воров и жуликов… Юйхэ понятия не имел, о чём идёт речь, и толком не мог ничего разобрать — разве что знакомые бранные словечки, к которым когда-то так привык. Он ничего не отвечал, а, услышав снова слово «ешь», поспешно встал и тут же откланялся.

Спустя четыре дня небольшая аккуратная лесенка, изготовленная местным плотником по просьбе Юйхэ, была передана через тракториста, ехавшего в уездный центр. Семейство Цю было в полном восторге. Лесенка была гладко отполирована, прочная, подходящей длины и даже со специальными уступами, чтобы не поскользнуться. Но Юйхэ больше не ездил в их дом. Время от времени он посылал Цю то пачку чая, то полмешка бобов — из простого дружелюбия, однако ему не хотелось больше входить в его дверь. Наконец, один человек, через которого Юйхэ передавал бобы, вернувшись, рассказал, что Цю Тяньбао переехал. Это была хорошая новость: благодаря письмам многих людей, поданным в вышестоящие инстанции, суд снова решил пересмотреть дело Цю. Он неожиданно обратил на себя внимание одного важного человека и, несмотря на внушительную самокритику, был рекомендован на место заместителя начальника уезда. Услышав об этом, господин У покачал головой.

— Ты не рад? — спросил человек, передававший бобы.

Господин У встал и вышел.

«А чему тут радоваться? Вот ведь какой, попав в беду, у каждого пробуждает жалость, а войдя в силу, у всех вызывает подозрения». Стоя на террасе с видом на ивовую рощу, он пробормотал: «Посмотрим, если он опять откроет свой поганый рот и начнёт сыпать ругательствами, никто это долго терпеть не станет».

Открыл ли заместитель начальника уезда Цю свой рот или нет, он так и не узнал. Однако Цю никак не мог забыть Юйхэ и очень скоро передал ему приглашение приехать в уездный центр, посмотреть постановку в театре, полюбоваться Праздником фонарей, однако тот не ответил. Однажды Цю увидел его на улице, попросил водителя остановиться, вышел и сердечно поприветствовал старого знакомца. По Юйхэ, сославшись на перемазанные в грязи руки, не стал обниматься и пожимать руки собеседнику, только кивал или качал головой, словно само равнодушие.

После этого случая жена упрекнула Юйхэ:

— Что было, то прошло. Вам обоим пора уже забыть обиды. Людей надо прощать, эх ты…

Она явно не ожидала, что, услышав её слова, Юйхэ так рассердится.

— Я в своём уме. С какой стати мне пожимать ему руку? С какой стати отвечать ему?

— Он поинтересовался твоей жизнью, спросил, нет ли у тебя трудностей, — это разве не признак доброжелательности?

— Трудности? Моя самая большая трудность — это его лицемерие!

— Может, он уже… забыл?

— О таком забыть? Ну тогда он вообще не человек!

Жена замолчала и больше об этом не заговаривала.

Жизнь текла своим чередом, ясная погода сменялась дождём, жара холодом. Пришла зима. В деревне случился пожар. В тот день был сильный ветер, огонь распространился быстро, перескакивая с крыши на крышу и пожирая всё вокруг. Никто ещё не видал такого сильного пламени и не знал, как с ним справиться. Сын Юйхэ едва не лишился жизни в том пожаре; в больницу его привезли всего чёрного, пахнущего горелой плотью.

Узнав, что сыну требуются перевязки, жаропонижающие, пересадка кожи и на всё это нужно тридцать тысяч юаней, мать прорыдала без перерыва несколько дней. Когда Юйхэ добрался до больницы, жена рассказала ему, что приходило много людей, в том числе и Цю, и справлялось по поводу денег. Юйхэ сделал вид, что не расслышал. Она продолжала, говоря, что Цю составил какую-то записку в уездное управление гражданской администрации насчёт субсидии пострадавшим от стихийного бедствия, это позволит семье получить десять тысяч юаней.

Юйхэ остолбенел, взял записку, разорвал в клочья, бросил на землю и растоптал.

— Никчёмный, — пробормотал он, уставившись в стену.

— Смерти сыну хочешь? — в изумлении вскрикнула женщина и кинулась подбирать обрывки с пола. — Да чтоб тебе пусто было! Чтоб ты провалился!

— Понаписал-то, понаписал…

— Чего ты пристал? Твоя-то писанина получше его будет, только цены ей никакой нет!

— Он в имени нашего сына ошибку сделал!

— Он мог забыть, этот иероглиф слишком трудный…

— Ну уж нет, У Ифэн — это У Ифэн, ничто этого не изменит! Наш род У даже в бедности не нуждается в деньгах этого типа!

— А что не так с этими деньгами? Разве один иероглиф в имени сравнится с жизнью моего сына? — Лицо женщины исказила гримаса, и она с плачем выбежала из комнаты.

У Юйхэ посмотрел на счёт от больницы, пошарил в кармане, почесал голову и… пошёл сдавать кровь за деньги. Когда до него дошло, что сын его не наестся мясным отваром и куриными яйцами, а жена не будет сыта рисом с соевой подливкой, он яснее осознал всю тяжесть своего положения. Не посылать же жену на помойку собирать подгнившие овощи? Сам он уже был немолод, худ и мал ростом, так что медсестра в процедурном кабинете нахмурилась, окинула его взглядом и выставила прочь.

Юйхэ оставалось лишь сесть в машину, поехать в маленькую поселковую больницу, где работал доктором один его родственник, и втихую продать ему свою кровь — там как раз весьма кстати один больной оказался при смерти и у него была точно такая же группа крови!

— У вас наверняка есть и ещё больные! Так ведь? Есть те, кто страдает от тяжёлых родов, эпилептики, самоубийцы…

Он уже держал в руках вырученные деньги, но всё никак не хотел уходить, ловил то одного доктора, то другого и приставал к ним, мечтая, что в больнице окажется ещё один пациент в критическом состоянии, на последнем издыхании, которому так нужна его свежая кровь! Нечего и говорить, что второго такого случая он так и не дождался и родственник просто выставил его вон.

Юйхэ почувствовал, что у него кружится голова, а ноги словно заплетаются; перед глазами всё поплыло. Прислонившись к стене, он вздохнул, и снова пошёл, и почти тут же врезался в дерево. Какой-то прохожий окликнул его, мол, всё ли в порядке. Он медленно помахал рукой и сказал, что хочет только полюбоваться пейзажем.

Ему хотелось остановить этого прохожего, попросить о помощи, но он невесть с чего пробормотал эту ерунду про осенние пейзажи.

Сына Юйхэ выписали из больницы, и, хотя на теле у него остались шрамы, его здоровью уже ничего не угрожало и он мог нормально двигаться. Это позволило всей семье вздохнуть с облегчением.

Однако из-за необходимости платить за лечение им пришлось залезть в долги, которые нужно было постепенно возвращать. Больше их семья не включала электричество, по вечерам пробираясь в потёмках на ощупь. Они уже не покупали мыла, а для стирки использовали золу или жмых из чайных семян. Юйхэ мужественно воздерживался от вина и сигарет, сменил резиновые кеды на сандалии, кожаный пояс — на соломенный жгут, сделавшись похожим на попрошайку, целыми днями разыскивая любые способы заработать на жизнь. Он никогда раньше не бывал на скотобойне, считая это ужасно бесчеловечным, но теперь выбора не было, приходилось идти туда, чтобы помочь мужчинам забивать скот. Он никогда не осквернял могилы, ведь к покойнику нужно иметь уважение, даже если могила бесхозная и заброшенная. Однако теперь, глядя на серый камень, за который можно было выручить два цзяо[11], он не мог не взвалить его на себя и не смешаться с толпой таких же мелочных и низких людей, стремящихся к наживе. Наконец, он вместе с молодёжью ходил в горы рубить лес. Пожилой измождённый человек, из которого, казалось, уже вытянули всю кровь, продирался сквозь непроходимые заросли и бурьян, таская на себе брёвна, терпел укусы пчёл, резался ядовитой травой, мок под дождём и замерзал на ветру.

В один из дней он вдруг почувствовал, что тяжесть, сгибавшая его плечи, куда-то пропала, колени и поясница перестали болеть, всё вокруг залил солнечный свет и тело словно парит в воздухе. От этого он почти было рассмеялся. На самом же деле на глазах у своих односельчан он громко вскрикнул, споткнулся и покатился вниз с горного обрыва. Когда его нашли на дне ущелья, его лицо, глаза и уши были залиты кровью, пульса не было, тело уже начинало холодеть. «Юйхэ, дядюшка Юйхэ», — заголосили кругом.

Семья Юйхэ рыдала в голос, но от рыданий пришлось отвлечься, чтобы поскорее обмыть и переодеть покойного, иначе, если бы тело закоченело, сделать это было бы гораздо труднее. Тут же были организованы похороны — всё по правилам, но по-простому. Младшее поколение должно было стоять у гроба на коленях; на поминальный обед намеревались подать белый тофу и белую крахмальную лапшу; благовония купить у Чжэньлю — у них они самого лучшего качества; молитвенные надписи собственноручно написал господин Пэн — близкий друг покойного. Носильщики должны были пройти с гробом мимо двух прежних домов Юйхэ — покойный прожил там много времени, нужно было попрощаться с родными местами.

Когда покойного клали в гроб, сын заметил, что глаза у отца широко раскрыты, и как родственники ни старались, им так и не удавалось их полностью закрыть. Челюсти покойного были крепко сжаты, так что на лице застыла маска безудержного гнева. Если бы кто-то прошёл рядом, наверняка бы отметил его сходство с буддийским божеством, стоящим у ворот храма, с таким же яростным и гневным взором.

Люди тихонько переговаривались, обсуждая, не остались ли у покойного какие-то долги на этом свете, и только семья знала, что это значило на самом деле. Сын, стоя подле тела отца, кричал ему в ухо: «Отец! Отец, тот человек уже пришёл! Он уже извинился! Покойся с миром!..»

Взгляд, полный гнева, был всё так же устремлён в небо.

«Отец! Он прислал записку, он звонил, все это знают!..»

Деревенский староста бросился звонить по телефону в уездный центр. Цю Тяньбао, всё ещё там работавший, с ужасом узнав о случившемся сквозь жужжание и треск электрического аппарата, смутно припомнил случай, произошедший много лет тому назад. В один миг он собрался, сел на поезд, потом пересел на машину, проклиная на все лады медлительность водителя, и добрался до деревни лишь к утру.

Подойдя к гробу, он сжал руку покойного и закричал что есть мочи: «Братец Юйхэ! Прости, прости меня!»

Родные вокруг гроба рыдали в голос, следом за ними и люди, толпившиеся за дверью, начинали всхлипывать и утирать слёзы.

«Это я, Цю Тяньбао, я здесь, я пришёл просить прощения у тебя, просить прощения у твоей матушки!»

Эти слова услышали все. В этот самый миг где-то в небесах раздался раскат грома, эхом прокатившийся по горам, и на землю хлынул благодатный дождь. В ту же минуту стиснутые зубы покойного разжались, веки закрылись, с губ сорвался последний вздох, и в уголках глаз словно бы блеснула слезинка.

Кто-то украдкой улыбнулся, мол, это к добру, это хорошо, это небо плачет вместе со всеми нами.

2009

В Мапинчжае издалека заметен дом из серого кирпича, втиснутый посреди хаотичного скопления деревянных многоэтажек. Вздёрнутые углы карнизов глухой боковой стены этого здания ступеньками нависают один над другим. На карнизах растёт удивительно высокая трава, стебли которой за годы стали толстыми, словно деревья. Если глубокой ночью вам случится оказаться возле этого дома, в сердце непременно закрадывается какое-то мрачное, зловещее чувство. По кирпичным стенам от самого основания стелется мох, щедро покрывая их зелёными пятнами; он такой густой, что, кажется, вот-вот полностью скроет от глаз само здание.

Этот старый дом пустует уже много лет и насквозь пропитан запахом плесени. И всё-таки те, кто переступает его порог, пристально рассматривают тёмные углы, словно пытаясь разглядеть то, что таится в этих тенях и мраке. Гостями старого дома обычно бывают фермеры, проходившие мимо и решившие отдохнуть; щебечущие стайки юных девушек; образованные люди, приехавшие издалека на автомобиле. Последним нравится прогуливаться вокруг дома, заложив руки за спину, похлопывать каменные статуи львов у входа и водить пальцами по извилистым червоточинам на деревянных опорах. Но ещё больше им нравится перешёптываться между собой, прихорашиваясь перед женской фотографией в гостиной.

Изображение девушки выцвело с годами. Трудно с уверенностью определить, какого она возраста. Её одежда по сегодняшним меркам не считается модной: на ней платье ципао с коротким рукавом, которое, тесно облегая её грудь, в то же время обнажает большую часть шеи, выставляя её на всеобщее обозрение.

Те, кто живёт в местечке подольше остальных, знают, что этот дом принадлежал богатой знатной семье Ян, владевшей производством лекарств. В семье было две дочери. Старшая теперь работает врачом за пределами Китая. На фотографии — младшая дочь, некогда известная актриса. По словам местных жителей, она прославилась в Шанхае, снимаясь в музыкальных мелодрамах, и почти наверняка заработала в этом большом городе немало денег, но не более того. Жители не понимают, почему образованные люди помнят об этой актрисульке и снова и снова приходят осматривать старый особняк. Да на что там смотреть-то? Неужто это зрелище можно сравнить с тем, как хромой Цао заклинает змей? Неужто оно захватывает больше, чем фокус с превращением одного человека в другого в исполнении труппы из Хубэя?

Местные жители называют соседние территории окраиной, словно Мапинчжай является центром мира. Только здесь, в «центре», живут разумно; люди с «окраин» всегда немного чудаковатые.

Как только приезжие покидают посёлок, мапинчжайцы подбирают за ними коробки из-под сигар и бутылки из-под газированной воды, чтобы сдать на переработку или приспособить к делу. И, конечно, сплетничают о туристах. Иногда они обсуждают и фотографию, которая так привлекает гостей.

— Она не походит на уличную девку.

— Чем не походит-то? Рот у неё большой, а сама страшная до ужаса.

— Такая упругая грудь, что и пятерых детей вскормит.

— Ты разве не слышал, что женская красота — это зло? У красавиц всегда судьба несчастная.

— Но она не занималась ничем таким. Она была народным представителем. Более того, даже сам председатель Мао приглашал её в Пекин посидеть в кожаном кресле. Мой дядя говорил, что стоит только сесть в это кожаное кресло, как оно проваливается на два аршина, да так, что сердце оказывается во рту.

— Ну ты, болван, не вешай мне лапшу на уши.

Сколько людей, столько и мнений, но всё же в одном простой народ уверен абсолютно: девушка, воспитанная по-европейски, не сможет ни таскать вёдра с навозом, ни косить траву на корм свиньям — разве что без всякой пользы будет стоять и смотреть, как работают другие. Такую точно никто в жёны не возьмёт. К съёмкам в кино в народе относятся не лучше. Как-то приезжала сюда из уезда целая команда: вешали белые холсты и пару раз устраивали кинопросмотры. Не было ни гонгов с барабанами, ни пения, актёры, один страшнее другого, изъяснялись на обычном разговорном языке, а всё действо завершилось, не успев толком начаться.

В другой раз сельский староста увидел на экране несколько сот человек, которые сражались и в то же время поднимали целину. Впопыхах было сварено два котла лапши и устроен приём, чтобы накормить всех актёров. Но едва погас свет, могучее войско мгновенно испарилось; остались только два киномеханика, которые крутили плёнку в киноаппарате. Вот тебе и представление… Разве так можно обманывать людей?

Хотя младшая дочь семейства Ян пела лишь в подобных мошеннических постановках, она тем не менее отказала начальнику уезда, сделавшему ей предложение, и не стала держать лавку в городе. Земляки отнюдь не считали её поведение достойным, но как-то она пожертвовала правительству волостного центра целый водяной насос — и то был поступок, без сомнения, добродетельный.

Волостной старшина строго-настрого запретил жителям разрушать дом, принадлежавший младшей Ян, а также хранить в нём зерно или держать скот. Как-то раз старик Сань снял одну из поперечных балок этого дома и использовал её для ремонта водяного колеса. Волостной старшина, узнав об этом, вытаращил глаза и начал ругаться: «Безобразие! Кто тебе дал на это разрешение? Сколько у тебя голов на плечах, чтобы заплатить за порчу имущества? Что, третья мировая началась, и можно рушить чужие дома, да?»

Услышав эти слова, народ невольно задумался о третьей мировой войне и тут же осознал, что такое поведение старшины вполне оправдано.

В том же году на склоне горы расцвёл бамбук. Вскапывая землю, люди случайно разрубили змею, которая пребывала в спячке; она была настолько крупная, что в диаметре доходила до размеров миски. Каждой семье в посёлке тогда достался кусок змеиного мяса на суп. Тогда же неизвестные злоумышленники справили нужду прямо рядом с питьевым колодцем, где впоследствии вылупилась куча опарышей.

В общем, в наше время и не такое бывает. Городские студенты примчались в Мапинчжай расклеивать дацзыбао[12] по стенам, выкрикивать лозунги, размахивать красным знаменем, разбивать вдребезги статуи каменных львов, устраивать «собрания критики». Злобно зыркая по сторонам, они сорвали фотопортрет младшей дочери семьи Ян. По их словам, в начале «культурной революции» эта мерзкая совратительница мужчин была разоблачена. Разве она — деятельница прогрессивного искусства? Нет, всего лишь гнусная развратница, гулящая девка, американская шпионка! Она не только активно ведёт контрреволюционную деятельность, но и путается со множеством мужчин — не иначе как владеет искусством обольщения, ведь всё, кого она заманила в свои сети, — сплошь важные особы. Подумайте, не такие ли роковые женщины губят партию, губят страну, губят Китай? Не они ли приближают день, когда американские и японские самолёты будут сбрасывать на нас бомбы?.. От этих речей жители Мапинчжая бледнели на глазах.

Заканчивался год, а зерно, поставляемое государством в порядке помощи, так и не было выдано. Наверняка ведьма из семейства Ян втянула односельчан в свою антиреволюционную деятельность и навлекла на них беду. Жители местечка разгневались и принялись наперебой проклинать эту блудницу.

Некая женщина, закашлявшись от печного дыма, яростно прохрипела:

— Завлекать тоже надо уметь! Хромой Цао, пусть твоя младшая подружка поупражняется в искусстве обольщения! Какая же она у вас шустрая вертихвостка!

Несколько женщин тут же подхватили:

— Шустрая вертихвостка!

Первая женщина вновь говорит:

— Помните, кое-кто из ваших мужчин забыл про супружескую верность? Так вот, он был заворожён, и поделом ему!

Несколько женщин вновь ей поддакнули:

— Поделом!

Остальные при этом хранили молчание.

На некоторое время известия о судьбе младшей дочери семьи Ян прекратились. Возможно, она умерла, а возможно, угодила в тюрьму; при упоминании о ней соседи что-то невнятно бормочут. Крыльцо старого кирпичного особняка в Мапинчжае уже заросло бурьяном, и никто больше не ходит туда на экскурсии.

Неизвестно, с каких пор это повелось, но соседи всё чаще тайком поговаривали, что глубокой ночью кто-то кашляет в заброшенном доме; так же ясно различимы звуки шагов и плеск воды. Что-то неладное происходит за серыми стенами, не иначе как нечисть завелась. Заговоришь о таком — все кругом смельчаки как на подбор, но сваливать в доме дрова или хранить там известь никто не решается. Даже среди бела дня ни один мужчина не осмеливается заглянуть туда в поисках случайно забредшей в дом несушки или гнёзда с яйцами.

В этом году в органы управления сельской общины прибыло несколько новых работников. К тому же некоторые холостяки задумали жениться. Жилья стало не хватать. Сельской общине приглянулся тотсамый кирпичный особняк в Мапинчжае, и сотрудники сочли своим долгом наконец покончить с суеверием о таящихся там призраках. Секретарь Хуан несколько раз приходил осматривать дом и подтвердил, что никаких шагов и плеска воды не услышал, встретил разве что пару мышей, которые, должно быть, и запугали всю округу. Односельчане не поверили секретарю Хуану, заявив, что те, кто ест казённое зерно, всегда удачливы, полны жизненной энергии, пламенны сердцем и обладают отличным гороскопом. Разумеется, они не видят призраков, как можно их сравнивать с крестьянами?

Ещё не подошли войска, а обозы с фуражом уж тут как тут. Первым получил распоряжение перебраться в пустующий дом повар — паренёк по имени Сюн Чжижэнь, которого все звали Чжичжи. Связав в узел свою постель и закинув её на плечо, он дошагал до старого дома и уже на пороге перепугался: перед ним выросла чья-то тёмная фигура. Вытянув шею и прищурив глаза за старыми треснувшими линзами очков, он присмотрелся к силуэту впереди, опознал в нём камфорное дерево и только тогда успокоился.

Дым и копоть от горящего очага, от которого повару не отойти, сделали Чжичжи близоруким. Всё вокруг он видел как бы в тумане, поэтому, войдя в дверь, едва не упал, споткнувшись о порог. Пошатнувшись, он устоял на ногах и вдруг, сузив ноздри, принюхался.

«Пахнет!»

Во внутреннем дворике несло птичьим помётом и гнилой травой. Во флигеле слева двое плотников кололи щепу, но странный запах, который почувствовал Чжичжи, не был ароматом сосновой древесины.

Секретарь Хуан сказал:

— Положи свои вещи и сходи в деревню Сявань, кликни четырёх каменщиков.

— Запах! — Чжичжи по-прежнему сосредоточенно принюхивался.

— Что за запах?

— Зубной пасты.

— Откуда тут взяться зубной пасте?

— Но ведь пахнет!

— Призрак, что ли, тебя морочит? Лучше скорее позови каменщиков.

«Я среди воров вырос, нос у меня чуткий…» — Чжичжи подумал, что в этот раз не стоит доверять собственному чутью, и, бормоча что-то, отправился в Сявань за каменщиками.

После полудня он подмёл старый дом, убрал со двора несколько куч опавших листьев и птичьего помёта и вновь, даже не удивившись, учуял едва уловимое непередаваемое благоухание. Откуда же, в конце концов, исходит этот аромат? И существует ли он на самом деле? Чжичжи обыскал все здание, вытягивая длинную шею и настороженно осматривая каждый закуток дома. Каждый кирпич, каждый камень теперь казались ему крупнее, чётче, детальнее; опоры и стены словно бы находились в движении, черепица на крыше колыхалась и волновалась, будто волны морские, будто живое существо. Подобрав в углу дворика сломанную подставку от керосиновой лампы, Чжичжи увидел внутренним взором какого-то человека, под светом этой лампы ожидающего кого-то, беззвучно роняющего слёзы над каким-то печальным воспоминанием. Заметив на заднем дворе заросшую бурьяном дорожку из брусчатки, Чжичжи отчётливо почувствовал, что когда-то давно кто-то носился по ней, ловя бабочек и наполняя двор лёгким смехом, а потом прислонялся вспотевшими лопатками к стволу финикового дерева. А ещё Чжичжи обнаружил заброшенный лотосовый пруд, полный засохшей глины и поросший камышом. Сидевшая там жаба, подпрыгнув раз, больше не двигалась, а лишь уставилась на него всезнающим взглядом. Он предположил, что в своё время здесь непременно был водоём с чистой изумрудной водой, наполовину скрытой цветами лотоса. В этой воде отражалось синее небо с белыми облаками, а ещё — чьё-то красное платье, похожее на язык пламени. На берегу пруда нашлась невероятно гладкая каменная плита, которая могла бы сойти за огромное зеркало цвета чёрной туши. Наверняка много лет назад пара тонких босых ног вновь и вновь полировала поверхность этого камня.

