Он молча проскользнул в комнату и сел в предложенное кресло, озадаченно хмуря лоб, — вся эта таинственность уже стояла поперек горла.

Громила, который сопровождал его с самой Аляски, вышел и тихо закрыл за собой дверь, оставив наедине с хозяином кабинета. Судя по табличке, того звали Уильям Вулф. Хотя какой из него волк — за столом сидел здоровенный лосяра…

— Мистер Моури, скоро вам все объяснят, — спокойно произнес Вулф. После паузы добавил: — Потерпите еще немного.

И, не мигая, уставился на собеседника.

Тот вытерпел долгий пристальный взгляд и наконец поинтересовался:

— Сколько еще терпеть?

— Совсем чуть-чуть.

Вулф по-прежнему изучал собеседника, словно забираясь в самую душу. Лицо его при этом оставалось бесстрастным, холоднее камня.

— Встаньте, пожалуйста.

Моури подчинился.

— Повернитесь.

Нехотя крутанулся на месте.

— Пройдите в тот угол и обратно.

Моури послушно зашагал.

— Хм, — сказал Вулф, выражая не то довольство, не то досаду. — А теперь — только не удивляйтесь, я серьезно, — пройдитесь враскорячку.

Моури широко расставил колени и заковылял по комнате, будто гарцуя на невидимой лошади. Потом вернулся в кресло и ядовито заметил:

— Надеюсь, вы, ребята, щедро заплатите за это унижение. Я проехал три тысячи километров не затем, чтобы строить из себя клоуна.

— Вы не получите ни цента, — огорошил Вулф. — Хотя, если повезет, останетесь в живых.

— А если не повезет?

— Умрете.

— Вы чертовски откровенны, — пробормотал Моури.

— Такая работа. — Вулф опять смерил его долгим пристальным взглядом. — Вы справитесь. Да, наверняка справитесь.

— С чем справлюсь-то?

— Сейчас все объясню. — Он достал из ящика стола несколько листов. — Вот, прочитайте. Эти документы помогут вам лучше понять ситуацию.

В руках Моури оказались копии газетных статей.

В первой заметке шла речь о беспорядках в Румынии. Какой-то тип вдруг встал посреди проезжей части, уставился в небо и начал орать: «Глядите! Глядите! Синие огни!» Вокруг тут же собрались зеваки. Толпа росла на глазах, заполняя не только автомагистраль, но и ближайшие улицы. Полиция решила разогнать людей. Началась паника. Какие-то психи из толпы тоже стали кричать, что видят в облаках всякую чертовщину. Подоспели и репортеры с камерами. Слухи понеслись валом.

Чтобы успокоить людей, властям пришлось выслать на разведку военные истребители. Беспорядки захлестнули чуть ли не весь город — целых двести квадратных километров. Виновник паники тем временем затерялся в толпе.

— Занятная история, — хмыкнул Моури.

— Читайте дальше.

Во второй статье шла речь о двух беглецах из тюрьмы. Они угнали машину и успели проехать девятьсот километров, пока их не схватили. На свободе бедолаги пробыли каких-то четырнадцать часов.

В третьей — об автомобильной аварии. Водитель и двое пассажиров погибли на месте, четвертый пострадавший несколько часов спустя умер в больнице. Машина превратилась в груду металлолома.

— И к чему все это? — складывая листы, поинтересовался Моури.

— Давайте по порядку, — начал Вулф. — Вы, наверное, мало что поняли из текста, но эти статьи доказывают нашу теорию. Возьмем самую первую. Некий гражданин не делал ничего особенного, просто тыкал пальцем в небо и орал всякую чушь. Однако из-за одного умалишенного властям пришлось чуть ли не ввести в городе военное положение. Выходит, даже самые незначительные действия могут повлечь за собой весьма радикальные последствия.

— Допустим, — признал Моури.

— Теперь беглые заключенные. Они никого не ограбили, не убили… Подумаешь, перелезли через стену, угнали машину и чесали во всю мочь, пока не кончился бензин. Однако… — Вулф перегнулся через стол и многозначительно понизил голос: — За эти четырнадцать часов в их поимке участвовали шесть самолетов, десять вертолетов, сто двадцать патрульных машин, задействовали восемнадцать телефонных станций и бог знает сколько каналов радиосвязи… Не считая полиции, добровольческих дружин, профессиональных охотников, следопытов и национальной гвардии. В общей сложности на ноги подняли двадцать семь тысяч человек на территории трех штатов.

— Ого! — поразился Моури.

— И наконец, авария. Причину выяснили: пассажир перед смертью рассказал, что в машину залетела оса. Водитель отмахнулся от нее и потерял управление.

— А, знаю, со мной тоже такое бывало…

Пропустив последнее замечание мимо ушей, Вулф продолжил:

— Оса весит несколько граммов. По сравнению с человеком она ничтожно мала. Единственное ее оружие — крошечное жало с каплей муравьиной кислоты. Причем в этот раз она его даже не использовала. И все же оса умудрилась убить четырех взрослых мужчин и смять мощный автомобиль, как консервную банку.

— Это все понятно, — согласился Моури. — Но при чем здесь я?

— Мы хотим, чтобы вы стали осой, — ответил Вулф.

Откинувшись на спинку кресла, Моури смерил собеседника ехидным взглядом.

— Тот тип, который меня сюда доставил, сказал, что он агент секретной службы, даже удостоверение показал. Он работает на правительство, и вы, судя по всему, тоже. Однако почему-то мне кажется, что у вас нелады с головой.

— Возможно, — невозмутимо согласился Вулф. — Однако я говорю серьезно.

— Итак, вы хотите, чтобы я выполнил для вас какую-то работу?

— Да.

— Что-то особенное?

— Да.

— С риском для жизни?

— Увы.

— И без оплаты?

— Все верно.

Моури встал и нахлобучил шляпу.

— Простите, я, в отличие от вас, еще в своем уме.

— Уверены? — тем же бесцветным голосом уточнил Вулф. — Хотите сдаться сирианцам без борьбы? Как по мне, это полное безумие.

Моури снял шляпу и снова сел в кресло.

— Вы о чем вообще?

— Идет война.

— А то я не знаю. — Он пренебрежительно взмахнул рукой. — Уже десять месяцев мы сражаемся с Сирианской империей. Так пишут в газетах. Говорят по радио. Показывают по телевизору. Официально заявляют президенты и министры… Да, я склонен поверить слухам.

— Возможно, в таком случае вы готовы поверить в кое-что еще? — вкрадчиво предложил Вулф.

— Например?

— Земное население мало интересуется войной, потому что она идет на чужой территории. Все знают, что противник дважды пытался прорваться в Солнечную систему, и оба раза мы разбили вражеский флот. Люди считают, мы в полной безопасности. И это, в общем-то, верно: сирианцы нам не угроза.

— В чем же проблема?

— Войну надо или выиграть, или проиграть, третьего не дано. Но одной лишь обороной победы не добиться. Нельзя просто сидеть и ждать! — Вулф вдруг грохнул кулаком по столу, отчего ручка подпрыгнула на добрых полметра. — Мы должны что-то делать! Перехватить инициативу. Уложить противника на лопатки и выбить из него всю дурь!

— Ну, рано или поздно мы победим…

— Может, да. А может, и нет. Это от многого зависит.

— От чего, например?

— Например, от того, сумеем ли мы правильно использовать доступные ресурсы. В частности, таких людей, как вы.

— А поконкретнее нельзя? — попросил Моури.

— Смотрите, в техническом отношении мы значительно превосходим Сирианскую империю. Наше вооружение лучше и эффективнее. Однако у сирианцев есть свое преимущество: они превосходят нас численностью. На одного землянина приходится двадцать сирианцев, а значит, и оружия в количественном соотношении у них больше.

— Точно?

— Увы, да. Хотя в газетах об этом, конечно же, не пишут. Итак, у нас выше военный потенциал, у сирийцев — больше солдат. И поскольку мы не можем оттягивать время и спешно размножаться как клопы, надо противопоставить им что-то другое.

— Понятно.

Моури задумчиво прикусил нижнюю губу.

— Однако, — продолжил Вулф, — задача решается гораздо проще, если принять во внимание тот факт, что один человек способен посеять панику в толпе, двое могут парализовать на время целую армию (двадцать семь тысяч!), а крохотная оса — уничтожить четырех великанов и их огромный механизм. — Он выдержал паузу, следя за реакцией Моури, после продолжил: — Возможно, человек сумеет остановить дивизию, если в нужном месте и в нужное время напишет мелком пару слов.

— Хм, весьма нетрадиционный способ ведения войны!..

— Поэтому-то он и принесет результат.

— Мне нравится. Всегда любил такие фокусы.

— Мы в курсе. — Вулф открыл лежащую на столе папку. — В день четырнадцатилетия вас оштрафовали на сто сирианских гульдеров за оскорбление должностного лица путем нанесения на стену письмен высотой в двадцать дюймов. Отец принес официальные извинения от вашего имени, сославшись на подростковое легкомыслие. Сирианцы, конечно, были в бешенстве, но дело все-таки замяли.

— Я по-прежнему считаю, что Разадут — жирная продажная свинья… У вас там что — досье на меня? — Моури жадно уставился на папку в руках Вулфа.

— Да.

— Вам не кажется, что это уже слишком?

— А как иначе? Такова плата за защиту от сирианского вторжения. — Отложив папку в сторону, Вулф невозмутимо сообщил: — У нас есть досье на каждого землянина. Если надо, мы можем в мгновение ока найти всех, кто носит зубные протезы, одиннадцатый размер обуви, родился от рыжей матери… или хочет увильнуть от призыва. Так что нам не трудно выбрать из стада нужную овцу.

— То есть я для вас — овца?!

— В переносном смысле, конечно же. Не обижайтесь. — Плотно поджатые губы дернулись в слабом подобии улыбки. — Сперва мы отобрали шестнадцать тысяч человек, свободно говорящих на сирианских диалектах. Отсеяли женщин и детей. Осталось девять тысяч. Затем, шаг за шагом, исключили пожилых, слабых, больных, неблагонадежных, чересчур низких или высоких, толстых или худых, слишком глупых или безрассудных, трусов и так далее. На роль «осы» осталось совсем немного кандидатов.

— И что это значит — быть «осой»?

— Что касается внешности — невысокий мужчина с кривыми ногами, плотно прижатыми к черепу ушами и багровым лицом. Иными словами, тот, кто сумеет сыграть роль коренного сирианца и одурачить местных.

— Ни за что! — огрызнулся Моури. — Не дождетесь! У меня розовая кожа, торчащие уши и все зубы мудрости на месте!

— Лишние зубы удалить не проблема. Уши можно подправить с помощью пластической операции. Через две недели все заживет и шрамов не останется. Так сказали врачи, не спорьте! — Очередная едва заметная ухмылка. — Что до фиолетового оттенка кожи, то куда там сирианцам до наших местных алкоголиков? Вас же мы просто покрасим. Гарантия — четыре месяца, и краску дадим с собой, чтобы при необходимости вы могли обновить цвет.

— Но…

— Послушайте. Ваш отец занимался торговлей, поэтому вы родились на Диракте, родной планете сирианцев, причем в самой столице — Машаме. Вы прожили на Диракте до семнадцати лет, потом с родителями вернулись на Землю. Сейчас вам двадцать шесть. Ростом и телосложением вы мало отличаетесь от коренных жителей. Кроме того, прекрасно изъясняетесь на сирианском, причем с машамским акцентом. От этого ваша легенда будет выглядеть еще правдоподобнее: пятьдесят миллионов сирианцев говорят точно так же. Вы подходите идеально.

— А если я пошлю вас к чертям? — полюбопытствовал Моури.

— Это было бы весьма печально, — холодно ответил Вулф. — Есть одна старая добрая поговорка: «Не умеешь — научим, не хочешь — заставим»…

— То есть меня все равно загребут? — Моури раздраженно всплеснул руками. — Черт! Лучше уж я сам… терпеть не могу, когда меня заставляют.

— Да, об этом мы тоже знаем. — Вулф указал на папку с досье. — Джеймс Моури, двадцать шесть лет. Характер упрямый и беспокойный. Однако человек надежный, если не оставить ему выбора.

— Отец всегда так говорил… Он меня, что ли, сдал?

— Мы не раскрываем свои источники информации.

— Ну-ну… — Моури ненадолго задумался. — Допустим, я соглашусь. Что тогда?

— Сперва отправитесь в школу разведчиков. За шесть, максимум восемь недель пройдете интенсивный курс. Получите все необходимые навыки: умение обращаться с оружием, взрывчаткой, организовывать саботажи, вести психологическую войну… Научитесь читать карты, ориентироваться по компасу, обращаться с радиотехникой. И еще много чему. В конце концов, из вас сделают настоящего диверсанта, который сумеет попортить кровь противнику.

— А потом?

— Вас тайно забросят в колонию сирианцев, и вы приступите к делу.

Повисла долгая пауза. Наконец Моури нехотя выдавил:

— Мой отец как-то был не в духе и заявил: «Ты, сынок, родился дураком — дураком и помрешь». — Он глубоко вздохнул. — Прав был старик. Я согласен.

— Мы так и предполагали, — невозмутимо ответил Вулф.

На деле утес оказался горным плато метров сто высотой. У его подножия тек небольшой ручей с галечными берегами, прикрывая вход не в одну, а в целых две пещеры: просторную, но мелкую и более тесную, зато глубокую.

Во вторую и сгрузили тридцать дюралюминиевых цилиндров, сложив их так, чтобы номера на крышках были повернуты к свету. Затем все двенадцать членов экипажа бодро взбежали по трапу и торопливо его свернули. Перед тем как закрыть люк, капитан крикнул:

— Сынок, ты уж надери этим ублюдкам задницы!

Корвет включил движки, и деревья на километр вокруг пригнули макушки под струей раскаленного воздуха из дюз. Только бы не полыхнуло, иначе полоса выжженного леса безошибочно укажет на тайник. Впрочем, Моури и без того уже вляпался — шансом больше, шансом меньше…

Быстро набирая скорость, корабль ушел на север. На Землю он полетит еще нескоро. Сперва покружит над Джеймиком, помелькает над самыми крупными городами и военными объектами: нужно же убедить противника, что земной корабль не высаживает тайком диверсантов, а просто ведет аэросъемку.

Скоро будет ясно, сумел ли корвет увести за собой хвост. Светало. Если их уловку раскусили, вот-вот объявятся сирианские истребители. Впрочем, Моури не обольщался: даже если будет тихо, он все равно рискует в любой момент нарваться на засаду.

Не стоило бродить по глухому незнакомому лесу впотьмах. Так что Моури сел на валун и уставился вслед улетевшему кораблю. Он и за мешок золота не хотел бы оказаться сейчас в шкуре капитана… Впрочем, и тот не предложил бы Моури поменяться местами. Даже за два мешка золота.

Час спустя он вытащил из пещеры потрепанный кожаный чемодан сирианского производства. Чтобы не вызывать лишних подозрений, Моури нарочно захватил свой собственный, купленный еще на Машаме целую вечность назад.

Перейдя ручей вброд, он сверился с карманным компасом и повернул на запад. Деревья стояли тесно, закрывая кронами почти все небо, зато под ними в тени не росли ни кустарники, ни прочий подлесок. Поэтому Моури шагал довольно бодро, стараясь лишь не спотыкаться о корни. Помогало и то, что здесь он весил килограммов на пятнадцать меньше. Да и чемодан заметно полегчал.

До дороги Моури добрался за пару часов до заката, покрыв одним махом целых тридцать километров, лишь один раз остановившись ненадолго перекусить. Не выходя из-за деревьев на обочине, поставил чемодан, сел на него и с наслаждением вытянул ноги, осматривая тем временем окрестности. В небе было пусто: значит, землян-шпионов пока не ищут. На земле тоже все тихо. За пятнадцать минут, что он здесь сидел, по трассе не проехал ни один автомобиль.

Переведя дух, Моури стряхнул с обуви и штанов налипшую грязь, поправил шейный платок (завязанный хитрым узлом, который знали лишь сирианцы) и придирчиво оглядел себя в зеркальце. Костюм, хоть и сшитый на Земле, был весьма правдоподобной копией местных нарядов. Приплюснутые уши и машамский акцент прекрасно дополняли образ типичного коренного жителя. Вряд ли кто раскусит его легенду. Тем более ни одному здравомыслящему сирианцу даже в голову не придет такая глупость — чтобы землянин притворялся одним из них? Вот умора-то!..

Моури смело вышел на дорогу и оглянулся, желая хорошенько запомнить это место. Бог знает, в каких обстоятельствах ему придется искать обратный путь в пещеру, а лес по обе стороны трассы стоял плотной стеной.

Метрах в пятидесяти росло приметное на вид высокое дерево с перекрученным стволом и корявыми ветками. На всякий случай Моури подтащил к нему приметный плоский камень. Результат получился весьма неординарным — словно одинокая могилка под дубом. Так и просится надпись: «Джеймс Моури. Землянин. Пал от рук Кайтемпи». Не к добру, конечно, такие мысли перед началом столь сложной операции…

Он отогнал невеселые думы и зашагал по трассе, старательно вскидывая колени в стороны. С этого момента и телом и духом он превратился в истинного сирианца по имени Шир Агаван — лесничего, сотрудника министерства природных ресурсов, освобожденного в силу своих обязанностей от воинской службы.

Если надо, Моури мог притвориться кем угодно — в школе обучали и маскировке, и подделке документов.

По трассе шагалось еще легче. Медленно темнело. Пора бы и попутку поймать, но сперва лучше отойти подальше от того места, где он вышел на дорогу. Среди сирианцев, как и любых других рас, встречаются болтуны. А еще среди них есть типы, которым платят, чтобы они внимательно слушали и собирали сплетни. Сложив два и два, всегда можно получить четыре. Главную опасность для Моури сейчас представляли не военные с пушками, а длинные языки и любопытные уши.

Он прошел больше километра, когда навстречу один за другим наконец проехали сразу два динокара и пыхтящий грузовик. Водители даже не взглянули на одинокого путника. Спустя еще пару километров сзади появилась попутка — тоже грузовик, грязный, рассыпающийся на ходу монстр.

Приняв надменный вид, который вызывал трепет у любого сирианца, не облеченного властью, Моури махнул рукой. Грузовик, под завязку набитый овощами, рывком остановился, утонув в клубах вонючего дыма. В кабине сидели два нечесаных оборванца в грязной мешковатой одежде.

— Я государственный служащий, — высокомерно сообщил им Моури. — Мне надо в город.

Пассажир открыл дверь и сдвинулся к водителю, освобождая место. Моури кое-как втиснулся на сиденье, чересчур узкое для троих. Чемодан он положил на колени. Грузовик, громко фыркнув, тронулся.

— Вы, должно быть, из Машама, — рискнул начать разговор водитель. Сирианец, оказавшийся посередине, молча поглядывал на чемодан.

— Верно. Выдаем себя первым же словом, да?

— А я вот в Машаме никогда не был, — продолжил водитель с певучим акцентом, присущим жителям Джеймика. — Хотел бы съездить разок… Говорят, там хорошие места. Правда, Снат? — Он толкнул приятеля локтем.

— Угу, — пробормотал тот, по-прежнему разглядывая чемодан.

— А еще в Машаме, да и на Диракте вообще, поспокойнее, чем здесь. Может, там я устроился бы получше… А то сегодня плохой день выдался. Просто отвратительный. Правда, Снат?

— Ага, — подтвердил тот.

— Почему? — поинтересовался Моури.

— Да эта развалюха уже три раза ломалась! И дважды застревала в болоте. Последний раз пришлось полностью ее разгрузить, а потом запихивать все обратно. Та еще работенка. — Он сплюнул в окно. — Правда, Снат?

— Ага.

— Да, не повезло, — посочувствовал Моури.

— Да и вообще нас всех сегодня порадовали, — сердито выпалил водитель. — Хотя вы и сами знаете.

— О чем? — уточнил Моури.

— Новости не слушали, что ли?

— Я в лесу с самого рассвета. Там новости не передают.