Чжичжи, словно пёс, продолжал обнюхивать дом. На верхнем этаже он нашёл множество мелких черепков. На деревянной перегородке заметил иероглиф «баран», написанный тушью. В щели в стене он обнаружил клубок шёлковых ниток и колпачок авторучки. На одном из подоконников — два следа от ударов саблей и курильницу без ножки. Эти разбросанные по дому мелкие предметы и детали поодиночке не заключали в себе никакого особенного смысла, но, если нанизать их, словно бусины на цепочку, можно восстановить целую жизнь. У Чжичжи был хороший нюх на истории, на крошечные подробности и нюансы. Внимательно исследуя черепки, покрытые пылью, он мог раскопать и вытащить на свет давно позабытый нежный взгляд или болезненный стон.

Он уверенно вошёл в кладовку и, отбиваясь от паутины и комаров, вновь разжился богатой добычей. Среди рассыпанных кедровых орехов обнаружилась линза от фотоаппарата — кто знает, чьи черты когда-то были запечатлены с её помощью? Там же лежала покрытая грязью серебряная шпилька. Когда Чжичжи протёр её пальцем, она тут же засияла пленительным серебряным светом.

— Бросили как попало… Ну не беспорядок ли это? — ворчливо пробормотал он и сам удивился своим словам.

Кого он укоряет? На что ропщет? По правде говоря, он до сей поры ничего не знал об этом доме. Знал, что когда-то особняк принадлежал богатой и знатной семье, что жили здесь и мужчины, и женщины, — вот и всё. И при этом он был абсолютно уверен, что женщина, которая здесь жила, часто колола грецкие орехи и очищала их от скорлупы, вышивала и рисовала, бранилась и спорила с матерью. У неё постоянно кровоточили зубы, особенно когда она их чистила. Даже сплёвывала она кроваво-красной слюной. Он знал, что не ошибается, хотя эта уверенность не имела под собой никаких видимых оснований. Никто не мог бы разубедить его в этой упрямой вере.

Кто-то позвал Чжичжи с кухни. Он, взвалив на плечи вязанку соломы, направился к дровянику. Минуя лестницы, по которым так часто спускались и поднимались; пересекая залы, которые столько раз пересекали в прошлом; переступая через пороги, через которые переступали те, кто обитал здесь когда-то, он невольно вздрогнул, услышав протяжное, чарующее: «Угу-у…» Внимательно прислушавшись, понял, что это был не человеческий голос, а всего лишь звук крутящейся на петлях деревянной двери.

Затем он услышал, как кто-то выплёскивает воду в сарае для дров. Войдя в дверь и осмотревшись, он не увидел ни тени, ни человеческого силуэта, однако на земле и на вязанках дров явно просматривались пятна от воды. В воздухе витал аромат женского шампуня, как будто кто-то только что мыл здесь голову. Странно, очень странно, ведь сегодня здесь побывали только каменщики и плотники, среди которых совершенно точно не могло быть женщин. Как и нерях, разбрызгивающих воду в дровяном сарае.

Было ли то самое «Угу-у…» скрипом закрывающейся двери или всё-таки произнесено человеком?

«Привидение…»

Чжичжи бросил солому на землю. Все волосы, даже усы, у него встали дыбом. Он пустился бежать, то и дело оборачиваясь. Отмахав полверсты на одном дыхании, он прошмыгнул в дом у края дороги и долго сидел там на корточках под столом.

«Ох, всё же призраки, видать, существуют…»

В сельской местности то и дело происходит всякая чертовщина. Чтобы изгнать злых духов и искоренить скверну, зовут колдуна, который в обмен на приношение в виде тофу, петуха и лепёшек из клейкого риса читает специальные заклинания. Сюн Чжижэнь тайком от секретаря Хуана пригласил дедушку Сы Бо из деревни провести обряд. Проспав весь день и всю ночь и знатно пропотев, Чжичжи почувствовал себя лучше. Во всяком случае, как он ни принюхивался, никакие странные ароматы до него больше не долетали.

Работники из сельской общины начали заселяться в пустующий дом, и в столовой с каждым днём становилось всё более суматошно. Чжичжи теперь было не нужно ни рубить, ни покупать дрова.

В это время все без исключения сёла и деревни осуществляли «культурную революцию». Люди разрушали глиняные и деревянные статуи бодхисаттв, уничтожали множество журналов и книг, в том числе учебники по физике и химии, романы и сборники рассказов. Если сложить их в беспорядочную кучу возле отверстия печи, они неплохо подходили для розжига очага, чтобы готовить пищу людям и стряпать корм свиньям. Чжичжи побаивался бодхисаттв и не знал, грозит ли возмездие тем, кто сжигает их статуи. Однако, поразмыслив, он пришёл к выводу, что, раз он всего лишь выполняет приказ начальства, которое требует рубить статуи на растопку, боги вряд ли будут обвинять в этом лично Чжичжи. Решимость в нём разгоралась всё ярче, к ней прибавились смелость, воодушевление и даже некий восторг. Одним ударом он отсёк большое ухо у бодхисаттвы, другим — его полную стопу… и сам не заметил, как совершил массовое «убийство» небожителей.

В куче макулатуры Чжичжи нашёл большой лист бумаги — гладкий и твёрдый с обеих сторон; стоило похлопать по его поверхности пальцем, как бумага издавала отчётливый звук бьющегося сердца: тук-тук. Присмотревшись, Чжичжи понял, что это был большой фотопортрет женщины, которая казалась ему смутно знакомой. Он внезапно догадался, что она, должно быть, принадлежала к семье Ян. Неужто это та самая младшая дочь? Он слышал историю о ней и раньше, но в его воображении рот барышни был не таким широким, а волосы — не такими вьющимися.

Ох, и красавица. Жаль, что угол превосходной фотографии был оторван, обрезав одну из рук барышни Ян. Чжичжи порылся в куче бумаги и с лёгкостью отыскал обрезанную руку.

Поразмыслив, он забрал фотографию к себе в комнату и наклеил её на стену над бадьёй с рисом. Там уже были наклеены две рекламные афиши о мерах профилактики против насекомых-вредителей, а также новогодняя открытка с изображением небывалого урожая зерна. Теперь, когда на стене появилась фотография девушки, комната словно озарилась. Чжичжи моргнул, и ему показалось, что девушка на фотографии подмигнула ему в ответ. Он повернулся к ней спиной, и ему показалось, что его гостье нравится незаметно оглядываться но сторонам. Но стоит лишь вновь на неё взглянуть, как она возвращается в первоначальное положение и пристально смотрит на него своим неподвижным взглядом. Какой же манящий взор у этой обольстительницы! Как она может так глубоко заглядывать людям в глаза? В каком бы углу комнаты ты ни скрывался, что бы ты ни делал, она неотступно следит за тобой застывшими глазами, словно хочет что-то сказать. Странно всё это… Что она может рассказать Чжичжи? Хотя они и земляки, но никогда не были знакомы. Целыми днями он только и знает, что колет дрова, разводит огонь, ополаскивает котелки и носит воду. Два больших, полных воды ведра так натрудили его ноги, что голубые вены на них вздулись и скрутились в узелки. Из кухни всё время пропадают вещи. Вчера кто-то украл и съел целую миску тофу, предназначавшуюся для секретаря сельской общины, и тот грубо выругал Чжичжи за это.

Он заметил, что в глазах барышни Ян что-то блеснуло. Перепугавшись, он торопливо снял очки, протёр их, вновь нацепил на переносицу и стал разглядывать портрет, пытаясь обнаружить, что таится в этих прекрасных очах. Но прекрасные очи опять были безжизненны.

Чжичжи был уверен: барышня Ян только что действительно плакала, в этом не могло быть сомнений.

Поймав себя на этой мысли, он в тревоге вышел из комнаты, какое-то время метался между кухней, уборной и огородом, а потом вернулся к фотоснимку и с дрожью в голосе спросил:

— Почему ты плачешь?

Барышня Ян по-прежнему была абсолютно неподвижной.

— Ты всё-таки человек или призрак?

Она, как и прежде, хранила молчание. Казалось, он теперь видел отчётливее, что в её глазах и правда стоят слёзы. Затаённая боль? Или болезнь? Или тягостное воспоминание? Чжичжи погладил глянцевое личико. Отыскав немного риса, он приклеил с его помощью недостающую часть фотографии. Считай, вернул женщине руку. С первыми лучами разгорающейся вечерней зари по лицу девушки, казалось, разлился румянец, а уголки рта тронула лёгкая благодарная улыбка.

Постепенно вечерело. Оконная бумага хлопала от ветра. Опасаясь, что барышня Ян может простыть, Чжичжи вбил над фотографией два бамбуковых гвоздя и подвесил на них ватник, пытаясь таким образом немного согреть снимок. Глубоко за полночь он просто сорвал фотографию со стены и положил к себе под подушку.

Вскоре после этого случая остальные стали замечать, что «этот близорукий» несколько чудаковат. Работал он с особым усердием да ещё вечно чему-то радовался. Ходил за водой, взвалив на плечи два огромных ведра, при этом иногда драл горло, распевая народные песни ни в склад ни в лад. Он начал старательно стирать одежду, регулярно купаться, мыть руки. Неизвестно, когда тёмная плёнка грязи на тыльной стороне его рук наконец оттёрлась. Даже заплатки на его одежде теперь были аккуратными. Зайдя в его комнату, каждый мог убедиться, что под кроватью больше не валяются стебли соломы, а в углу, где сложены большие и маленькие чаны для маринования, нет паутины. На его столе появились мыльница, круглое зеркальце и даже свежесрезанные цветы.

— Великий министр Сюн заделался модником. Видно, тоже надумал жениться, а? Ха-ха-ха! — Секретарь Хуан считал, что всё это весьма забавно.

Чжичжи словно не слышал этих слов. Он продолжал чинить одежду, зажав в пальцах иголку с ниткой; обнажённая спина изогнута, словно лук; каждый позвонок отчётливо просматривается.

— Это сестричка Сы поёт? — Секретарь Хуан навострил уши. Обойдя старый дом кругом внутри и снаружи, он вновь вернулся на кухню. — Странно, я отчётливо слышал пение. Как так? Только что пели, а сейчас вновь тишина… Эй, ты что, оглох?

Чжичжи по-прежнему не поднимал головы и не обращал на него никакого внимания.

Секретарь Хуан часто болтался на кухне. Время от времени он тушил говядину, иногда варил лапшу, а порой приходил одолжить немного соевого соуса. С каждым его визитом количество свиного жира или чайного масла в масляном баке заметно сокращалось. Чжичжи, на дух не переносящий «крыс», которые спекулируют маслом, дважды шептался об этом с бухгалтером и главой сельской общины. Немудрено, что секретарь Хуан его недолюбливал и постоянно поручал ему убирать туалеты или чистить колодец. В тот день, послав Чжичжи почистить обувь и постирать носки бухгалтера Лю, он отправился в комнату повара поискать ключ от кухонного буфета. Не иначе как имел планы на соевый соус или свиной жир, спрятанные там. Быстро порывшись на столе и осмотрев кровать, он вдруг неожиданно обнаружил большую фотографию под соломенной циновкой. Эй, разве эго не та потаскушка? Не та американская шпионка?

Секретарь Хуан тут же завопил.

Как раз к тому времени подоспела весенняя вспашка, и сельская община по обыкновению созвала общее собрание, чтобы повысить эффективность сельскохозяйственного производства посредством классовой борьбы. Группа помещиков и кулаков была выведена на сцену для признания своей вины. Чжичжи тоже повесили деревянную табличку на шею за то, что он якшался с помещиками и богатыми крестьянами. На фотографии младшей сестры Ян, ставшей неопровержимым доказательством его сопротивления революции и идеологической деградации, красной краской нарисовали крест, а затем, перевернув вверх ногами, приклеили её на деревянную дощечку.

«Сюн Чжижэнь, ты однажды сжёг и сделал совершенно несъедобными десятки килограммов риса, забыв добавить воду при его пропаривании. Правда ли, что ты, сын вора, намеренно растратил народное продовольствие?»

«Сюн Чжижэнь, в капусте, которую ты пожарил, были опарыши. Так ты кормишь наши революционные кадры, словно свиней, да?»

«Ты почти ежедневно бреешь голову и купаешься. Ишь ты, жаба захотела стать чиновником, неужто она позабыла о своих корнях?»

«В твоей комнате нет изображения председателя Мао, зато есть фотография шпионки. Как это понимать?»

«Ты, проходимец, ещё и спрягал снимок с изображением этой ведьмы под ватным одеялом!..»

Активисты развернули обличительную критику, совершенно не заботясь о нескольких хихикающих в толпе подростках и о женщинах, неловко выражающих всем своим видом: «Тронь меня — и получишь».

Склонив голову, Чжичжи стоял как окаменевший, не издавая ни единого звука. Внезапно алый поток хлынул из его ноздрей, и кровь, хлюпая, закапала на пол. Он попытался зажать нос рукой, ладонь в один миг залилась кровью. Он стал утираться рукавом, и вся манжета мгновенно окровавилась. Кадровые работники оцепенели. Поднеся полмиски холодной воды, они несколько раз смочили ему лоб и затылок, но кровь продолжала струёй хлестать из его носа, окрасив в красный цвет его одежду, туфли и носки. Когда активисты подтолкнули его к выходу со сцены, он упёрся, не желая уходить. Стоило ему отрицательно покачать головой, как в его ноздре лопнул кровавый пузырь, забрызгав алыми каплями лицо стоявшего рядом старого помещика. В первые минуты его кровь была очень густая, тёмно-багрового цвета. Всё вытекая и вытекая, она начала светлеть и, будто смешавшись с водой, приобрела ярко-красный опёнок. Чжичжи заткнул себе ноздри протянутым кем-то комочком ваты, но алая жидкость очень быстро пропитала его насквозь и вновь протекла наружу, покрывая кровавыми пятнами находившиеся на сцене столы, лавки, чайные чашки, рупоры, плакаты — и это в самый разгар собрания критики и борьбы! По мере нарастания беспорядка среди присутствующих кровотечение из его носа становилось всё сильнее и сильнее, превратившись прямо-таки в фонтан. Кровь случайно забрызгала морду проскочившей под ним старой собаки, окрасив её в ослепительно-красный цвет. Истошно завыв, та кинулась вниз со сцены. Белая курица, также окроплённая и превратившаяся в красную курицу, хлопая крыльями, взлетела на дерево, листья которого в свой черёд окрасились алым. На земле образовалась целая лужа крови, которая постепенно вспухала; от неё начинали ответвляться небольшие ручейки, которые текли, извиваясь и захватывая но пути крупинки песка и опавшие листья и просачиваясь сквозь песок. На помосте отчётливо выделялись натоптанные кем-то кровавые следы, люди невольно подумали о сценах убийства.

Чжичжи был и сам ошеломлён всем происходящим. В панике он начал метаться туда-сюда, зажимая нос и громко вопя. Капли кровавого дождя разлетались вслед за ним, повсюду — безумные брызги, словно он действительно был пульверизатором высокого давления, который брызгал красной краской, куда бы его ни навели. Никто из присутствовавших не мог поверить, что в этом тощем сироте было столько крови, что он умудрился окрасить ею весь Мапинчжай.

В тот день собрание критики пришлось заканчивать наспех. По словам местных жителей, с тех самых пор из старого особняка семьи Ян, в котором располагались органы управления сельской общины, женское пение больше не раздавалось. Однако порой из дома доносились звуки женского плача. Иногда, казалось, плакали совсем рядом, а иногда — словно вдали. Не все могли услышать эти звуки, — по-видимому, так хотел призрак.

Спустя годы говорили, что после окончания «культурной революции» младшая дочь семьи Ян тоже была реабилитирована. Теперь она была знаменитой актрисой и революционным деятелем искусства, даже появлялась на телевидении и в журналах. В тот день бухгалтер управления волостного центра Чжоу вернулся с заседания уездного собрания с лоснящимся, будто намазанным маслом, лицом, сжимая в руке выпуск журнала. Работники центра не отставали от него ни на шаг, наперебой стремясь заглянуть в журнал. Сюн Чжижэнь, будто что-то вспомнив, вытер руки и двинулся вслед за ними. В этот момент бухгалтер Чжоу обернулся назад с радостным выражением лица и, увидев Чжичжи, замахал на него рукой: «Мы — на кадровое собрание, тебе зачем с нами? Пойди прочь!»

Подавленный, он вернулся домой и, продолжив перемалывать соевые бобы, невольно застыл, наблюдая за тем, как белый сок обильно вытекает из них.

К тому времени он уже давно не работал в столовой органов управления, а, вернувшись в деревню, открыл небольшую придорожную закусочную. Дела в закусочной шли неплохо, особенно хорошо продавались пампушки маньтоу, однако ещё большей популярностью пользовался тофу из свиной крови. Чжичжи не был злопамятным, и, когда в его заведение приходили руководящие работники сельской общины, он накладывал в миски своих старых знакомых больше нарезанного лука и молотого имбиря; неизменно, как следует помешав, зачерпывал им из котла тофу из свиной крови. Услышав, что правительство волостного центра хочет отправить секретаря Хуана на пенсию, в то время как пенсионные выплаты составляли всего двести юаней в месяц, он, поправляя на переносице очки со сломанной дужкой, строго молвил: «Будут выплачивать жалкие двести юаней? И такое отношение к товарищам ветеранам не осуждается народом!»

Как-то раз со стороны волостного центра приехали две женщины «с окраины», чей столичный говор было непросто разобрать. Та, что постарше, была одета в ципао без рукавов. Её лицо было гладким и белоснежным, лишь кожа нижних век, дряблая и обвисшая, собралась под глазами в припухшие мешки. Она сидела в инвалидной коляске — похоже, ноги не двигались, — при этом её брови были подведены, а глаза — накрашены. Выглядела она как женщина с положением: аромат её духов бил в нос, губы подчёркивала светлая помада, золотое ожерелье сверкало вокруг шеи. Женщине, толкавшей инвалидное кресло, было около пятидесяти. На изгибе её локтя висела небольшая кожаная сумка, и к старушке она обращалась с придыханием — «Тётушка».

Вдвоём они осмотрели старый дом семьи Ян, навестили гидроэлектростанцию и школу и, то и дело оборачиваясь, с интересом поглядывали на маленькую закусочную Чжичжи. Пожилая женщина, кажется, сказала, что в детстве любимейшим её блюдом было подобное тофу из свиной крови.

Чжичжи, прищурившись, распознал вероятных посетителей: «Подать две миски?»

Пожилая женщина взглянула на него с изумлением, будто увидела старого знакомого.

— Земляк, скажи, твоя фамилия — не Пэн?

— Нет, моя фамилия — Сюн.

— Мы знакомы? Мне кажется, мы где-то виделись.

— Вполне возможно. В последние годы я часто езжу в уезд закупать продовольствие…

— Извините, мы живём не в уезде, а далеко отсюда.

Старушка, ссутулившись, заговорила сама с собой: «Ох, ты только посмотри, опять у меня с головой что-то…»

Кто-то рядом вмешался в разговор:

— Брат Чжижэнь, она — та самая младшенькая Ян из Мапинчжая.

Несколько посетителей закусочной обернулись, Сюн Чжижэнь был ошарашен больше других. Он не ожидал, что женщина с той фотографии, оказывается, прикована к инвалидной коляске, носит тяжёлый макияж и броские туалеты, у неё припухшие веки и выпученные глаза, точно у надушённой раскрашенной игрушечной рыбки. Это и есть младшенькая Ян? Это и есть та самая женщина со старого фотопортрета? Быть такого не может! Он потёр руки, чувствуя себя немного растерянным.

Вокруг собралась толпа, которая обсуждала её инвалидную коляску и ожерелье. Несколько молодых людей, вероятно, разочарованные тем, насколько постаревшим выглядело лицо женщины, и отсутствием у неё легкового автомобиля, совершенно не впечатлились происходящим. Кто-то произнёс: «В уезде на винодельне есть хорошая барда[13], поедем скорее».

— Давайте принесу две миски тофу. За бесплатно. Отведайте. — Чжичжи наконец нашёлся что сказать.

Он задержал свой взгляд на вытянутой руке младшенькой Ян. Рука была пухлая и белая, на предплечье виднелся шрам длиной в два пальца — как раз на том самом месте, где фотография была порвана много лет назад. Его грудь сдавило так, что стало трудно дышать.

— Тётушка, вы… ваша рука была когда-то поранена?

— Эх, я и это плохо помню. — Она улыбнулась, и её брови изящно взлетели вверх. — Столько ран на моём теле появилось после всех преследований и репрессий Линь Бяо и «банды четырёх»[14], которым я подверглась… Есть шрамы и на пояснице, и на спине.

— Тётя, будешь ещё немного? — Сопровождавшая её женщина средних лет, казалось, была не в силах доесть кровяной тофу и переложила свой кусок ей в миску.

— Ланьлань, мне достаточно. — Старуха дожевала маленький кусочек, допила, причмокивая, бульон и поставила миску на стол. — Дружок, на вкус неплохо, но немного антисанитарно. Ты эти миски не пропаривал, да? Не использовал моющее средство, не так ли? Стоило мне посмотреть на твои плиту и кастрюлю, на эти миски и палочки для еды, и даже если я захочу, то, увы, не смогу проглотить ни кусочка.

Чжичжи, взволнованный, не знал, как ему на это ответить. Она добавила:

— Товарищи крестьяне теперь могут разбогатеть благодаря усердному труду. Условия для этого замечательные. Тем не менее необходимо также обращать внимание на повышение социалистического сознания и придавать большее значение красоте души. Без красоты нет жизни, не правда ли? Труд славен, но только когда занимаешься им в соответствии с политическим курсом партии, верно? Цены сейчас устанавливают как попало. Общественные нравы оставляют желать лучшего. Я недоумеваю, почему никто ничего не предпринимает. Ланьлань, помнишь, даже в прошлом выпуске газеты говорилось, что некоторые люди зарабатывают деньги нечестным путём. По-моему, вопрос красоты души до сих пор так и не решён…

— Тётя… — Женщина средних лет взглянула на Чжичжи, по-видимому, посчитав, что старушка слишком далеко отошла от темы разговора.

В тот момент Чжичжи осознал, что, хотя волосы барышни Ян поседели, голос её по-прежнему звонок и чист, как у ребёнка. Всё-таки эти дамочки из зажиточных семей отличаются каким-то особенным обаянием.

Пожилая женщина достала надушённую салфетку и вытерла руки. Они обе поблагодарили его и пошли к дороге, одна — высокая, вторая — маленькая, оставив после себя лишь слабый аромат духов и скомканную бумажную салфетку на земле.

Чжичжи продолжал молчать, глядя на две дымящиеся миски с тофу из свиной крови, которые остались почти нетронутыми.