— По радио в десять часов сообщили, что опять увеличивают военный налог. Как будто мы мало платим! А в двенадцать передали, что в небе шныряет корабль этих проклятых спакумов. Хотели, наверное, смолчать, да не удалось — все слышали, как по нему палят. Люди ж не глухие, и глаза у нас есть, а он висит тут прямо над крышами. Правда, Снат?

— Угу, — буркнул тот.

— Нет, вы представляете?! Паршивые спакумы летают над самой головой! Ясно ведь, зачем прилетели — ищут цель для бомбежки. Хоть бы наши его вдребезги разнесли!..

— Так им и надо! — в ложным приступе патриотизма воскликнул Моури и толкнул соседа в бок. — Верно?

— Угу, — буркнул Снат.

До самого города водитель не затыкался, жалуясь на тяжкую судьбу, кривые руки автомехаников, трудности военного положения, а заодно поражаясь наглости вражеского корабля, летавшего над Джеймиком среди бела дня. Все это время Снат буравил чемодан Моури глазами и односложно угумкал, если к нему обращались.

— Высадите меня здесь, — сказал Моури, когда они миновали окраинные улочки и въехали на широкий проспект. — Долгих лет.

— Долгих лет, — отозвался водитель и покатил дальше по своим делам.

Моури задумчиво наблюдал, как колымага исчезает за поворотом. Что ж, первое испытание он прошел. Ни водитель, ни Снат не заподозрили, что он тоже спакум, то есть клоп (так здесь пренебрежительно именовали землян). Кличка ничуть его не оскорбляла — он проникся новой личностью и стал считать себя Широм Агаваном, урожденным сирианцем.

Перехватив поудобнее чемодан, Моури зашагал по улице.

Он был в Пертане, столице Джеймика, — крупнейшем городе планеты с населением около двух миллионов. В военном и административном центре, самом сердце противника.

А еще в опаснейшем месте для землянина-одиночки.

Он бродил по центральным улочкам до самых сумерек, присматриваясь к местности и подыскивая отель. Наконец остановил свой выбор на небольшой гостинице, расположенной в стороне от шумной магистрали. Это тихое скромное место станет неплохим убежищем на первые дни, пока он не подыщет что получше. Однако заходить внутрь Моури не спешил.

Сперва надо убедиться, что с удостоверением личности все в порядке. Его снабдили самыми достоверными копиями документов Сирианской империи годичной давности. Однако за это время могли произойти какие-нибудь изменения. Предъявить устаревший паспорт — значит выдать себя с потрохами.

Случись это в отеле, бежать будет некуда: дверь — где-то там, за спиной, а вокруг полно сирианцев. На открытой улице он еще сможет удрать: если не косолапить, как местные, за ним и черт не угонится.

Так что Моури миновал отель и обошел все соседние улочки, пока не наткнулся наконец на полицейского. Наскоро оглядевшись и на всякий случай отметив пути побега, он натянул маску наивного простака и подошел к сирианцу.

— Простите, сэр, я только что прилетел с Диракты… Всего пару дней назад.

— Вы заблудились?

— Нет-нет. Знаете, мне так неловко… — Он пошарил в кармане и выудил удостоверение личности. Натянувшись внутри как струна, протянул его полицейскому и как можно стыдливее продолжил: — Один приятель из Пертана говорит, мои документы недействительны, потому что теперь нужно фотографироваться в голом виде. Но он частенько надо мной подшучивает, так что я не знаю, можно ли ему верить…

Полицейский хмуро изучил карточку с обеих сторон и вернул Моури.

— С документами все в порядке. Ваш приятель врет. Таких глупых правил не было и быть не может. И лучше бы ему трепаться поменьше. — Полицейский заметно посуровел. — А то мало ли… Кайтемпи не очень-то церемонятся с теми, кто распространяет ложные слухи.

— Конечно, сэр. — Моури мысленно перевел дух, внешне стараясь выглядеть испуганным. — Я обязательно его предупрежу. Долгих вам лет!

— Долгих, — лаконично отозвался полицейский.

Вот теперь можно и в отель!

Моури величественно, как хозяин, вошел в вестибюль и бросил портье:

— Мне комнату с ванной на десять дней.

— Ваши документы, если позволите.

Моури передал ему карточку.

Портье записал данные, вернул удостоверение и протянул Моури регистрационную книгу.

— Здесь распишитесь, пожалуйста.

Очутившись в номере, Моури первым делом хорошенько вымылся. Затем прикинул план действий. Комнату он снял на десять дней, но лишь ради прикрытия. Сидеть столько времени на одном месте нельзя. Если на Джеймике те же порядки, что и во всей Сирианской империи, то еще до конца недели здесь объявится какой-нибудь любознательный сыщик, который сунет нос в регистрационную книгу, а потом начнет задавать каверзные вопросы. Моури, конечно, найдет что соврать, однако задача «осы» — вообще не попадаться властям на глаза.

Он приехал в город слишком поздно, чтобы найти менее приметное убежище. Завтра надо будет пройтись по рабочим кварталам, обитатели которых не задают лишних вопросов, и подыскать меблированные комнаты. А сегодня можно пару-тройку часов просто погулять по столице, изучить район, прикинуть, что к чему.

Однако сперва он сытно поужинал.

Коренному землянину еда показалась бы странной, даже отвратительной. Однако Моури ел с удовольствием: эти запахи вызывали у него ностальгию. Интересно, как справляются другие «осы»? У неискушенного гурмана местная кухня запросто могла вызвать приступ тошноты.

Оставшийся вечер он вроде бы бесцельно бродил по городу, запоминая, однако, все тупики и проулки. Мало ли, вдруг придется бежать… А еще — и это было куда важнее — прислушивался к разговорам, чтобы понять настроения жителей.

Когда правительство развязывает войну, его власть перестает быть абсолютной. Можно приводить самые справедливые, самые гуманные доводы, объясняя необходимость боевых действий, — но в ответ обязательно зазвучат голоса недовольных. Еще никогда рядовые граждане не сплачивались, не вставали плечом к плечу по чужой воле.

Всегда есть оппозиция. Кто-то не хочет жертвовать личным комфортом, кто-то боится потерять близких; одни вообще не верят в эффективность войны как способа разрешения конфликта, другие не доверяют властям или не желают пассивно идти у них на поводу. Есть такие, кто сомневается в победе, или эгоистично выступает против стада, или просто не любит приказов… И как ни пытайся истребить недовольных, ничего не выйдет — те просто отступят в тень, спрячутся в ожидании своего часа.

Значит, и здесь, на Джеймике, должна быть оппозиция. Пацифисты, псевдопацифисты, а еще преступники, которых волнует лишь легкая нажива, но никак не долгие марши на военном плацу. «Осе» пригодится каждый, кто равнодушен к звукам боевых труб и барабанному бою.

В отель Моури вернулся к полуночи. Вылазка прошла успешно. Он перекидывался парой слов с прохожими на автобусных остановках, подслушивал чужие разговоры в баре. Предательских речей, конечно, при нем никто не произносил — застарелый страх перед Кайтемпи затыкал рты даже самым ярым оппозиционерам. Однако многие фразы звучали довольно двусмысленно. Заговорщический вид выдавал «предателей» с головой, в толпе таких было видно за версту, никакой соглядатай не нужен. Вот только сами произнесенные реплики крамольными не были, а взгляды и намеки на суде за доказательство не сойдут…

Зато эгоистичных и тщеславных моральных уродов вполне можно использовать в своих целях — как козлов отпущения. Когда не хватает собственных сил, надо искать слабое место противника.

Уже засыпая, Моури зачислил всю эту тайную оппозицию в ряды подпольной организации под названием Дирак Анджестун Гезепт — Партия свободы Сириана. Себя же он назначил президентом ДАГ, а заодно секретарем, казначеем и исполнительным директором в планетарном секторе Джеймика. И пусть его никто не выбирал, да и вообще не слышал о партии — это не важно.

Как не важно и то, что за «членство» в несуществующей партии кое-кому придется отдать голову — уже скоро Кайтемпи объявят охоту на участников ДАГ. Если сирианцы начнут убивать друг друга, землянам останется меньше грязной работы.

С этой счастливой мыслью землянин Джеймс Моури, он же сирианец Шир Агаван, уснул. Для существа с багровым лицом дышал он на удивление медленно и поверхностно, храпел недостаточно громко и спал не на животе, как полагается, а на спине. Однако разоблачить самозванца в запертой спальне было некому.

Когда одному человеку приходится заменять собой целую армию, важно перемещаться быстро и не тратить усилий зря. Моури предстояло обойти весь город и подыскать более надежное убежище. А заодно сделать первые шаги в своей игре.

Он отпер чемодан строго выверенными движениями с помощью специального ключа в пластиковой оболочке. По спине, как всегда, сбежала холодная струйка пота. Замок только выглядел обычным — внутри пряталась взрывчатка. Моури не покидало дурное предчувствие, что однажды он забудется и возьмет обычный ключ, а не пластиковый. Тогда взрыв уничтожит все на сто метров вокруг.

Кроме смертоносного замка, чемодан таил еще немало сюрпризов: например, несколько загадочных свертков, пачку листовок и целую кипу денег. По меркам сирианцев Моури можно было считать миллионером. А если вспомнить про запасы в пещере — так и вовсе миллиардером.

Он отсчитал несколько десятков листовок — чтобы хватило на весь день и в то же время не топорщилось в кармане, вызывая лишние подозрения. Потом осторожно запер чемодан и промокнул на лбу капли пота.

Да уж, взрывное устройство — дело опасное. Зато, если какому-нибудь любопытному полицейскому взбредет в голову обыскать комнату в отсутствие хозяина, доказательства погибнут вместе с ним. А еще взрыв поднимет такой переполох, что Моури быстро узнает о случившемся и вовремя исчезнет.

Он сел на двухэтажный городской автобус и, воспользовавшись тем, что салон пуст, прилепил первую листовку на заднее стекло верхнего уровня. На следующей остановке сошел, а с десяток новых пассажиров поднялось наверх.

Крупные буквы сразу бросались в глаза:

Как удачно его прибытие совпало с повышением налогов! Теперь подобные призывы падут на благодатную почву. Жители негодуют — а значит, вряд ли в приступе патриотизма сорвут листовку. Скорее наоборот, расскажут друзьям и знакомым о таинственном движении, рискнувшем бросить вызов правительству, военным и Кайтемпи. Более того, их рассказы, как водится, обрастут фантастическими подробностями и сплетнями, усиливая эффект.

За последующие пять с лишним часов Моури удалось незаметно развесить восемьдесят листовок. Пару раз он едва не попался, но сумел ускользнуть. Особенное удовольствие ему доставила пятьдесят шестая листовка.

На улице как раз столкнулись две машины. Водители стали выяснять отношения, и вокруг них понемногу собрались любопытствующие зеваки. В суматохе, пока все глядели на дорогу, Моури шлепнул листовку на витрину магазина и быстро ввинтился в толпу. Уже через минуту кто-то изумленно завопил. Прохожие, обернувшись, мигом забыли про аварию и потрясенно вылупили глаза. Моури заохал вместе с остальными.

Тощий сирианец средних лет, заикаясь, тыкал пальцем в витрину.

— Т-только посмотрите! Да они, д-должно быть, совсем спятили в этом магазине. Кайтемпи живо им п-покажет!

Моури шагнул ближе и прочитал вслух:

— «Сегодня вы с трибуны призываете к войне, а завтра умоетесь слезами на эшафоте. Дирак Анджестун Гезепт». Да нет же, люди в магазине ни при чем, — нахмурился он. — Они бы не рискнули.

— Кто-то же рискнул, — не сдавался Тощий.

— Ага. — Моури уставился ему прямо в глаза. — Ты первым ее увидел. Может, ты и налепил?

— Я? — опешил тот, бледнея до сиреневого цвета. Будь он землянином, стал бы белее белого. — Вы что, д-думаете, я совсем больной!

— Ну, ты же сам сказал: кто-то ведь ее налепил.

— Это не я! — возмущенно заорал Лупоглазый. — Это какой-то псих с катушек свинтил!

— Слетел, — поправил Моури.

— Я так и сказал!

— Вряд ли это псих, — вмешался в разговор другой сирианец, помоложе и посмекалистей. — Дело тут серьезное.

— Да ладно… — затрясся Тощий.

— Псих просто написал бы от руки. — Парень кивнул на листовку: — А эта гадость отпечатана в типографии. И кто-то решился приклеить ее у всех на виду. Наверняка за ним целая организация стоит.

— Да вон же, так и написано! — раздались крики из толпы. — «Сирианская партия свободы».

— Никогда о такой не слышал, — пробормотал другой.

— Вот и услышал, — заметил Моури.

— Н-надо что-то д-делать, — испуганно размахивал руками Тощий. — Кого-то позвать…

Звать не пришлось — крепкий мускулистый полицейский уже и сам расталкивал людей. Он оглядел дорогу в поисках мертвого тела, встал на четвереньки и заглянул под машины — вдруг погибший под колесами. Никого не обнаружив, выпрямился и свирепо прорычал:

— Ну? В чем дело?

Тощий по праву первооткрывателя ткнул пальцем в свою находку:

— В-вот! П-полюбуйтесь!

Полицейский поднял глаза — и увидел листовку. Он смотрел на нее очень долго и успел прочитать как минимум дважды, наливаясь яркой бордовой краской. Потом медленно повернулся к зевакам:

— Кто посмел?

Тишина.

— Что, все разом ослепли?

Судя по молчанию, было именно так.

— Кто первым ее заметил?

— Я, — гордо отозвался Тощий.

— И при этом не видел, кто налепил?

— Н-нет…

Полицейский задумчиво почесал подбородок.

— Точно?

— Т-там авария была, — нервно пояснил Тощий. — Все т-туда смотрели. Н-на этих д-двоих во-во-во…

Вконец захлебнувшись словами, он умолк.

Потеряв к нему интерес, полицейский обвел толпу суровым взглядом.

— Если кто-то из присутствующих видел преступника и покрывает его, виноваты будут оба.

Люди в задних рядах вдруг вспомнили, что, вообще-то, торопятся по своим делам. Толпа начала таять. Осталось лишь несколько самых любопытных — и Моури вместе с ними.

Он тихонько произнес:

— Может, в магазине что-то видели…

— Не лез бы ты, коротышка, не в свое дело! — огрызнулся полицейский.

Однако, громко фыркнув, все-таки зашел в магазин и потребовал управляющего. Тот торопливо выскочил на улицу, с ужасом оглядел витрину и нервно сглотнул.

— Сэр, мы впервые ее видим! Уверяю вас, это не мы. Смотрите, она снаружи приклеена, не изнутри. Ума не приложу, почему выбрали именно нас! Здесь работают только самые верные подданные империи и…

— Кайтемпи быстро проверит этих ваших «верноподданных», — цинично перебил его полицейский.

— Я сам — офицер запаса и…

— Заткнись, — рявкнул полицейский, тыкая пальцем в злосчастную листовку. — Снял живо!

— Да, сэр! Конечно. Уже снимаю.

Управляющий подцепил ногтями уголок листовки. Однако бумага будто вросла в стекло — земляне делали на совесть не только оружие, но и клей. После нескольких безуспешных попыток управляющий смущенно покосился на полицейского, забежал на минутку в магазин и вернулся с ножом.

С его помощью удалось ободрать края листовки бахромой, однако сам текст остался нетронут.

— Горячей водой смочите и потом уже снимайте! — теряя терпение, рявкнул полицейский и обернулся к толпе: — А вы все пошли прочь!

Люди неохотно стали расходиться. Заворачивая за угол, Моури успел увидеть, как управляющий выносит дымящееся ведро и мокрой щеткой принимается соскабливать бумагу. Вот и отлично — под воздействием горячей воды гидрофтористая краска даст химическую реакцию.

Кружа по району, Моури прилепил еще пару листовок в самых заметных местах.

Двадцать минут спустя, когда реакция с краской на листовке номер пятьдесят шесть должна была завершиться, он не стерпел и вернулся к магазину.

Листовки, конечно, уже не было, зато на ее месте красовался намертво впечатанный в стекло текст.

Полицейский и управляющий жарко спорили под любопытными взглядами прохожих.

Моури, проходя мимо, услыхал вопли полицейского:

— Да плевать, что она стоит две тысячи гульдеров! Хотите — разбивайте стекло, хотите — заколачивайте витрину досками, но чтобы через минуту этой дряни здесь не было!

— Сэр…

— Делайте что говорят! Вы ведете незаконную пропаганду! Доказывайте потом другим, что это не вы!.. Забыли, что у нас война?!

Моури неторопливо удалился. Предстояло налепить еще восемнадцать листовок.

Он управился до сумерек — а заодно присмотрел новое жилище.

Вечером Моури подошел к регистрационной стойке своего отеля и сокрушенно сказал портье:

— С этой войной не знаешь, что будет завтра… Опять все планы насмарку. — Он помахал вывернутой кистью — вроде как пожал плечами на сирианский манер. — Представляете, мне придется уехать на неделю. Вот досада!..

— Хотите отменить бронь номера?

— Нет-нет, я заплачу за все десять дней. — Он вытащил из кармана пачку гульдеров. — Вдруг управлюсь быстрее, тогда будет где жить. А если нет — это уже мои проблемы.

— Как пожелаете, мистер Агаван.

Портье невозмутимо выписал счет. Постояльцы вольны делать что угодно — даже выкидывать деньги на ветер.

— Благодарю, — кивнул Моури. — Долгих вам лет.

— И вам, — отозвался портье таким тоном, будто пожелал клиенту немедленно испустить дух.

Моури заглянул в ресторан и поужинал. Потом вернулся в номер, прилег ненадолго, чтобы дать отдых натруженным ногам, и дождался полной темноты.

Когда солнце село, прихватил еще пару листовок, вооружился куском мела и снова вышел на улицу.

Дело предстояло куда более легкое. Кварталы освещались плохо, да и здешние места он уже изучил. За оставшиеся до полуночи четыре часа Моури перепортил немало стен в самых оживленных днем местах: налепил ровно сто листовок на дорогие стеклянные витрины магазинов и офисов, а возле остановок общественного транспорта двадцать четыре раза вывел мелком крупные белые буквы ДАГ.

Мел тоже был земным — при смывании водой он коварно проникал в пористый кирпич. Чем сильнее скоблить, тем глубже он впитывался. В общем, избавиться теперь от этих надписей можно только одним способом — снести стену и построить новую.

Утром после завтрака Моури покинул отель. Не обращая внимания на вереницу такси-динокаров, сел в автобус, проехал пару остановок, вышел и пересел на другой. Подобный маневр он повторил еще раз десять, чемодан при этом то оставлял в камере хранения, то возвращался за ним, чтобы запутать следы. Вероятно, его никто и не выслеживал, но лучше заранее предусмотреть все варианты.

Например:

— Кайтемпи. Проверка. Покажите регистрационную книгу. Хмм… Все те же лица. Разве что вот этот Шир Агаван… Кто он такой?

— Лесничий, кажется.

— А документы вы видели?

— Да, сэр. Конечно. Все в порядке.

— Где он работает?

— В министерстве природных ресурсов.

— На карточке был штамп министерства?

— Не помню. Наверное, да. Точно не скажу.

— Что значит «не скажу»? Вы же знаете, что при проверке первым делом спрашивают про штампы!

— Простите, сэр. Я не могу помнить каждого гостя за всю неделю.

— А надо!.. Ну да ладно. Не думаю, что с этим Агаваном будут какие-то проблемы… Хотя все равно проверю — пусть знают, как серьезно я отношусь к службе.

Звонок, короткий разговор, потом резкая тирада:

— В списках министерства нет никакого Шира Агавана! У этого типа поддельные документы. Во сколько он выехал из отеля? Не упоминал, куда собирается? Может, нервничал или волновался? Да отвечай уже, ты, идиот! Дай ключ от его номера, надо обыскать. Он уехал на динокаре или ушел пешком? Как он выглядел? У него был с собой чемодан? Какой именно? Ну же!

Вот что значит прятаться не в какой-нибудь глухой норе, а у всех на виду. Моури рискует, крепко рискует, и вряд ли в застенках Кайтемпи его утешит мысль, что попался он по чистой случайности. Помощи ждать неоткуда, а значит, надо всегда быть на шаг впереди соперника.

Убедившись, что его не выследит даже самая пытливая ищейка, Моури втащил чемодан на третий этаж дешевой гостиницы: в свои новые двухкомнатные «апартаменты». Воздух здесь был спертым и вонял кислятиной; остаток дня пришлось потратить на уборку, чтобы привести номер в относительно жилой вид.

Найти новоприбывшего тут будет гораздо сложнее. Хозяин, неприятный тип с бегающими глазками, не спросил никаких документов — тем более «Гаст Хуркин, служащий железной дороги» оказался достаточно честным и глупым, чтобы внести арендную плату на месяц вперед. Сомнительные постояльцы в здешних местах были только на руку — в карманах у них, как правило, водилось гораздо больше монет.

Закончив с уборкой, Моури купил газету и пролистал ее от корки до корки — пишут ли что-нибудь насчет вчерашнего?

О провокационных листовках не было ни слова. Сперва Моури огорчился, но, вчитавшись внимательнее, воспрянул духом.

Само собой — о подпольной организации борцов с военным режимом не решился бы написать ни один журналист. Конечно, редакторы, будь у них такая возможность, поместили бы сенсацию на первую полосу, однако цензура просто-напросто не пропустила бы провокационный сюжет.

Так или иначе, начало положено. Чем дольше правительство будет умалчивать о листовках, тем громче начнут шептаться на улицах люди, тем чаще они станут задавать провокационный вопрос: «Что еще важного от нас скрывают?»

Так будут говорить сотни, тысячи граждан, и загадочное сочетание «Дирак Анджестун Гезепт» разлетится по планете, обрастая новыми и новыми слухами — а все потому, что власть имущие побоялись заговорить об оппозиции вслух.

А раз они испугались мелкой и никому не известной организации, так ли все хорошо, как говорят по радио?

Даже самая безобидная инфекция перерастет в эпидемию, если охватит достаточно большую территорию. Поэтому на следующий день Моури отправился в Радин — город в шестидесяти семи километрах к югу от столицы. Население — триста тысяч человек, собственная гидроэлектростанция, бокситовый рудник и алюминиевый заводик.

Он сел на первый утренний поезд, полный пассажиров. Здесь были угрюмые рабочие, согнанные войной с привычных мест, скучающие солдаты, самодовольные чиновники и прочий бесцветный люд. Прямо напротив устроился в кресле толстопузый тип, похожий на свинью, — ходячая карикатура на местного министра продовольствия.

Поезд тронулся в путь. На каждой станции входили и выходили люди. Толстяк, не удостоив Моури даже взглядом, высокомерно отвернулся к окошку, а потом и вовсе задремал, растопырив во сне жирные губы. Спящим он еще больше походил на свинью, для полноты картины не хватало разве что яблока во рту.

Когда до Радина оставалось километров сорок, дверь вагона вдруг распахнулась и вошел полицейский в сопровождении двух громил в штатском.

Они остановились возле ближайшего пассажира.

— Ваш билет, — потребовал полицейский.

Тот испуганно достал проездной. Полицейский оглядел его с обеих сторон и передал своим спутникам.

— Документы.

Идентификационная карточка подверглась той же проверке. Полицейский рассматривал ее небрежно, вроде как по надобности, а вот типы в штатском только что не пробовали пластик на зуб.

— Пропуск.

Его, как и билет с карточкой, тщательно изучили. Затем документы вернули владельцу. Тот облегченно перевел дух, а полицейский обратился к следующему пассажиру:

— Ваш билет.

Моури, сидя в глубине вагона, наблюдал за процедурой с любопытством и некоторой тревогой.

На седьмом пассажире тревога переросла в откровенный страх.

В этот раз документы почему-то изучали дольше обычного. Пассажир, само собой, занервничал. Проверяющие заметили на его белеющем лице капли пота и хищно уставились на несчастную жертву.

— Встать! — коротко велел один из типов в штатском.

Тот послушно вскочил. Его заметно пошатывало, хотя поезд шел довольно ровно. Под присмотром полицейского громилы быстро, выдавая богатый опыт в этом деле, обыскали пассажира. Перетрясли все карманы, изучили их содержимое и запихали на место, потом бесцеремонно ощупали беднягу с головы до ног.

Ничего не обнаружив, один из «штатских» выругался сквозь зубы и рявкнул на жертву:

— Чего тогда трясешься?

— Я… Мне нехорошо, — промямлил тот.

— Да ну?! С чего бы?

— Меня укачивает. Всегда тошнит в поезде.

— Угу, бреши дальше. — Взглянув на напарника, громила нетерпеливо махнул рукой: — Ладно, садись уже…

Пассажир, едва дыша, упал на свое место. Он весь пошел пятнами; казалось, еще чуть-чуть — и его впрямь стошнит. Полицейский презрительно фыркнул и перешел в следующий ряд.

— Ваш билет.

До Моури оставалось человек десять. За документы он не беспокоился, они пройдут любую проверку, обыск — другое дело. С одним полицейским он, допустим, еще справился бы, но вот эти два типа наверняка из Кайтемпи. Если заберутся ему в карманы — все, конец. И спустя какое-то время, когда на Земле поймут, что молчание затянулось, Вулф равнодушно велит другому простофиле:

— Повернитесь. Пройдите по комнате. Мы хотим, чтобы вы стали «осой»…

Все пассажиры глазели на проверяющих, стараясь при этом выглядеть честными гражданами и патриотами. Моури покосился на Свинорыла — тот сидел в той же позе, уронив голову на грудь и пуская слюни.

Он и правда спит — или подглядывает сквозь полуопущенные ресницы?

Впрочем, времени не оставалось. Придется рискнуть. Троица подходила все ближе. Моури нащупал за спиной узкую, но глубокую щель в обивке сиденья. Не спуская со Свинорыла глаз, вытащил из кармана пачку листовок с мелками и затолкал их под обивку. Спящий не шелохнулся.

Две минуты спустя полицейский грубо ткнул Свинорыла в плечо. Тот всхрапнул и разинул сонные глазенки.

— Эй! Чего еще?

— Ваш билет.

— А. Проверка, — хмыкнул тот. — Ясно.

Толстыми пальцами кое-как выудил из кармана карточку в прозрачном пластиковом чехле. Троица благоговейно уставилась на нее, как на ключи от королевской сокровищницы. Полицейский заискивающе склонил голову. Громилы торопливо вытянулись по стойке «смирно», как застигнутые врасплох новобранцы на посту.

— Прощу прощения, майор!

— Все в порядке, — высокомерно заверил тот и снисходительно кивнул троице. — Вы ведь на службе, исполняете приказ…

Упиваясь своей властью, он обвел вагон взглядом: все видят, насколько он выше стада?

Моури захотелось отвесить ему хорошего пинка, тем более что майорская задница находилась в удобной близости от его ботинка. Соблазн был настолько велик, что пришлось подобрать под себя ноги.

Полицейский, злой от унижения, перешел к Моури.

— Ваш билет!

С легкой скучающей улыбкой тот протянул требуемое.

— Документы.

Он послушно протянул карточку.

— Пропуск.

Моури отдал и его, внутренне готовясь к приказу: «Встать!»

Однако полицейский промолчал. Торопясь уйти из-под цепкого майорского взгляда, троица молча вернула документы и двинулась дальше. Моури запихнул карточки в карман и, стараясь не выдавать облегчения, обратился к соседу:

— Интересно, кого они ищут?

— Не твое дело, — грубо отрезал Свинорыл.

— Да, да, конечно, — согласился Моури.

Повисла тишина. Свинорыл отвернулся к окну, явно не собираясь больше спать. Вот же черт! И как теперь достать листовки?..

Дверь хлопнула: полицейский и агенты перешли в следующий вагон. Вдруг поезд тормознул так резко, что пассажиры попадали с кресел. В хвосте послышались крики, какой-то шум.

Свинорыл распахнул окно, высунул голову — и с невероятной для такой туши скоростью выхватил оружие и рванул к задней двери.

Моури тоже выглянул наружу. Вдоль поезда бежала вереница фигур во главе с полицейским и агентами Кайтемпи. Один из них вскинул руку, и утреннюю тишину взорвали выстрелы. В кого стреляют, Моури не видел.

За ними тяжело, одной рукой придерживая брюхо, несся Свинорыл. Из окон поезда повысовывались и другие любопытные пассажиры. Моури спросил у ближайшего:

— Что происходит?

— К нам в вагон зашли трое проверить документы. Один парень увидел их, вскочил и давай к задним дверям. Выпрыгнул из поезда прямо на ходу. Эти трое, само собой, за ним.

— Что, даже не покалечился, когда падал?

— Не похоже. Бежал шустрее чемпиона по мейке. За таким захочешь — не угонишься.

— А кто он вообще такой?

— Понятия не имею. Бандит какой-нибудь, наверное.

— Ну, если бы за мной гнались агенты Кайтемпи, я бы тоже драпал, как испуганный клоп, — хмыкнул Моури.

— А то!

Моури вернулся на свое место. Остальные путешественники толпились возле окон. Вот и отлично! Он вытащил листовки с мелками и торопливо рассовал их по карманам.

Поезд стоял еще около часа, но больше ничего интересного не происходило. Наконец состав тронулся. Свинорыл устало зашел в вагон и плюхнулся на сиденье с таким кислым видом, будто его замариновали в собственном соку.

— Схватили? — спросил Моури со всей учтивостью, на какую только был способен.

Свинорыл наградил его злобным взглядом.

— Не твое дело!

— Да, да, конечно, — повторил Моури.

До самого Радина никто больше не проронил ни слова. На конечной станции все вышли. Моури смешался с толпой, но портить витрины и стены не спешил.

Вместо этого он отправился за Свинорылом.

Следить за ним было проще простого. Майор и подумать не мог, что кто-то повиснет у него на хвосте. Он шел с таким видом, словно ему принадлежит весь мир, а прочие людишки — не более чем пыль под его ногами.

Что ж, скоро он поплатится за наглость.

Выйдя из здания вокзала, Свинорыл свернул направо, дотащил свою тушу до дальнего края парковки и остановился возле длинного зеленого динокара, нащупывая в кармане ключи.

Не выходя из-за колонны, Моури увидел, как его цель садится внутрь, поэтому рванул поскорее на стоянку такси и заскочил в первую же свободную машину. Зеленый динокар выезжал с парковки.

— Куда вам? — спросил водитель.

— Не помню точный адрес, — уклончиво ответил Моури. — Пара лет прошла с последней поездки… Но дорогу знаю. Я скажу, как ехать.

Мотор такси загудел, и машина набрала скорость. Моури, не отрывая глаз от динокара впереди, коротко подсказывал, где свернуть. Было бы проще велеть: «Езжайте за тем зеленым автомобилем». Однако тогда его связали бы со Свинорылом. Агенты Кайтемпи постараются найти любые зацепки и наверняка выйдут на водителя.

Обе машины проехали центр Радина, а потом зеленый динокар резко свернул налево и спустился по пандусу в подвал большого жилого дома. Моури проехал еще пару кварталов и остановил такси.

— Вот, мне сюда. — Он вытащил бумажник. — Хорошо, когда память не подводит, правда?

— Ага, — безразлично отозвался водитель. — С вас гульдер шестьдесят.

Моури отдал ему два гульдера и взглядом проводил машину до поворота.

Потом вернулся к нужному зданию, вошел в огромное фойе и сел в кресло, откинув голову на спинку и в полудреме закрыв глаза, будто бы в ожидании знакомого. Рядом сидело несколько таких же посетителей, поэтому на Моури никто не обратил внимания.

Не прошло и минуты, как из дальних дверей, ведущих в подземный гараж, появился Свинорыл. Само собой, не удостоив окружающих взглядом, он прошел в маленький автоматический лифт. Двери закрылись. Огонек на световом табло побежал вверх, замер на цифре семь, потом медленно сполз обратно. Двери открылись. Внутри было пусто.

Минут через пять Моури зевнул, сверился с часами и вышел на улицу. Спустя пару кварталов он нашел телефон-автомат, снял трубку и назвал телефонистке адрес дома.

— Я должен был час назад встретиться у вас в фойе с одним человеком, — сообщил он портье. — Но у меня срочные дела. Если он все еще ждет, вы не могли бы передать, что я не приеду?

— Это наш жилец?

— Да, только… Из головы совсем вылетело его имя. У меня ужасная память. Такой грузный солидный мужчина, живет на седьмом этаже. Майор… майор… как же его там, а?!

— Должно быть, майор Саллана, — подсказал портье.

— Точно! — обрадовался Моури. — В голове так и крутилось.

— Не кладите трубку. Я посмотрю, ждет ли он вас. — Последовала долгая пауза, потом портье вернулся. — Нет, его не видно. И в квартире никто не отвечает на звонок. Может, оставите ему сообщение?

— Не стоит. Он, наверное, и сам забыл о встрече. Все равно дело пустячное. Долгих вам лет!

— И вам.

Итак, в квартире никого нет. Значит, Свинорыл зашел на минутку и опять куда-то уехал. Если только он не плещется в ванной… Хотя вряд ли, за такой короткий срок толстяк не успел бы даже раздеться. Что ж, нельзя упускать такую возможность!

Впрочем, спешить Моури не стал. Сперва он оглядел улицу, убедился, что никого нет, и шлепнул листовку прямо на стекло телефонной будки. Отлично, теперь ее увидит каждый, кто решит позвонить.

Текст гласил:

Вернувшись в здание, он с непринужденным видом пересек фойе и зашел в пустой лифт. Какой-то толстяк спешил вслед за ним — и Моури с изумлением узнал в нем Свинорыла.

Тот хмурился и думал о своем, поэтому пока еще не заметил, что в лифте его ждет недавний попутчик из поезда. Моури торопливо закрыл дверь и нажал кнопку третьего этажа.

Не выходя из кабины, он дождался, пока поднимется соседний лифт, вернулся на первый этаж и, проклиная собственное невезение, покинул дом.

До конца дня Моури, тихо ругаясь, носился по всему Радину, облепляя город листовками и изрисовывая стены мелом. Его, слава богу, никто не заметил, хотя пару раз он не попался лишь по чистой случайности.

Наконец он счел дело выполненным и выбросил исписанный мелок в канализацию, избавляясь от последних улик. Теперь если его и обыщут, то ничего крамольного не найдут.

В десять вечера Моури перекусил, а то с самого завтрака во рту не было ни крошки. После ужина выяснил номер Салланы и позвонил ему. Никто не ответил. Что ж, самое время предпринять еще одну вылазку. Моури зашел в здание и на сей раз без помех поднялся на седьмой этаж. Бесшумно ступая по толстому длинному ковру, нашел нужную дверь, благо что у каждой комнаты висела табличка с именем постояльца.

И постучал. Внутри было тихо.

Моури постучал еще раз, стараясь, однако, не перебудить соседей. Никто не отзывался.

Пора проверить новые навыки. Вытащив из кармана связку обычных на вид ключей, Моури за каких-то тридцать пять секунд с легкостью вскрыл замок. Скорость в этом деле была важна — если бы кто-то случайно выглянул в коридор, то застукал бы взломщика с поличным. Однако ему повезло. Моури скользнул внутрь и осторожно прикрыл за собой дверь.

Сперва надо осмотреть квартиру и убедиться, что здесь нет ни спящих, ни пьяных. Впрочем, все четыре комнаты оказались пусты. Значит, майора-Свинорыла и впрямь нет дома.

Моури вернулся в гостиную и тщательно ее обыскал. На маленьком шкафу лежал пистолет, причем заряженный. Моури сунул его в карман.

Затем вскрыл массивный секретер и принялся рыться в ящиках — быстро, но уверенно, со сноровкой опытного взломщика. В конце концов, не зря он столько времени потратил на разведшколу.

Открыв четвертый ящик, Моури почувствовал, как волосы на голове встают дыбом. Он искал объяснение столь странному поведению агентов в поезде — с чего бы Кайтемпи выслуживаться перед обычным майором? Что ж, нашел… В ящике ровной стопкой лежали чистые бланки с печатью.

Да уж, находка так находка, стоит любого риска! Ради нее можно и забыть об осторожности!

На печати вилась надпись:

Иными словами, Сирианская тайная полиция, округ Радин. Теперь понятно, почему эти типы из поезда были готовы целовать Свинорылу руки. Он та еще шишка, куда выше по рангу, чем генерал или даже командующий космическим флотом!

Открытие заставило Моури поторопиться. Из груды багажа в задней комнате он вытащил кейс, вытряхнул из него одежду и упаковал туда бланки. Чуть позже обнаружил в ящике штамп, который оставлял на бумаге буквы ДКТ, пронзенные крылатым мечом, и тоже прихватил его на всякий случай.

Закончив с секретером, он перешел к соседнему ящику для документов. Дергая от нетерпения ноздрями, Моури подбирал отмычку, как вдруг услышал тихий скрежет. В замочной скважине шевелился ключ. С первой попытки дверь не отперлась, поэтому незваный гость вытащил ключ и попробовал еще раз.

Моури поспешно прислонился к стене рядом с дверью. Замок наконец щелкнул, и в квартиру ввалился Свинорыл.

Он успел сделать четыре шага, прежде чем заметил беспорядок. Майор застыл как вкопанный, яростно уставившись на развороченный секретер. Когда дверь за спиной внезапно хлопнула, он развернулся на пятках и увидел взломщика.

— Добрый вечер, — невозмутимо произнес Моури.

— Опять ты?! — задохнулся тот от бешенства. — Ты кто такой? И что здесь делаешь?!

— Я вор. Я вас граблю.

— Ну, знаешь ли…

— Вам слишком долго везло, — перебил его Моури. — Рано или поздно приходит время платить по счетам.

Свинорыл выпятил пузо и шагнул вперед.

— Назад! На диван! — рявкнул Моури.

Тот замер на месте, но садиться не спешил. Его мелкие, заплывшие жиром глазки злобно буравили гостя, лицо потемнело. Он заговорил: медленно, едва сдерживая ярость.

— Опусти пистолет.

— Вы это кому? Мне? — уточнил Моури.

— Ты хоть знаешь, с кем связался? — надменно заявил Свинорыл, привыкнув одним своим видом внушать окружающим ужас. — Гляди не пожалей!

— Представь себе, я в курсе, кто ты такой, — заканчивая игру, перебил его Моури. — Очередная сволочь из Кайтемпи. Профессиональный палач. Убиваешь за деньги и получаешь от этого наслаждение. Я сказал: сядь!

И все же Свинорыл не подчинился. Внешность оказалась обманчива — он вовсе не был трусом. Злобно полыхнув глазами, майор отскочил в сторону и сунул руку в карман.

Этот взгляд — убийцы, привыкшего наблюдать за чужой смертью, — его и выдал. Оружие достать он не успел. Пистолет в ладони Моури несколько раз тихонько рявкнул. Свинорыл застыл, покачиваясь с глупым выражением на лице, и грохнулся на спину, отчего стены квартиры вздрогнули.

Приоткрыв входную дверь, Моури выглянул в коридор. Было тихо, никто не поднял тревогу. Если выстрелы и услышали, то, должно быть, приняли их за шум с улицы.

Поэтому Моури закрыл дверь и склонился над телом. Свинорыл был мертвее мертвого — пули из автоматического пистолета оставили в необъятной туше семь дырок.

Печально. Моури был не прочь выбить из него кое-какие сведения. Не факт, конечно, что тот заговорил бы, но попытаться стоило. Следовало побольше узнать о Кайтемпи и узниках тюрем. Нет более преданных сторонников, чем те, которых вытащили из петли палача.

Труп информацией не поделится — и это единственное, о чем сожалел Моури. В остальном он был очень доволен собой.

Во-первых, он прикончил одного из палачей Кайтемпи — а значит, оказал услугу не только землянам, но и сирианцам. Во-вторых, столь дерзкое убийство придавало особый вес угрозам, развешанным по всему городу.