Запах духов был, очевидно, непривычен для него. Он почувствовал лёгкое головокружение и жар в глубине носа, заполнившегося жидкостью. Он знал, что это был плохой признак. Спешно зажав нос, он вошёл в дом в поисках ваты. Там царил беспорядок. Повсюду громоздилось нестираное бельё. Две потревоженные мыши выпрыгнули из корзины с рисом и прошмыгнули под его ногами. Чжичжи прищурился и осмотрелся вокруг. Он не мог найти ни рваного ватника, ни чего-то, чем он мог бы заложить ноздри. По-видимому, нужен кто-то, кто присмотрит за домом. Пришло время собраться с духом и жениться.

1988

Люди считают его дурачком. На самом деле он различает иероглифы, умеет вить верёвки, может плести корзины. Ещё он повсюду собирает мужскую и женскую обувь, — вероятно, интересуется сапожным ремеслом. По-видимому, он немного ленив, ему нет никакого дела до объявлений о найме работников. Если выпадает случай добыть немного денег, вскопав землю или разгрузив уголь, он также оставляет это без внимания. Он предпочитает греться на солнце у обочины, играть с муравьями, затачивать камушки, беспрестанно зевать, оставаясь неотъемлемой частью уличного пейзажа.

У него очень тонкий слух. Стоит его нежным ушным мембранам слегка затрепетать, как он тут же различает доносящиеся издалека звуки гонга или петард, может определить, будет ли это свадебная процессия или похоронная. Он тотчас появляется поблизости; с ног до головы в пёстром, не подходящем по размеру наряде — причудливой смеси из мужских и женских одежд, элегантных заморских вещей и старомодных национальных одеяний. Не в силах вынести густую кислую вонь, исходящую от него, люди зажимают носы и отшатываются, тяжело дыша и едва сдерживая подступающую тошноту.

«Здесь нет Лун Гуя, пойди поищи его в другом месте!» — Хозяин дома знает, что он часто разыскивает кого-то по имени Лун Гуй.

Он только закатывает глаза и бормочет что-то невнятное себе под нос.

«Гости ещё не прибыли, а ты уже тут, раньше всех!» — взрывается хозяин.

Он же лишь потирает руки.

Как его ни брани, он никогда не ответит тем же и даже не разозлится. Не станет выпрашивать приглашения к застолью и уж тем более не сядет за стол без спроса. Просто примостится поодаль, где-нибудь под деревом, и будет молча глотать слюни, словно караулить банкет — его святая обязанность. Однако такой лохматый и грязный «страж» портит гостям всё веселье. Стоит ему попасться на глаза собравшимся, как те вздрагивают от ужаса. А уж если подует ветер, то невесть откуда взявшееся гнилое зловоние медленно заполняет пространство вокруг стола, обволакивая гостей, сплетаясь с ароматами всевозможных яств и угощений, обогащая новыми красками хвалебные речи и поздравления и отнюдь не добавляя энтузиазма присутствующим. Тут уж хозяину остаётся лишь признать своё поражение и, наполнив миску рисом и мясом, любезно пригласить «стража» сдать свой пост и отведать угощение в одиночестве в дровяном сарае или в углу изгороди. Наиболее добросердечные хозяева не только подают ему еду, но и дарят несколько монеток в десять фэней[15], лишь бы эта бомба-вонючка, подпрыгивая от радости, поскорее убралась подальше.

Для него, конечно же, не каждый день — застолье. Конечно, застолья бывают не каждый день. Порой он взбирается на ближайший холм и, навострив уши, внимательно прислушивается. Если вдалеке не слышно гонгов, барабанов или петард, ему ничего не остаётся, кроме как вернуться и с недовольным видом слоняться по улице; или сидеть у ворот какого-нибудь дома, жадно принюхиваясь к аромату тушёного кальмара, исходящему изнутри; или прислониться к воротам другого дома, откуда веет жареным тофу, или, утомившись, свернуться калачиком и вздремнуть. Даже в этом случае он не станет просить милостыню, не опустится до такого бесстыдства. Если никто не подаёт еды, он просто вытирает рот и отправляется на свалку за объедками. Иногда он даже не брезгует живыми лягушками и мёртвыми мышами, время от времени засасывает в рот земляного червя, словно лапшу; жуёт кузнечика, будто это арахис. Однако он никогда не болеет, а время от времени на его щеках даже проступает яркий румянец.

«Вот я вам!» — грозится он на детей, выбрасывающих мусор за пределами свалки. От злости один глаз у него становится больше другого.

Если вдруг он замечает, что кто-то выкидывает заплесневелые сигареты, гнилые фрукты, просроченные тоники и укрепляющие средства, гневу его нет предела. И вновь от злости один глаз у него становится круглее второго: «Эй ты! Слышь ты! Воняет…»

Неизвестно, что он имеет в виду.

Никто не знает его имени. Из-за нескольких сильно выступающих вперёд зубов его кличут Зубастиком. Возраст его также трудно определить. Хотя его лоб уже прорезан морщинами, кожа на лице остаётся нежной, голос весьма пронзителен и резок, а тонкое туловище, кажется, ещё не полностью развито. Он с лёгкостью может сойти как за старика, так и за юношу.

У него есть пара приятелей. Один из них — известный в округе нищий по прозвищу Тегуай Ли[16], который ходит, опираясь на стальную трубу вместо посоха. В любую погоду он просит только три фэня. Если вы дадите ему один фэнь, он откажется. Если вы дадите ему десять фэней, он с криком погонится за вами, чтобы вернуть вам сдачу. Он никогда не поживится за ваш счёт и не изменит своим привычкам. Это забавляет прохожих, и они охотно лезут в кошельки, чтобы испытать его честность. Второй — нищий по кличке Трансформер, с длинной бородой и сычуаньским акцентом. У него есть потрясающая способность, — усевшись на вокзале или пристани, чтобы приветствовать проезжающих, он смещает колено левой ноги, выворачивая сустав в обратную сторону. Он гадает на картах, и, согласно его гаданиям, «ветер с востока могуч, победный гимн сотрясает воздух, красное знамя свободно развевается» — словом, революционная ситуация сейчас замечательная и становится всё лучше и лучше. Однако кто задумывается о трудностях, выпадающих на долю самоотверженных и преданных созидателей Родины? Известно ли кому, каково это — лечиться, не имея денег? Проникновенные доводы Трансформера получают одобрение добровольческой армии[17], старых передовиков труда и просто праздношатающихся личностей, каждый раз принося ему полную чашу милостыни. Однако стоит пассажирам разойтись, и он, оглядевшись по сторонам, вновь трансформируется, дважды щёлкнув и поставив на место коленный сустав, и непринуждённо возвращается домой, прихватив свои карты.

По словам приятелей, маленький попрошайка перебрался в городок Хуацяо более трёх лет назад и теперь живёт вместе с ними под мостом у западных ворот. Он не особенно разговорчив и не делает ничего, что противоречило бы принципам и морали попрошайничества. Ему просто нравятся вывески общественных учреждений. Он уже не раз тайком приносил под арку моста и вешал, словно прекрасные экспонаты, радующие глаз, вывески со здания школы, ветеринарной клиники, Ассоциации по планированию семьи, Образовательного центра по истории революции, и всё такое. Он даже осмелился стащить вывеску городского правления и использовать её в качестве подголовника для кровати, приговаривая, что власти не могут даже мусорной станцией управлять, из-за чего зловонные сточные воды заливают всё так, что и ступить негде. Действительно дурно пахнет, слишком дурно, чтобы они были достойны своей вывески. Что касается его личных дел, никто никогда не слышал упоминаний о его семье; лишь глубокой ночью во сне он часто выкрикивает: «Лун Гуй, Лун Гуй, Лун Гуй». Вероятно, именно этого человека он так часто ищет на улицах.

«У нас здесь нет никого по фамилии Лун», — уже давно сообщили ему некоторые жители города.

«Я знаком с этим твоим Лун Гуем. Он переехал в Цзюцзян. Цзюцзян в провинции Цзянси знаешь?» — время от времени кто-то пытается отправить его на поиски.

Не известно, бывал ли он в Цзюцзяне или в наобум названных жителями Сянтане, Юнчжоу, Циньяне, Аньхуа или Маяне. Он по-прежнему обитает в городе, то появляясь, то исчезая подобно призраку. По-видимому, он нерушимо соблюдает некую договорённость о месте встречи, глубоко убеждённый, что человек, которого он ожидает, вот-вот появится вдали. Кто же такой этот Лун Гуй? Что он ему пообещал? Или Лун Гуй — это небесный покровитель, являющийся к нему во снах? Никто не может решить эту загадку. Всякий раз, стоит загудеть автомобильному клаксону или гудку парохода, как он вскакивает и мчится к станции или пристани. Затесавшись в потоке пассажиров, он снуёт в толпе подобно ткацкому челноку и, выставив вперёд свои торчащие зубы, пристаёт ко всем встречным: «Есть кто по имени Лун Гуй?» Видя растерянные лица, он продолжает брызгать слюной: «„Лун“ как „богатырский конь Лунма“, „Гуй“ как „богатый“». Иногда он даже пишет имя на ладони, чтобы показать прохожим.

Люди неизменно качают головами или же, испуганные его лоснящейся от грязи одеждой, в панике отскакивают, отмахиваясь от него, точно от гигантской мухи.

Большинство этих туристов — паломники, приезжающие поклониться Будде. Они непременно проезжают через Хуацяо по пути на гору, на которой стоит буддийский храм. В последние годы здесь бойко возжигают благовония, часто раздаётся звон колоколов и рокот барабанов, и лёгкая ароматная дымка струится и стелется среди деревьев священной рощи. И бедные, и богатые приходят сюда просить благословения богов, в особенности калеки, слепые, глухие, парализованные и другие тяжко болящие. Неизвестно, каким слухам они верят, но каждый раз спешно поднимаются на гору в погоне за исцелением. Говорят, что в храме есть монах, обладающий силой Будды, который лечит без игл и лекарств. Щепотка земли вместо таблеток, плевок, заменяющий отвар; небрежное прикосновение к лицу больных, пара шлепков по ягодицам — панацея от всех болезней. С притоком паломников город всё более оживляется. Появились не только разнообразные трапезные, обслуживающие во время поста, но и магазины, торгующие петардами, ароматическими палочками, буддийскими сутрами, статуями, предметами для подношений, гравюрами и различными сувенирами. В городе завелись нелегальные уличные перекупщики, уклоняющиеся от полиции и правления рынка, которые сбывают туристам из-под полы ногти, перхоть, волосы из бороды и усов и даже высушенные фекалии монаха, утверждая, что все эти нечистоты обладают поразительным чудодейственным эффектом. Непонятно, правда, являются ли их товары настоящими или поддельными.

Однажды владелец лавки по продаже петард по имени Чэнь стоял перед своим магазином и глазел по сторонам, когда его взгляд неожиданно упал на юнца с торчащими зубами:

— Эй, пойди-ка сюда. Ну же, подойди!

Маленький попрошайка вяло взглянул на него.

— Ты ведь ищешь Лун Гуя, да? Я могу помочь.

Глаза Зубастика загорелись, и он шагнул к торговцу.

— Неужто уж я буду тебе лгать? «Лун» как «богатырский конь Лунма», «Гуй» как «богатый». Верно? Однако я не стану помогать тебе даром. Ты должен заплатить мне за информацию.

Юнец с торчащими зубами, поняв намёк, расставил босые ноги и бросился бежать. Запыхавшись, он вскоре вернулся и, распахнув старый плетёный пластиковый мешок, продемонстрировал ему разнообразные находки: старую настольную лампу, изношенный портфель; старомодный радиоприёмник, который всё ещё издавал звуки; и целую кучу ветхой мужской и женской обуви, оглушительно вонявшей.

— Ты что, решил устроить тут пункт сбора утильсырья? Хочешь, чтобы я задохнулся? — Владелец лавки отступил назад, прикрыв ладонью нос. — Давай сделаем так: или ты дашь мне сто юаней, или поработаешь на меня пять дней.

Лицо Зубастика помрачнело. Он отступил, прихватив с собой плетёный мешок. Однако мысль отыскать Лун Гуя, видать, была слишком привлекательной. Не сделав и двух шагов, он повернул назад и, почёсывая голову, указал на паровые булочки баоцзы, которые продавались в магазине по соседству.

Хозяин лавки засмеялся:

— Я и не знал, что ты, дружок, ещё и торговаться умеешь. Ну ладно, я прибавлю тебе две булочки баоцзы в день. Будем считать, что это твоя плата за сверхурочную работу.

Паренёк, впившись зубами сразу в обе булочки, последовал за владельцем магазина. Позже стало известно, что в тот день некоторые рабочие с фабрики по производству фейерверков, недовольные своей заработной платой, неожиданно уволились. Поэтому толстяку Чэню пришлось временно привлечь Зубастика к работе. Он понятия не имел, кто такой этот Лун Гуй, просто счёл, что нищего юнца легче одурачить и до поры до времени кормить всякими небылицами, только и всего. Ему было невдомёк, что спустя пять дней Зубастик будет преследовать его по пятам целые дни напролёт, повторяя: «Лун Гуй! Лун Гуй! Лун Гуй!»… Едва не натёр ему в ушах мозоли. Наконец, осознав, что дальше водить паренька за нос не получится, хозяин лавки позвонил куда-то по телефону и, обернувшись к нему, сказал:

— В деревне Хуся есть один Лун Гуй. Правда он только что родился, через три дня ему исполнится месяц. За восточными воротами есть шелудивый пёс, которого все кличут Лун Гуй. Ты можешь пойти поискать его. А ещё…

Не успел он закончить, как один глаз у зубастого юнца округлился, а второй — сузился. Издав протяжный крик, он схватил телефонный аппарат и попытался разбить его о землю. Конечно же, торговец был начеку. Он отобрал телефон и скрутил маленького нищего, навалившись на него здоровенным плечом так, что у того кости захрустели.

— Я поделился с тобой тремя наводками, не взимая за них плату. Считай, по дешёвке получил сведения. А ты ещё и буянишь? Смерти ищешь? Да я одним пальцем тебя в дверную щель вотру.

Он вышвырнул Зубастика из магазина:

— Катись отсюда подальше, вали откуда пришёл! Ещё раз тебя здесь увижу — спущу в колодец, чтобы поостыл!

Его собака заморской породы тотчас выскочила и громко залаяла на зубастого юнца.

Маленький попрошайка тут же дал дёру.

Торговец Чэнь богат, влиятелен и пользуется в городе уважением. В какой бы дом ни притащил он свой тучный зад, хозяин приветствует его с улыбкой, угощает чаем или сигаретой и с уважением внимает его нравоучениям. Говорит ли он, что чай у тебя невкусный, — право слово, невкусный. Говорит, что сын твой слишком глуп, — воистину, слишком глуп. Говорит, что в твоём доме воняет куриным помётом, даже если ты никогда не держал кур, даже если ты только что три раза обрызгал комнаты духами, — ты не осмелишься ему возразить. Все поклоняются ему словно Будде и отцу. И всё же жизнь торговца Чэня в последующие дни не ладилась. Каждое утро он едва не лопался от злости, обнаруживая перед входом то кучу вонючих испражнений, то груду пёстрого мусора. Неизвестно когда повешенная перед его дверью вывеска «Центр по разведению породистых поросят» разозлила Чэня гак, что его лицо стало тёмно-коричневым, как свиная печень. Он расколотил её о скамейку. Однако через два дня на её месте появилась новая — «Кладбище павших бойцов», — которая была в десять раз неприятнее вывески о породистых поросятах. Чэнь был в таком негодовании, что приказал своему подчинённому сжечь вывеску. Он запустил перед дверью десять связок петард подряд, трижды оросил порог петушиной кровью и всё равно сомневался, что вход в лавку очищен от чертовщины.

Торговцу Чэню было не место среди павших героев, не пришло его время переселяться на кладбище, но вся эта история не выходила у него из головы. Он так много думал о ней, что всерьёз разболелся. Когда соседи вновь увидели Чэня, на лбу у того красовался пластырь, руки и ноги плохо сгибались, он бубнил себе что-то под нос, время от времени жалуясь на чувство стеснения в груди и тошноту. По его словам, губила его не потусторонняя скверна, а лично Зубастик, которого бы следовало четвертовать. И впрямь досадно, что нельзя содрать кожу с этого пройдохи. Чэнь потратил несколько тысяч юаней в больнице и на подношения бодхисаттвам, пытаясь понять, что же с ним такое. Даже если поймать этого маленького ублюдка, изрубить его на куски и каждый кусок продать по десять раз, он не сможет возместить свои убытки.

— Всё-таки правду говорил старик-торговец. С маленьким нищим лучше не связываться. Себе дороже. — Толстяк Чэнь, горько усмехнувшись, покачивал головой.

С тех пор, увидев Зубастика, он начал прятаться. При виде любого попрошайки у него аж дыхание перехватывало. Говорят, что позже он подкупил нелегального подрядчика и обманным путём сослал зубастого паренька в качестве раба в угольные шахты Гуйчжоу.

Спустя месяц с лишком один старик возвращался поздно домой, погоняя боровов, и увидел, как несколько собак обнюхивают что-то в сточной канаве. Ночь была тёмной, и разглядеть как следует не получалось, но ему показалось, что в канаве что-то шевелится. Он зажёг спичку и понял, что это человек. Лицо несчастного было бледным, губы почернели, нога опухла как бочонок, а тело было покрыто бурыми пятнами запёкшейся крови. Неужели это Зубастик? Почему у него так раздулась нога, не из-за укуса ли ядовитой змеи?

Как же он вырвался из лап нелегального подрядчика? Как сбежал из угольной шахты за тысячи километров и сумел вернуться? Когда подвергся нападению змеи? Никто не знает. Позже его нашли в пустом кузове микроавтобуса со снятыми колёсами и без запчастей, брошенного в бурьяне. Несколько дней он пробыл без сознания, на волоске от смерти. Торговка дынями бабушка Цзю сжалилась над ним. Каждый день, сгорбившись, она приносила ему рисовый суп и медленно его кормила. Приносила и крепко заваренный чай в кувшине, чтобы вымыть гной и кровь из гниющих ран на его теле. При виде комаров и мух, жужжащих вокруг, зажигала москитный ладан.

— Бедняга, бедняга, у тебя нет дома, да? — Наконец бабушка Цзю увидела, что он пришёл в сознание.

Взгляд маленького нищего был совершенно пустым.

— У тебя нет родных?

Его глаза, словно у снулой рыбы, неподвижно смотрели в небо.

Бабушка Цзю, приподняв край своей одежды, вытерла ему глаза, затем дрожащими руками достала из-за пазухи бутылку молодого вина.

— Несчастный малой, для чего же ты живёшь? Зачем твои родители произвели тебя на свет? Неужто ты ещё недостаточно настрадался? Бабушка Цзю сегодня будет принимать за тебя решения. Выпей-ка вот это.

Зрачки маленького нищего были тусклыми.

— Ты не бойся. Это куайхотан — «веселящий суп», лучшая вещь в мире. Стоит его выпить, как тело перестанет болеть, голод уйдёт, не будет печали и тоски на сердце. Все заботы исчезнут.

Зубастый паренёк пробормотал лишь одно слово:

— Лун…

Бабушка Цзю поняла, что он хочет сказать, и глубоко вздохнула:

— Малой, эх, малой, в мире нет того, кого ты ищешь. Забудь уже об этом.

— Лун… Лун…

— Перестань говорить об этом Лун Гуе, иначе даже бодхисаттва не сможет спасти тебя.

Зубастый паренёк стиснул зубы и, крепко заткнув горлышко бутылки, больше рта не раскрывал. В уголках его глаз выступили слёзы.

— Это для твоего блага, ты что, не слушаешь меня? — Не сумев напоить его, старуха забрала бутылку с вином, вытерла ему глаза и горько заплакала.

С тех пор, как говорят знающие люди, бабушка Цзю начала ощущать слабость и тяжесть в ногах; по-видимому, её смертный час был близок. Как-то раз она, споткнувшись, упала и не могла подняться. Она тревожилась о том, что, когда её не станет, некому будет таскать Зубастику рисовый суп. Как же сможет он выжить без её рисового супа?

И, действительно, бабушка Цзю больше не смогла подняться. Из уважения к её добродетели некоторые добросердечные люди продолжали приносить маленькому нищему кто тарелку супа, кто кашу. Они довели до конца доброе дело бабушки Цзю. Кроме того, они позвали врача и раздобыли несколько пачек лекарств, которые чудесным образом поставили Зубастика на ноги. На его лице остался тёмный рубец, придававший пареньку немного свирепый вид; и хотя теперь он хромал, из-за чего при ходьбе у него выпирали тощие ягодицы, он всё же появлялся на улицах, греясь на солнце, играя с муравьями, точа камни и беспрестанно зевая. Он сходил на могилу бабушки Цзю у реки и несколько раз поклонился ей до земли, оставив рядом несколько вывесок — «Прогрессивный детский сад», «Организация „Верность качества продукции“» и «Народное правительство города Хуацяо», — которые прежде использовал в качестве матраса.

После месяца с лишним, проведённого в Гуйчжоу, он обрёл множество новых способностей. Его пальцы теперь не боятся огня, а твёрдый череп может выдерживать удары палки. Он на учился есть землю. Подобрав кусок глины или чернозёма, он разжёвывает и проглатывает его. Это зрелище вызывает огромный интерес у детворы, которая обступает его со всех сторон, пялясь во все глаза. Не раз, не найдя подходящего комка глины, он ел битум и угольный шлак, похрустывая, словно жевал миндаль или бобы. Проезжий телевизионный репортёр, узнав об этом, захотел сделать целый выпуск об эдаком чуде и предложил зубастому попрошайке тридцать юаней, чтобы тот поел грязи перед камерой. Только когда Зубастик заревел, будто маленький ребёнок, и, подняв камень, пригрозил разбить камеру, репортёр с сожалением отказался от своей затеи.

Ли Тегуай, решивший стать агентом новоявленной звезды, погнался вслед за журналистом с криком:

— Добавь немного денег, дай двести. Если дашь двести, он поест земли!

Однако, пересчитав наличность, полученную от журналиста, и обернувшись, обнаружил, что Зубастик уже исчез.

Однажды в город приехала очередная группа иностранных туристов. На автостоянке сгрудилось множество больших и маленьких машин. Повсюду толпились и перекрикивались люди. Кудрявый мужчина средних лет в солнцезащитных очках, выйдя из белой машины, тут же был замечен Зубастиком.

— Вы знаете Лун Гуя? — Хромая, опираясь на бамбуковый посох, он подошёл и завёл обычную песню: — «Лун» как «богатырский конь Лунма», «Гуй» как «богатый»…

Мужчина, запирая багажник автомобиля, небрежно ответил:

— Это я. В чём дело?

Ответа не последовало.

На некоторое время воцарилось молчание.

Казалось, дело на этом и кончится. Однако затем, обернувшись, мужчина увидел, что Зубастик застыл как статуя. Лицо его побледнело, внезапно он затрясся всем телом и начал задыхаться, словно перед припадком. Мужчина, безусловно, счёл, что ему не повезло наткнуться на сумасшедшего. Он отскочил на шаг, махнул двум женщинам с другой стороны автомобиля и быстро зашагал по горной тропе, беспрестанно оборачиваясь.