Власти получили явный намек: кто бы ни стоял за тайной организацией, словами он не ограничится. Оса пожужжала немного — и пустила в ход ядовитое жало.

Моури обыскал труп и наконец добыл желаемое — яркую карточку в прозрачном пластиковом чехле. На ней стояли все нужные печати и подписи, удостоверяющие, что предъявитель сего работает в тайной полиции. А главное, на ней не было имени и прочих персональных данных, один только личный код. Вот уж действительно «тайная полиция».

Теперь настало время обыскать ящик для документов. Бумаги в нем по большей части оказались бесполезны — все эти сведения уже давным-давно были у земной разведки. Однако на самом дне обнаружились три папки с делами заключенных (имена, естественно, тоже зашифрованы). Видимо, Свинорыл забрал их домой, чтобы изучить на досуге.

Моури быстро пролистал папки. Эти трое несчастных, кем бы они ни были, питали немалые политические амбиции — за что и поплатились. Похоже, нынешнее правительство не любило конкурентов. В документах не было никаких подсказок, живы эти люди или уже мертвы. Скорее всего, живы (хоть и судьба их давно решена), иначе зачем Свинорылу тратить на них время? Как бы там ни было, пропажа важных бумаг наверняка поднимет переполох.

Моури сунул папки к прочему награбленному имуществу, быстро обыскал квартиру еще раз — вдруг пропустил что-то важное, — но больше ничего не нашел. Напоследок избавился от всех улик, которые могли бы вывести Кайтемпи на его след.

Затем положил пистолет в карман, взял кейс и, замерев на секунду у двери, обернулся к мертвому телу.

— Долгих лет.

Свинорыл, само собой, не ответил. Он молча лежал в луже крови, сжимая листок, где было выведено:

Кто бы ни нашел тело, он увидит послание. По городу поползут слухи, обрастая фантастическими подробностями. И вот тогда власти засуетятся по-настоящему.

Удача по-прежнему улыбалась Моури: он успел к отправлению вечернего поезда на Пертан. Иначе пришлось бы всю ночь сидеть на вокзале, а к одинокому путнику со скуки могла привязаться полиция. Конечно, у него имелись при себе документы или, в самом крайнем случае, можно было достать украденную у Свинорыла карточку… Однако лучше не привлекать к себе лишнего внимания.

Поезд подошел вовремя, и Моури благополучно сел в вагон, не попадаясь на глаза полицейским, тоскливо слоняющимся по перрону. Состав тронулся и с ревом покатил в ночь. Пассажиров было мало, вагон оказался практически пуст. Моури выбрал место в уголке, где к нему не подсядет говорливый сосед или какой-нибудь тип с зорким взглядом и цепкой памятью. Он устало лег на сиденье, надеясь, что в этот раз обойдется без проверок или что хотя бы карточка тайной полиции вкупе с пистолетом помогут выпутаться из любой передряги.

Одно было несомненно — если Свинорыла найдут в ближайшие три-четыре часа, то поднимется такой переполох, что все поезда из Радина перетрясут сверху донизу. Пусть даже у них нет описания убийцы — в багаже найдут украденные бумаги, и тогда даже самый тупоголовый агент сообразит, что к чему.

Под гипнотический «чух-чух-чух» поезда Моури было задремал, но все равно вскидывался всякий раз, когда хлопала дверь вагона. Он боялся, что по всем станциям вот-вот перешлют срочную радиотелеграмму:

Однако обошлось. Поезд, громко лязгая колесами, подкатил к перрону столичного вокзала. Сонные и полумертвые от усталости пассажиры поплелись к выходу. Моури пропустил кривоногих сирианцев вперед и пристроился в самый конец очереди. Он напряженно всматривался в окна, пытаясь разглядеть снаружи людей в форме.

Если его и впрямь ждут, есть два варианта. Во-первых, бросить кейс с драгоценной добычей и первым открыть пальбу. Возможно, Кайтемпи опешат от внезапной атаки и ему удастся уйти. Однако так он рискует получить пару дырок в спине.

Или же можно пойти на хитрость. Выбрать самого злобного на вид полицейского, подойти к нему и нагло сунуть в руки кейс со словами: «Простите, сэр, кто-то из пассажиров обронил багаж прямо мне под ноги». Начнется шум, суета, и, возможно, Моури сумеет улизнуть.

Он весь взмок от напряжения, когда наконец понял, что страхи не оправдались и засады нет. В конце концов, убил он впервые — приходилось теперь расплачиваться нервными клетками.

На перроне у заграждения лениво позевывали двое полицейских, безо всякого интереса оглядывая поток пассажиров. Он прошел у них прямо под самым носом.

Однако опасность еще не миновала. На вокзале его кейс не привлекал лишнего внимания, а вот полицейские в городе могут спросить, что человек с багажом делает на улице в неурочный час.

Взять такси? Тоже опасно. Водитель может оказаться чересчур дотошным и болтливым, особенно когда его вызовут на допрос.

— У вас были пассажиры с вечернего поезда из Радина?

— Да. Молодой мужчина с кейсом.

— Что-нибудь подозрительное заметили? Может, он вел себя странно, нервничал, например?

— Вроде ничего такого. Парень как парень. Хотя… он, кстати, не с Джеймика. Говорил с акцентом. По-моему, машамским.

— Помните, куда его отвезли?

— Да. Давайте покажу.

Был один выход: положить кейс в камеру хранения и вернуться за ним на следующий день. Даже если его найдут, то попробуют использовать как приманку. У Кайтемпи есть ключи от всех замков. Если им взбредет в голову обыскать каждую камеру хранения в радиусе тысячи километров от места убийства — они это сделают. Значит, завтра, когда Моури вернется за кейсом, надо сперва проследить чтобы рядом не ошивались подозрительные типы.

Он почти добрался до дома, когда вдруг из переулка вывернули двое полицейских и загородили ему дорогу:

— Эй, ты!

Моури остановился. Они подошли ближе. Один ткнул пальцем в звездное небо и широким жестом обвел пустынную улицу:

— Поздновато для прогулок, не находишь?

— А что такого? — слегка извиняющимся тоном спросил Моури.

— Вопросы здесь задаем мы, — оборвал его коп. — Ты где шлялся в такой час?

— Только что приехал на поезде.

— Откуда?

— Из Камасты.

— А сейчас куда идешь?

— Домой.

— Не проще взять такси?

— Проще, — согласился Моури. — Но на стоянке ни одной машины не осталось. Опять я опоздал, перед самым носом все такси расхватали. Вечно мне не везет…

— Заткнулся живо! — перебил его второй полицейский.

Он решил использовать «особый прием номер семь», то есть прищурить глаза, выдвинуть челюсть и заговорить грозным голосом. Обычно допрашиваемые начинали нервничать и либо чересчур рьяно бормотали оправдания, либо сразу выкладывали все как на духу.

Этот прием давался полицейскому лучше прочих: не зря он каждый вечер репетировал перед зеркалом в спальне, а потом тренировался на жене.

— А может, ты вовсе не был ни в какой Камастре, а? Может, ты ночами слоняешься не просто так, а развешиваешь всякие листовки?

— Нет, нет, что вы! — запротестовал Моури. — Разве я похож на психа?

— Может, и не похож, — признал коп. — Но кто-то ведь этим занимается.

— Да, я понимаю, ребята, почему вы так хотите его поймать. У меня самого мурашки по коже, как представлю, что этот тип где-то рядом бродит. — Моури поежился. — Давайте вы меня обыщете и я пойду, а? А то с самого утра на ногах. Очень устал, спать хочется.

— Без тебя разберемся, что делать, — отрезал полицейский. — Покажи документы.

Моури достал карточку. Тот покрутил ее в руках. Второй на нее даже не взглянул.

— Все в порядке, можешь идти. Только помни: шляешься ночами — будь добр отчитаться, куда и почему. У нас война как-никак.

— Да, сэр, — безропотно ответил Моури.

Он заспешил прочь, благодаря бога, что избавился от багажа. Будь в руках кейс, полицейские так легко его не отпустили бы. Пришлось бы доставать карточку Кайтемпи. А ему очень не хотелось светить крадеными документами убитого майора.

Вернувшись в квартиру, Моури разделся и лег, но уснул далеко не сразу. Он все крутил в руках карточку майора. Как лучше поступить — оставить ее себе или передать землянам?

Удостоверение Кайтемпи действительно на любой планете Сирианский империи, так уж она устроена. Только достань — и при одном виде яркой карточки девяносто девять жителей из ста будут ползать у тебя в ногах, рыдая от страха. В общем, карточка пригодится любой «осе». Однако Моури ее с собой не дали. Значит, у землян нет оригинала.

Там, за далекими звездами, в сине-зеленом мире под названием Земля могли скопировать и воспроизвести что угодно, за исключением, пожалуй, живого организма (и то уже велись опыты). Скорее всего, карточка там будет очень кстати. Тогда каждую «осу» снабдят фальшивым майорским удостоверением и тем самым здорово повысят ее шансы на успех.

Однако для Моури сейчас отдать карточку — все равно что пожертвовать ферзем в сложной шахматной партии. Прежде чем заснуть, он все-таки принял решение: как только попадет в пещеру, обязательно сообщит обо всех своих успехах — и о карточке в том числе. Пусть на Земле сами думают, лишать ли его столь ценного козыря.

«Осы» хоть и летают поодиночке, но за свой рой готовы отдать жизнь.

В полдень Моури вернулся на вокзал. Минут двадцать он со скучающим видом слонялся вокруг, словно поджидая знакомого. Кроме него в здании было еще человек пятьдесят-шестьдесят, рядом с камерой хранения никто не ходил.

Конечно, в толпе то тут, то там мелькали на удивление крепкие ребята, присматривающиеся к пассажирам, но они в основном наблюдали за теми, кто был на перроне.

Наконец Моури решился, подошел к нужному ящичку и невозмутимо сунул ключ в замочную скважину. Жаль, что на затылке нет третьего глаза… Распахнув дверцу, вынул кейс. Вот он — тот момент, когда надо брать с поличным, самое время с торжествующим криком схватить его за плечо.

Моури медленно двинулся к выходу, внутри обмирая от страха, как лиса, заслышавшая лай гончих. Выйдя из вокзала, он прыгнул в первый же попавшийся автобус и нервно огляделся, нет ли погони.

Скорее всего, никто его и не искал. Агенты Кайтемпи сейчас, наверное, перетряхивают Радин. Однако не стоит недооценивать их хитрость. Все-таки есть один шанс из тысячи, что на его след напали — просто решили не арестовывать сразу, а выйти через него на сообщников.

Так что в автобусе Моури бдительно присматривался к пассажирам и едущим позади динокарам. Пять раз он делал пересадки, дважды резко сворачивал в тесные улочки и заходил по дороге в торговые центры, чтобы затеряться в их коридорах и выйти через другую дверь.

Убедившись наконец, что за ним нет хвоста, он вернулся в квартиру, запихнул кейс под кровать и испустил глубокий вздох облегчения. Его предупреждали, что работенка будет нервной. Но чтобы настолько!..

Он снова ненадолго вышел до ближайшего магазина купить пачку конвертов и дешевую пишущую машинку и до вечера составлял короткие послания на фирменных бланках Кайтемпи. Об отпечатках пальцев можно было не переживать — на Земле ему сразу выжгли папиллярный рисунок.

Следующий день он провел в городской библиотеке, дотошно выписывая адреса; дома подписал конверты и наклеил марки.

К вечеру Моури разослал две сотни писем: редакторам газет, радиоведущим, крупным военным чинам, госслужащим, начальникам полиции, известным политикам и важным членам правительства. Текст, отпечатанный прямо под крылатым мечом Кайтемпи, был вызывающе краток:

Коробку из-под конвертов он сжег, а машинку утопил в реке. Если надо, купит другую, а потом избавится и от нее. Моури мог позволить себе хоть сотню машинок. Так даже интереснее. Если в Кайтемпи проведут экспертизу писем, то решат, что имеют дело с огромной организацией. Кроме того, с каждой новой покупкой Моури пускал в оборот все больше фальшивых денег, подрывая тем самым экономику Джеймика.

Следующим шагом он наведался в агентство по прокату машин и арендовал динокар, назвавшись при этом Широм Агаваном и дав адрес отеля, где поселился в первый день. С помощью автомобиля ему удалось развесить еще полтысячи листовок в ближайших городах и деревнях.

Работать здесь было куда сложнее, чем в Радине или Пертане. Если в городе с населением в четверть миллиона никто не обращал друг на друга внимания, то в деревушках, где не набралось бы и тысячи жителей, любой приезжий оказывался как на ладони.

Чаще всего удавалось прилепить листовку лишь потому, что жители как один пялились на незнакомую машину. Пару раз кто-то даже записал его номер — просто так, на всякий случай. При аренде автомобиля Моури нарочно использовал ненужное больше имя: очень скоро полицейские свяжут появление провокационных листовок со странным молчаливым типом на динокаре под номером XC-17978.

К концу четвертой недели на Джеймике Моури избавился от последней листовки, завершив тем самым первую фазу. И, оценив результаты, невольно упал духом.

В газетах и на официальных радиостанциях до сих пор царила полная тишина. Об убийстве майора Салланы — ни полслова. Пока все свидетельствовало о том, что правительство знать не знает ни о какой «осе» и плевать хотело на вымышленную оппозицию.

Моури не видел никаких результатов своей диверсионной деятельности, а значит, и отчитываться было нечем. Вообще вся эта бумажная война казалась ему донельзя глупой, что бы там ни утверждал Вулф.

Пока что он, Моури, махал кулаками вслепую, противник и не думал защищаться. Хотя бы один болезненный стон с его стороны, яростный вопль или радостный крик поддержки…

Вот она — цена работы в одиночку.

Не от кого получить поддержку. Не с кем обсудить возможный ход оппонента, разделить опасность, порадоваться успехам и просто обменяться дружеским словом. Он предоставлен самому себе, можно полагаться лишь на собственные силы и зримые доказательства своего успеха — а таковых, увы, не было.

Моури невольно пришел в такое отчаяние, что два дня не покидал квартиру, только слонялся по комнатам и хандрил. На третий день пессимизм сменился чувством тревоги. Бороться с ней Моури не стал — в разведшколе его научили прислушиваться к своей интуиции.

«Когда на вас ведется охота, все чувства, все инстинкты обостряются. Поэтому самых матерых преступников так трудно поймать. Они в прямом смысле слова чуют опасность. Многие бандиты удирают из-под облавы в самый последний момент, словно их предупредили. На самом деле их просто гонит инстинкт. Делайте то же самое. Доверяйте себе. Как только почуете, что вам сели на хвост, — не думайте, не проверяйте — улепетывайте со всех ног!»

Моури тогда подумал еще, не было ли это чувство чем-то сродни телепатии? Ведь полицейской облаве обычно предшествует долгая слежка. А гончая, которая залегла возле норы, невольно испускает особые флюиды, которые подсознательно улавливает ее добыча.

Так что Моури собрал вещи и улизнул через черный ход. На пути он никого не встретил — а значит, никто не видел, как он уходит и куда направляется.

Незадолго до полуночи на крыше соседних зданий появились четыре крепких парня с винтовками. Еще с десяток подкатили на двух машинах, пинком вышибли дверь и вломились в дом. Внутри они пробыли три часа и успели хорошенько отмутузить домовладельца, прежде чем убедились к его непричастности.

Все-таки деятельность Моури принесла свои плоды — правда, он (по чистому везению) об этом так и не узнал.

Его новое убежище располагалось в двух километрах к северу. Это была длинная узкая комната под крышей обветшалого здания в самом опасном районе Пертана, где мусор выкидывали из окон прямо на тротуары. Здесь никто не спрашивал имен и документов, а соседи благоразумно не совали нос в чужие дела. Чтобы снять жилье, достаточно было предъявить купюру в пятьдесят гульдеров.

Взамен нее Моури выдали старый ржавый ключ. Впрочем, тот и не понадобился — Моури первым делом врезал в дверь более надежный замок, а на окно, хоть оно и располагалось в сорока футах от земли, поставил шпингалеты. Заодно проделал в потолке люк на крышу — на тот случай, если лестницу перекроют вражеские агенты.

Пока же ему угрожали лишь мелкие домушники (серьезные бандиты вряд ли полезут обворовывать трущобы), но замок и шпингалеты удержат незваных гостей. Моури не очень-то доверял новым соседям, которые и родную матушку придушат, глазом не моргнув.

Какое-то время он выгребал из комнаты грязь. В застенках Кайтемпи, конечно, будет не до чистоты — его ждет тесная зловонная камера смертников. Пока же он предпочитал соблюдать гигиену. Когда Моури закончил с уборкой, комната стала выглядеть на удивление прилично. Такой она не была, наверное, с постройки дома.

За делом он незаметно избавился от депрессии. Повеселев, Моури вышел на улицу и прогулялся до ближайшего пустыря, заваленного мусором. Убедившись, что его никто не видит, положил пистолет Свинорыла на край тротуара, так, чтобы тот сразу бросался в глаза.

Затем сунул руки в карманы и косолапо побрел обратно. У первого же подъезда встал, прислонившись к стене с видом бездельника, которому плевать, что ждет его завтра. В здешних местах подобная манера поведения была в моде. Он лениво осматривал улицу, краем глаза поглядывая на пистолет, лежащий метрах в семидесяти.

Судя по тому, что было дальше, местная братия не утруждала себя тем, чтобы смотреть под ноги. Человек тридцать прошло мимо оружия, не заметив.

Наконец нашелся счастливчик — тощий парень со впалой грудью, кривыми ногами и темно-багровыми пятнами на лице. Он нерешительно застыл возле пистолета, пригнулся даже, чтобы взглянуть поближе, но поднять не рискнул. Суетливо огляделся (не увидев Моури, который предусмотрительно отступил в тень), потянул было к оружию руку, но в последний момент передумал и торопливо зашагал прочь. Когда он проходил мимо Моури, тот успел заметить на лице парня гримасу алчности и страха.

«Хочет стащить, но боится», — понял он.

Прошло еще человек двадцать. Двое увидели оружие, но торопливо отвели глаза. Должно быть, сообразили, что от пистолета избавились неспроста и лучше не связываться с важной уликой в каком-нибудь мокром деле.

Наконец его подобрал один тип — причем не просто так, а устроив целое представление.

Сперва коренастый мужчина с мощным квадратным подбородком вразвалку прошел мимо оружия, даже не взглянув на него. Метрах в пятидесяти на перекрестке он встал и начал озираться с видом человека, заблудившегося в незнакомом месте. Вынул блокнот и якобы стал искать в нем адрес, сам постреливая глазами по сторонам. Моури, естественно, спрятался.

Наконец Коренастый пошел обратно. Поравнявшись с пистолетом, он «случайно» уронил блокнот, одним ловким движением сгреб его вместе с оружием и небрежно зашагал дальше. Причем в руках у него был только блокнот — пистолет куда-то подеваллся.

Выждав немного, Моури последовал за ним, стараясь не светиться. Этот тип, судя по всему, был профессионалом, а значит, сбросит хвост в два счета. Ценная добыча, только бы не упустить…

Коренастый вскоре юркнул направо, на узкую захламленную улочку, а через несколько шагов свернул налево. В конце улицы он зашел в дешевый бар с пыльными окнами и облупившейся вывеской над дверью. Местечко выглядело довольно зловещим — типичная крысиная нора, в которой преступные элементы прячутся в ожидании ночи. Впрочем, волков бояться — в лес не ходить… Моури смело распахнул дверь ногой и вошел в зал.

Внутри воняло несвежей едой, потной одеждой и кислым зитом. Бармен за стойкой встретил незнакомого посетителя хмурым взглядом. С десяток клиентов у заляпанной облезлой стены тоже недобро сверкнули глазами. Наружность у них была самая что ни на есть бандитская.

Моури вразвалку подошел к бару и небрежно бросил:

— Мне кофе.

— Кофе?! — дернулся бармер будто ужаленный. — Чтоб меня святая Джейма, это ж отрава спакумов!