Наконец Зубастик то ли захныкал, то ли засмеялся. Догнав мужчину, он спросил:

— Вы… Вы… Вы действительно Лун Гуй?

— Отойди! Я тебя не знаю.

— Вы должны знать мою сестру.

— Я сейчас позову полицию.

— Вы разве не из Хуаншацяо?..

— Ты…

— Разве вы не средний брат Лун Тяньсяна?

Мужчина, услышав его слова, застыл, потрясённый, не в силах отвести взгляда от маленького нищего.

— Ты…

Не договорив, он помчался прочь, едва не опрокинув стоявшего рядом старика. Но Зубастику этого было достаточно. Он завопил, подпрыгнул и, шлёпая ногами, нагнал противника — только ветер засвистел. Позднее очевидцы рассказывали, что в тот миг он совсем не походил на калеку. Внезапно они увидели вспышку тёмного света. Бамбуковый посох взметнулся к небу, и нечто огромное, словно гигантский паук, опутало силуэт человека.

Обе женщины завизжали. У всех, кто был рядом, от испуга волосы встали дыбом. Люди вытягивали шеи, пытаясь разглядеть, что происходит. Два тёмных силуэта, не то обнимающихся, не то дерущихся, скрутились в тугой клубок на мосту Симэнь у берега реки. Прежде чем очевидцы поняли, в чём дело, воздух сотряс вопль:

— Лун Гуй! Лун Гуй! Лун Гуй…

Этот крик походил и на приветствие, и на проклятие — зеваки так и не разобрали. Всё произошло так быстро, что у них глаза разбежались. Лишь после того, как спустя пару минут две тёмные тени мелькнули на мосту, перевалились через перила и упали в реку с глухим всплеском, люди сообразили, что об объятиях и приветствиях речь не шла. Дела, похоже, обстояли плохо.

— Убийство…

— На помощь!

Двое полицейских наконец примчались из участка.

Заглянув под мост Симэнь, они заметили лишь постепенно затихающие круги на воде; следов упавших не было видно. На берегу находилось несколько лодок, полицейские бросились к ним и попросили владельцев подгрести к месту падения и прощупать его лодочными баграми. Водную толщу буравили там и здесь в несколько заходов, но так ни на что и не наткнулись. Вокруг продолжали собираться люди. Полицейские приметили в толпе нескольких хороших пловцов и привлекли их к поискам. Две плачущие в голос женщины тут же на месте выложили пачку денег, и несколько юношей, сбросив одежду и закрепив вокруг поясов страховочные тросы, попрыгали в воду друг за другом. Однако к тому времени, как наступила ночь и над восточными воротами взошёл диск луны, они смогли выловить лишь два кожаных ботинка, железную канистру, мотоциклетный шлем, полуразложившуюся свинью и облепленную глиной рыболовную сеть, так и не обнаружив ни одного человека. Добытый из воды мужской кожаный ботинок был опознан двумя содрогающимися от рыданий женщинами. Как непосредственно причастные к делу обе были приглашены в полицейский участок.

— Лун Гуй…

— Лун Гуй…

— Где же вы, господин Лун?

Ночь. В свете полной луны из-за рощи проступили очертания далёких величественных гор, на речной глади заколыхались мириады мерцающих бликов. Две женщины на берегу проплакали навзрыд до глубокой ночи. На каменные ступени пристани они кроме денег выложили снятые в спешке золотые кольца, ожерелья, серьги — вознаграждение тем, кто участвовал в спасательной миссии. Ещё больше лодок вышло на воду, потревожив лунный свет на поверхности реки. Ещё больше жителей небольшого городка собрались, чтобы поглазеть и обменяться сплетнями, потревожив при этом собак на обоих берегах. Река уносила с собой мерцающие отблески карманных фонариков, бумажных фонарей и факелов.

Тело Лун Гуя всплыло на поверхность три дня спустя среди зарослей камыша в низовье реки. Говорят, что труп весь распух, живот его вздулся, как барабан, и хотя конечности всё ещё были на месте, но его нос пропал, уши исчезли, верхняя и нижняя губа тоже отсутствовали. Казалось, что плотник снял рубанком верхний слой его лица, сострогал края и углы, обнажив окровавленную мясистую мякоть и белые кости. Судмедэксперты обнаружили на лице покойника несколько глубоких отметин, заключив, что это были следы от вгрызавшихся зубов. Не выжил и Зубастик. Говорят, что во рту у него была кровавая каша, а на теле — по меньшей мере четыре перелома.

Это было действительно странное и жестокое убийство.

Удостоверения личности Лун Гуя не нашли, и восстановить внешность иногороднего мужчины средних лет было невозможно. Две сопровождавшие его женщины, не сдержав слово, так и не пришли в полицейский участок, чтобы оставить заявление. Вместо этого они уселись в белый автомобиль и отправились в неизвестном направлении. У полиции почти не было зацепок. Они не знали, что за человек был покойный. По всей видимости, Зубастик, искавший Лун Гуя, не знал последнего в лицо. Должно быть, связь между ним и потерпевшим была непрямая. Ради кого он завёл с ним разговор? Ради своего отца? Матери? Сестёр? Братьев? Ради хорошего друга или земляка? Ещё большей загадкой было то, откуда взялась такая кровожадная ненависть. Имела ли она отношение к деньгам? К жизни? К любви или чести?.. Полиция, даже опросив всех жителей городка, так и не выяснила причину. Сын бабушки Цзю вспомнил, что он слышал, как Зубастик ругался на кого-то в бреду; кажется, бранил себя за никчёмность, но говорил он всё это на странном наречии, так что разобрать было трудно. Ли Тегуай сказал, что каждый год в начале июня Зубастик жёг жертвенные деньги на берегу реки, чтобы оплакать кого-то, но была ли в этом связь с делом?

Управление общественной безопасности также направило людей расследовать это дело, но те лишь выяснили, что человек по имени Лун Гуй принадлежал к зажиточной семье. В храме на горе нашлись по меньшей мере три записи о пожертвовании этой семьёй немалых сумм.

На этом дело застопорилось, и казалось, что оно кончится ничем. Полиция распорядилась, чтобы местные жители захоронили оба тела за мостом Симэнь.

Торговые кварталы города зажили своей жизнью. Запах благовоний, звуки колоколов и барабанного боя то и дело долетали с горы, рассеиваясь среди старинных зданий, заставляя оборачиваться иногородних туристов. Однако спустя какое-то время люди приметили на улицах подростка. Он тоже искал кого-то, обращаясь к каждому встречному: «Вы не Ван Хай?» Замечая нерешительность на лицах людей, тут же торопливо объяснял: «„Ван“ как в „Лунване, царе драконов“, „Хай“ как „море“». И даже писал слова на ладони, чтобы показать прохожим.

Более серьёзной ситуация сделалась, когда вслед за подростком на улице появились ещё два незнакомца. Одним из них был темнокожий верзила, который спрашивал всех подряд: «Вы знаете Чжоу Хуацзяня?» Второй — женщина в очках, которая интересовалась у каждого встречного: «Не подскажете, где живёт Ли Цзымин?»

Заслышав эти вопросы, прохожие пугались, будто их самих звали Чжоу или Ли. Холодок пробегал по их спинам, и люди бросались врассыпную, спешно утаскивая своих детей по домам, с грохотом и лязгом опускали железные решётки перед магазинами, приводя в изумление чужаков.

Все эти незнакомцы улыбчивы и безукоризненно одеты, они не походят на подосланных убийц. Кто знает, может быть эти люди разыскивают своих возлюбленных или благодетелей? Или желают возвратить потерянное имущество владельцу? А может, хорошие знакомые с Тайваня поручили им найти своих старых друзей?

Пока они бродили по городу, осматриваясь по сторонам, на улицах было гораздо тише, чем обычно.

Говорят, жители этого городка постепенно приспособились открывать двери по вечерам и запирать их с наступлением утра. Многие завели собак для охраны дома. До сих пор в городке бродят странные поговорки. Увидев, как кто-то совершает дурной поступок, люди в сердцах говорят: «Погоди, всегда найдётся тот, у кого зубы вперёд торчат». Или: «Даже если Бог ослепнет, тебе не пересечь мост Симэнь». А раньше любители розыгрышей пугали знакомых: «Плохо дело, сегодня на улице один незнакомец везде справлялся о тебе». И только когда, услышав нечто подобное, один человек забился в судорогах, пуская пену изо рта, и чуть не расстался с жизнью, до всех дошло, что с такими шутками стоит быть поосторожнее. С тех пор горожане в общении между собой стали гораздо осмотрительнее.

2007

Зачем ты снова пришёл? Разве я не всё сказал по телефону? Я не могу помочь тебе найти работу. Ты не смотри, что я провёл здесь столько лет, я всё такой же «понаехавший», живу за счёт жены. Уходи, уходи, мне ещё товары отправлять.

Посмотрел бы ты объявления в газете, что ли. Если повезёт, наткнёшься на какого-нибудь китайского владельца лавки, будешь у него смотрителем склада или мальчиком на побегушках. Ну а если какой богатой даме понадобится молодой любовничек для компании, ты, парень, вымой уши, почисти хорошенько зубы и кидайся в бой, как погибшие за дело коммунизма. Хоть наешься да напьёшься досыта, а там видно будет. Я так считаю: если женщина может стать чьей-то канареечкой, то и мужчина может стать чьим-то хомячком. И для мужчины нет ничего зазорного в том, чтобы работать в ночном заведении в надежде подцепить там денежный мешок. Наш Абин, негодник, разве не связался с тайваньской дамочкой? После нескольких лет брака хоть стал на человека похож.

Майами? No, в Америке поезжай куда угодно, только не в Майами. Я ведь с самого начала предупреждал тебя. Платят там, конечно, немало. А знаешь почему? Где граница, там везде мафия да нелегальные иммигранты. А уж миграционка так лютует, что простые нелегалы и соваться туда не смеют, вот рабочая сила и дорожает. И ты со своей обкуренной рожей и двумя предложениями на ломаном английском собираешься ехать в Майами? Сразу предупреждаю, случись что, я не собираюсь вытаскивать тебя из каталажки и уж тем более не пойду с карабином наперевес брать её штурмом. Отсидишь срок, предписанный этими чертями, так тебе и надо. Сожги несколько благовоний, да хорошенько подумай, хочешь ли ты в Майами?

Картины планируешь продавать? Полегче, приятель. Я тебя ещё и с художниками должен познакомить? Да у тебя никак жар, ты, случаем, не заболел? Если ты в порядке, то я точно буду больным, если соглашусь на это. Или ты меня за психа держишь? Вот что я тебе скажу: в Америке всё стоит денег, всё, кроме искусства. Куда ни пойди — везде показывают какую-нибудь мазню. Тебе нужно сходить в Музей современного искусства в Нью-Йорке. Как звучит-то, «музей в Нью-Йорке», неплохо, а? Да только там за месяц сменяется до сотни выставок. Не пошёл абстракционизм, лепят классику, не пошла классика, снова лепят абстракцию, авангард, инсталляции. А я скажу: дерьмо это всё собачье. Сходил на тысячу таких выставок, а разницы не нашёл, посмотрел одну — считай, увидел всё. Кому это вообще нужно? Ну и давай начистоту, ты и показать-то ничего толком не сможешь. Ну создашь ты нечто прекрасное, допустим. Но если тебе судьбой положено тарелки вылизывать — будешь вылизывать, положено с голоду сдохнуть — вот и сдохнешь. Видал старика с автостанции напротив моего дома? Ну, того, что делает птичек из билетиков на метро, он их ещё по четвертаку за штуку продаёт. Не думай, что он обычный американский нищеброд. Узнаешь о его прошлом — поразишься. Этот старикан — известный русский художник. Когда в Союзе президентствовал Го… Как его там? Ты мне сам про него рассказывал. Горбачёв, точно. Так вот, он наградил старика орденом. И где теперь этот орденоносец? Ещё чуть-чуть, и загремит в психушку.

А, так ты о тех, кто сейчас на слуху? Думаешь, можешь себя с ними сравнивать? Ребятки успели подсуетиться в нужный момент, поймали волну. Видать, предки их захоронены в хорошем месте, в таком хорошем, что впору треснуть. Живут они не чета тебе: едят вкусно, пьют крепко, бед не знают, да только не тебе им завидовать. Когда они по молодости отрывались по полной, игрались со взрывчаткой, в картишки на деньги резались, трахались как кролики, ты, пацан, чем занимался? Соглашусь, ты верно сказал, в этом нет ничего особенного, просто такой образ жизни — не для всех. Будешь смеяться, но когда я впервые участвовал в подобной акции на крыше одной многоэтажки, то тоже вёл себя словно трепетный пионер. Мне нужно было полностью обнажиться. Помню, как решительно сжимал зубы, когда дело дошло до трусов, но ни я, ни девчонки, что были со мной, так и не сняли бельё. Люди покатывались со смеху над плакатом, который мы подняли: «Энергично работать, с помощью четырёх модернизаций возродить Китай». Пропагандистский лозунг в духе «Жэньминь жибао»! Да только сами мы, несмотря на высокопарные слова, больше походили на общипанных мокрых куриц. Но что это было за время! Время, когда акционизм только поднимал голову, когда акция в нижнем белье могла гак напугать общественность, что за нами отправили целое отделение полиции, а немецкие и британские журналисты, которые выстроились в очередь за интервью для спецрепортажей, наперебой приглашали нас выпить колы и поесть пиццы.

Ты ведь понимаешь, о чём я? Короче, современное искусство — это автобус в один конец: кто не успел, тот опоздал, и некого в этом винить. В твоём случае автобус ушёл очень давно и вообще больше не берёт пассажиров. Слыхал про парня, который мёртвого младенца съел? Мерзко, да? Я бы сказал, тошнотворно. Так и есть. Современное искусство, особенно китайское, должно вызывать тошноту. Раз зрителя рвёт, значит, оно имеет отклик, а если есть отклик, будет и успех. Смирись.

Хотя когда тошнота до такой степени доходит, то уже не прикольно. Ну, разве что ты снимешь штаны, насрешь, а потом медленно прожуёшь. Ну как, сможешь?

То-то же, ты безнадёжно опоздал. Ты сейчас играешь в подпольное сопротивление, демократию, контрреволюцию — всё это глупо. Что уж такого особенного в твоём подпольном сопротивлении? Тут кого ни возьми, все поголовно «подпольщики», у каждого за спиной по дюжине сомнительных передряг, у кого выставку запретили, кого преследуют спецслужбы. Иностранцы столько этого наслушались, что отрастили в ушах мозоли. Они в лицо-то улыбаются, а про себя наверняка потешаются над вами, борцами.

Не открывай, говорю тебе, не открывай. Не хочу я смотреть на твои картины. И так знаю, что ничего путного не увижу. Убери свою живопись, забыл, в каком веке живёшь? Не подумай, я вовсе не тебя лично презираю — я презираю даже себя. И это не я не помог тебе с работой, эго ты сам не захотел работать упаковщиком, я в этом не виноват. Вы все едите из общего котла социализма, из-за уравниловки обленились вконец. Вас бы сюда, в зубы акулам капитализма, быстро бы дошло, что к чему. Когда я только приехал в Америку, то сам работал упаковщиком. Целых восемь месяцев. Доработался до такой степени, что хотел упаковать всё, на что падал глаз. Как-то раз ходил с женой по магазинам, она рассматривала товары, а я — их упаковку. Полицейский даже проверил мои документы, а я всё думал, как бы получше переложить его пенопластом, уместить в ящик, обмотать плёнкой, как защитить от тряски и промокания… Пока прикидывал его модель и вес, так и эдак рассматривал, он изменился в лице и очень выразительно взялся за пистолет. Товар-то, оказывается, был ещё живой, только я начал жалеть, что под рукой нет верёвки, как мне в лоб упёрлось дуло. Разве это не жестоко? Разве это была жизнь?

Потом я мыл машины. Кстати, вдохновение для гравюры с движком от «форда» я нашёл именно там. Потом делал оттиски материнки, разных труб, дорожных развязок и даже своего дружка. По-хорошему, сделать бы серию гравюр — со всеми главными изобретениями эпохи. Всё в чёрном цвете, скользящие неясные тени, плюс недосказанность, плюс обскурность — знаешь, что такое обскурность? Это когда всё словно в тумане. Пусть западные черти увидят величие китайской гравюры и восточной философии. Пусть поймут, что им никогда не стать лучше нас. Но даже с таким великим вдохновением ничего на этом деле не заработаешь. А у тебя и вовсе шансов нет. Гравюра с тем движком — истинное произведение искусства. Только продать-то я её продал, а деньги… Половину забрал агент, часть я отдал в налоговую, и осталось у меня лишь на пару пачек сигарет. Как я могу сравниться с женой-портнихой, которая с одного заказа получает доход в пятизначных числах? Вернись мы в Китай, её бы окрестили иностранным предпринимателем и стали относиться как к госпоже.

Не кури тут, она, если унюхает, начнёт ругаться. Пойдём, пойдём, покурим лучше в прачечной.

Можешь считать меня подкаблучником, но тут уж ничего не поделаешь. Нельзя не склонить голову, проходя под карнизом. Сидишь у жены на шее — молчи в тряпочку и не качай права. Даже если ты в душе — второй Пикассо, никому ты не нужен.

А эти твои юньнаньские сигареты хороши на вкус. Да не нужно, я ж не смогу столько выкурить, оставь себе. Ох, мне прямо неловко, посмотри-посмотри, ты… Ну зачем ты так? Слушай, я-то всегда готов тебе помочь. Подумай хорошенько, что тебе важнее, слава или выгода? Если твёрдо выбрал славу, если реально хочешь зажечь, то это не так уж и сложно. Я дам тебе совет, последуешь ему — обещаю, прославишься на всю Америку, через три дня станешь звездой новостей.

Думаешь, это пустой трёп? Смейся-смейся, только если бы я хотел потрепаться, то делал бы это перед председателем Цзяном[26], а не перед тобой. Хорошенько послушай, я тебе прямо скажу: с помощью этого плана денег не заработать, а в тюрьму можно угодить, у тебя духу-то хватит? Не спрашивай, выйдет или нет, сначала ответь, рискнёшь ли ты. Отлично, значит, рискнёшь. Ты сам это сказал. Тогда в честь нашей многолетней дружбы я безвозмездно поделюсь с тобой планом номер шесть. Был бы это не ты, а кто-то другой, без предоплаты в пять тысяч долларов не было бы и разговора.

Не спеши, присядь и послушай. Естественно, я не предложу тебе сделать невозможное. Не попрошу поджечь Пентагон или кастрировать Клинтона. Думаешь, я ещё не понял, из какого теста ты сделан? Этот план, как и несколько других, я разработал пару лет назад, но у меня не было времени осуществить его, поэтому я отложил его на будущее. От исполнителя, то есть от акциониста, требуется разместить в прессе рекламу на сумму тридцать тысяч долл… Что? У тебя столько нет? На двадцать тысяч тоже можно. Что? И двадцати нет? Эх, парень, когда же ты успел спустить деньги от рекламы картин для интерьера… Хорошо, тогда скажи, сколько у тебя есть? Двенадцать тысяч? Всего двенадцать? И только-то? Это всё усложняет. Дай мне подумать… Хорошо, пусть будет двенадцать тысяч. Можно попробовать. Вдруг редакция газеты сделает для тебя скидку. Тебе нужно найти знакомого с хорошим английским, чтобы провернуть это дело. Объяснить, что ты художник, тебе не нужна коммерческая реклама, ты просто хочешь разместить в газете анонс художественной акции, поэтому просишь их о скидках. Обратиться нужно в крупные издания вроде «Нью-Йорк таймс» или «Вашингтон пост». Как говорится, хочешь волка поймать — будь готов башмаки стоптать. Название заметки — «Поцелуй», содержание следующее: Дэвис Ван, китайский акционист, такого-то числа в такое-то время в Чикаго поднимется на крышу самого высокого в Америке небоскрёба Уиллис-тауэр и бросится вниз…

Ты не умеешь прыгать с парашютом? Какой парашют? Прыгнешь как есть! Конечно, это не банджи-джампинг, это именно самоубийство, самоубийство человека, отвергнутого партией и народом. Волнующе, не правда ли? Это будет сенсация! Ну что ты беспокоишься? Кто тебя гонит на смерть, ты о чём? Послушай, разве ты не хочешь прославиться? Если ты не умрёшь, как же о тебе все узнают? Кому ты нужен, пока живой? Думаешь, кому-то интересно, как ты ешь? Или во что ты одет? Или как ходишь по улице и чихаешь? Мы все живые люди, в этом нет ничего уникального. А ещё мы все боимся смерти, поэтому все захотят увидеть, как ты умрёшь! А значит, ты должен умереть. Совсем умереть, полностью!

Ну, конечно, конечно, тебе не придётся умирать по-настоящему. Я всё организую. Но на публику ты заявишь, что за это творение ты заплатишь жизнью, что оно станет твоим последним шедевром. И объяснишь, что в процессе полёта с высоты ты покажешь публике неповторимую художественную трактовку жизни, особую формулу свободы и красоты, буддийскую ваджраяну. Почувствуешь в полёте нарастающее ускорение, испытаешь силу всемирного тяготения, ощутишь присутствие Бога. Твоё тело сначала изобразит латинскую S, затем С, третьей буквой станет J, четвёртой — V… Можно сказать, что это будет символическое послание Господу, а можно — что чьи-нибудь инициалы на английском. Чьи именно и почему ты хочешь своим телом изобразить их, можешь подробно рассказать в анонсе, а можешь нарочно умолчать, пусть сами догадаются. У обоих вариантов есть свои плюсы. Например, ты можешь объявить, что это имя твоей невесты, которая три года назад именно в этот час покинула сей мир, погибла в Китае в ужасной катастрофе. Разве это не любовь? Не своего рода критика реальности? В момент её гибели ты, Дэвис Ван, со свистом устремишься к земле, и это будет твоим страстным поцелуем, посланным невесте. Тогда и заголовок «Поцелуй» раскроет своё происхождение. Финал твоего полёта — брызги крови и плоти, осколки костей — словно на месте взрыва, словно лобзание и слияние, последний подарок любимой, свадебная церемония, вечное единение с ней.

Ну как? Впечатляет? Как только твой проект опубликуют, иностранные дамочки не просто всплакнут, они будут реветь так, что станут похожи на рыб с выпученными глазами. Где ещё они увидят такую свадьбу? Где ещё они увидят таких безупречных влюблённых? Они ведь уже давно костерят мужей за то, что те заводят содержанок. Пройдя все круги ада, натерпевшись столько горя и унижений, разве смогут они остаться равнодушными к твоему «поцелую», к твоей трагической истории любви?

В указанный день тебе придётся пойти к небоскрёбу: сказал — делай, пообещал — выполняй, нельзя отступать. Не беспокойся, после твоей публикации пожарная команда приедет туда даже раньше тебя, полиция, впрочем, тоже. Так что даже если ты, парень, очень захочешь умереть, тебе придётся сильно постараться.