— Угу. Надо тебе пол чуток заблевать, а то больно чисто. — Моури хрипло хохотнул. — Эй, не спи, приятель. Зита мне!

Тот хмуро взял с полки кружку весьма сомнительной чистоты, наполнил ее разбавленным дешевым зитом и протянул Моури:

— Полгульдера.

Он отсчитал монеты, сделал глоток и под прицелом двух десятков глаз уселся за столик в темном углу. Не обращая внимания на мрачную тишину, огляделся и кивнул кое-кому из посетителей с таким видом, словно был в этом месте завсегдатаем. Наконец встретился взглядом с Коренастым. Тот взял свою кружку и пересел к нему.

Обстановка заметно разрядилась. Напряжение спало, к Моури потеряли интерес. Бармен с облегчением отвернулся, снова зазвучали голоса. Судя по всему, Коренастый был в этих местах личностью известной, раз его знакомым тоже доверяли.

Сидя напротив Моури, тот представился:

— Я Бутин Архава.

Он сделал паузу, словно ожидая ответной любезности. Моури промолчал, поэтому тот продолжил:

— А ты не отсюда. С Диракты. Судя по всему, из Машама. Слышал твой акцент.

— Ловко. Угадал, — похвалил Моури.

— Приходится быть ловким. Иначе петля. — Он глотнул зита. — Будь ты местным, сюда бы не зашел. Разве только ты из Кайтемпи…

— Что, похож?

— Не особо. Да и люди Кайтемпи сюда в одиночку не ходят. Отправили бы шестерых. Или больше. Они знают, что в баре «Сузун» всякое может случиться…

— Это по мне, — ответил Моури.

— И по мне. — Бутин Архава выложил пистолет Свинорыла на край стола. Дуло уставилось прямиком на Моури. — Не люблю, когда за мной следят. Если эта пушка вдруг стрельнет, никто и пальцем не пошевелит. Ну а ты тем более. Так что лучше говори правду. Зачем ты за мной следил?

— Заметил, значит?

— Само собой. Так зачем?

— Не поверишь. — Моури с ухмылкой перегнулся через стол. — Хотел дать тебе тысячу гульдеров.

— Отличная идея. Просто изумительная, — невозмутимо ответил Архава и прищурился. — Что, они в кармане лежат, достать надо?

Моури насмешливо кивнул:

— Да. Если боишься, можешь сам вытащить.

— Угу, разбежался, — отрезал Архава. — Давай деньги, но медленно. И помни: ты у меня на мушке. Ну!

Под прицелом Моури вынул из правого кармана пачку новеньких двадцаток и протянул через стол Архаве:

— Вот. Все твои.

На секунду тот озадаченно вскинул брови, затем сделал неуловимое движение, и деньги исчезли. Пистолет, впрочем, тоже. Архава откинулся на спинку стула и задумчиво, со смесью удивления и скептицизма, посмотрел на Моури:

— В чем подвох?

— Никакого подвоха, — развел тот руками. — Просто подарок от одного поклонника.

— Какого еще поклонника?

— Допустим, меня.

— А мы что, знакомы?

— Пообщаемся немного — будем знакомы. Тем более и повод есть: дельце одно на примете…

— Что еще за дельце?

— Весьма прибыльное. И заработать можно побольше этой тысячи.

— Да ну? — усмехнулся Архава. — И с чего бы предлагать это «дельце» именно мне?

— Я же сказал — ты мне нравишься.

— Втирать уже хватит.

— Ладно. Разговор окончен. Был рад знакомству.

— Эй, постой! — Архава облизнул губы, торопливо оглядел бар и добавил уже тише: — О какой сумме речь?

— Двадцать тысяч гульдеров.

Архава замахал руками, будто отгоняя невидимую муху.

— Тихо, не ори так! — Бросил по сторонам взгляд и наклонился ближе: — Повтори: ты сказал «двадцать тысяч»?

— Да.

Тот с шумом втянул воздух.

— И многих надо убить?

— Пока одного.

— Шутишь, что ли?

— Слушай, я ведь только что отдал тебе тысячу гульдеров просто так. Можешь сам все проверить, делов-то: перережь горло одному парню — и двадцать штук твои.

— Ты сказал «пока одного».

— Да. Если все сделаешь чисто, будем работать и дальше. Я даю тебе список, за каждого плачу двадцать тысяч. — Моури внимательно посмотрел на собеседника и предостерег: — Кайтемпи за мою голову дадут всего десять тысяч. Да, деньги легкие. Но сдашь меня — и потеряешь миллион. А то и больше. — Он снова помолчал и добавил с явным сарказмом: — Как говорят, не закапывай золотую жилу…

— Может быть… — Архава, видимо, был совсем выбит из колеи, потому что вдруг спросил невпопад: — А с чего ты думаешь, что я профессиональный убийца?

— Ничего я не думаю. Просто ты явно замешан в темных делишках, раз поднял пистолет. Значит, можешь сделать для меня грязную работу. Сам или найти кого другого. Мне, в общем-то, все равно, кто именно этим займется — ты или твой двоюродный дядюшка. Плачу я щедро. Если тебе нужны деньги — будь добр, постарайся.

Архава медленно кивнул, поглаживая в кармане толстую пачку купюр. В глазах у него вспыхнул странный огонек.

— Я сам такими делами не занимаюсь. И одного человека мало. Вот только…

— Что «только»?

— Не сейчас. Надо подумать. Потолковать с ребятами.

Моури встал.

— Даю четыре дня. Потом встретимся здесь в это же время. И учти… — Он предостерегающе сжал собеседнику плечо. — Я тоже не люблю, когда за мной следят. Не вздумай, если не хочешь помереть раньше времени.

Моури вышел.

Архава вернулся на свое место, но продолжал мечтательно буравить дверь взглядом. Потом наконец встряхнулся и заказал новую кружку зита. Голос у него был на удивление хриплым.

Бармен принес заказ и спросил без особого интереса:

— Что, Бутин, твой новый приятель?

— Прикинь, сам Дасам Хан.

Так на Сириане называли местного Санта-Клауса.

С утра Моури заглянул в бюро по прокату машин, только уже другое, и под именем Морфида Пейта из Радина арендовал динокар. В прежнее агентство он соваться не рискнул. Там уже могли побывать агенты Кайтемпи. Подозрительного клиента наверняка узнали бы и постарались задержать под каким-нибудь невинным предлогом до прибытия полицейских.

По городу Моури ехал осторожно, чтобы не привлекать внимания многочисленных патрульных машин. Наконец выбрался на трассу и нашел кривое дерево с «надгробной плитой». Остановив динокар на обочине, Моури стал ковыряться в якобы сломавшемся двигателе, пока дорога в оба конца не опустела.

Тогда он торопливо закатил машину за деревья и, вернувшись на дорогу, убедился, что автомобиль оттуда не видать. Ногами расправил траву, пряча следы шин, и зашагал к пещере.

До тайника он добрался поздней ночью. Где-то в километре от нужного места стало пульсировать резное кольцо на среднем пальце левой руки. Чем ближе Моури подходил, тем сильнее оно сжималось. Значит, можно не бояться: засады нет. Кольцо улавливало сигнал от контейнера № 22, и, если вдруг рядом с ним появился бы объект размером с человека, излучение прекратилось бы.

В общем, о гостях (случайных или намеренных) Моури узнал бы заранее и, само собой, в тот же миг повернул обратно: пусть себе ждут дальше, сколько влезет.

Были в пещере и другие сюрпризы. Например, если вдруг незваный гость решит сунуть нос в дюралюминиевые цилиндры, то № 30 рванет так, что будет слышно на другом конце планеты.

В пещере Моури первым делом открыл контейнер № 2 и поспешил отведать земной пищи — самой настоящей, аппетитной. Не то чтобы он сильно проголодался, просто, как и любой странник, затосковал по привычному. Ананасный сок показался ему божественно сладким; Моури минут двадцать смаковал каждую капельку.

Ужин заметно его приободрил, и родная планета, затерянная в глубоком космосе, уже не казалась такой далекой.

Дождавшись темноты, он выкатил на узкий берег ручья длинный серебристо-белый контейнер № 5 и поставил его на торец. Вынул из-под крышки короткую ручку, вставил ее в отверстие внизу и принялся крутить. Внутри мерно зажужжало.

Моури встал на цыпочки и кое-как стянул верхнюю крышку, потом сел на камень и принялся ждать. Цилиндр понемногу разогревался. Вдруг он щелкнул, и жужжание стало громче. Теперь он посылал сигнал прямиком в космос — беззвучный, но куда более выразительный, чем любые слова.

Оставалось только ждать. Сигнал шел, конечно, не на Землю, та находилась слишком далеко. Он должен был попасть на почтовый спутник, а оттуда — в оперативный штаб, расположенный где-то поблизости, может, даже на территории Сирианской империи. Моури не знал наверняка, а значит, как говорил Вулф, не сумел бы выдать его местонахождение противнику.

Вряд ли ответ придет быстро. Там, наверху, ловят не только его сигнал. Линии могут быть заняты другими сообщениями. Придется подождать.

Прошло часа три. Цилиндр на галечном пляже по-прежнему мерно жужжал. И тут на верхушке заморгал ярко-красный огонек.

Моури, проклиная свой рост, кое-как дотянулся до распахнутого люка и вытащил обычную на вид телефонную трубку. Прижал ее к уху и произнес:

— Джи Эм с Джеймика!

Ответ раздался через пару минут. Голос звучал глухо, будто из-под слоя песка, зато говорил он на родном, привычном языке:

— Готовы записать ваше сообщение. Говорите.

Моури хотел было сесть, но шнур оказался чересчур коротким. Пришлось остаться на ногах. Он торопливо поведал обо всем, что произошло на Джеймике. Да уж, отличные вышли «Приключения маленькой осы в большом городе»…

Ответ снова последовал не скоро:

— Хорошо! Вы молодец!

— Правда? Что-то я не заметил… Обклеил листовками всю планету, а толку никакого…

— Неправда, у вас все получается, — возразил голос. Он всякий раз звучал в новом тембре — сигнал, чтобы одурачить сирианскую систему слежения, каждые пять секунд менял частоту и маршрут. — Нам тут виднее.

— А поподробнее можно?

— Ситуация медленно, но верно накаляется. Империя понемногу распыляет силы, чтобы удержать самые дальние территории: войска переводят к периферии. А мы откусываем по кусочку то здесь, то там, потому что они уже не справляются. Погодите, гляну, что есть по вашей планете.

Очередная долгая пауза.

— Да, все верно, — наконец продолжил голос. — С Джеймика военных не выводят, хотя на соседних окраинных планетах очень нужны люди. Более того, сюда то и дело шлют новые отряды с Диракты. Это все ваша заслуга.

— Рад слышать, — отозвался Моури и вдруг, поддавшись внезапному импульсу, спросил: — А откуда у вас эта информация?

— От разведслужбы. Они перехватывают вражеские сообщения.

— А-а-а, — разочарованно протянул Моури. Он-то надеялся, что на Джеймике есть еще один землянин. Хотя ему, конечно же, все равно не сказали бы, чтобы он не сболтнул лишнего. — Так что с удостоверением Кайтемпи? И печатью тайной полиции? Мне оставить их себе или передать вам?

— Подождите, узнаю.

На этот раз голос пропал надолго, пауза растянулась на час с лишним.

— Простите за задержку. Сигнал надо передать на очень большое расстояние. Можете использовать документы по своему усмотрению. На Земле уже есть экземпляр. Приобрел наш агент.

— Как это приобрел? — удивился Моури.

— Ценой своей жизни. А ваше сколько стоило?

— Пришлось убить здешнего майора, я же говорил.

— М-да. Недешево… — Голос помолчал. — Ну что ж, на этом все. Удачи!

— Спасибо!

Моури неохотно вернул трубку на место, закрыл крышку и откатил цилиндр в пещеру. Будь его воля, он проболтал бы до самого рассвета, лишь бы ощущать незримую связь с далекой Землей. До чего же привычно и по-родному прозвучало это «удачи», не то что здешнее «долгих лет».

Из другого контейнера Моури достал множество мелких пакетов и свертков, часть рассовал по карманам, остальные сложил в холщовую сумку на длинном ремне (такие здесь носили крестьяне). До рассвета он не дотерпел — так и подмывало поскорее отправиться в путь, а в лесу он ориентировался уже неплохо и дорогу нашел бы даже в полной темноте. Ночью идти было сложнее, но его гнало непреодолимое желание поскорее приступить к делу.

Перед уходом он нажал скрытую кнопку на контейнере № 22, который отключился в тот самый момент, как Моури зашел в пещеру. Через минуту тайник снова накроет невидимым щитом.

Кольцо кольнуло первым электрическим разрядом, когда Моури, нагруженный свертками, дошел до ближайших деревьев. Метров через восемьсот пульсирование понемногу утихло.

По дороге он едва ли не каждые десять шагов сверялся с компасом. На трассу вышел в полукилометре от динокара — простительная погрешность для столь дальней прогулки по ночному лесу.

Спустя два часа после рассвета Моури, еле передвигая от усталости ноги, забрался в машину, вывел ее на трассу и покатил к трущобам, где вынужден был обитать.

День встречи с Архавой начался довольно необычно: с официального заявления правительства по системе громкой связи, по всем радиостанциям и телеканалам. До Моури доносились слова их громкоговорителя, расположенного через два квартала, и пронзительные вопли торговцев газетами.

Он купил газету и прочитал ее за завтраком.

Что ж, вот и ответная реакция. Дирак Анджестун Гезепт должна преклонить колени — либо в исповедальне, либо на эшафоте. Какая простая, но ловкая западня. «Умри или предай» — и самые трусливые члены ДАГ, поджав хвост, побегут сдавать товарищей.

А чем слабее человек, тем проще развязать ему язык. Рано или поздно они сдадут всех — одного за другим, вплоть до вожаков. Как паразит, попавший в организм и пожирающий его изнутри.

По крайней мере, в теории.

Моури еще раз перечитал текст и довольно усмехнулся. Долго же Кайтемпи придется ждать. Ведь члены ДАГ и не подозревают о своей причастности к радикальной партии.

Например, Бутин Архава. Его работа оплачивается из фондов ДАГ, причем довольно щедро, только он-то об этом не знает. Кайтемпи могут хоть на кусочки его резать, но про Сирианскую партию свободы он не скажет ни слова.

Около полудня Моури заглянул в Центральное бюро учета. Очередь, само собой, растянулась уже до дверей. В окошке чиновники устало выдавали бланки. Торговые гильдии, общества любителей зита, видео-фан-клубы — кого здесь только не было. Тощий старик в хвосте очереди оказался региональным секретарем сирианской ассоциации любителей ящериц. Низкорослый толстяк перед ним — представитель пертанского клуба ракетомоделирования. Во всей разношерстной толпе не сыскалось бы ни одного сирианца, рискнувшего плюнуть в лицо спакуму, не говоря уж о том, чтобы плести заговоры против собственного правительства.

Встав в конец очереди, Моури обратился к тощему старику:

— Вот же мороку придумали, да?

— Ага. Одной Джейме известно, зачем это надо.

— Должно быть, ищут людей с особыми талантами, — предположил Моури. — Радиолюбителей, например, или фотографов. Тех, кто пригодился бы на фронте.

— Тогда бы так и сказали, — отмахнулся старик. — Опубликовали бы список профессий и велели всем зарегистрироваться, делов-то.

— Да, наверное…

— А мы вот, например, просто любим ящериц. Что здесь такого, а?

— Понятия не имею. А что в ваших ящерицах хорошего?

— Вы когда-нибудь за ними наблюдали?

— Нет, — безо всякого стеснения признал Моури.

— Тогда вам не понять!

Толстяк перед ними обернулся и горделиво заявил:

— А мы вот строим модели ракет!

— Детские забавы… — фыркнул старик.

— Да ладно! Между прочим, каждый наш участник — потенциальный инженер, а в военное время инженеры на вес золота, и…

— Не спите — очередь, — подтолкнул его старик.

Все шагнули вперед. Старик поинтересовался у Моури:

— А вы чем занимаетесь?

— Делаем гравюры на стекле.

— О, здорово! Я видел такие. Красота да и только! Правда, сто́ят как авианосец… — Он шумно засопел. — И чем эти стекляшки пригодятся на войне, а?

— Кто бы знал, — пожал плечами Моури.

— Это вам не ракеты, — вставил толстяк. — Без новых ракет наш военный флот просто-напросто…

— Шагайте уже! — снова велел старик.

Наконец они добрались до окошка, получили по листку и разошлись в разные стороны, освобождая место следующим в очереди. Моури отправился в ближайшее почтовое отделение, сел за свободный столик и начал скрупулезно заполнять бланк. Он находил особое удовольствие в том, что пишет не своей, а государственной ручкой.

Последнее — все равно что вишенка на торте. Это было одно из самых грязных ругательств, хулящее местное божество; в мягком переводе оно означало что-то вроде «Джейма твердозадая».

Моури купил конверт и хотел уже было отправить анкету по нужному адресу, как вдруг ему в голову пришла интересная мысль.

Он вернулся к себе, достал печать Кайтемпи и украсил анкету крылатым мечом, после чего бросил в почтовый ящик.

Еще совсем недавно подобная выходка показалась бы ему ребячеством. Месяц назад чиновники просто-напросто выбросили бы конверт в мусорку — мало ли какие психи забавляются. Сегодня ситуация в корне изменилась.

Власти показали, что если не напуганы, то по крайней мере задеты происходящим. Они не настроены шутить.

Если повезет, сегодняшняя анкета разозлит их настолько, что они начнут допускать ошибки.

Порой вовремя написанная бумага в состоянии нанести не меньший ущерб, чем килограмм взрывчатки. Это ведь очень многогранное оружие. С помощью бумаги можно высказать угрозу или предупреждение, бросить открытый вызов или предложить выгодную сделку. Бумага — это листовки на окнах, плакаты, сброшенные с крыши, карточки, незаметно сунутые в карман или брошенные на сиденье автобуса… это деньги, в конце концов.

Да, деньги. Те самые, с помощью которых можно купить столь нужных людей. Благодаря жалким клочкам бумаги он натравит сирианцев друга на друга, облегчая землянам грязную работу.

К назначенному часу Моури отправился в бар «Сузун».

Увы, власти Джеймика еще не получили его послание и потому не взбеленились до потери сознания. Им хватило мозгов придумать и другие меры борьбы с ДАГ, помимо утреннего закона.

Например, облавы на улицах.

Моури едва не попался. Ускользнул он лишь по чистой случайности. И радоваться раньше времени не стоило — теперь ловушки подстерегали за каждым углом.

Он уже почти дошел до кафе, как вдруг улицу впереди преградили люди в форме. Еще одна шеренга полицейских выстроилась за ними метрах в четырехстах. Прохожие, оказавшиеся меж двух огней, ошеломленно сбились в кучу, В толпе будто из ниоткуда возникли агенты Кайтемпи в штатском и начали сноровито всех обыскивать. Полицейские тем временем следили, чтобы никто не нырнул в ближайший подъезд.

Мысленно благодаря счастливую судьбу, Моури развернулся и поспешил домой. Там он сжег все документы на имя Шира Агавана, а пепел растер в тонкую пыль. Покойся, Шир, с миром, аминь! Эту личность больше использовать нельзя.

Он достал новый комплект документов — на имя Крага Вулкина, специального корреспондента одного из крупнейших информационных агентств Диракты. Эта легенда была более правдоподобной, нежели первая, хотя бы потому, что объясняла машамский акцент. Да и проверка бумаг займет не меньше месяца, ведь придется делать запрос в метрополию.

Вооруженный новыми документами и готовый к любым каверзным вопросам, он вышел из дома, однако странное чувство тревоги его не оставляло.

Интересно, кого все-таки ищут? Может, хотят поймать провокаторов с листовками? Или найти у кого-нибудь в кармане партийный билет ДАГ? А вдруг разыскивают конкретного типа по имени Шир Агаван, который недавно арендовал машину?..

Как бы там ни было, кто-то из местных шишек явно осерчал.