Все многоэтажки вокруг наверняка очистят и оцепят, а перед зданиями, вполне возможно, раскинут сети и установят надувные матрасы. Полиция будет наготове, журналисты, вооружившись фото- и видеокамерами, заполонят всё вокруг. Любопытные зеваки будут толпиться так плотно, что не протиснуться. И прикинь, всё это будет ради тебя. Ты, Дэвис Ван, станешь звездой, что воссияет над всем миром. Самый амбициозный и самый бесстыдный плут! Круче, чем президент Штатов или Генеральный секретарь ООН! В эту минуту сердца революционных масс замрут в надежде и внимании. Тебе следует нарядиться как жениху на свадьбу, непременно в китайском стиле, только такой наряд выстрелит. Наденешь длинный халат, парадную шапку, подпояшешься красной лентой. Чтоб все, едва взглянув на тебя, вспомнили Пекин или Шанхай тридцатых, старомодные патефоны и рикш и поняли, что наконец-то он, восточный бог любви Дэвис Ван, удостоил их своим посещением. Вся прелесть в том, что тебе не нужно будет представляться, как только ты появишься — так сразу завладеешь всеобщим вниманием, поэтому не забудь хорошенько насладиться моментом. Поменьше разговаривай — твой мяукающий английский только испортит впечатление. Мрачное лицо с отпечатком страданий — вот твоё оружие. Смотри на всех, словно это твои враги, если хочешь, можешь представить, что они изнасиловали твою сестру или украли последние деньги. Да, чувство глубочайшей ненависти — самое то. Конечно, тебе понадобится вся твоя изобретательность, нужно будет появиться там, где полицейских больше всего, выбрать среди них здоровяка-громилу и нарваться на него. Только так ты обведёшь всех вокруг пальца, и тебе не придётся прыгать по-настоящему.

Ты уже понял? Твоя задача — не тратя лишних слов, показать образец бесстрашной непоколебимости. Если установят ограждения, ты должен будешь прорываться через них. Маши кулаками со всей силы, ставь подножки, лупи всех на пути. Как только ты ударишь полицейского, ты будешь в безопасности. Если раскровянишь кому-нибудь морду, разобьёшь стекло или камеру, то окажешься в ещё большей безопасности. Грубое нападение на полицейского будет стоить тебе как минимум десяти дней лишения свободы. При таком раскладе кто же позволит тебе умереть?

Ха-ха-ха.

Эта часть плана останется тайной, только Небо будет знать о нашем сговоре. Когда китайцы что-нибудь задумают, местным простачкам ни за что не понять. Запомни, в тюрьме ты должен отказываться от пищи и заявлять, что полиция вмешивается в искусство, что в Чикаго нет свободы творчества. А ещё лучше подай в суд на чикагский полицейский участок, обвини их в средневековом мракобесном самоуправстве. Мол, притесняют деятелей искусства так, что волосы становятся дыбом. Подумай, ты ведь герой дня, что ни скажешь, то новость. Пёрнешь — запишут, чихнёшь — заснимут. На встречи с журналистами и их вопросы реагируй с раздражением. Одним словом, веди себя как зарвавшаяся звезда. Что, пацан, уже ждёшь этот день, да? Главное, с журналистами трепись всё-таки поменьше, пустая болтовня не пойдёт тебе на пользу. Лучше при них важничай, практикуй цигун, медитируй, цитируй какой-нибудь дурацкий канон. Или возьми с собой кислородную подушку, инфузионный флакон и сделай вид, словно ты на последнем издыхании не в силах вымолвить ни слова, тогда всё, что хочешь сказать, за тебя придумают друзья или твой агент. Если будут настаивать на твоих комментариях, не давай им расслабиться. Отвечай невпопад, сумбурно, ты ведь экзотический восточный чудик, смотришь на горы, видишь не горы, смотришь на воду, видишь не воду, сидишь в тюрьме, а словно не в тюрьме, смотришь на журналистов, а видишь не журналистов. Неси полную околесицу, чем беспорядочнее, тем лучше. Этим пираньям только такого корма и надо.

Что? Не понимаешь даже, что такое корм? Корм — это новостное событие, то, что могут опубликовать в прессе. Ты чем занят? Ты вообще слушаешь? Запоминай, что я говорю. Твоя слава будет расти. Главное, запомни: если тебя посадят, ты всё равно должен продолжать рефлексировать над твоей акцией. Тебе больше не понадобится тратиться на рекламу, СМИ сами будут ждать, пока ты подкинешь им пару новостей, твои последующие проекты будут отрывать с руками. Первая полоса будет твоей. Ты можешь сказать, что чикагская полиция без всякого повода притесняет людей, что твои поиски гармонии между природой и человеком не нашли понимания и поддержки властей, что ты находишься в полном беспросветном отчаянии из-за этого. Поэтому ты, Дэвис Ван, рассчитываешь на помощь гражданской авиации. Ты просишь авиакомпании и пассажиров войти в твоё положение, а когда придёт время, попросишь не паниковать и пристегнуть ремни. Тебе очень и очень жаль, но на этот раз ты не скажешь заранее время перфоманса, но его время обязательно настанет, возможно, дней через десять, а может, и через двадцать, а может, и через все тридцать. Высоко в небе над Америкой, когда будет ярко светить солнце, ты открутишь люк у самолёта, горделиво выпрямишься под порывами ветра, и никакая сила не сможет удержать тебя от подношения дара земле. Подумай, разве такое заявление не напугает всех владельцев авиакомпаний? Не обвалит продажи авиабилетов? Не расшевелит журналистов и ФБР? Да они будут землю носом рыть… Эй, ты слушаешь? Дверь-то зачем закрыл? Какого хрена так долго отливаешь? Решил военный лагерь разбить у меня в сортире и отметить там Новый год, что ли?

Что с тобой? Плохо себя чувствуешь? Дыши, говори помедленнее. Я не понимаю, о чём ты.

Ты присядь и скажи внятно, что случилось. Ты говоришь, что твой старик спрыгнул с крыши больницы… спрыгнул… Он был коррупционером? Или продавал наркоту? Или тоже ради акции? О, вот как, я не знал. Не было медстраховки… хотел сохранить тебе денег, хотел, чтобы ты поехал за границу и стал известным художником, а не продолжал и дальше тратиться на его лечение.

Извини. Я правда не знал об этом, ты никогда не рассказывал.

Извини. Это всё мой язык без костей. Затронул запретную тему. Не знал, что такое случилось с твоим отцом. Не плачь. Будешь плакать, я тоже не сдержусь. Твой старик был настоящим отцом, настоящим. В прошлом году он со мной в мацзян играл, а в этом… Как же так? Рак… ничего не поделаешь. Ну, не надо плакать. Ты плачешь, и мне немного страшно. Правда страшно… так страшно, словно у меня у самого рак. Давай выпьем за твоего отца, да упокоится душа его на Небе.

Твой старик был настоящим, а мы так, страдаем ерундой. Просто бессовестные дурни.

А теперь за всех ушедших на Небеса давай-ка выпьем. Так, моя скоро вернётся. Ну-ка смахни пепел да прибери сигареты, пойдём-ка лучше в прачечную пить.

2001

Он всего лишь голубь, но у него человеческое имя — Цзинцзин.

Проголодавшись, он уселся на карниз крыши, оглядываясь по сторонам и надеясь увидеть знакомую фигуру. Закатное небо постепенно темнело, и ветер разносил по округе ароматы готовящейся пищи. Обычно в это время человек уже возвращался, таща охапку дров, или неся на плече мотыгу, или держа в руках меч для рубки хвороста и насвистывая. Тогда Цзинцзин подлетал к нему, садился на влажное от пота плечо и, выпячивая грудку колесом, гордо озирался по сторонам, задевая хвостом лицо хозяина. Человек легонько поглаживал его и доставал из кармана горсточку риса или фасоли, а иногда и дикого винограда, так полюбившегося голубю.

Человек так часто называл Цинцзина по имени, что тот вскоре привык, что его так зовут. Иногда хозяин брал его с собой, каждый раз уходя всё дальше и дальше; голубь расправлял крылья, которые от раза к разу становились сильнее и крепче, взмывал ввысь и стремительно пикировал к земле. Ему требовалось всё меньше времени, чтобы пересечь озеро. Если прихватить с собой побольше пищи, думал голубь, хватило бы сил долететь и до того яркого, сверкающего в небесах серебристого зёрнышка.

Конечно, он не знал человеческого языка, но постепенно научился понимать, что хозяин имеет в виду. Например, свист, которым тот подзывал его к себе. Или несколько хлопков в ладоши, означавших, что хозяин отпускает его полетать на воле. А если после хлопков следовал возглас: «Лети!» — голубь должен был устремиться в сторону Бэйшаня, перелететь через перевал и найти в горной долине деревянную хижину. Там жила женщина — человек с длинными волосами. Она отвязывала с его лапки бамбуковую трубочку и извлекала из неё свёрнутую бумажную полоску.

Когда голубь возвращался от неё с новой запиской, хозяин встречал его широкой улыбкой. «Что, так быстро? Мне бы следовало зачесть тебе больше трудодней[27]!» — говорил он. А однажды даже сказал так: «Ты — мой дорогой дух счастья и удачи! Пожалуйста, сделай милость, не приноси дурных вестей!»

Пробежав глазами бумажную полоску, хозяин обычно становился весел, ерошил себе волосы, вскинув руки, проходился по земле колесом, а потом вытаскивал из кармана странную железную коробочку и прикладывал её к губам. И раздавались звуки, чудесные, словно расцветающая заря, словно бурлящий речной поток, словно лучи солнца, пробивающиеся сквозь густые заросли, словно капли дождя, стучащие по листве… Слушая их, голубь словно замирал на месте.

Но теперь голубь уже давно не летал к деревянной хижине, не слышал прекрасных звуков из железной коробочки, бывало и так, что хозяин даже не приходил кормить его в обычное время. Телёнок, наевшись, облизывал живот матери; птенцы, утомившись, прятались под крылья ласточки-мамы; люди собирались семьями под навесами своих домов. И только он, голубь, оставался один на один с голодом и холодом.

Надо найти человека, надо обязательно его отыскать. Голубь слетел на стол, на котором оставались лишь несколько дурно пахнущих окурков да миска с объедками. Выпорхнул на улицу к большому дереву, но человека по-прежнему не было видно. Даже если бы острый голубиный взор мог пронзить облака, то и тогда, как бы широко Цзинцзин ни раскрывал глаза, он не углядел бы знакомое круглое смуглое лицо…

Это был человек, но имя у него было какое-то птичье, звали его Мацюэ[28].

После целого дня работы в коммуне от усталости у него ломило всё тело, во рту пересыхало, а мышцы лица сводило от застывшей угодливой гримасы. Нужно было успеть повсюду, и здесь, и там! От этой бесконечной суматохи кто угодно бы рехнулся. Угостить сигаретой секретаря коммуны, предложить старшине по найму выпить водки, притворяться почтительным и искренним и при этом пускать пыль в глаза. «Ищешь кого-то особенного? Му, смотри, смотри-ка, вот я могу провести боковой удар и прямо по мячу — бам! Не годится? Могу станцевать танец хунвейбинов! Нужно сыграть на губной гармонике? Починить радиоприёмник? А ещё я могу зарезать свинью, лазать по деревьям, чинить замки и изготавливать ключи». Услышав эту тираду, собеседники хохотали и качали головами.

Конечно, кое-кому из образованной молодёжи тут отдаётся явное предпочтение, им незачем лезть вон из кожи. Они тут же бегут в отделение связи звонить по междугороднему телефону начальнику управления, или спешат с доносом к руководству коммуны, или покупают еду и водку и закатывают пирушку… И все такие обходительные, непривередливые, и у каждого в рукаве найдётся пара козырей, чтоб помериться силами с конкурентами в честной, чёрт её подери, борьбе.

Он был должен, обязан нанести решающий удар. Сидя на кровати и скручивая уже четвёртую папиросу, он глубоко вздохнул и уставился на сидящего рядом голубя.

Цзинцзин никогда прежде не замечал такого взгляда и сразу же ощутил некоторое волнение.

— Славная птица, сразу видно, что из знаменитого рода, из семейства боевых голубей, чьи предки имели военные заслуги в Бельгии или Италии. Разве знатока обманешь?

Цзинцзин заворковал и ещё сильнее заволновался.

— Да не бойся, не бойся, ты людям нравишься, никто тебе ничего дурного не сделает. Может, ещё и заживёшь в изобилии…

Цзинцзин отлично понимал других голубей, в значительной степени — петухов и собак, но человеческий язык для него по-прежнему был слишком сложен. Он продолжал внимательно и осторожно наблюдать.

Хозяин коснулся его головки, пригладил перья, нащупал в деревянном ящике несколько фасолин и поднёс к его клюву… Казалось, всё было как всегда и ничего не особенного не происходило. Цзинцзин успокоился, расправил крылья и с довольным воркованием подхватил клювом первую фасолину.

Голос хозяина снова стал глухим и мрачным:

— Братец, только ты мне можешь помочь. Мне правда очень жаль, прости. Не хотел бы я с тобой расставаться, но разве ж есть другой путь? Ты ему нравишься, моё единственное сокровище. Этот старый ублюдок, вонючий сукин сын, кто бы мог подумать, что он тоже интересуется почтовыми голубями и что ты ему приглянешься… Что скажешь?

Друзья всегда расстаются, не обвиняй меня, ступай с миром к этому ублюдку. Я тебя всю жизнь помнить буду. Если ты поможешь мне в этот раз, то станешь моим великим благодетелем, главным спасителем, я за тебя каждый день молиться буду…

Он сел, скрестив ноги, сложил руки и закрыл глаза.

— Небесные духи, земные духи, благословите моего брата в добрый путь, да минуют его беды и болезни, о Амитабха[29]…

Цзинцзин не понимал смысла слов, но лицо и голос хозяина ему не нравились. Он перестал клевать фасоль, взлетел к стропилам и уселся так, чтобы в случае чего тут же спрятаться.

— Ты ешь, ешь, не бойся, спускайся. Считай, это наш с тобой, братец, прощальный банкет… — Человек посмотрел на птицу, умолк, и что-то прозрачное блеснуло в его глазах.

Чтобы успокоить голубя, хозяин решил сыграть для него в последний раз. Он вытащил губную гармошку, поднёс её к губам и начал высвистывать популярную в то время среди образованной молодёжи русскую мелодию «Тройка». Он играл, и словно оживали перед ним снежинки и сосульки, бескрайние заснеженные равнины, и откуда-то из прошлого слышалось лошадиное ржание. Там, где-то в далёкой чужой стране, на берегу реки сидит одинокий ямщик и напевает горестно: «Ах, моя бедная лошадка, мы с ней объездили весь свет, а теперь ненавистный богач хочет отобрать её у меня, и впереди её ждут только горести…»

Цзинцзин решил, что слёзы хозяина не так уж опасны, заворковал и снова опустился на стол.

На другой день, едва рассвело, хозяин посадил Цзинцзина в картонную коробку. Как темно было внутри, как скучно, как тесно! Голубь тревожно заворковал, изо всех сил пытаясь выбраться наружу.

Хозяин нашёл ножницы и вырезал в коробке две квадратные дырочки, чтобы проходил воздух.

Голубь высунул головку в отверстие и снова заворковал.

— Всё равно боишься?

Хозяин поворчал, однако бросил в коробку немного еды, веток и мячик для пинг-понга, с которым голубь часто играл.

— Кур-р-р, кур-р-р, — из отверстия в коробке по-прежнему доносился испуганный и печальный голос.

Взяв коробку, хозяин вышел из дома. Цзинцзин всё ещё беспокоился, однако не ждал большой беды, решив, что им предстоит очередное путешествие. Но чем дальше, тем тревожнее: спустя некоторое время он перестал слышать голос хозяина и звуки губной гармоники. В окошке мелькали неясные полутени и цветные пятна. Голубь слышал то гомон толпы, то отдельные незнакомые слова, которые произносили чужие голоса. Он чуял запахи бензина, битума, кожи и чего-то ещё. До него доносились автомобильные гудки, стук железнодорожных колёс, гудение поезда и другие звуки, которые были ему неизвестны. Всё вокруг было непонятным, враждебным. В этой ужасной тряске и темноте голубь изредка издавал сдавленный свист, какой вырывается из груди при встрече с опасным хищником.

В окошко падали зёрна риса и бобы, в коробке была крышка от бутылки, наполненная водой, но Цзинцзин ничего не ел и не пил.

Он не знал, сколько времени прошло, когда в глаза ударил яркий дневной свет и сверху хлынул поток свежего воздуха. Настало утро? Его выпускают? Да… Он инстинктивно сжался всем телом, чуть попятился и тут же стрелой выпорхнул на волю.

— Ай! Ты что наделал? Коробка открылась! Мой голубь, мой голубь… — послышался где-то позади грубый голос мужчины средних лет. И сразу же заплакал ребёнок.

Цзинцзин не знал, что означают эти звуки, да и не хотел знать, он рвался в открывшийся ему бескрайний простор, к свободе. Он снова мог летать, мог мчаться ввысь, наблюдая, как земля удаляется и размывается. Но очень скоро голубь почувствовал себя как-то странно и задрожал всем телом. Где это он? Воздух слишком холодный, слишком сухой и как будто более грубый. Родные места полны зелени, а здесь кругом всё серое. В родных местах светлый туман стелется над жёлтым песком, в горах есть красивые озёра, а в вышине — голубое небо и белые, как он сам, облака. У лесного озера под старым деревом несколько больших камней образуют треугольник. По этим камням он понимал, куда лететь, чтобы найти знакомую крышу и увидеть круглое смугловатое лицо хозяина. Сейчас внизу не было ничего подобного.

Должно быть, отсюда до дома очень далеко.

Он взлетал всё выше и выше, чтобы видеть как можно дальше, заметить хоть что-то, что укажет путь на родину. Но так ничего и не разглядел. Он звал снова и снова, но так и не услышал ответа.

На большой высоте ветер стих, но стало ещё холоднее. Голубь уже до смерти устал, он почти терял сознание, когда увидел зловещую тень и встрепенулся, широко раскрыв глаза. Опасность рядом, но какая? Неужто орёл чёрным пятном мелькает сквозь облака? Тёмные, как грозовые тучи, крылья, мрачные глаза, острые когти различались всё отчётливее; стремительно, как порыв ветра, угроза приближалась…

Теперь голубем владела лишь одна мысль — спасайся!

Утром, едва проснувшись, человек почувствовал, что ему чего-то не хватает; прогнав остатки сна, он вспомнил, что голубя больше нет. Посмотрел на пустую клетку за окном, и сердце у него сжалось.

Ему так и хотелось отвесить самому себе парочку затрещин. Что же делать? Его «голубиная» сделка не удалась; благодаря ей ему удалось добиться расположения мастера по найму рабочих, однако «выдвижение кандидатов» ничем хорошим не закончилось. Чёрт, секретарь коммуны явно хотел пристроить чьего-то сынка, видимо, чтобы угодить папаше-начальнику. Сначала секретарь припомнил Мацюэ старые счёты по поводу кражи собак и еды, отметил, что его идеологическое перевоспитание ещё не окончено, отчитал за вызывающее поведение. Потом вдруг улыбнулся и похлопал по плечу, сказав, что революционная работа важна, что горным районам особенно нужна образованная молодёжь, и именно новое поколение таких специалистов, как ты… Тьфу, вот ведь двуличный пройдоха!

С улицы его позвал старик-бригадир. Закашлялся и просунул свою лысую голову в дверь:

— Ещё не завтракал? Уже время давать свисток. До обеда будешь разгребать помойную яму.

— Бригадир, у меня… рука болит.

— Вчера у тебя спина болела, а сегодня — уже рука?

Мацюэ встал с кровати и согнул правое запястье, словно не мог им пошевелить:

— Ох, боюсь, это перелом. У меня, должно быть, опухоль кости…

— Тогда… тогда иди смотреть за коровами.

— Смотреть за коровами…

Бригадир не обратил внимания на его усмешку, взял сигарету и вышел. У дверей обронил:

— Поешь поскорее чего-нибудь. Я собрал немного острого перца и огурцов, тут, у порога. Хватит лениться.

Уже в который раз этот старик приносил Мацюэ поесть. Да и вообще заботился о нём — учил относиться к людям по справедливости, находить лекарственные травы от простуды, строгать деревяшки и латать дырки в соломенной шляпе. Правда, при этом не понимал, какой прок от голубей, и полагал, что кормить следует только куриц-несушек.

Мацюэ был тронут, но нисколько не раскаялся в своей уловке со сломанной рукой. Ему так не хотелось ковыряться в грязи и навозе! Почему-то он вспомнил, как шесть лет назад впервые прибыл в деревню, — эх, каких же иллюзий он тогда себе понастроил! Без ведома матушки сменил прописку и, припрятав в мешке среди вещей томик стихов, выбил себе направление в село. Он мечтал купаться под струями водопада, петь во весь голос в горах, добывать огонь в лесу и вместе с друзьями основать что-то вроде «Города солнца» из утопии Кампанеллы[30]. Ещё он собирался заняться самообразованием и стать специалистом по метеорологии или лесному хозяйству, так сказать, вступить в храм современной науки. И конечно, ему хотелось иметь заслуженные честным трудом мозоли на ладонях и шрамы на ногах. Когда он в первый раз отправился в горы рубить бамбук, то, рассчитывая на свою молодость и силу, нарубил больше ста цзиней[31], несмотря на уговоры. Во время спуска с горы Мацюэ начал отставать от бригады, испытывая жгучую боль в плечах, с каждым шагом замедляясь. Наконец на крутом повороте тропинки вязанка бамбука упёрлась в скалы так, что он не мог идти дальше. Где-то в траве раздалось шипение — мимо проскользнула змея, и он зарыдал как ребёнок.

Позднее его отыскал старый бригадир с факелом в руках.

Но даже тогда он не лишился бодрости духа. Так что же заставило его сейчас разыграть этот спектакль с рукой? Он и сам толком не понимал. Знал одно: царящие в коммуне порядки сильно меняют людей. Дружелюбие и энтузиазм быстро исчезают, уступая место расчёту и козням. Дискуссии о Троцком и Джиласе[32] прекратились, тетради с заметками по социологии были разодраны на самокрутки, даже огороды, и те зарастали бурьяном. Споры с начальством, ссоры с крестьянами, перепалки с товарищами по поводу и без — всё чаще по вечерам он задумывался о том, что же делать дальше. «Время летит быстро и больше не повторяется…» Они часто пели эту индийскую песню.

Один за другим его товарищи исчезали из деревни. Кто-то благодаря записке от отца отправлялся в армию, кто-то устраивался на завод или поступал учиться, некоторые открыто заявляли, что в жизни главное — деньги и женщины, и без прописки тайком возвращались в город. Даже девушка на другой стороне горы с головой ушла в заботы об одежде, еде и заработке, перестала посылать записки с голубем; от неё больше не приходило вестей… От всей некогда сплочённой семьи образованной молодёжи у Мацюэ остался только голубь. Словно тень.

Теперь у него не было даже тени.

Разве человек может жить без тени? Или он уже не человек?

В доме было давно не топлено. Влажная солома не хотела загораться. Прогноз погоды из маленького радиоприёмника сообщал, что в ближайшие дни будет идти дождь. Он выключил радио.

Рядом с приёмником лежало письмо от одноклассника: «Брат, ты напрасно тратишь силы. Надо, чтобы тебя продвинули по службе, этого не так сложно добиться. Постарайся понравиться начальству, получится? Если нет, тогда надо заставить конкурентов бояться себя. Доставь им неприятности, пусть у них болит голова, заставь их платить! У моего дядьки Лугуна был подобный опыт…»

Прежде чем поджечь бумагу, он перечитал письмо и горько усмехнулся. Да уж, нынче слабые боятся стойких, стойкие боятся свирепых, а свирепые боятся тех, кто не страшится смерти.