К счастью, больше ловушек не было, и до бара «Сузун» Моури добрался без приключений. За столиком в самом темном углу, откуда хорошо просматривался вход, сидели Архава и еще двое громил.

— Ты опоздал, — сказал Архава вместо приветствия. — Мы думали, ты уже не придешь.

— Задержался из-за полицейской облавы на улице. Не по вашу ли душу, а? Вы что, банк грабанули?

— Если кто и грабанул, то не мы. — Архава взмахом руки указал на своих спутников. — Это Гурд и Скрива.

Моури кивнул. Они были очень похожи, должно быть, братья. Угрюмые лица, тяжелый взгляд, заостренные уши, плотно прижатые к черепу…

— Что-то мы не расслышали, как тебя звать, — сказал Гурд, щетиня тонкие острые зубы.

— А я и не представлялся, — парировал Моури.

— С чего бы?

— Незачем тебе знать мое имя. Если у тебя есть хоть капля мозгов, лучше не спрашивай, кто тебе платит.

— Правду говорит, — вмешался Скрива. — Деньги есть деньги, кто бы их ни давал. Так что, Гурд, захлопни пасть!

— Спросить уже нельзя, — обиженно проворчал тот.

Архава решил положить конец затянувшемуся спору — на кону стояли более важные вопросы.

— Я тут рассказал ребятам о твоем дельце. Их оно заинтересовало. Так ведь? — повернулся он к ним.

— Ага. Я правильно понял: кого-то надо прирезать? — уточнил Скрива.

— Прирезать, придушить — мне без разницы как, лишь бы помер.

— Это мы можем… — Скрива ухмыльнулся с таким видом, будто еще в колыбельке потрошил плюшевых мишек. — За пятьдесят штук.

Шумно вздохнув, Моури встал:

— Долгих лет.

— Стой!

Скрива вскочил на ноги. Архава в ужасе выпучил глаза, словно любимый дядюшка только что лишил его наследства. Гурд громко заскрипел зубами.

Моури, остановившись на пороге, повернул голову:

— Готовы говорить по делу?

— Конечно-конечно, — закивал Скрива. — Я просто пошутил. Давай уже, садись.

— Нам четыре зита, — бросил Моури бармену за стойкой и вернулся за столик. — Больше никаких шуток. У меня нет чувства юмора.

— Все, проехали, — заверил Скрива. — У нас парочка вопросов.

— Задавай, — разрешил Моури.

Он протянул бармену мелочь за выпивку и поднес кружку к губам, снисходительно глядя поверх нее на собеседника.

Тот спросил:

— Кого надо грохнуть? И как узнать, что ты нас не кинешь?

— Для начала займитесь полковником Хадж-Ридартом. Вот его адрес — Моури нацарапал на листочке пару строк.

— Ясно. А что насчет денег?

— Я заплачу пять тысяч сразу, как аванс, остальные пятнадцать после работы. — Моури обвел троицу холодным взглядом. — И только после того, как о полковнике сообщат в новостях. До тех пор ни монеты не получите. На слово я не поверю.

— Что, не доверяешь? — нахмурился Скрива.

— А должен?

— Вот и мы тебе не верим.

— Послушайте, — убедительно начал Моури, — если дело выгорит, будем работать дальше. Список у меня большой. А если я вас кину, вы ведь и пальцем больше не пошевелите, так?

— Еще бы.

— И наверное, шею мне свернете при первой же возможности?

— Само собой, — заверил Гурд.

— А если вы меня кинете, то останетесь без денег. Я-то заплачу гораздо больше, чем Кайтемпи за мою голову. Или вы не хотите разбогатеть?

— Еще чего, — поморщился Скрива. — Давай сюда наши пять штук.

Моури под столом протянул ему сверток. Троица на коленях пересчитала деньги. Затем Скрива, сверкая от возбуждения глазами, поднял голову:

— Заметано, ты нас купил. Так кто такой этот Хадж-Ридарт?

— Да так, один тип, который зажился на этом свете…

Моури немного кривил душой. Если верить городскому справочнику, Хадж-Ридарт командовал космической обороной Джеймика. А еще его имя встречалось в документах Свинорыла. Выходит, он тоже был офицером Кайтемпи, причем из высших чинов, судя по тону писем. Отличная кандидатура на роль трупа.

— А чего сам его не уберешь? — угрюмо спросил Гурд.

Ответить Моури не успел, потому что Скрива яростно огрызнулся:

— Заткнись уже! Сколько раз тебе говорить: разговаривать здесь буду я. Даже за двадцать штук не можешь пасть захлопнуть?!

— Еще не факт, что мы их получим, — заупрямился тот.

— Получите, — заверил Моури. — Если все пройдет гладко, заработаете еще. Как только в новостях сообщат о смерти Хадж-Ридарта, я буду здесь тем же вечером с оставшимися деньгами и новым заказом. Если вдруг случайно задержусь, ждите меня на следующий день.

— Уж постарайся не опаздывать, — прорычал Гурт.

— У меня тоже вопрос, — вмешался Архава. — Какой процент достанется мне?

— Понятия не имею. — Моури повернулся к Скриве: — Сколько вы ему заплатите за посредничество?

— Кто? Мы? — озадаченно моргнул тот.

— Кто ж еще? Человеку нужны комиссионные. Ты же не думаешь, что я буду отстегивать деньги налево и направо? Или я, по-вашему, их печатаю?

— Знаете, парни, мне все равно, но кому-то точно придется раскошелиться… — начал Архава, еще не подозревая, какую совершает ошибку.

— А то что? — опустив голову, выдохнул ему в лицо Скрива.

— Ничего! — нервно отпрянул тот. — Все в порядке.

— Так-то лучше, — одобрил Скрива. — Намного лучше. Будь хорошим мальчиком, Бутин, сиди и отсвечивай. Тогда, может, тебе перепадет пара крох с нашего стола. А начнешь трепыхаться — как бы не подавился… насмерть. Ты ведь этого не хочешь, а, дружище?

Тот не сказал ни слова, только весь пошел пятнами.

Скрива вновь наклонился к нему через стол и рявкнул:

— Эй, я задал тебе простой вопрос! Хочешь или не хочешь? Отвечай!

— Не хочу, — прохрипел Архава, вдавливаясь спиной в кресло.

Моури решил, что самое время удалиться: пусть ребята выясняют отношения. Напоследок он предупредил:

— Не вздумайте под меня копать, если хотите и дальше сотрудничать.

На этом он вышел. Моури не боялся, что за ним будут следить, — эти парни не рискнут потерять самого выгодного клиента за всю историю преступного мира Пертана.

Хорошо, что он не стал платить Архаве отдельно. Пусть делятся. Тогда удастся найти самое слабое звено группы. Если среди них вдруг отыщется предатель, он сорвет всю операцию. Надо выявить возможного стукача, пока не стало слишком поздно.

И поведение Бутина Архавы пока внушало опасения.

«Кому-то точно придется раскошелиться…»

Все станет ясно, когда сообщники поделят первую добычу. Если подозрения оправдаются, Моури назовет братьям следующее имя: Бутина Архавы. И совесть его не замучает. Все сирианцы для него враги: один хуже другого.

Моури настолько погрузился в свои мысли, что не замечал ничего вокруг.

Только он окончательно определился с судьбой бедняги Архавы, как вдруг его кто-то схватил за плечо, а в ухо гаркнули хриплым голосом:

— Руки за голову, мечтатель! Сейчас проверим, что у тебя в карманах. Шевелись давай!

Не понимая еще толком, что происходит, Моури поднял руки, и чужие пальцы зашарили по его одежде. Рядом в той же позе стояло человек сорок. Метрах в ста дорогу перегородила шеренга молчаливых полицейских.

На этот раз Моури угодил прямиком в капкан.

Держа руки над головой, Моури лихорадочно думал, что же делать. Слава богу, от лишних денег он избавился — полицейские наверняка заинтересовались бы столь крупной суммой. Если они ищут Шира Агавана, им опять-таки не повезло. И в любом случае с ними он никуда не поедет — даже «только поговорить». Из застенков Кайтемпи выходят, как правило, калеками. На худой конец он просто свернет агенту шею и бросится наутек.

«Пусть лучше застрелят, чем сгноят в вонючей камере… Если я не выйду больше на связь, Вулф отправит сюда нового бедолагу…»

— Эх, ничего себе!.. — сквозь суетливые мысли донесся голос агента Кайтемпи. Тот растерянно пялился в бумажник, где лежало удостоверение Свинорыла. От грозной гримасы не осталось и следа, будто стерли тряпкой. — Вы один из нас? Майор? — Он вгляделся в лицо Моури. — Что-то я вас не узнаю…

— И как бы вы меня узнали? — высокомерно поинтересовался Моури. — Я только сегодня прибыл из штаба на Диракте. И вот, значит, как меня встречают?!

— Простите, — развел руками агент. — Революционеров велено ловить любой ценой, а у нас этой заразы немало, как и везде. Уж вы-то в столице не понаслышке знаете…

— Скоро все закончится, — заверил Моури. — В метрополии вскоре будет полная зачистка, и работы поубавится. Отсечем их движению голову — остальные сами сдохнут.

— Хорошо бы. А то с одной стороны спакумы, а с другой — стреляют в спину свои же.

Агент вернул Моури бумажник, а вместе с ним и карточку на имя Крега Вулкина.

— Вот ваши фальшивые документы, — усмехнулся он.

— Они выпущены легально и потому фальшивыми быть не могут, — хмуро процедил Моури.

— Да, да, конечно! Простите, не подумал, — затараторил агент, торопясь свернуть разговор. — Извините, что побеспокоили. Пожалуйста, при первой же возможности загляните в центральный офис, пусть разошлют вашу фотографию, чтобы мы вас больше не задерживали.

— Естественно, — пообещал Моури, хотя это было последним, что он планировал сделать.

— Прошу прощения — надо работать дальше.

Агент кивнул ближайшему полицейскому, указывая на Моури, затем шагнул к гражданскому, который с кислой миной ожидал обыска. Тот нехотя поднял руки.

Полицейский кордон расступился, освобождая путь. Моури неторопливо зашагал вперед. В такие моменты надо выглядеть суровым и абсолютно невозмутимым. Однако в душе у него кипела настоящая буря. Колени тряслись, живот крутило. Он едва переставлял ноги, стараясь не показывать страха.

Дойдя до следующего перекрестка, Моури хотел уже свернуть, как вдруг, подчиняясь внезапному импульсу, обернулся. Полицейские стояли на месте, а вот агенты сбились в кучку и что-то бурно обсуждали, то и дело указывая рукой в его сторону. Секунд через десять раздалось громкое:

— Взять его!

Полицейские недоуменно заозирались. Моури чуть было не бросился наутек, лишь невероятным усилием воли заставив себя идти ровным шагом.

На улице было довольно людно. Кто-то стоял посреди дороги, глазея на облаву, другие шли по своим делам, предпочитая обогнуть стороной перегороженный полицией квартал. Размеренно шагающий Моури ничем среди них не выделялся. Это сбило полицейских с толку; несколько секунд они переминались с ноги на ногу, высматривая в толпе виновника переполоха.

Ему хватило времени свернуть за угол и скрыться с глаз. Именно в этот момент у агентов Кайтемпи лопнуло терпение и они сами бросились в погоню. Полицейские последовали за ними, не понимая толком, за кем, собственно, бегут и почему.

Поравнявшись с идущим впереди парнем, Моури толкнул его в спину и заорал:

— Быстрее! Сейчас тебя схватят! Там Кайтемпи!

— Но я ничего не сделал…

— Будешь им это объяснять, да?! Беги уже, идиот!

Тот замешкался было, однако, услышав за спиной тяжелый топот и хриплые крики, мигом посерел и припустил со всех ног, только пятки засверкали. Должно быть, парню все-таки было что скрывать…

Моури зашел в ближайший магазинчик и, небрежно оглядевшись, заявил продавцу:

— Мне, пожалуйста, десяток тех пирожных с жареными орешками.

Из-за угла выскочили с полсотни полицейских и с торжествующими криками, заметив вдалеке бегущий силуэт, припустили вслед за ним. Моури недоуменно повернулся к окну. Тучный сирианец за прилавком устало вздохнул.

— И часто тут такое? — спросил Моури.

— Постоянно, — пожаловался толстяк. Он снова вздохнул, поглаживая торчащий живот. — То и дело за кем-то бегут да бегут. Куда катится мир?.. Все война эта проклятая!

— Устали, да?

— А то! Каждый день что-то происходит. Вчера, например, в новостях в десятый раз сказали, что уничтожили спакумский флот. «Противник деморализован и бежит, в ближайшие месяцы нас ждет полная и окончательная победа». — Он брезгливо махнул пухлой рукой: — Вы уж простите, у меня, видать, последние мозги жиром заплыли. Что вы хотели-то?

— Десять пирожных с жареными орешками.

Мимо окна трусцой, задыхаясь, пробежал еще один полицейский. Он заметно отстал от товарищей, но тащился за ними из чистого упрямства. Для пущей важности он пару раз пальнул в воздух.

— Видите, что я говорил?.. — пробурчал толстяк. — Так чего вам?

— Десять пирожных с орешками. А еще я хотел заказать праздничный торт. Он должен быть готов через пять дней. Может, у вас есть какие-нибудь образцы?

В магазине Моури провел минут двадцать, оставил кучу гульдеров, но оно того стоило. Времени как раз хватило, чтобы суматоха улеглась. А вот задерживаться не следовало, иначе он рисковал попасть на глаза разочарованным агентам, которые возвращались, чтобы навести порядок на улице.

По дороге домой он чуть было не угостил пирожным приунывшего полицейского. Впрочем, уже не время для дурацких игр. Правительство вооружилось крепкой мухобойкой, и роль «осы» доставляла Моури все меньше удовольствия.

В комнате он, не раздеваясь, упал на кровать и принялся обдумывать ситуацию. Ему удалось вывернуться из западни, но противник чуть не тяпнул его за хвост. Оказалось, что его тайное оружие не столь уж тайное. Моури не знал, почему агенты заподозрили неладное. Может, кто-то из руководства заметил, как он идет через кордон?

— Кого это вы отпустили?

— Майора Кайтемпи, сэр.

— Какого еще майора?

— Офицера из штаба на Диракте, сэр. Никогда прежде его не видел, но у него было с собой удостоверение.

— Удостоверение, говоришь?.. Серийный номер запомнил?

— Никак нет, сэр. Но карточка точно не подделка. Хотя… дайте-ка подумать… да, SXB80313. Или SXB80131, как-то так.

— У майора Салланы был номер SXB80131! Вы, безмозглые идиоты, отпустили убийцу!

— Взять его!

Теперь, когда неизвестный майор с Диракты так и не явится в центральный офис, они поймут, что и впрямь упустили убийцу. Раньше у них была лишь одна слабая зацепка — мифическая ДАГ. Теперь же есть описание внешности, враг знает, что он в Пертане, и один из агентов сумеет его опознать.

Иными словами, петля на шее затягивается. Теперь на улице станут хватать каждого, кто хоть отдаленно на него похож. Облавы будут устраивать все чаще. А Моури тем временем надо каким-то образом передвигаться по городу, таская с собой кучу компромата (лакомый кусочек для любого агента Кайтемпи), а вечерами — заглядывать в бар «Сузун», причем в кармане у него будут такие суммы денег, что даже заработком уличного попрошайки их не объяснишь.

Камера смертников маячила все ближе. Моури застонал. Он ведь никогда не просил от жизни ничего особенного. Так, золотой дворец и десяток слуг с опахалами… Но никак не сирианские застенки, побои и фиолетовую рожу вдобавок. Это, знаете ли, уже слишком!

Чтобы отвлечься от грустных мыслей, Моури припомнил отрывок сегодняшнего случайного разговора: «Революционеров велено ловить любой ценой, а у нас этой заразы немало, как и везде. Уж вы-то в столице не понаслышке знаете».

Выходит, Дирак Анджестун Гезепт — не просто миф, состряпанный на скорую руку, чтобы пощекотать нервы властям Джеймика. О нет, партия вполне реальна, и оппозиция давным-давно обосновалась на каждой планете под властью сирианцев, особенно на Диракте — в самом сердце противника.

И пусть ДАГ пока слаба, она неумолимо набирает силу.

Пока земляне лупят тараном в центральные ворота, оппозиция потихоньку пролезает с черного хода и подтачивает противника.

Вот так новости! Дуйте в горны, бейте в литавры! Другие «осы» тоже делают свое дело, хоть и поодиночке, и результат получается впечатляющим! Моури заметно приободрился.

Кто-то из верховного командования Сириана — может, психолог или просто умный человек — наконец сообразил, что постоянное закручивание гаек не лучшим образом сказывается на патриотических настроениях мирных жителей. Шквал приказов, распоряжений, запретов; постоянные обыски, допросы; чрезмерное рвение полицейских и агентов Кайтемпи — все это лишь усугубляло пессимистический настрой, который наглядно продемонстрировал толстяк из пекарни. Нужно было срочно искать противоядие. Хлеб у граждан имелся. Недоставало зрелищ.

Поэтому власти решили устроить красочное шоу. За дело дружно взялись радио, телевидение и газеты.

По телевизору только об этом и говорили. Газеты пестрели фотографиями: линкор «Хашим» гордо парит в небе; члены его экипажа радостно улыбаются читателю (снимки были старыми, явно прошлогодними); контр-адмирал Пент-Гуран вручает награду особо отличившемуся пехотинцу; статуя Джеймы отбрасывает тень на заботливо подстеленный флаг Земли…

Вершиной этого фотоискусства стал снимок пятисотлетней давности, на котором кучку потрепанных бандитов монгольской внешности обозвали «землянами, спасенными с подбитого судна».

Один обозреватель, опираясь в силу нехватки фактических данных на «экспертные мнения», настрочил опус едва ли не на целую полосу. В нем он пафосно поведал, как герои-десантники, рискуя собственной жизнью, в ледяном мраке космоса вытаскивали вражеских солдат с корабля, падающего прямиком на солнце. «Как же этим землянам — трусливым и мерзким — повезло со столь самоотверженным противником!» — заключал он.

Моури прочитал этот бред от корки до корки, но так и не решил для себя: сирианцы придумали все от первого до последнего слова или просто поменяли местами цифры? Фыркнув, он пролистал газету дальше, даже не надеясь увидеть что-то достойное внимания. Однако на последней полосе притаилась крохотная заметка.

Надо же, Гурд и Скрива сработали на удивление быстро: выполнили заказ спустя каких-то пару часов после встречи в баре. Да, деньги — отличный мотиватор. Особенно если станок земного производства способен печатать их в неограниченном количестве. Они сами по себе оружие, способное нанести урон в рядах противника даже за тысячу километров от линии фронта.

Все это, конечно, замечательно, но перед Моури теперь вставала новая проблема. Чтобы оправдать доверие наемников, надо срочно заплатить им за работу — и при этом не попасть по дороге в бар в новую западню. Использовать карточку Свинорыла нельзя, придется поберечь ее для более глухих мест. Документы на имя Курта Вулкина помогут лишь в том случае, если полицейские не станут его обыскивать — журналисты, даже специальные корреспонденты, обычно не носят в кармане толстенные пачки гульдеров.

Впрочем, через час верховное командование Джеймика само подкинуло решение.

Они устроили парад в честь победы.

Под рев маршей в Пертан медленно вползла длинная колонна военной техники — танков, орудий, радарных установок, огнеметов, ракетных батарей — и с грохотом и лязгом направилась через весь город на восток.

Прямо над крышами домов ревели вертолеты и истребители, высоко в небе парила парочка космолетов. Граждане — больше по привычке, нежели из энтузиазма — сотнями высыпали на улицы.

Вот он — шанс, ниспосланный свыше. Может, на окраинах по-прежнему устраивают облавы, но на главной магистрали города, заполоненной техникой и людьми, будет спокойно. Надо лишь добраться до проспекта — и Моури волен ехать куда пожелает. Можно вести подрывную деятельность и в других местах, пока в столице не уляжется переполох.

Он заплатил за жилье на два месяца вперед (чем изрядно порадовал хозяина), проверил свои документы, набил сумку гульдерами и листовками, добавил еще парочку свертков и вышел.

По пути до центра обошлось без сюрпризов: полицейские при всем желании не смогли бы везде поспеть. На главном проспекте Моури затерялся в необъятной толпе. Тротуары были заполонены людьми, приходилось прокладывать себе дорогу локтями.

Витрины многих магазинов были заколочены досками: сказывались последствия бумажной пропаганды. Другие сверкали новенькими стеклами — и Моури заботливо украсил их листовками еще раз, пока потенциальные свидетели, привставая на цыпочки, пялились на военную процессию. Одну листовку он налепил прямиком на спину зазевавшемуся полицейскому — уж больно соблазнительно выглядели широкие плечи, затянутые в черную форму.

Спустя три часа он наконец добрался до окраины. Колонна почти прошла, и зрителей заметно поубавилось, хотя некоторые фанаты военного дела все еще маршировали по тротуару вслед за войсками.

Здешний район оказался элитным, облав можно было не бояться. За домами начинались поля и дорога к Радину. Какое-то время Моури шел за хвостом колонны, пока та не свернула влево, к военной базе Хамасты. Последние зеваки, поглазев немного ей вслед, отправились обратно в Пертан. Моури, сжимая в руке кейс, зашагал в сторону Радина.

С каждым шагом настроение делалось все хуже. Получается, он бежал, сдавая противнику позиции. Моури предпочел бы встретить врага лицом к лицу… Увы, выбора ему не оставили.

В школе разведчиков не раз предупреждали: «Вы можете быть гордым и упрямым человеком. Однако помните: то, что в одних обстоятельствах считается храбростью, в других — сущий идиотизм. Не вздумайте геройствовать. Будьте осторожны, даже если вам придется выставить себя трусом. В этом и есть настоящее мужество — преодолеть себя. Мертвые герои нам ни к чему».

Легко рассуждать теоретически — а Моури теперь надо смирить натуру и покорно забиться в нору… В расстроенных чувствах он прошагал мимо столба на обочине с отметкой «Радин — 33 дена». Огляделся, но никого не увидел, поэтому достал из сумки пакет и зарыл его у основания столба.

Вечером он зарегистрировался в лучшей гостинице Радина. Если полиция все-таки напала на его след в столице, то она наверняка заметит, что он предпочитал обитать в самых нищенских районах города. Никто не станет искать трущобную крысу в респектабельном отеле. Впрочем, гостиницы тоже регулярно проверяют, поэтому надо быть начеку.

Оставив сумку в номере, Моури сразу вышел. Время поджимало. Он торопливо зашагал по улице, не опасаясь облав — их почему-то устраивали только в столице. Наконец в километре от отеля он нашел телефон-автомат и позвонил в Пертан. Ему ответил кислый голос, не включая изображение на экране.

— Бар «Сузун».

— Скрива там?

— Кто спрашивает?

— Я.

— Да что ты?! А почему бы этому «я» не включить камеру?

— Слушай меня внимательно, — прорычал Моури, глядя в темный экранчик. — Сейчас ты позовешь Скриву, и мы с ним сами решим наши дела. Или ты ему в секретари нанялся?

В трубке громко фыркнули, и после некоторый паузы послышался голос Скривы:

— Кто там еще?

— Включи свой экран, тогда я включу свой.

— А, теперь ясно, узнаю по голосу.

Неприглядная рожа Скривы высветилась на экране. Моури тоже щелкнул кнопкой.

— Я тебя как раз поджидаю. Ты где шляешься?

— Пришлось уехать из города, вернуться пока не могу.

— Кто бы сомневался!

— Представь себе, у меня есть и другие дела, — отрезал Моури. — И смени уже тон, хватит меня запугивать, ясно? — Выдержав паузу, чтобы собеседник проникся уважением, спросил: — У тебя есть динокар?

— Может, и есть, — уклончиво ответил тот.

— Уехать на денек сможешь?

— Видно будет.

— Слушай, если тебе нужен товар, бросай это свое «может» и «видно», говори прямо. — Моури поднес трубку к экрану, постучал по ней и многозначительно указал на ухо: мало ли кто может их подслушивать. — Выезжай на дорогу до Радина, найди указатель «33 дена». Архаву с собой не бери, он больше не нужен.

— Эй, а когда ты…

Моури повесил трубку, обрывая собеседника на полуслове. Затем отправился на поиски местного офиса Кайтемпи, который упоминался в документах Свинорыла.

Вскоре он нашел нужный адрес — огромное административное здание в несколько этажей, — стараясь, впрочем, не подходить к нему слишком близко. Шагая по другой стороне улицы, украдкой осмотрел крышу. Потом еще целый час слонялся по району, приглядываясь к верхним этажам домов.

Утолив любопытство, Моури нашел здание городской ратуши и вновь принялся бродить вокруг него, якобы любуясь звездами. В отель он вернулся уже заполночь.

Утром достал из чемодана небольшой пакет, сунул в карман и направился прямиком к административному зданию; самоуверенно зашел внутрь и на лифте доехал до верхнего этажа. Там нашел пыльный полузаброшенный коридор, заканчивающийся ржавой пожарной лестницей на крышу.

В коридоре было пусто. Впрочем, Моури в любом случае заготовил правдоподобное объяснение. По ступеням вскарабкался на крышу. Из пакета достал маленькую индукционную катушку, от которой отходил тонкий, с волосок, кабель, заканчивающийся разъемом.

Взобравшись на столб, он пересчитал телефонные провода и на седьмом из них — сперва убедившись, что тот ведет куда нужно, — закрепил катушку. Затем спустился, вытянул кабель во всю длину и сбросил его с крыши. Теперь конец болтался в метре от тротуара.

Пока Моури сидел на крыше, мимо прошло человек десять, но на провод никто не обратил внимания. Один или двое подняли голову, заметив Моури на крыше, однако равнодушно прошагали дальше. Подумаешь — возится рабочий, чинит что-то… Главное, не прятаться и вести себя уверенно, тогда ни у кого не вызовешь и тени сомнений.

Безо всяких помех Моури покинул здание и повторил ту же процедуру в ратуше. Следующим шагом значилась покупка новой пишущей машинки, бумаги и конвертов.

К обеду он вернулся в номер и начал строчить письма. Работа заняла два дня. Затем машинка благополучно упокоилась на дне ближайшего озера.

В результате у Моури на руках осталось двести двадцать писем; еще двести двадцать он уже разослал своим адресатам, прежде получавшим от него предупреждение.

После обеда он изучил газеты — и сегодняшние, и вчерашние, на которые не хватило времени, — однако ничего дельного не нашел. О скоропостижной кончике Бутина Архавы — ни слова. Уж не решили ли братцы показать характер? Или просто тянут время?

В целом газеты писали о том же, что и обычно: «победа все ближе», «подведены официальные итоги битвы близ альфы Центавра» (то ли вымышленной, то ли реальной): одиннадцать сирианских судов и девяносто четыре — земных. Об этом, само собой, сообщали на первых полосах.

Внутри, в неприметном уголке, притаилась крохотная заметка о том, что сирианские войска «по стратегическим причинам» выведены с Федиры и Федоры — сорок седьмой и сорок восьмой планет империи. То же самое планировалось и на шестьдесят второй планете, Гумме, — «в целях усиления наших позиций в соседнем секторе».

Получается, власти больше не могли утаивать эту информацию — что империя потеряла целых две колонии и вот-вот лишится третьей. И хотя напрямую об этом не говорилось, можно было с уверенностью утверждать, что территория отошла землянам. Моури хмыкнул, вспоминая слова толстяка из пекарни: «Противник деморализован и бежит, в ближайшие месяцы нас ждет полная и окончательная победа».

Он вышел на улицу и позвонил в бар «Сузун».

— Забрали?

— Да, — ответил Скрива. — Только новая партия груза что-то запаздывает.

— Так ведь и в новостях тишина.

— А ты не говорил, что должна подняться шумиха.

— Я должен знать, за что плачу. Нет доказательств — нет денег.

— Доказательства есть. Хочешь взглянуть?

Моури задумался.

— А динокар у вас далеко?

— Нет, рядом.

— Тогда давай встретимся. В десять часов. В том же направлении, у отметки «8 ден».

Братья прибыла точно в срок. Моури стоял возле столба, скрываясь в густой тени. Динокар подъехал ближе, разрезая фарами полумрак. Скрива вышел, достал из багажника мешок и раскрыл его, демонстрируя содержимое.

— Святые небеса! — сдавленно пробормотал Моури, сглатывая комок желчи.

— Да уж, повозиться с ним пришлось, — признал Скрива. — Такую шею разожрал, даже нож затупился. Да и спешили мы. А ты чего кривишься? Брезгуешь, что ли?

— Нельзя было просто пристрелить?

— Так нам за аккуратность не доплачивают. Хочешь чистенькой работы — поднимай ставки.

— Ладно, меня все устраивает.

— Я так и думал, что ты не будешь против. Это Бутин мог бы жаловаться. — Он пнул мешок. — Да, приятель?

— Убери его, — велел Моури. — Он портит мне аппетит.

Скрива, злорадно хмыкнув, зашвырнул мешок в ближайшую канаву и выставил лапищу:

— Деньги давай.

Моури отдал ему сверток и дождался, пока братья в машине пересчитают деньги. Они любовно перебирали купюры, причмокивая губами и обмениваясь поздравлениями.

Когда наконец закончили, Скрива хохотнул:

— Самые легкие двадцать штук на моей памяти. Ни за что, можно сказать.

— Это почему? — насторожился Моури.

— Мы бы и так этого парня грохнули. Бутин подумывал нас сдать. По глазам было видно. Да, Гурд?

Тот ограничился кивком. Облокотившись о капот машины, Моури сказал:

— У меня есть для вас новое задание. Только другого профиля. Готовы?

Не дожидаясь ответа, он достал еще один сверток.

— Здесь десять приборов. Катушек с зажимом и длинным кабелем. Их надо развесить на телефонные провода в центре Пертана. Так, чтобы саму катушку не заметили, но кабель должен болтаться на виду.

— Так ведь и катушку тогда найдут, — возразил Скрива. — Зачем ее прятать?

— Затем, что я плачу больше обычного, — отозвался Моури.

— Сколько?

— По пять тысяч за каждую. Пятьдесят — за все.

Скрива чуть слышно присвистнул.

— Я смогу проверить, правда ли вы их закрепили, — предупредил Моури. — Так что давайте без шуток. Нам ведь хорошо работается вместе, не будем портить отношения.

Выхватывая пакет, Скрива поморщился.

— Думаю, ты больной на всю голову. Хотя жаловаться не стану.

Динокар братьев, сверкнув напоследок фарами, взвизгнул и умчался. Моури проводил его взглядом и потопал обратно в Радин, где из телефонной будки позвонил в офис Кайтемпи. Убедившись, что камера выключена, он заговорил чуть нараспев, подражая местному акценту:

— Вы голову, случайно, не теряли?

— Что, простите?

— Чья-то голова валяется на обочине в десяти километрах от Радина.

— Кто это говорит? Назовите имя! Кого…

Моури молча повесил трубку. Звонок, конечно же, проверят. Надо, чтобы голову нашли и личность трупа установили — а если в этом деле помогут Кайтемпи… что ж, тем интереснее. Моури заскочил в отель за последней партией писем и отправился на почту.

После рассылки он немного прогулялся перед сном, обдумывая события минувшего дня. Вскоре кто-нибудь заметит болтающиеся провода и вызовет электрика или мастера, в результате чего придется торопливо проверить всю телефонную сеть Джеймика — и обнаружить еще с десяток сюрпризов.

Перед властями встанет три очень неприятных вопроса: кто их подслушивал? Как долго? Что важного они могли выведать?

Моури не завидовал тем, кто стоял сейчас у власти: мало того что «осы» измывались над ними как хотели, так еще земляне, якобы терпящие поражение, понемногу откусывали у сирианцев один кусок территории за другим. Да уж, «не знает сна лишь государь один»[1] — особенно когда на подушке ползает оса с ядовитым жалом.

Незадолго до полуночи Моури свернул к своему первоклассному отелю — и встал посреди дороги как вкопанный. Вся улица была забита служебными машинами: каретами «Скорой помощи», пожарными динокарами… Вокруг сновала орда полицейских, среди которых мелькали угрюмые типы в штатском.

Двое из них вдруг появились из ниоткуда, заграждая Моури путь.

— Что случилось? — чопорно, как учитель церковной школы, осведомился он.

— Не ваше дело. Предъявите документы.

Моури медленно сунул руку в карман. Агенты заметно напряглись, готовые броситься на него, если он вдруг вытащит оружие. Моури достал удостоверение личности со штампом Диракты и визой Джеймика.

Только бы их все устроило…

Увы. Кажется, агентам велели во что бы то ни стало найти козла отпущения. Выходит, и впрямь случилось что-то серьезное, раз они так занервничали.

— Специальный корреспондент, значит, — задумчиво проговорил первый и поднял глаза. — И чем же таким «специальным» вы занимаетесь?

— Меня отправили сюда освещать местные военные новости. Гражданскими вопросами я не занимаюсь. Для этого есть обычные репортеры.

— Ясно. — Тот окинул Моури пронзительным, словно змеиным взглядом. — И где вы берете новости о войне?

— Из официальных источников. В основном из пресс-службы министерства обороны.

— А других источников у вас нет?

— Как это нет? Я собираю слухи, сплетни…

— И что с ними делаете?

— Анализирую, оформляю в качестве материала и передаю комиссии по цензуре. Если текст одобряют — его печатают. Если нет… что ж, не судьба. — Он развел руками.

— Получается, вас хорошо знают и в пресс-службе министерства, и в комиссии по цензуре? — вкрадчиво уточнил агент. — И смогут за вас поручиться?

— Само собой, — заверил Моури, молясь про себя, чтобы все поскорее закончилось.

— Вот и отлично. Дайте чей-нибудь номер, мы ему позвоним.

— Что, прямо сейчас? Ночью?

— А вам какая разница? В конце концов, речь о вашей шкуре…

Моури, недолго думая, двинул ему в челюсть. Агент качнулся и упал как подкошенный. Однако в Кайтемпи абы кого не брали — второй тут же ушел в сторону и выхватил пистолет.

— Руки поднял, ты, соко! А не то…

Из-за отчаяния у Моури открылось второе дыхание. Он безрассудно нырнул под ствол, схватил агента за руку и перебросил через себя. Тот с пронзительным воплем упал, выронив оружие. Моури подобрал его и со всех ног бросился прочь.

Он пробежал по улице и нырнул в ближайший переулок, успев заметить краем глаза развороченное окно своего номера. Перемахнув через груду кирпичей и досок, пролетел до конца проулка и выскочил на другую улицу.

Все-таки его нашли! Должно быть, проверили регистрационную книгу отеля, чтоб ее! Обыскали комнату и решили заглянуть в чемодан. Тот и рванул. Всех, кто был в номере, разметало в клочья. Наверняка полегло не меньше десятка агентов. Надолго же в Кайтемпи запомнят этот день! Только бы не попасться теперь им в руки…

Моури улепетывал что было мочи. Скоро, совсем скоро поднимут тревогу, перекроют все ходы и выходы, отменят автобусы и поезда… Надо выбираться из города, пока на дорогах не выставили кордоны.

Он избегал главных улиц, где могли ездить патрульные машины с вооруженными стрелками. Час был поздний, в толпе уже не затеряться. Люди давно разошлись по домам, и одинокий бегущий человек с пистолетом сразу привлечет внимание. Однако притвориться случайным прохожим — значит потерять драгоценное время.

Темнота и собственные ноги — вот единственное, что могло его спасти. Моури оставлял за спиной один квартал за другим. Собирался уже перескочить в следующий, но вдруг замер на полушаге и пригнулся, прячась в тени деревьев.

По дороге медленно ехал автомобиль, набитый полицейскими, которые жадно осматривали каждый закоулок.

Моури затаил дыхание. Сердце судорожно колотилось, по спине стекали струйки пота. Наконец охотники скрылись за поворотом, а Моури припустил в противоположную от них сторону. Затем появился еще один патруль, и еще. Их было все больше, и ему всякий раз приходилось прятаться, чтобы пропустить очередную машину, мысленно кляня задержку.

Когда улицу в шестой раз озарили фары, Моури привычно нырнул в тень — однако метрах в двадцати остановился старый заляпанный грязью динокар. Из него вылез человек в обычной одежде и зашагал к ближайшему подъезду, нашаривая в кармане ключи. Моури проворно выскочил из подворотни.

Водитель уже отпирал дверь, когда вдруг его машина взревела и сорвалась с места. Он удивленно повернул голову и, разинув рот, уставился вслед исчезающему авто. Потом ругнулся и рванул в дом — должно быть, звонить в полицию.

Все-таки фортуна — дама переменчивая. Сперва устроит гадость, затем протянет руку помощи. Вырулив на широкий освещенный проспект, Моури сбавил скорость.

Навстречу промчались две битком набитые патрульные машины, еще одна с визгом обогнала его. Припоздавший водитель на грязной колымаге их не интересовал — они искали беглеца, который передвигался на своих двоих. Впрочем, в запасе у Моури минут десять, не больше, — информацию об угоне вскоре передадут по всем каналам. Наверное, стоило пристрелить водителя, выиграл бы время. Однако жалеть уже поздно…

Спустя семь минут за окном пронеслись последние дома Радина. Впереди тянулась незнакомая дорога. Моури прибавил газу, автомобиль натужно взревел, и стрелка спидометра поползла к предельной отметке.

Минут через двадцать он ракетой промчался сквозь объятую сном деревню, после которой за поворотом сверкнуло что-то белое. Дорогу преграждал шлагбаум, по обе стороны которого блестели шлемы. Сцепив зубы, Моури вдавил педаль газа в пол. Машина снесла деревянную планку, раскидав обломки во все стороны. По капоту что-то бумкнуло раз пять, и в заднем окне появились две дырочки, еще одна — в лобовом стекле прямо под крышей.

Значит, по тревоге подняли весь район. Моури себя выдал. Теперь они знают, в каком направлении он едет, и выставят впереди более надежный кордон. Он ведь понятия не имел, куда двигаться. Местность незнакомая, карты нет… И, что еще хуже, нет ни денег, ни документов. Вместе со взорванным чемоданом Моури лишился всего снаряжения, не считая краденой машины и чужого оружия.

Вскоре показался перекресток. Моури, взвизгнув шинами, затормозил и выскочил из машины. На ближайшем указателе — «Радин — 27 ден», с другой стороны — «Валапан — 92 дена». Значит, он едет к Валапану… Местная полиция наверняка уже готовит радушный прием.

На другой обочине стояла табличка «Пертан — 51 ден».

Моури сел в автомобиль и повернул налево. Погони пока не было, но это еще ничего не значило. Наверняка сейчас расставляют по всем дорогам блокпосты. У них-то есть и рации, и карты…

Вскоре показались более знакомые места, засияли огни Пертана. Вправо уходила дорога к пещере, однако Моури не спешил поворачивать. Он рискнул проехать еще немного вперед и бросил машину на обочине — пусть лучше думают, что он решил укрыться в большом городе. Только потратят зря время, обыскивая столицу вдоль и поперек.

К перекрестку он вернулся пешком, то и дело ныряя в лес, потому что по трассе туда-суда мчались патрульные машины. Похоже, ради него подняли целую армию. Вулф был бы доволен.

До дерева с могильной плитой он добрался часа через два, до пещеры — к утру.

Там все было по-прежнему, и Моури вознес благодарную молитву небесам. Здесь, в единственном месте на Джеймике, он чувствовал себя в безопасности. Вряд ли агенты Кайтемпи отследят его путь по нетронутому лесу.

Какое-то время он сидел на контейнере, не зная, что делать. С одной стороны, ему отдали строжайший приказ — при каждом визите в пещеру посылать подробный отчет. Нетрудно предположить, что будет дальше. Моури велят оставаться на месте и не предпринимать никаких действий. За ним вышлют корабль и перебросят на другую планету, где все придется начинать заново. На Джеймик же отправят кого-нибудь другого.