Цзинцзин поблагодарил серого голубя. Если бы не он, Цзинцзина разорвал бы орёл. Спасаясь бегством, он то пикировал, то взлетал, но огромный враг не упускал его из виду, накрыв, как тёмное облако. В суматохе погони Цзинцзин напоролся на заиндевевшие ветки, лишился нескольких перьев и повредил крыло. Боли он не почувствовал, но это сказалось на равновесии, да и скорость полёта заметно уменьшилась. И вот в этот-то решающий миг он и увидел другого голубя. «Кур-р-р, кур-р-р!» — был ли это призыв? Цзинцзин устремился за серым голубем через заросли фиников, проскользнул над площадкой для молотьбы и юркнул в узкую щель между жерновами. Сюда орлу было не пробраться. К тому же где-то поблизости были люди, громко лаяли собаки, так что хищник не осмелился спуститься и, немного покружив в вышине, улетел ни с чем.

Цзинцзин махнул крылом серому голубю, издав мягкое и дружелюбное воркование. Тот улетел, но вскоре вернулся, приведя с собой целую стаю. И какая же весёлая это компания! Большие и маленькие, белые и серые, голуби один за другим садились на землю и вспархивали, перелетая с места на место, воркуя и курлыкая. Все с любопытством рассматривали своего нового, белого как снег товарища.

Цзинцзин, услышав их приветствия, поспешил ответить тем же, однако его рассказ, описание озёра и рисовых полей крайне изумили собеседников. Ему казалось, что он объяснил всё предельно ясно, но новые друзья так и не поняли, о чём это он. Как бы то ни было, их встреча положила конец его одиночеству; он снова был частью стаи. Верно говорила матушка: без стаи нет смысла в жизни. Между товарищами всякое бывает, даже драки из-за еды или пары, но рядом с ними ты в безопасности, есть с кем говорить, играть и веселиться, встречать новый день радостной песней… Они перелетали с крыши на крышу, с одного поля на другое… Постепенно Цзинцзин приучился есть пшеницу и гаолян.

Он наедался досыта, пил вдоволь, но так и не перестал озираться по сторонам и искать. Ему не удалось забыть родные места и своего человека. Там, в горах, синеют озёра, в долинах горбятся домики. Разве он не должен лететь в бревенчатую хижину, чтобы взять записку в маленькой бамбуковой трубке? Разве ему не следует на закате сидеть на знакомой старой ветке, ожидая возвращения хозяина? Как жить вдали от дома?

Конечно, здесь есть друзья, много еды и мягкие гнёзда из травы, но нет чего-то самого важного.

Он стремительно взлетал в вышину и резко падал вниз, удивляя остальных. Однажды, когда небо потемнело, два самых крупных голубя издали клич, означающий, что пора возвращаться домой. Слетевшись в своё укрытие, птицы обнаружили, что Цзинцзин сидит один на старом бункере для отходов.

Если бы рядом оказался кто-то, кто понимает язык голубей, он мог бы услышать такой разговор:

— Чем это ты занимаешься? — спросил один голубь.

— Я должен найти, — Цзинцзин обернулся.

— Что же ты ищешь?

— Я… должен найти.

Голуби поводили крыльями и негромко переговаривались: «Странно, странно». Они наперебой советовали Цзинцзину оставить пустые мечты — они ведь ничего не теряли и ничего не собирались искать. «Кур-р-р! Мы едим, когда голодны, и спим, когда устали. Кур-р-р! Что ещё нужно для счастья? Перед лицом голода и холода всем приходится несладко. Но только глупые птенцы, едва вылупившиеся из яиц, мечтают обо всякой ерунде. Кур-р-р! У нас есть предки и потомки, и у каждого из них есть своё гнездо. Особо жирные могут окончить жизнь под человеческим ножом, но ведь от смерти никому не уйти. Мы не можем летать далеко, но ведь никому не удалось сбежать за пределы мира. Раз уж всё так устроено, мы довольствуемся тем, что есть. Зачем искать неприятностей на свою голову?»

— Нет, я должен найти.

Цзинцзин упрямо наклонил голову.

Наконец голуби, разочарованные, улетели.

Воцарилась тишина, и холодный ночной туман окутал всё вокруг. На горизонте появился золотой диск. Цзинцзин помнил, что иногда это сияющее зёрнышко больше походило на маленький серп или на персиковую дольку. Отчего сегодня оно снова стало таким большим и ярким? Как-то раз Цзинцзину захотелось клюнуть его, он летел и летел, долго и высоко, но так и не достиг цели. Теперь он решил попробовать ещё раз. Неужели и сейчас ничего не получится?

Как знать.

Вдруг рядом раздалось постукивание — это был тот самый серый голубь. Как, он не улетел?

Мацюэ начал воплощать в жизнь свой новый план. В тот день ласточки летали низко, горшки с водой запотели, муравьи строили плотины — дело явно шло к дождю, о котором предупреждал прогноз по радио. Однако Мацюэ никому и слова об этом не сказал.

Когда секретарь коммуны пришёл проверять работу, Мацюэ устроил скандал. Он заявил, что у него нет сменной сухой одежды и он хочет одолжить суньятсеновку[33] у самого секретаря. Тому удалось отстоять суньятсеновку, но пачку сигарет Мацюэ вытащил у него прямо из кармана. Секретарь весь пошёл пятнами и пустился наутёк, опасаясь, что Мацюэ отнимет у него ещё и деньги, талоны на питание и даже наручные часы. Потом говорили, что секретарь возмущался: «Каким боком этот Мацюэ относится к образованной молодёжи? Просто уличный бродяга! Если грянет третья мировая, его нужно будет повязать первым делом».

Смотреть за коровами — дело непростое, что и говорить. Забравшись на холм, Мацюэ тут же растянулся на земле и захрапел, велев мальчишке-пастуху обмахивать его веером. В результате стадо разбрелось пастись на хлебные поля, передралось, поднялась страшная суматоха, а в конце рабочего дня одной коровы недосчитались.

— Мамочки, да как же это возможно? — Бригадир места себе не находил. Члены коммуны, тоже встревоженные, окружили Мацюэ кольцом и укоризненно галдели.

— У меня только одна пара глаз, как тут углядеть за всеми? Чёрт знает, куда ушла эта корова, — безразлично заявил Мацюэ и уселся на землю.

— Будь человеком! Тебе же трудодень не засчитают!

— Да плевал я на этот трудодень.

— А есть-то ты что будешь? Просят покормить свиней — тебе лень, просят раскидать удобрения — ты опять отнекиваешься. Ах ты такой-сякой…

— А что я? Я вообще не хотел ничего делать. Вы меня ненавидите, и слава богу, очень на это надеюсь. Идите скорей в коммуну, нажалуйтесь там, и пусть меня уже выгонят!

Бригадир встопорщил усы, топнул ногой и, бросив: «Ты двадцать лет ел рис почём зря!» — спешно ушёл искать корову.

Старик-скотник от досады заплакал.

Уже наступила ночь, а бригадир и несколько человек, ушедших вместе с ним на поиски, так и не вернулись. В лесах и бамбуковых рощах стоял невнятный шум, порой слышалось хрюканье кабанов, щебетание птиц и ещё какие-то странные звуки. Нашли ли они корову? Не столкнулись ли с диким зверем или ядовитыми змеями? Они, верно, голодны? А жёны и дети всё ещё ждут их?.. Мацюэ совсем растерялся и в конце концов вышел из дома с походным фонарём. Кругом стояла непроглядная тьма, лишь поблёскивали едва различимые огни светлячков. Он уже было стал сожалеть о своём поступке.

Однако тут же встряхнул головой и остановился. Нет, нельзя бросать всё на полдороге, дело надо довести до конца. В этом мире выживают только сильные: у пчелы есть жало, у собаки — зубы, у коровы — рога. Разве можно быть таким мягкотелым? Да, лучше вернуться, выпить, отоспаться…

Мацюэ почесал в затылке, сунул пачку сигарет под дверь дома бригадира и убежал к себе.

Они летели на юг.

Где-то внизу бились волны. Это большое озеро или широкая река? Повсюду густой туман, и под ним — сплошная вода. Цзинцзин и серый голубь не могли отличить день от ночи, не видели ни солнца, ни звёзд, не слышали голосов людей или животных. Крылья стали влажными, тяжёлыми как свинец и постепенно немели, неодолимая сила тянула птиц вниз. Лишь услышав прямо под собой рокот волн, они осознавали опасность и прилагали отчаянные усилия, чтобы снова подняться…

Они не помнили, сколько гор и рек пролетели за последние несколько дней. Как-то во время пути они угодили в сильную бурю; это было поистине ужасно.

Небо и земля, казалось, слились в бездонную пропасть, деревья гнулись и ломались, ветер поднимал ввысь песок и мелкие камни. Птицы терялись в этом головокружительном вихре не в силах противостоять буре, которая уносила их в сторону, переворачивала, с силой ударяя о скалы и деревья. После целого дня, проведённого в борьбе со стихией, они обнаружили, что летят не в ту сторону, узнав огромное кривое дерево и мостик, с которыми они уже давно попрощались.

Голуби не отчаивались и продолжали бороться, стремясь вперёд, только вперёд. И вот наконец появилась надежда. Воздух становился теплее, земля — зеленее. Замелькали зеркальные озёра, нефритовые каналы — как же всё это было знакомо… Цзинцзину даже казалось, что он смутно ощущает знакомые вкусные запахи. Он был благодарен серому голубю, который проделал с ним весь этот путь, ободряя его, добавляя ему смелости. При встрече с орлом голубь помогал Цзинцзину скрыться. Ночью, когда тот замерзал, он по-дружески прижимался к нему, стараясь согреть своим теплом. А как славно он напевал: «кур-р-р, кур-р-р, кур-р-р…»

Они летели и летели, искали и искали. Для Цзинцзина этот поиск превратился в привычку, смысл его существования. Ради него он мчался вперёд дни и ночи напролёт, вдаль, вдаль…

Туман постепенно рассеялся. Зелёная листва деревьев была покрыта золотыми пятнами, которые то вспыхивали на солнце, то гасли. Недавно пролившийся дождь омыл землю, оставив в воздухе запах свежести. Цветы колыхались на ветру, стряхивая с лепестков капельки влаги, перешёптываясь между собой и словно посылая друг другу привет вместе с порхающими бабочками.

Нужно немного отдохнуть. Цзинцзин обернулся, но не увидел рядом серого голубя. Опустился на выступ скалы и осмотрелся. Что случилось? Серый голубь сидел поодаль совершенно неподвижно.

Если бы Цзинцзин увидел себя со стороны, то сильно бы удивился — он стал таким худым и грязным… Какой из него теперь голубь? Так, старая ворона.

Серый голубь, обычно очень разговорчивый, сегодня был необычайно тих. И напротив, всегда тихий и спокойный Цзинцзин просто не умолкал: он ворковал, распевал на все лады, то с тревогой, то с воодушевлением, то умоляя, то ободряя. К сожалению, его голос стал совсем слабым и хриплым.

Возможно, людям легко расставаться с друзьями и любимыми, а вот голубям это даётся непросто. Взгляд Цзинцзина был преисполнен огромной печали. Он звал и звал, кричал до хрипоты и изнеможения, и перед глазами у него была только трепещущая серая точка, удаляющаяся на север. Он не думал о том, что серый голубь тоже похудел, измучился, лишился нескольких перьев, он просто не мог остаться без его тепла, без его поддержки и опоры. Он одновременно кричал и плакал, не замечая ни солнечного света, ни озёр, ни цветов, сверкающих каплями росы, ни этих проклятых родных мест…

На следующее утро серый голубь, проснувшись, не нашёл возле себя Цзинцзина, о нём напоминала лишь горстка кедровых орешков, вероятно оставленных им для друга. Осознав, что теперь он действительно остался один, голубь почувствовал необъяснимый ужас и тоску. Он вскрикнул и молнией устремился в небо, пытаясь высмотреть Цзинцзина, но того не было и следа. Не различая направления — восток, запад, юг, север, — серый носился по небу, беспорядочно и отчаянно. Наконец, когда взошло солнце, он заметил внизу белого голубя. Белое пятнышко светилось в тумане, то появляясь, то пропадая, словно мираж. Неужели это Цзинцзин? Почему он не отвечает?

Серый голубь кинулся вниз, не замечая приближающегося журчания воды. Бултых! Он испуганно затрепыхался, борясь с течением, намокшие крылья отказывались повиноваться. Он то всплывал на поверхность, то опять уходил под воду, снова выныривал и снова тонул… Пока наконец огромная рыба не схватила его и ещё одна не набросилась следом.

Круги на воде постепенно исчезли. Утренний свет просачивался сквозь ветви большого дерева. Цветы подняли головки, а пчёлы и бабочки вновь принялись за работу…

Здесь нет работы. Всё, чем живут эти существа, одинаково чуждые и городу, и деревне, — смех и ругань, игральные карты, пустые бутылки, денежные переводы от родителей, «Тройка» и «Роза для тебя». Сегодня мы сыты — а куда завтра отправят наш отряд? Ешь до отвала, пользуйся возможностью! Давай, твоё здоровье! За дружбу, за нашу удачу!

Плохо, что вина мало, теперь повсюду проблема с вином и табаком, с поставками туговато.

Говорят, в Хэнани — наводнение, в Ляонине — землетрясение. Чего бояться? Здесь бы следовало кое-что хорошенько встряхнуть. Для начала разрушить бы административно-хозяйственный отдел управления общественной безопасности, потом — уездное управление по переселению молодёжи, и можно возвращаться, наслаждаться прекрасными фильмами, футболом, мороженым, неоновыми огнями и велосипедами.

Мацюэ затянулся папиросой. Если вначале, только приехав сюда, он чувствовал беспокойство, то теперь почти привык к здешней атмосфере. Ему казалось, что всё это один длинный сон. Он научился играть в карты, ругаться, драться и отпускать сальные шуточки, привык цитировать старые фильмы к месту и не к месту… Но разве так можно? Иногда его снова охватывали сомнения, он чувствовал, что нельзя так бездарно тратить свою жизнь, нужно двигаться дальше и искать себе товарищей, каких-нибудь почитателей Эйнштейна или скрипачей, которые на одном дыхании могут сыграть целый этюд, — чтобы оживить в себе хоть каплю интеллекта, хоть немного воодушевления. И в то же время он боялся — боялся того, что стал никуда не годным и никому не нужным Мацюэ, воробьём с поломанными крыльями.

— Ты, лентяй! — проорал смуглолицый детина по прозвищу «Василий».

Он постучал в дверь и приказал:

— Твоя очередь идти на охоту. И прихвати с собой кого-нибудь.

Несколько человек вскочили и загалдели:

— Почему опять мы? Только что пришли с работы!

Мацюэ не стал спорить.

— Ну тогда… бросьте жребий, что ли!

Мацюэ и Василий оба проиграли, а поскольку славный молодец своих обещаний не нарушает, им пришлось взять ружья и отправиться в путь. Вдвоём они пересекли горную долину, так и не встретив добычи. Неожиданно на дороге показался пёс. Василий облизнул губы, щёлкнул затвором и собрался было прицелиться. Его спутник, присмотревшись и признав собаку бригадира, успел махнуть рукой, отводя дуло ружья, так что Василий промахнулся.

Приклад ружья со всего маху врезался в подбородок стрелку.

— Ты с ума сошёл? — прорычал Василий.

— Это же собака… оставь её.

— Твой предок, что ли?

— Это твой почтенный предок! — Мацюэ тоже выпил вина и тоже умел драться. Какое-то время они таращились друг на друга, прикидывая, пускать ли кулаки в ход.

— Ты, мать твою, из-за каждой суки так беспокоишься? А встретишь на войне гоминьдановскую бабу — тоже пожалеешь? Врагу сдашься, предатель?

— А ты уже углядел, что у неё под хвостом? Муху встретишь, тоже сперва смотришь, кто это, самец или самка?

Где-то поблизости раздался птичий крик. Этот внезапный звук тут же их примирил. Смуглый детина немедля перезарядил ружьё, поднял ствол и пальнул куда-то в листву — бам! — однако в цель вроде бы не попал. Птица вспорхнула в воздух, пролетела немного вперёд и снова опустилась на ветку. Теперь можно было разглядеть, что она была серой и напоминала очень мелкого фазана.

«Кур-р-р, кур-р-р» — голос птицы казался привычным и в то же время незнакомым.

— Никуда не годится, — Мацюэ выругался, выхватил у спутника ружьё, шагнул вперёд и без колебаний прицелился.

Он обязательно собьёт птицу. Мацюэ загадал: если попаду сразу, то отца реабилитируют. Если со второго выстрела — реабилитируют без восстановления должности и без зарплаты. А если с третьего… Тут уж ничего не поделать. Ему казалось, будто в эту минуту участь всей семьи была в его руках.

Бах! Чёрт, не вышло. Спокойно, птица ещё здесь, ещё попытка. Бах! Птица неровно и тяжело взлетела, но не смогла удержаться в воздухе и рухнула на землю. Попал! Охотники побежали к кукурузному полю посмотреть на свою добычу.

Оказалось, что это голубь. Его крошечное тельце лежало в мягкой траве, из грудки текла струйка крови. Он был такой тощий, весь в грязи. Откуда же он взялся? Чей он? Видно, летел откуда-то издалека, может, заблудился? Мацюэ словно что-то вспомнил, коснулся клюва, грязных перьев, крыльев. Внезапно моргнул и изменился в лице.

Как такое возможно? Лапку голубя обвивала изодранная и выцветшая красная лента, к которой был привязан знакомый голубиный свисток… Он взволнованно провёл рукой по оперению, стирая пыль и грязь, и увидел белоснежные пёрышки.

Цзинцзин!

Человек закричал.

Это действительно был он, Цзинцзин. Взгляд его уже потух и остекленел, но клюв чуть подрагивал, будто желая что-то сказать — словно это всё ещё было возможно.

Что ты хотел сказать? Скажи же, скажи! Ты и правда вернулся издалека? Как же ты преодолел весь этот долгий и трудный путь? Ты так сильно переменился, я ведь и не узнал тебя, не узнал твой зов. Что ты пытался выговорить? Ты смеялся, как человек, плакал, как человек, кричал и молил: «Не убивайте меня!» — так ведь? А я всё же спустил курок.

Дрожащими окровавленными пальцами он держал постепенно остывающее тело голубя.

С наступлением сумерек по жилищу разнеслись звуки гитары и аромат голубиного супа. История Цзинцзина удивила и поразила всех, об этом долго судачили, но от супа никто не отказывался. Мацюэ молчал, а его лицо полыхало огнём. Его мысли занимал один Цзинцзин. Трудно было представить, как же он вынес всё это, ведь небо — такое огромное, путь — такой длинный, а ведь он никогда прежде не преодолевал такие расстояния… и всё же вернулся домой. Мацюэ закрыл глаза.

— Соотечественники, товарищи, выпьем же за тех, кто пережил это землетрясение!

Василий поднял чашу. Нет вина, так хоть чашку с супом. Супа нет, так и с водой сгодится. Некоторые усмехнулись, кто-то вдруг вспомнил родителей и родной город, сморгнул слёзы. Шумно и жарко, пламя масляной лампы качается и дрожит…

Мацюэ не стал чокаться. Как будто вдруг что-то поняв, он глубоко вздохнул, накинул пальто и направился к двери. Выходя, оглянулся на остальных и был так серьёзен, как будто внезапно стал другим человеком.

— Я… никогда не приду сюда снова.

— Мацюэ, Мацюэ, что с тобой?

— Вы… ублюдки.

— Мацюэ, что ты нюни развёл? Это же просто птица!

— А я — главный ублюдок.

Он молча шагал по горной дороге к своему дому. Там его топорики, мотыги и шесты, там губная гармошка и голубиные гнёзда.

Дул вечерний ветер, в горном ущелье квакала лягушка. Корова, которую не успели загнать в хлев, стояла под деревом, шумно дыша, помахивая хвостом.

Между небом и землёй так много существ, которые после смерти превращаются в грязь и воду, уголь и камни, деревья и цветы. В эту ночь один человек поверил: должно быть, Цзинцзин после смерти стал необыкновенным голубым цветком с золотым сердечком. Он раскрывается на рассвете и сияет, как сапфир, как бы говоря: «Я вернулся».

Этот человек смотрел на синее небо.

1981

С тех пор как Вождя не стало, Чанкэ постоянно испытывал чувство тоскливого страха. Он был в мясной лавке, когда впервые услышал эту новость. Известие так потрясло его, что он поспешно ушёл, так ничего и не купив, да и к портному решил не ходить, отказавшись от мысли о новом костюме. Конечно, его скорбь кое-кому могла показаться подозрительной. Ведь его отец не состоял ни в Красной Армии[34], ни в крестьянском союзе, а тётки и невестки не пострадали от насилия японских чертей. Словом, ни с ним, ни с его родными не случилось ничего из того, о чём обычно рассказывают на вечерах памяти. Немаловажным было и то обстоятельство, что в детстве он получил начальное западное образование, ел кашу из красного риса, носил опрятный сюртук и башмаки. Позже, работая учителем в уездном центре, Чанкэ тайком вынес из столовой тарелку с мясом, за что, ко всеобщему разочарованию, был уволен и вынужден вернуться в родное село. Он не любил вспоминать об этом тёмном эпизоде своей биографии и чем больше думал о нём, тем более виноватым перед Вождём себя чувствовал. А иначе с чего бы вдруг он сегодня уставился на землю в горьком оцепенении?

Он боялся и того, что кто-нибудь заметит его состояние, и того, что никто ничего не заметит, — а ведь если совесть чиста, то и скрывать нечего. Чанкэ втайне завидовал женщинам: их недалёкости и способности лить слёзы без особой на то причины. Так, жена Бэньшаня, жившего по соседству, могла затопить слезами весь двор из-за смерти одного лишь цыплёнка. Если в окрестностях случались похороны, то глава семьи покойного готовил красный конверт и приглашал эту даму, дабы оплакать умершего. И правда, без высоких и протяжных завываний жены Бэньшаня было бы сложно соблюсти необходимые похоронные ритуалы, и как же тогда хозяину сохранить лицо? Впрочем, случались и оплошности. Госпожа не разумела грамоты, сердечностью тоже не блистала, а потому вполне могла перепутать живого с мёртвым, врага — с другом, а внука — с сыном. А в прошлый раз с ней приключился и вовсе неприятнейший конфуз. На одном из собраний обличали землевладельца, который якобы совершил самоубийство, чтобы избежать наказания. Так эта глупая баба, не расслышав, что за человек умер и что он натворил, тут же принялась размазывать слёзы по лицу. Помнится, за это секретарь партийного отделения бригады Минси отвесил ей крепкую затрещину.

В деревне стояла гробовая тишина. Все были подавлены и украдкой поглядывали друг на друга, словно не были уверены в том, как же следует реагировать на случившееся. Розовощёкий мальчуган, заметив, как кто-то наступил на его какашку, захлопал в ладоши и громко рассмеялся. Взрослые в испуге тут же зажали ему рот и хорошенько отшлёпали. Смеяться можно будет только после окончания похорон, так объявил дядюшка Минси. Чанкэ про себя считал оставшиеся дни, стараясь ничем не нарушить траур. Больше всего он боялся, что ему на шею заползёт муравей, и тогда он не выдержит, начнёт чесаться, засмеётся и всё испортит.

Чанкэ заметил, что многие односельчане были опечалены смертью Вождя куда больше него. Но как он ни хмурил брови, ни морщил нос, ни моргал, глаза его оставались совершенно сухими, и он так и не выдавил из себя ни слезинки. Зато от волнения постоянно потел, пока в конце концов его не продуло. К лекарю, однако, он пойти не смел: Великий Вождь скончался, как же может какой-то Чанкэ из-за лёгкой простуды принимать лекарства? Поэтому он усиленно старался изображать скорбный вид — ведь не скорбеть было нельзя, — для чего крайне медленно переставлял ноги, говорил неторопливо и даже грядки поливал удобрениями с таким унылым видом, словно от скорби не мог нормально дышать. Можно было подумать, что даже собственный огород стал для него источником печали, каждый крик птицы разрывал его сердце на части. Великий человек покинул их, мир словно лишился солнца и луны, и у Чанкэ не хватало мужества продолжать жить, не хватало мужества вылить навозную жижу.

А ведь Чанкэ прослыл местным интеллектуалом, этаким литературным корифеем, мастером пера. Он часто писал лозунги для различных празднеств, поэтому и в этот раз дядюшка Минеи обратился к нему с просьбой подготовить траурные полотнища для поминальной церемонии.

Чанкэ сокрушённо охнул, так тихо, что звук был едва различим.

— Ты слушаешь меня? — Минси не дождался ответа.

— Что писать-то? — очнулся Чанкэ.

— Что обычно пишут в таких случаях, то и пиши, подумай на досуге.

— Праздник-то будет где всегда?

Ещё не договорив, Чанкэ понял свою ошибку, душа его от страха ушла в пятки. Ой, мамочки, что же он такое сказал, назвал траурное собрание праздником! Ведь чувствовал, что нужно выразиться по-иному, да только язык его весь словно окостенел и крамольные слова всё-таки вырвались наружу.

— То есть я хотел сказать «праздник», а не «прощание», — поспешно начал он, пытаясь исправиться. Но чем дальше, тем бледнее от ужаса делалось его лицо. Он снова оговорился и с силой прикусил язык. Однако поздно. Преступное слово было сказано. Ему конец.

В глазах у Чанкэ потемнело.

— Ты что сказал? — Минеи нахмурился и пристально посмотрел на него. Чанкэ с упавшим сердцем понял, что Минеи заметил и его оговорку, и то, что он, Чанкэ, понял, что Минси её заметил. Кроме того, две женщины, колотившие бельё у пруда, хоть и не смотрели в их сторону, тоже могли расслышать его слова.

— У тебя огоньку не найдётся? — Минси чиркнул спичкой, закурил папироску и ушёл, винтовка на его спине качалась в такт шагам.

Со дня кончины Вождя секретарь постоянно носил её с собой, словно готовился к войне, настороженно косился на пролетающие в небе самолёты, гадая, не упадёт ли ему на голову авиабомбой третья мировая война. Его испещрённая ржавыми пятнами «Арисака»[35] не была заряжена, но служила суровым предупреждением всем лжескорбящим.

Весь день Чанкэ трясло от страха.

Где-то на околице залаяла собака, и он сразу вообразил, что уездная полиция уже пришла по его душу. Потом, правда, он узнал, что виновником шума был перекупщик, завернувший в их деревушку. На участке кто-то сучил соломенный жгут, и Чанкэ воочию увидел, как его вяжут этим самым жгутом. Впоследствии он выяснил, что верёвка предназначалась для запрягания быка. «Бах!» — неожиданно прогрохотало позади него, и он так перепугался, что чуть не обмочил штаны. Продолжения, однако, не последовало, и он воровато осмотрелся. Вопреки его опасениям за его спиной не обнаружилось ни Минси с ружьём наперевес, ни разгневанной революционно настроенной толпы. Зато обнаружились поросёнок, с энтузиазмом роющий носом землю, и разбитая мотыга, должно быть, опрокинутая им же. В эту минуту кровь прилила к голове Чанкэ, он почувствовал безудержный гнев и только одно желание — выплеснуть из себя это чувство, поэтому схватил ножницы и набросился на поросёнка. Тот некоторое время таращил глаза, пока на его заду вздувался кровяной пузырь, а потом внезапно принял боевую стойку, издал пронзительный визг и, не боясь опасности, мокрым рылом ткнул Чанкэ прямо в лицо, перескочив через его плечо. От этого Чанкэ совсем озверел. Он попытался схватить поросёнка, но не смог ухватиться за его хвост, а потому бежал за ним до самого пруда, где ему удалось наконец всадить ножницы в свиной окорок. Итог можно себе легко представить: владелец поросёнка закатил Чанкэ скандал. Сначала они ругали друг друга самыми ядовитыми словами, потом — самыми грязными, не забыв упомянуть всех предков до десятого колена. Односельчане очень удивились, редко им случалось видеть такого Чанкэ.

Минси был на собрании, поэтому не застал этой сцены.

Когда он возвратился в деревню, глаза его были красными, а голос — хриплым. Очевидно, он снова плакал на собрании. Это заставило Чанкэ ещё больше устыдиться. Страх вернулся. Минеи созвал народ перед гончарней, чтобы сделать объявление. К счастью, он пока не разоблачил реакционных слов Чанкэ, как и не объявил о начале новой мировой войны. Вместо этого он сообщил, что во время революции Вождь бывал в их деревне, поэтому в день похорон всем нужно будет «воспеть его память», для чего начальство пришлёт людей «осветить телевидением». Чанкэ знал, что вместо «воспеть» следовало бы сказать «почтить», а вместо «осветить телевидением» — просто «с телевидения», но не посмел поправить секретаря.

Минси добавил, что сельчане должны будут хорошенько выплакаться в день похорон, так сказать, с чувством. Жена Бэньшаня была лучшей плакальщицей, но, к сожалению, живот имела такой большой, что он в телевизор не уместился бы, поэтому решили обойтись без неё. Ответственными за мероприятие назначили жён Чанглана, Дэху и Санти. Все они родились в крайней нищете, во времена марионеточного правительства[36] не могли себе позволить даже ватных штанов и знать не знали, как выглядят бумажные деньги. Кому как не им было уметь плакать!

Чанкэ уставился на тёмное дуло секретарского ружья, сердце бешено забилось в ожидании, когда тот упомянет его утреннюю оплошность.

— На этом всё, — объявил Минси, даже не взглянув на него. — И верните на место кирпичи! — Он знал, что селяне частенько таскали домой кирпичи из гончарни.

Это было немного странно. Минси решил дождаться, пока Чанкэ закончит писать траурные полотнища, и только потом разобраться с ним или всё-таки не расслышал его оговорку?

— Я же просил не трогать кирпичи! — гаркнул Минси.

Чанкэ опустил голову и действительно увидел кирпич у себя в руках. Мамочки! Он никогда не осмеливался украсть и травинку с поля. Вот только сейчас чем больше он противился чему-либо, тем с большей вероятностью это делал. Кажется, его мозг совершенно расплавился от напряжения. Чанкэ поспешно вернул кирпич на место, перевёл дух, моргнул и, убедившись, что в руках ничего нет, тихо ушёл.

Люди в деревне жили низкорослые, один только Чанкэ уродился таким высоким, что о тратах на пошив одежды лучше и не вспоминать. В толпе людей он всегда был на голову выше других, ветер холодил его затылок, неся с собой необъяснимое чувство опасности. Он знал, что в день гражданской панихиды, как бы он ни сутулился и ни склонял голову, его всё равно будет видно другим. А что если в самый ответственный момент его проклятые глаза так и не сумеют выдавить ни слезинки, как тогда быть? Неужели ему жизнь не дорога? Телевидение — это ведь вам не шутки, если заснимут — пиши пропало. Допустим, Минси ничего не заметит, но уездная полиция может и проверить. «Так-так, все плачут, а вы, товарищ, почему рыдать не изволите? Неужели мысли у вас какие дурные в голове? Когда жена рожала, так вы небось все глаза выплакали? Выплакали. Племянник утонул на лесосплаве, вы плакали? Плакали. Ах-ха! Ну, теперь-то всё с вами понятно».

Чанкэ и правда почувствовал себя самым последним реакционером.

Во рту пересохло. Казалось, эта сухость сковала всё его существо от пальцев ног до макушки, испарила всю кровь, выжгла внутренние органы и даже глаза. Моргать было особенно невыносимо, веки стали что наждачная бумага. Горло сделалось сухим настолько, что грозило пойти трещинами. До сих пор подобное ощущение всепроникающей сухости Чанкэ испытал один-единственный раз — когда узнал, что его уволили. Итак, ему конец. Он не сможет зареветь. К тому же Минси не мог не расслышать его оговорку, как и те две женщины с бельём. Он пропал.

Конечно, он прожил достаточно долго. Видать, добрых дел в прошлой жизни не совершал и в этой умрёт как собака. Если он не заплачет, то наверняка будет посажен в тюрьму или даже расстрелян. Жаль будет жену и ребятишек. Самого маленького совсем недавно отняли от груди. У малыша длинный нос, совсем как у него, он всё время глядит по сторонам и лепечет что-то. Если он не найдёт в себе сил что-нибудь предпринять, его ребёнок… С такими мыслями Чанкэ пришёл па панихиду, нашёл глазами тонкий стан своей жены, засмотрелся на родинку у неё на шее. Малыш, сидевший в корзинке на её спине, узнал отца и запрыгал.

Солнце нещадно палило. Люди чувствовали на себе его жар. Оводы тревожно кружили в воздухе. Перед выходом из дома Чанкэ вылил воду из чана, выгреб золу из печи, вернул соседям взятые взаймы керосин и сладкий картофель — одним словом, завершил все начатые дела. Он прогнал овода с макушки сына и, представив, что делает это в последний раз, в отчаянии коснулся кожи малыша. На душе стало горько. А сынишка, похоже, ничего не имел против насекомых, он засунул палец в открытый рот, пустил слюни и улыбнулся отцу.

Оглушающий гром фейерверков застал всех врасплох. От грохота, казалось, вот-вот потрескаются кости, у многих в прямом смысле ослабели колени. Ворона стрелой взлетела со старого дерева. Её тень промелькнула по головам и спинам людей. Домашние собаки остервенело залаяли, да так, что каждый лист на деревьях вокруг затрепетал. Сынишка Чанкэ испугался, сморщился и заплакал. Чанкэ не сдержался, выхватил сына из люльки и крепко прижал к себе. Неужели это в последний раз? Неужели его сын даже не запомнит прощание с отцом? Кожа к коже, дыхание к дыханию. Что-то горячее и жидкое потекло из глаз…

Чанкэ стал первым взрослым, который расплакался на поминальной церемонии. А слёзы и были главной целью телевизионщиков. Деревенские жители мало что знали о телевидении, поэтому в день, когда два репортёра пришли в деревню, неся несколько странных приспособлений, в воздухе разлилось неясное напряжение. Говорят, что курицы попрятались в клетях, собаки убежали на холмы, боясь спуститься, а какой-то юноша не смог поднять сорокакилограммовый мешок с просом. Но вернёмся к траурной церемонии. Когда Юйхуай попробовал запустить петарды, то испортил с десяток спичек, но так и не смог высечь огонь. В итоге Минси пришлось одолжить ему свою драгоценную зажигалку. Но по-настоящему возмутило секретаря то, что ни жена Бэньшаня, ни остальные официально выбранные плакальщицы не смогли исполнить свою роль перед камерами. Какой конфуз! Во время траурной церемонии указанные дамы вели себя крайне подозрительно, озирались по сторонам и в полной растерянности таращились друг на друга. Перед камерами они только корчили рожи, но так и не выдавили из себя и полслезинки. Разочарованию журналистов не было предела. «Объектив — не ружьё, чего, спрашивается, вы боитесь?» — пытались достучаться до всех журналисты. Но люди ловко ускользали от камер или застывали истуканами. Зато «дула» объективов помогали разгонять любопытных ребятишек, которые беспорядочно толпились и мешали работе. Оклики родителей на них не действовали, от медного свистка и винтовки Минси тоже было мало проку. Ничего не поделаешь, секретарю пришлось попросить журналистов снять с малолетними проказниками пару дублей — детишек как ветром сдуло.

Минси сегодня был особенно подавлен. Он пришёл с семьёй, на головах у всех, как и положено, вместо шапок были надеты холщовые колпаки. Услышав от работников коммуны, что в новом обществе нельзя надевать холщовую одежду в знак траура, он, недовольный, сорвал колпак с головы. Минси состоял в Красной Армии, во время военного похода отстал от части, словно чёрт его тогда попутал, из-за этого не принял участие в Великом походе[37], за что некоторые считали его дезертиром. Но как бы там ни было, он заседал на собраниях в уездном центре, имел родственников в городе и неплохо разбирался в происходящем. Ему хотелось, чтобы односельчане расслабились: камеры и телевидение — это ведь совсем не страшно. Всё равно что смотреться в зеркало или фотографироваться в больнице, камера не ранит кожу и не крадёт душу, в ней нет ничего сверхъестественного. «Когда-то вы все вместе с Вождём подняли революцию, не побоялись даже немецких и американских пушек, неужто сейчас испугаетесь какого-то телевидения?» — увещевал он. Но что бы Минси ни говорил, в глазах женщин так и не появились слёзы, а жена Чанланя и вовсе застыла истуканом; лицо её временами подёргивалось, но особой надежды не внушало.

— Ну и как это понимать? — недовольно прошипел на ухо Минси один из руководителей общины.

— Извините, простите, ещё вчера эти бабы отлично плакали, а сегодня как чёрт попутал… — Минси почувствовал в своём голосе сомнение и ложь, от волнения на его лбу выступил пот.

Вокруг стоял едкий запах серы от разорвавшихся петард. Минси решил снова попытаться растормошить селян. Трижды почтительно поклонился портрету Вождя, продемонстрировав наблюдателям два пятна от глины на заду штанов. Затем прочистил горло и долго разглагольствовал о благодеяниях Вождя по отношению к нищим слоям населения.

— Товарищи, наш Великий Вождь покинул сей мир! Разве может у нас не болеть душа? Сегодня мы собрались здесь, чтобы воскурить ладан и запустить петарды в его честь, чтобы дым стоял столбом, ну да, столбом…

Репортёр, стоявший рядом с ним, в ужасе потянул его за рукав:

— Вы что такое говорите? Какой ещё «дым столбом»?

Минеи моргнул:

— А что, собственно, не так? Красивое же выражение!

— Вы в своём уме?

Минеи слышал, что портреты и труды Вождя нельзя «купить», можно только «пригласить в дом». Но он никогда не слышал, что «дым столбом» — недостойные слова.

Он отбросил все сомнения и продолжил свою речь. Начал с раскулачивания богачей Красной Армией, продолжил движением за сопротивление американской агрессии и оказание помощи корейскому и вьетнамскому народам, затем говорил о недавних рисовых удобрениях и посадке озимого сладкого картофеля, перечислил блага, которые стали доступны всем беднякам.

— Взять хоть мою семью: разве сегодня мы не живём как богатые землевладельцы? — При этих словах Минси репортёр снова нахмурился. — Мы каждый день едим отварной рис! У нас есть два славных сундука и две резные кровати! А стулья? Целых шестнадцать! А ещё есть швейная машина и две зажигалки: одна у меня, одна у моего Цинцяна!

Репортёр нахмурился ещё больше. Минси обвёл взглядом толпу, определяя, кто ещё не проникся наличием зажигалок у него и его сына.

— Мой политический статус тоже возрос. Я стал секретарём! Цинцян с женой состоят на государственной службе. А наша младшенькая дочурка играет главную женскую роль в спектакле, — он указал пальцем на девушку, стоящую в стороне. — Супружница моя… — он запнулся, пытаясь припомнить какой-нибудь новый социальный термин, который был бы одновременно приличным и не противоречил фактам. — Женщина, гм, да, моя женщина…

В толпе раздались смешки, журналисты и чиновники не знали, куда деваться.

— Кто посмел смеяться?!

Минси выпучил глаза, пытаясь углядеть подлеца, который осмелился испортить траурное собрание. Но везде он видел лишь одинаковые жёлтые физиономии, выражающие глубокую почтительность. Заподозрить было решительно некого. Атмосфера, однако, была безнадёжно испорчена. Как бы настойчив ни был Минси, сколько бы железных аргументов он ни выдвигал, он так и не смог заставить селян плакать. Он понимал, что рассказ его был немного бестолков, и винил во всём траурный холщовый колпак, который ему пришлось снять. Да, именно это расстроило его мысли. Нет, ну что, спрашивается, такого неподобающего может быть в головном уборе? Он сердито посмотрел на большую муху, усевшуюся на сцену.

Неожиданно площадь заволновалась. Что-то явно происходило. Минси проследил за взглядами зевак и увидел Чанкэ, возвышавшегося над толпой на целую голову. По лицу того катились слёзы.

Сердце Минси словно пропустило удар. Наконец-то.

Плач оказался заразительным. Едва Чанкэ разразился слезами, его жена и дети присоединились к нему, несколько женщин рядом тоже заплакали, прикрыв лица рукавами. Вскоре толпа на площади стала напоминать ревущий поток, даже Минеи проронил скупую слезу. Репортёры, смущённые таким неожиданным проявлением чувств, беспорядочно засуетились. У Минеи словно гора с плеч свалилась, и он сам разрыдался. Несмотря на то что порядок траурной церемонии был полностью нарушен, он громко произнёс:

— Товарищ Чанкэ, прошу вас, поднимайтесь на сцену! — И объявил народу: — Наш Чанкэ — глубоко порядочный человек. Его дядя — честный торговец, который никогда не обманет, а жена — передовая работница бригады!

Он с энтузиазмом принялся вспоминать все достоинства семьи Чанкэ.

Чанкэ буквально вытолкали на сцену. Кто-то жал ему руки, кто-то хлопал по плечам. От переизбытка чувств у него ещё сильнее защипало в носу, и он зарыдал в голос. До самого конца он не верил, что это случилось. Подумать только, небо не забыло его, он спасён. Он ликовал в душе и продолжал рыдать. Не Минси ли только что назвал его «товарищем»? Значит, секретарь не считает его негодяем и простил ему ту оговорку, а может, и вовсе никогда её не слышал. А это в свою очередь значит, что после собрания его не ждёт тюрьма, Чанкэ сможет тихо-мирно есть и спать, кормить свиней, сажать овощи, читать газеты. Всё свершилось в считанные секунды. Впервые столько людей смотрели на него снизу вверх, столько людей пожимали ему руку, хлопали по плечу. Как тут не разрыдаться.

Тут нужно сделать небольшое отступление и объяснить, что Чанкэ полностью заслуживал эти рукопожатия и похлопывания. Он всегда был верен великому Вождю, верен Родине и народу. Будучи учителем в деревенской народной школе, он служил стране по завету Вождя, почти каждый день ходил через два холма, чтобы давать уроки детям из трёх соседних деревушек, помогал развязывать намертво затянутую бечёвку на штанах, когда ребятишкам нужно было в туалет, помогал умываться, мыть руки, попы, вычёсывать вшей. Как-то раз ночью, когда он возвращался домой после рабочего дня, начался сильный дождь с ветром, в его походном фонаре закончился керосин, и фонарь погас. Тогда он поскользнулся и упал с обрыва, едва не расшибившись насмерть. Всю ту ночь он провёл, шаря руками по тростниковой траве в кромешной темноте, и только к рассвету вернулся домой, насквозь промокший. И что, разве он кому-нибудь жаловался? Он знал детей, у которых не было денег на учебники, поэтому ходил с ними за хворостом, а после помогал им его продать. В один из таких походов Чанкэ с детьми наткнулись на осиное гнездо, он не растерялся и заставил детей разбежаться, но сам был искусан целым роем. Он едва не ослеп тогда, два дня и две ночи не мог ни есть, ни пить, голова его налилась кровью, лицо стало похоже на таз для умывания. Деревенские ребятишки пугались его вида и избегали его. Но разве он жаловался? Он никогда не требовал награды. Лишь однажды по молодости и неопытности стащил из столовой чашку риса с мясом, за что был жестоко наказан. Неужели это было такое уж чудовищное преступление? Наконец-то он показал себя мужчиной, как тут сдержать громкое протяжное рыдание, от которого в головах собравшихся зазвенело. Всеобщее напряжение чувств достигло кульминации.

Помнится, Чанкэ с несчастным видом говорил какие-то слова, призывал Вождя не покидать их, упрашивал Вождя забрать его жизнь, признавался, что после осенней жатвы хотел, прихватив с собой деньжат на дорогу, отправиться в Пекин, чтобы навестить Великого Вождя.

Одним словом, гражданская панихида удалась, тронула сердца и умы. Участники рыдали так, что едва стояли на ногах, даже телевизионные журналисты вытирали слёзы и сморкались в платки, отчего изображение с нескольких камер получилось нечётким. Кроме того, один из пришедших получил солнечный удар и упал в обморок, рядом стоящий зевака раздел его до пояса и обнаружил на его спине следы от массажа гуаша[38]. Вопреки обыкновению никто не стал таращиться и толпиться, все проявили чудеса такта и сочувствия ближнему. Потом сельчане отправились на общественные поля удобрять землю, прихватив с собою вёдра потяжелее, охваченные жаждой труда. Разбрасывая навоз, они проклинали «японских чертей», «врагов народа» и их предков. Потом вспоминали Вождя, сожалели о том, что в своё время солдат Красной Армии кормили здесь только бататом, ведь мяса тогда не было, — теперь всем сделалось как-то особенно неловко за это. Долго спорили, делали ли Вождю массаж гуаша, ездил ли он тогда на белой лошади или на чёрной…

Чанкэ чувствовал, что окружающие стали чаще улыбаться и вообще относиться к нему немного иначе. Когда разбирали подмостки, каждая семья уносила свою дверь, а он не смог поднять свою, и ему тут же пришли на помощь. Пропала его бамбуковая шляпа, и старик Юйхуай помог её найти. Оказалось, что его ребёнок сел в эту самую шляпу, за что получил две затрещины, да такие, что потом долго рыдал. Конечно, это уже было лишним, лучше бы Юйхуай вовремя вносил плату за обучение да не воровал острый перец и тыквы из огорода Чанкэ. Чанкэ был бы доволен и этим. Смущённый таким отношением, он несколько раз поклонился старику.

В считанные дни разнёсся слух, что Чанкэ досталось больше всего экранного времени — запись попала на провинциальное и центральное телевидение, — руководство им довольно и есть вероятность, что его снова назначат на государственную службу. Конечно, хорошо было бы стать ответственным за провиант, особенно за масло. Вот это была бы служба так служба, говаривали бабы, что колотили бельё у пруда. Чанкэ посмеивался и махал руками, мол, да бросьте, как такое может случиться? Чтобы он, и вдруг сделал эдакую карьеру? Его всего лишь раз пригласили на уездное совещание, посвящённое блестящим успехам Вождя и изучению его трудов, не более того.

Конечно, сам Чанкэ понимал причины происходящего. С тех пор как он так удачно прорыдался перед телекамерой, его жизнь сильно изменилась. Он мало-помалу превратился в очень важную персону, участвовал во многих уездных собраниях, а уж сколько раз большие начальники жали ему руку — не пересчитать. У него всё лучше получалось держаться перед публикой. Теперь он мог использовать всё более замысловатые и изысканные слова и скорбел тоже всё более и более «профессионально». Например, как и Минси, он стал начинать свои речи издалека, со времён старого общества, перечислял все невзгоды народа в годы революции (с перечислением того, кто какого горя хлебнул, хотя и изъяснялся немного туманно). Всеми силами он доказывал свою благонадёжность, например, вспоминал случай, когда его изжалили осы и лицо у него распухло до размеров таза, рассказывал, как он три дня и три ночи не мог есть (постепенно два дня превратились в трое суток), но разве это поколебало его веру в дело революции? Не поколебало. Разве он когда-нибудь ставил личную безопасность и выгоду превыше всего? Тоже нет. (У него вошло в привычку задавать подобного рода риторические вопросы.) Кроме того, каждую ночь при свете лампадки он упорно продолжал изучать труды Великого Вождя. В любую непогоду, рассказывал Чанкэ, он ходил через горы заниматься с детишками, из-за чего сильно похудел, приобрёл язву желудка и водянку… В этот момент голос у него становился хриплым, дыхание перехватывало, и, казалось, ещё чуть-чуть, и он совсем не сможет говорить.

Он и сам понимал, что не стоит так переигрывать, ведь это может помешать выступлению, и тогда председателю собрания придётся наливать ему горячей воды или подавать полотенце. Неловко получится! Но он ничего не мог с собой поделать. С той самой поминальной церемонии он мог легко разрыдаться невесть от чего похлеще жены Бэньшаня. Стоило ему услышать имя Вождя или государственный гимн, у него тут же начинало щипать в носу и краснели глаза, он не мог справиться с собой, не мог усмирить вспыхивающий в груди огонь скорби. Он теперь постоянно смотрел в небо, позволяя мутным слезам собираться в уголках глаз. Он шевелил губами, как будто хотел что-то сказать, и поджимал их в тщетной попытке сдержаться, сдержаться, сдержаться…

В этот момент над сценой обычно повисала мёртвая тишина. Наконец её разбивал голос начальства:

— Учитесь у товарища Вэй Чанкэ! Отдадим дань уважения товарищу Вэй Чанкэ!

Эти слова разносились подобно волнам, ещё больше подстёгивая его слёзы, и председатель собрания был вынужден вновь подливать ему горячую воду в стакан и подавать полотенце.

С тех пор Чанкэ стал очень занятым человеком, постоянно был в разъездах, огород его пришёл в запустение. Он часто заходил к Минси, чтобы получить вызов на очередное собрание, и даже несколько раз тайно присутствовал на заседаниях госработников. Раньше, когда он редко бывал у секретаря дома, у него немели колени, стоило ему переступить порог. А теперь он осознал, что порог этого дома, в общем-то, весьма невысок, что москитная сетка над кроватью Минси потемнела от времени и порвалась, что кадки с рисом, стоящие на полках, ободраны. Узнал, что над этими полками ласточки свили гнездо, что свиньи в загонах не набирают вес, часто дерутся и шумят, а у глиняного кувшина для заваривания чая из бобов, кунжута, имбиря и соли нет горлышка. Постепенно все его иллюзии об этом некогда мистическом и недостижимом мире начальников развеялись.

Минси передал ему трубку и пригласил присесть. Конечно, Чанкэ присел, ведь он так любит Вождя, — если нужно присесть, он присядет.

Минеи посетовал, что чай остыл и сделался безвкусным, и приказал дочери поскорее вскипятить воды, поджарить бобы и натереть имбирь. Тем временем Чанкэ заметил следы ласточкиного помёта на обратной стороне уха Минеи и поинтересовался, умывался ли секретарь сегодня и почему он ходит с грязными ушами. Он вдруг протянул руку и потрепал Минеи по безволосой голове. Уж теперь-то он не реакционер, и раз ему хочется потрепать кого-то по голове, значит, можно и потрепать, ничего в этом страшного нет.

Он вдруг раскатисто чихнул.

Прошло много лет, Минеи умер. Он мог бы лечь в больницу, но не смог вынести мысли, что какие-то зелёные, незамужние ещё девицы будут указывать ему, когда снять штаны, и делать уколы. Поэтому секретарь решительно отказался от госпиталя и угас в собственном доме. Перед тем как испустить дух, он схватил Чанкэ за руку и, пристально посмотрев ему в глаза, произнёс что-то вроде: «Ты… кхэ…» Он подавился собственной слюной и умер, так и не договорив.

Что же он хотел сказать? Это навеки осталось для Чанкэ загадкой. Он очень долго размышлял об этом, но так и не смог понять, отчего волосы на его голове очень быстро поседели.

1993

Дедушка Юй родился в год Собаки. Кажется, ему скоро исполнится восемьдесят лет. Его жена совсем не знает года своего рождения. Помнит только, что появилась на свет, когда в горах случилось нашествие саранчи, замуж вышла, когда сгорела маслодавильня, а первенца родила в год, когда в деревне насмерть забили леопарда. Сколько же ей лет сейчас — тайна, покрытая мраком. Как бы то ни было, уже нет в живых их старшего сына, средний тоже умер, а несколько лет назад похоронили дочь. Единственный оставшийся младшенький — сирота, которого подобрали на дороге и вырастили старики, зарабатывающие продажей дров и навоза. Выучившись, он уехал в город и за все годы, что промелькнули как мгновение, от него не было никаких вестей. Если соседи заговаривали о нём, старики фыркали в ответ и притворялись глухими.

Обычно из колодца дедушка Юй с женой брали одно ведро воды на двоих, одну связку собранного в горах хвороста несли вдвоём. Очень длинной казалась дорога, тяжёлая ноша давила плечи, сильно кусали комары и слепни.

Вдобавок в тот день творилось что-то неладное с собакой. Старая, она лежала у двери, подобрав под себя лапы и уставившись в одну точку, не прикасалась ни к еде, ни к воде. Взгляд её постепенно угас. Опечаленные старики вырыли за домом яму и, держа на руках ставший холодным мягкий комок шерсти, который им предстояло опустить в землю, заплакали, словно их резали по живому. Стряхивая грязь с одежды, они одновременно посмотрели друг на друга, и во взгляде, устремлённом на него, каждый прочёл то, что хотел сказать сам.

Всё шло к тому, что им предстояло совершить последний ритуал.

— Я не осмелюсь. Сначала сделай это со мной, а потом — с собой, — сказала жена.

— Я как-никак много лет проработал бригадиром. Ты должна сделать это первой, — старик прикрылся руководящей должностью.

— Меня ноги еле держат. Стоять тяжело. Разве ты забыл?

— А у меня зрение слабое. И в последнее время не хватает сил даже палку поднять.

— Я всегда тебе уступала, но в этот раз, что угодно говори, будет по-моему.

— Дело не в том, что я не уступаю тебе, а в том, что на себя руки наложить куда сложнее. Как это сделать? А если я убью себя наполовину, буду весь в крови, а смерть не придёт? Я окажусь в более ужасном положении, чем ты.

— Тогда отправляйся за Сюн Санем и попроси, чтобы он сделал это за тебя. Он поможет.

— Сюн Сань, Сюн Сань… Только и знаешь, что о нём говорить.

Старику не нравилась эта идея. Однако ничего не поделаешь, и, отерев редкую бороду, он вернулся в дом за топором. Стал тщательно точить его о камень, который стоял у крыльца. Глядя на лезвие, металлический блеск которого становился всё ярче, он поставил на землю полено, размахнулся и одним ударом расколол его на две части. Стоявшая рядом старуха радостно воскликнула:

— Я же говорила, что у тебя получится, посмотри-ка!

Опираясь о стену, сгорбившись, она повернула за угол и в приподнятом настроении вошла в дом, чтобы выбрать приличную одежду, которая годится для погребения: один наряд — мужской, а другой — женский. Её беспокоили слабое зрение и рассеянность мужа, поэтому она предупредила его:

— Когда закончишь, смотри в оба. Не перепутай зад и перёд, когда будешь надевать мне брюки и обувь. Запомнил, бездельник?

— По-твоему, я с такой ерундой не справлюсь?

— И не забудь смыть кровь с моего тела, чтобы людей не напугать.

— Ты уже тысячу раз напоминала об этом.

— Я такая трусиха. Ты сначала оглуши меня, а потом пускай в ход топор.

— Какая же ты зануда! Трещишь как сорока. Если сомневаешься, то, пожалуйста, делай всё сама!

Дедушка Юй в сердцах бросил на землю топор. Старухе пришлось унять свою трескотню, ей ведь не хотелось самой отправлять себя на тот свет.

В обед жена уговаривала мужа кушать больше. Она полагала, что для удачного удара ему обязательно нужно плотно поесть. Как только он отодвигал от себя миску, она тут же накладывала ещё полчерпака тыквенной каши. Казалось, она задалась целью во что бы то ни стало превратить его в могучего и свирепого убийцу. Потом она, по обыкновению, залила водой кастрюли, помыла посуду. Неожиданно сидевший у двери дедушка Юй недовольно рыгнул.

— Ты для кого это всё намываешь, карга старая? Зачем?

— Я всю жизнь мыла, мне не в тягость сделать это в последний раз. У меня на сердце будет неспокойно, если оставлю разводы и грязь на плите.

— Тебе бы только посуду мыть. Ну и полощись на здоровье!

Старик изо всех сил пытался выглядеть спокойным. От нечего делать он стал без разбору рубить топором порог дома, да так, что щепки летели во все стороны. Затем он принялся за порванный ботинок и в мгновение ока разрубил его на мелкие куски. Чувствовалось, что топор наточен замечательно. В лезвии можно было не сомневаться, оно даже сквозь железо пройдёт как по маслу.

Наконец грохот на кухне прекратился. Стих глухой плеск воды в чане. В маленькой лачуге воцарилась тишина. Затем при ярком свете солнца под мычание двух быков у ворог, когда с верхушки дерева оторвался увядший лист и капля родниковой воды, падая, мягко ударилась о камень…

Мы опустим подробное описание, чтобы избежать слишком кровавых сцен, которые могут взбудоражить читателя.

Как и было условлено, дедушка Юй ударил жену палкой, от чего та потеряла сознание, а потом нанёс смертельный удар. Он сходил за водой, смыл кровь со старухиного тела, сменил на ней одежду, носки и обувь, обернул в белую простыню и аккуратно положил в гроб. Он проверил карманы покойницы, чтобы убедиться, на месте ли пачка ритуальных денег. Осмотрел ещё раз её ноги, удостоверившись, что не перепутал носки и обувь. Наконец, довольный тем, что проделал всё безукоризненно, он облегчённо вздохнул:

— Ну что, довольна теперь?

Положив зеркальце и гребень для волос в карман покойнице, он обратился к безжизненному телу жены:

— Хорошо, когда муж-то есть, а? — Дедушка Юй не упускал возможности похвалить себя.

Теперь он должен был позаботиться о себе. Перед тем как пойти за Сюн Санем, старик обошёл свой старый дом и два клочка рисового поля, которые он когда-то разбил сам. По пути решил подарить соседу — коротышке Цю — старую рыболовную сеть и полкадки вкусных маринованных овощей в счёт четырёх юаней трёх мао, которые тот одолжил ему как-то на покупку лекарств. Покончив с неотложными делами, он запер ворота и, опираясь на бамбуковую палку, вышел на дорогу. Нужно было обогнуть горный склон, чтобы добраться до Сюн Саня, дальнего родственника, слывшего отзывчивым человеком, всегда готовым прийти на помощь.

Сюн Сань работал плотником, жил рядом с мельницей. Он выслушал старика, кивая головой словно курица, клюющая рис, и сказал:

— Как же помочь мне тебе в этом деле? Ты не из тех, кто привык просить, и вот в кои-то веки обращаешься ко мне. Как мне отказать? Ты вместе со мной искал скот, помогал чистить оросительные канавы. Кем бы я был, откажи я тебе? Однако…

— Однако что?

— Я боюсь таких дел.

— Чего ты боишься? Я даже топор для тебя наточил. Тебе и напрягаться не придётся. Нужно только попасть прямо в основание шеи, если не получится, то целься прямо в черепушку. Закрой глаза — и щёлк… Дело-то проще простого.

— Я… Я никогда такого не делал.

— Я тоже, но сегодня ведь смог!

— Попроси ты о чём-нибудь другом…

— Пойди выпей. Деньги на выпивку я дам. У нас дома есть шкаф. Считай, что он уже твой.

— Если я напьюсь, то могу начать без разбору махать топором. Вдруг зарублю кого-нибудь другого?

— Какой же ты тюфяк! Никогда не убивал курицу? Не разделывал рыбу? Я на несколько десятков лет старше тебя — и то убил, а ты, молодой, говоришь, что не справишься. Только смотри, топором нужно ударить со всей силы! Не надо убивать меня наполовину, а то я от боли начну метаться туда-сюда, кровью всё заляпаем.

— Вдобавок… — Сюн Сань часто моргал. — Сомневаюсь, законно ли это.

— Так ведь я сам хочу, чтобы ты меня убил!

— Кто знает… В прошлый раз Го Цян избил свою собственную жену — не чужую, — но его всё равно схватили и посадили на несколько дней. Кто на такое пойдёт?

— Я оставлю тебе записку. Согласен?

Сюн Сань счёл, что записка будет очень кстати, но вот беда — у дедушки Юя было плохо со зрением и он почти не знал иероглифов. Поэтому Сюн Саню пришлось составить записку самому, потом прочитать её вслух и дать старику приложить внизу отпечаток пальца в качестве подписи. Сюн Сань боялся понести наказание, поэтому в записке особенно подчеркнул, что умерщвление есть не более чем услуга, оказанная из родственных чувств, и он, Сюн Сань, не в ответе, даже если ударит очень сильно или не сохранит тело в целостности.

К сожалению, в доме Сюн Саня некому было выступить свидетелем, подтверждающим подлинность событий, поэтому даже записка не вселяла в него успокоения.

— Этого точно достаточно?

— Чего тебе не хватает? Что ещё нужно сделать?

— Давай поступим так. Я посоветуюсь со старостой, а ты не пори горячку, рано или поздно ведь всё равно помрёшь. Пока возвращайся домой и жди. Я быстро вернусь, не успеешь и опомниться.

Глядя на его удаляющуюся фигуру, дедушка Юй воскликнул:

— Беспокоить старосту из-за таких пустяков… Да от него плоду — как от камня мёду! Далеко тебе до моей старухи. Я с самого начала говорил, что у тебя кишка тонка, бесполезная ты посудина, которую, как ни поставь, не наполнить вином!

Добравшись до дома сельского старосты, Сюн Сань понял, что пришёл не вовремя: во дворе разгружали гальку и цемент. После осенней жатвы староста собрался поставить тут новый дом, а значит, скоро появится и хозяйка, которая войдёт в него. Сюн Саню пришлось включиться в работу — складывать в штабеля под навес мешки с цементом, пока от усталости не помутилось перед глазами и не закружилась голова. Одежда насквозь промокла от пота. Сюн Сань еле-еле дождался момента, когда машина уехала, а рабочие разошлись. С трудом переводя дух, он обратился к старосте:

— Я пришёл к вам посоветоваться по одному делу…

— Какое у тебя дело? Говори.

— Я собираюсь убить человека…

Лицо старосты мгновенно изменилось:

— Какой-то подлец выманил у тебя деньги?

— Нет.

— Спал с твоей женой?

— Нет.

Староста выдохнул с облегчением:

— Хочешь сыграть убийцу на сцене? Так бы сразу и сказал.

— Староста, не надо так шутить. Какая сцена? Я на самом деле собираюсь… убить человека!

— Малыш Сюн, как говорится, чем больше врагов, тем больше стен, чем больше друзей, тем больше дорог. Не нужно осуждать других. Как бы велика ни была твоя обида, лучше всего превратить большую проблему в маленькую, а маленькую — свести на нет. Понимаешь? У человека жизнь одна, другой не будет. Запомни мои слова.

— При всём уважении к вам, чем больше мы говорим, тем дальше от сути. Я на самом деле… на самом деле…

Сюн Сань был в растерянности. Он не знал, с чего начать, и, не найдя ничего лучше, вытащил записку.

Прочитав её и поняв, что к чему, староста испугался.

— Хочешь сказать, что дедушка Юй… Он… Пока мы живы, жизнь полна страданий, а смерть есть благословение. Без смерти душа народа мается. Подумай, у стариков есть еда, но она невкусная, одежда их не греет. Иногда они мочатся прямо в штаны. С наступлением зимы от малейшей простуды теряют голос. От обычного кашля у них глаза лезут из орбит: необходимость отхаркнуть мокроту заставляет всё тело содрогаться так, что кишки едва не вылезают наружу. Дедушка Юй не виноват, но в наших глазах он совершил преступление. Ай-яй-яй…

— Вы хотите сказать, что я вправе убить?

— Мы должны поблагодарить его за великодушный жест. Можно считать, он хочет пожертвовать личными интересами ради общественного блага, облегчить ношу обществу и стране. Очень благородное устремление. Оно достойно похвалы…

— По-вашему, если я убью его без жестокости, в этом не будет ничего страшного?

Староста замотал головой.

— Вид крови наводит страх, не так ли? Это может смутить общество. Подумай, наша деревня расположена в очень важном регионе. У нас и лесное хозяйство, и добыча метана — передовые отрасли. Мы лидируем по уничтожению грызунов. К нам каждый день приезжают делегации, издалека приезжают. Если ты это сделаешь, вся деревня будет стоять на ушах. Какими глазами на тебя будут смотреть? А на меня? Будут говорить о Юе, мол, не захотел отвечать за своё преступление, решил сам покончить с этим…

— Старик не боится наложить на себя руки. Ему страшно, что он не доведёт дело до конца и останется полуживым, полумёртвым.

— Тогда пусть примет небольшую дозу пестицидов или найдёт на реке омут поглубже. Как бы то ни было, нужно вести себя прилично.

— Я тоже так сказал, но он твердит, что боится медленно умирать. Говорит, топор — самый быстрый способ. Скажите, что мне делать? Я сам в толк не возьму, что за невезение, напасти сыплются на меня одна за другой…

Сюн Сань упал на колени и схватился за голову. Лицо его перекосилось.

Староста не мог понять, как быть. Подумав, он сказал:

— Мне нужно посоветоваться. Я с тобой завтра свяжусь. Дело исключительное, поэтому требует особого подхода.

— Не успеем! — Сюн Сань в негодовании хлопнул себя по бёдрам. — Дедушка Юй ведь сейчас ждёт. Если я его не убью, он точно не успокоится. Кто знает, может, он ночью с топором явится ко мне на порог и подберётся к кровати. Как я смогу уснуть?

Дело требовало безотлагательных действий. Старосте пришлось позвонить шурину — учёному мужу, который преподавал в городе. Однако вопреки ожиданиям, услышав слово «убийство», шурин стал заикаться и быстро положил трубку, будто боялся, что сквозь неё просочится кровь и запачкает его. Тогда староста решил позвонить рябому Хуну, уездному мастеру по ремонту телевизоров. Тот был человеком современных взглядов, умел подбирать костюмы, носил кожаную обувь, выражался умными словечками, как городские, а значит, вполне мог дать дельный совет. Как назло, именно в тот день рябого Хуна отправили в далёкую командировку. Некому было здраво рассуждать! Староста от беспокойства не находил себе места, но не мог ничего поделать, кроме как взять за руку Сюн Саня и отправиться вместе с ним в деревню.

День постепенно подходил к концу. В полицейском участке два блюстителя порядка при свете лампы играли в карты. Они были так поглощены партией, что не вникали в слова старосты. Когда тот повторил историю в третий раз, один полицейский подскочил:

— Это же произвол! Здесь пахнет жестоким убийством!

Карты выпали из его рук. Он спрыгнул со стола и стал искать обувь. Потом, захватив наручники, выбежал па улицу.

Люди ворвались в маленький глинобитный дом дедушки Юя. Проверили, действительно ли мертва старуха. Топор лежал у стены. Кровь виднелась в водосточной канаве. Орудие и место убийства были налицо, доказательства неопровержимы, отпирательства невозможны. Следовало арестовать на месте преступления убийцу, которого как раз сморил глубокий сон. Облокотившись о дверь, дедушка Юй сидел на пороге. Его рот был полуоткрыт. Лунный свет, пробивающийся сквозь ветви, отбрасывал блики на испещрённое морщинами лицо. Два сверчка примостились на изношенных туфлях. Зелёные светляки перемигивались в темноте.

Под ярким лучом фонаря сомкнутые веки медленно открылись.

— Эй, ты убил человека? — спросил один из полицейских.

— Нет, нет, ничего подобного. — Старик попытался заслонить лицо от слепящего потока света.

— Тогда как умерла старуха, тело которой лежит в доме?

— Я её убил.

— Ты заявляешь, что убил человека?

— Я никого не убивал. Я только умертвил свою жену.

— Твоя жена — тоже человек. Если убил её, значит, убил человека. Понятно?

Старика подняли на ноги, надели на него наручники. Полицейский подумал о том, каким лёгким, словно травинка или дуновение ветра, был дедушка Юй. Этот невесомый человек не знал, куда и почему его ведут.

— Ты совершил преднамеренное убийство. Тебя будут судить. По меньшей мере тебе светит смертный приговор с отсрочкой, — сказал полицейский.

— Что значит «смертный приговор с отсрочкой»?

— Казнят тебя, — пояснил староста. — Однако не сразу.

— А сколько нужно ждать?

— Не знаю. Может, один, может, два года. А может статься, что и вообще помилуют.

При этих словах старик залился слезами:

— Эх, матушка, матушка! Постыдился бы, Сюн Сань! Не можешь помочь, чёрт с тобой. Зачем нужно было сдавать меня полиции? По твоей вине мне нужно ждать ещё год или два. Болван ты!

Обругав дальнего родственника, старик высморкался и обрушился на жену:

— Я же говорил тебе, что не нужно обращаться к Сюн Саню. А ты — «он поможет, он поможет»… Теперь что? От него только неприятности. Ты-то порвала с этим миром, с тебя взятки гладки, а меня оставила нести наказание! Старая больная дура! Чума! Сейчас у тебя и ноги не ломит, и руки не ноют, и поясница не болит, и голова не беспокоит. Оставила меня одного, а сама-то теперь далеко, забот не знаешь…

Старик безутешно рыдал. Шатаясь, он шёл за полицейским, причитая так громко, что стая ворон на дереве всполошилась и взмыла к луне, заполонив всё небо.

Спустя два месяца дедушка Юй был приговорён к двадцати годам за умышленное убийство. На суде старик гневался, спорил с обвинением. На всех он смотрел исподлобья. Наконец он так устал, что задремал прямо в зале и проспал до самого оглашения приговора. Когда к нему подошёл пристав с вердиктом в руках, дедушка Юй глухо закашлялся и сплюнул слизь на землю.

Получив приговор, старик даже не взглянул на него. Скомкал бумагу, протёр ею нос, губы и выбросил.

2006