И это крайне ему не нравилось. Да, может, с тактической точки зрения убирать засветившегося диверсанта и выгодно — вот только агенту, провалившему задание, от этого не легче. Моури категорически не хотелось прослыть неудачником, запоровшим дело. Поэтому, черт побери, не важно, что ему сели на хвост — пусть сперва попробуют поймать.

Он уже выполнил первую фазу и частично вторую. Оставалась последняя — взбесить противника настолько, чтобы тот и думать забыл обо всех остальных угрозах, в том числе и о земных крейсерах на орбите планеты.

На третьей фазе надо взрывать крупные стратегические объекты — как своими силами, так и с помощью наемников. Взрывчатка у Моури была, средства тоже. В нераспечатанных контейнерах денег хватит купить десяток линкоров — и еще останется экипажу на сигареты. Кроме того, там лежат с полсотни снарядов, замаскированных под вполне безобидные на вид предметы, — они готовы рвануть в любой удобный момент.

Фазу три не стоило начинать без приказа извне, потому что за ней должно последовать полномасштабное наступление земных войск. Однако пока можно подготовить почву — например, устроить еще парочку показательных казней, чтобы о ДАГ не забывали.

Нет, Моури не будет выходить сегодня на связь. Он постарается довести дело до конца — и плевать, что в затылок дышит Кайтемпи. Допустим, из Пертана и Радина его выгнали — но просто так с планеты он не улетит!

Вскрыв пару контейнеров, Моури разделся и нацепил широкий пояс, битком набитый гульдерами, прикрыл его плохо скроенной фермерской рубахой, а за щеки заложил силиконовые подушечки, меняя форму лица. Брови он выщипал клочками, а волосы подстриг по местной деревенской моде.

Лицо благодаря краске стало нездорово пятнистым. Последний штрих — инъекция специального препарата в левую ноздрю. Теперь на коже выступит бледно-рыжее родимое пятно, обычное для сирианцев.

Итак, Моури перевоплотился в фермера средних лет — слегка раздобревшего землепашца по имени Ратан Гусулкин. Согласно документам, он пять лет назад эмигрировал с Диракты, что объясняло машамский акцент — единственное, что Моури не мог в себе изменить.

Он насладился земным ужином и четырьмя часами мирного сна. Затем отправился в путь.

В трех километрах от Пертана Моури закопал пакет с пятьюдесятью тысячами гульдеров у крайней опоры моста с южной стороны. А с первого же попавшегося телефона-автомата позвонил в бар «Сузун». Ответили на удивление быстро, но не включая экран.

— Бар «Сузун»? — уточнил Моури.

— Он самый.

— Скрива на месте?

— Может, да, а может, и нет. А кто спрашивает?

— Его матушка.

— Да неужели?! — возмутился голос. — Как по мне, для матушки ты слишком…

— А ты не лезь не в свое дело, — рявкнул Моури. — Где Скрива, я спрашиваю!

— Где-то здесь, — тут же переменили тон на другом конце провода. — Сейчас позову.

— Не стоит. Гурд тоже там?

— Неа, его сегодня не было. Подожди, я сейчас позову Скриву. Он вроде наверху…

— Эй, постой, что скажу! — велел Моури, вытянул губы и пронзительно, что было мочи, свистнул, после чего повесил трубку и торопливо зашагал прочь, стараясь не привлекать к себе внимания.

Вслед ему поглядывал хозяин соседнего магазинчика, заскучавший без покупателей. Неподалеку на улице слонялось еще четыре человека. Итого пять свидетелей, готовых дать описание внешности того, кто последним звонил по телефону.

Типу из бара отчего-то очень не хотелось, чтобы Моури вешал трубку. Причем говорил он слишком высокомерно. Непохоже ни на бармена, ни на завсегдатая. Скорее так командуют полицейские под прикрытием или агенты Кайтемпи.

Угу, «подожди». А мы пока отследим звонок и возьмем тебя тепленьким.

Метров через триста Моури заскочил в подъехавший автобус и оглянулся: заметили ли этот маневр свидетели? Когда автобус сворачивал за угол, мимо пронеслась патрульная машина и с визгом притормозила у телефонной будки. Кажется, он чуть не попал…

Итак, в баре засада — и внезапное прибытие полицейских это подтверждает. Остается лишь гадать, как они вышли на это место. Может, по отрезанной голове с обочины?

Или Скриву с Гурдом поймали, когда те развешивали катушки с проводами? Наверняка они, ослепленные легкими деньгами, топали по крышам, как парочка пьяных слонов. Подняли шум, перебудили всю округу…

Если так, они уже рассказали все, что знают. В Кайтемпи развязывают языки даже самым стойким. Любой заговорит, когда тебе срывают ногти или прямо в глазные яблоки втыкают электроды.

В любом случае они не скажут ничего важного. Только поведают о странном психе с машамским акцентом и мешком гульдеров. Про Дирак Анджестун Гезепт они не знают. Про вторжение землян на Джеймик — тоже.

Остаются те пятеро свидетелей, которые могут дать кое-какие зацепки.

— Вы видели человека, который сейчас звонил по телефону?

— Толстяк такой? Да. Он еще спешил куда-то.

— В какую сторону он направился?

— Вниз по улице. Сел на сорок второй автобус.

— Как он выглядел? Опишите внешность. Ну же, скорее!

— Среднего роста, немолодой, лицо круглое и все в пятнах.

— …А еще пузо такое здоровое. И большая родинка. Одет в меховую куртку, кожаные штаны и коричневые ботинки. На фермера похож.

— Все ясно. Джалек, за тем автобусом! Где рация? Надо передать описание. Если поторопимся, схватим его!

— А он хитрец!.. Сразу почуял ловушку, когда Лазин ответил на звонок. Оглушил его и сбежал. Готов поспорить, что в автобус он сел для отвода глаз. А сам где-нибудь рядом припрятал машину.

— Хватит болтать, живо за тем автобусом! И так двоих упустили. Если сбежит и третий, простой объяснительной не отделаемся.

— Само собой.

Моури сошел с автобуса прежде, чем его успели бы перехватить, и сел на другой маршрут. Однако в этот раз запутывать следы не стал.

Сейчас ему буквально наступали на пятки, к тому же у полиции было его описание. По тревоге вот-вот поднимут весь Джеймик.

Поэтому он пересел на загородный экспресс и покинул его в километре от того места, где закопал гульдеры, предназначенные, судя по всему, без пяти минут покойникам.

Возвращаться тем же путем и откапывать деньги было и глупо, и рискованно — того и гляди, на дороге станет тесно от патрульных машин. «Фермера» будут искать не только в Пертане, но и за городом. До темноты лучше бы исчезнуть и сменить обличье.

Без лишних помех он добрался до леса. Какое-то время шел по обочине, прячась в тени деревьев всякий раз, когда на трассе появлялся динокар. Однако машин становилось все больше, и в конце концов Моури понял, что засветло до пещеры не доберется. Он изрядно устал: глаза слипались, ноги гудели.

Забравшись глубже в лес, Моури нашел укромную прогалину и с довольным вдохом растянулся на мягком мху, где долго лежал, задумчиво разглядывая небо в просветах между листьями.

Вулф говорил, что один человек способен парализовать целую армию.

Многих ли военных он отвлек на себя? Увы, в этом и есть главный недостаток «осиной» жизни — отсюда не виден урон, который ты наносишь противнику.

Во сколько драгоценных человеко-часов обошлось его присутствие на планете? Тысячу? Десять тысяч? Миллион? И на что они были бы потрачены, если бы не Моури? В этом и заключается ответ на самый важный вопрос: нужна ли «оса» на Джеймике или она бесполезна?

Моури незаметно забылся сном и очнулся уже ночью, отдохнув и набравшись сил. Настроение тоже поднялось. В конце концов, события могли обернуться гораздо хуже. Например, он отправился бы в бар и угодил прямиком в лапы Кайтемпи. Те быстро разобрались бы, что к чему. Моури сомневался, что с легкостью выдержит пытки. Не проболтаться на допросе можно лишь одним способом — покончить с собой при задержании.

По дороге в пещеру он не уставал хвалить собственную удачу (а может, мудрость или интуицию?), которая надоумила его позвонить в бар. Затем мысли переключились на Гурда и Скриву. Если их поймали, он лишился ценных союзников. Придется искать новых наемников, а это не так-то легко.

Даже если они сбежали от полиции, где теперь искать эту парочку? Захудалый бар был единственной связующей их ниточкой. Моури понятия не имел, где живут братья, а те, в свою очередь, не знали его адрес. На поиски в столь крупном городе уйдут недели, если не месяцы…

Пещеры Моури достиг на рассвете. Первым же делом сел на берегу, скинул ботинки и опустил гудящие ноги в воду. В голове по-прежнему крутились мысли о Скриве и Гурде. Рано или поздно полицейские снимут засаду в баре: или терпение лопнет, или поймут, что ловить там больше нечего. Тогда появится возможность найти какого-нибудь знакомого братьев. Правда, одному богу известно, когда это произойдет… как бы не к следующему Рождеству.

Можно опять сменить внешность и побродить немного рядом: вдруг увидит кого из завсегдатаев, кто вывел бы его на нужных людей. Неплохой вариант — но очень и очень опасный.

Скорее всего, в баре сейчас полно агентов Кайтемпи всех чинов, и любой подозрительный бродяга тут же угодит в подземные казематы — просто так, на всякий случай.

После часа раздумий Моури вроде бы нашел неплохой способ связаться с братьями без лишнего риска — если, конечно, они на свободе и обладают хотя бы толикой мозгов. Впрочем, должно получиться. Ребята, конечно, бандиты, но не дураки — а обещание легкой наживы здорово подстегивает даже самое скупое воображение.

Он оставит им послание под отметкой «33 дена» по дороге в Радин. Скорее всего, парни туда заглянут: работу они выполнили, а значит, ждут свои пятьдесят тысяч и почти наверняка догадаются поискать их в знакомом месте.

Солнце выползало из-за деревьев, заливая пляж возле пещеры желтым светом. День обещал быть теплым — так и манил предаться безделью. Моури сдался искушению: решил отложить дела и устроить себе выходной. Отдохнуть и впрямь не мешало — постоянное нервное напряжение, погони и сон урывками изрядно подточили его силы.

До вечера он наслаждался тишиной: утолял голод привычной пищей и нежился на солнце. Ему никто не мешал: ни прочесывающие лес патрули, ни самолеты-разведчики.

Должно быть, агенты Кайтемпи свято верили, что диверсанта стоит ловить только в крупных населенных пунктах. Им просто не приходило в голову, что кто-то решит укрыться в глухом лесу. Подобные мысли не лишены логики: Сирианская партия свободы, судя по ее выступлениям, была слишком крупной подпольной организацией, чтобы прятаться по пещерам. Искали нору большого хищного зверя, а не маленькое осиное гнездо.

Ночью Моури спал как ребенок: крепко и беспробудно. Утром искупался в ручье, немного позагорал. Потом, ближе к вечеру, подстриг волосы, оставив лишь короткую щетину на военный манер. Новой инъекцией убрал родимое пятно. Подкрасил кожу в более насыщенный багровый цвет. Вставил пластины на место вырванных зубов, отчего лицо стало более широким, а челюсть — квадратной.

Одежду и обувь он сменил на костюм из дорогого магазина и ботинки военного образца. Шейный платок повязал по-особому, как делают офицеры космического десанта.

Образ дополнили платиновые часы и браслет с опознавательным личным знаком.

Теперь Моури выглядел как офицер в отставке — типичный сирианец среднего класса. Это подтверждал и новый набор документов. Согласно им, полковнику Кросне Галопти из Военной разведывательной службы должны были оказывать содействие по первому же его слову.

За незаконное присвоение офицерского чина, да еще такого ранга, полагалась смертная казнь. Впрочем, какая разница — в случае разоблачения Моури так или иначе ждет палач. А двум смертям не бывать.

Убедившись в отсутствии сходства с другими его личинами, Моури сел на контейнер и набросал короткую записку:

Подписываться Моури не стал; свернул лист трубочкой и засунул в прозрачный пластиковый конверт. В карман он положил маленький автоматический пистолет с глушителем. Оружие было сирианским, и на него у Моури имелось разрешение (само собой, поддельное).

Новая роль была рискованнее предыдущих: первая же проверка списков офицерского состава выведет его на чистую воду. Однако имелись и плюсы: мало кто из сирианцев низшего класса рискнет спорить с человеком столь высокого ранга. Если вести себя достаточно нагло, купятся даже рядовые агенты Кайтемпи.

Два часа спустя он включил контейнер № 22 и отправился в путь. На этот раз его чемодан был тяжелее обычного. И снова Моури проклял долгую дорогу: тридцатикилометровая прогулка по лесу изрядно его утомила. Впрочем, жалел он не всерьез: безопасность того стоила.

К тому же сегодня шел он гораздо дольше лишь потому, что не стал сразу выходить на трассу. Полковнику не пристало ловить попутку, это вызовет ненужные вопросы. Поэтому он достиг ближайшего перекрестка, дождался рассвета и сел в рейсовый автобус до Пертана.

Спустя полчаса он обзавелся автомобилем. Арендовать не стал — все равно машина нужна была лишь на день. Он просто прогулялся по улочкам, нашел подходящий динокар, сел в него и уехал. Вслед никто не сыпал проклятиями — владельца не было рядом, а значит, об угоне никто не сообщит.

Моури добрался до нужного указателя по дороге в Радин и, когда трасса опустела, закопал послание. Затем вернулся в столицу и поставил машину на место. Не было его чуть больше часа; хозяин, скорее всего, и не заметил пропажи.

Затем Моури выбрал почтовое отделение, где народу побольше, достал из чемодана полдюжины маленьких, но тяжелых пакетов и разослал их по списку адресов. В каждой посылке была банка с самыми дешевыми часами и запиской. Часы тикали достаточно громко, чтобы их было слышно сквозь коробку, особенно если получатель — человек мнительный.

Послание было коротким, но емким:

Всего лишь слова, не более того. Однако они тоже способны посеять панику.

К каждому высокому чину теперь приставят телохранителя, а здесь, на Джеймике, столько шишек, что на охрану придется выделить целый полк.

Всю почту отныне будут проверять саперы. Город перевернут вверх дном в поисках ядерной бомбы. На случай возможного взрыва поднимут гражданскую оборону. Любого подозрительного типа с сумкой или чемоданом станут хватать и тащить на допрос.

В конце концов, на руках у властей уже три трупа, а значит, ДАГ не склонна к пустым угрозам. За игрушечными бомбами вполне могут последовать настоящие.

Моури неторопливо шел по улице, во всех красках представляя, как получатель письма топит банку в унитазе или истошно орет в трубку, вызывая бригаду саперов. Он настолько растворился в мыслях, что не сразу услышал вой сирены. Замерев, осмотрелся, но не увидел ничего необычного: только улицы отчего-то опустели: лишь несколько прохожих, как и он, недоуменно поглядывали по сторонам.

В спину вдруг с силой пихнул полицейский:

— Шевелись давай! Живо вниз!

— Вниз? Куда вниз? — непонимающе переспросил Моури. — Что вообще происходит?

— Да в подвал же! — заорал полицейский, размахивая руками. — Что, не слышал сигнал тревоги?!

Не дожидаясь ответа, он побежал дальше, крича остальным:

— Все вниз! В укрытие! Быстрее!

Моури поспешил в подвал ближайшего административного здания, который, как ни странно, был уже переполнен. Сотни людей спускались сами, не дожидаясь тычка в спину. Они сидели на деревянных скамьях или на корточках, привалившись к стене; многие и вовсе стояли. Моури перевернул свой кейс и пристроился сверху.

Хмурый старик рядом бросил на Моури косой взгляд и сказал:

— Опять тревога… Странно, не находите?

— Вовсе нет, — равнодушно отозвался Моури. — Тревога и тревога. Что в ней странного? От нас все равно ничего не зависит.

— Но ведь спакумский флот уже уничтожили, — настаивал старик, утирая слезящийся глаз. Он обращался не столько к Моури, сколько ко всем. — Об этом целыми днями по радио твердят: «Мы начисто разбили войска противника!»… Кто ж тогда на нас напал, а? По какому поводу тревога?! Нет, вы мне скажите!

— Может, учебная? — пожал плечами Моури.

— Учебная? — мигом вскипел старик. — А чему нам учиться-то?! Если спакумов прогнали, от кого теперь прятаться? Не от кого! И учебная тревога нам не нужна!

— Я-то здесь при чем? — огрызнулся Моури, изрядно устав от старческого брюзжания. — Не я объявил тревогу.

— Да какая разница! — не сдавался старик. — Не вы, так какой-нибудь другой лживый соко, который пытается нас убедить, что война закончена, а на самом деле нам на голову вот-вот сбросят бомбы! Откуда знать, правду ли пишут эти их продажные газетенки? — Он злобно сплюнул на пол. — Вот вам и «величайшая победа близ альфы Центавра!» — а через пару дней воздушная тревога. Уж они-то должны понимать, что…

Коренастый мужчина рядом не вытерпел и рявкнул:

— Заткнись уже!

Старик, однако, слишком разошелся, чтобы заметить командные нотки в его голосе.

— И не подумаю! Я спокойно шел домой, а теперь торчу здесь просто потому, что кто-то…

Коренастый расстегнул куртку, вытащил значок и отрывисто повторил:

— Я сказал, заткнись!

— Да что вы себе позволяете! В моем возрасте…

Ловким движением Коренастый махнул резиновой дубинкой и что было сил огрел старика по голове. Тот свалился на пол. В толпе кто-то буркнул:

— Позорище!

Остальные согласно заворчали, но вступаться за несчастную жертву никто не спешил.

Коренастый в ответ на всеобщее неодобрение лишь ухмыльнулся и пару раз пнул лежащего старика тяжелым ботинком. Потом вскинул голову, поймал на себе взгляд Моури и с вызовом рыкнул:

— Что-то не так?!

— Вы из Кайтемпи? — ровно спросил тот.

— Допустим. А тебе-то что?

— Ничего. Просто интересно.

— Не совал бы нос куда не следует!

Толпа вновь забурчала. С улицы спустились двое полицейских и сели на нижнюю ступеньку, утирая лбы. Они выглядели взвинченными и нервными. Агент Кайтемпи подошел к ним ближе и достал из кармана оружие. Моури загадочно ему улыбнулся. Старик по-прежнему лежал без сознания, только хрипел потихоньку.

Внизу повисло молчание. Все напряженно вслушивались в тишину. Спустя полчаса, не меньше, сверху донеслись хлопки и протяжное затихающее шипение.

Напряжение возрастало: все понимали, что ракеты просто так не запустят. Значит, где-то наверху, может, прямо над городом, сейчас висит корабль спакумов, готовый в любой момент сбросить свой смертоносный груз.

Новый залп хлопков — и опять тишина. Полицейские и Кайтемпи прошли в глубь подвала и сели лицом к лестнице. Резко пахло по́том и страхом.

До чего же глупо будет умереть под бомбами с земного корабля…

Минут через десять пол вздрогнул, а стены зашатались. Тряхнуло все здание. Снаружи донесся звон бьющегося стекла — повылетали окна. Однако по-прежнему было тихо: ни грохота взрывов, ни рева двигателей в стратосфере.

Три часа спустя снова прозвучала сирена, объявляя отбой. Люди поплелись на выход, лениво переступая через старика. Полицейские пошли в одну сторону, агент Кайтемпи в другую. Моури нагнал агента и дружелюбно заговорил:

— Легко отделались. Должно быть, корабль был далеко.

Агент что-то буркнул в ответ.

— Я хотел перекинуться с вами парой слов, но не у всех же на виду…

— Да ну? И что за секреты?

Моури вытащил удостоверение личности и сунул агенту под нос:

— Полковник Галопти, военная разведка.

Увидев документы, агент стал заметно любезнее.

— Хотели поговорить о том больном старикане?

— А?.. Нет, не о нем, он свое получил. Ловко вы с ним!.. — Заметив довольную ухмылку, Моури добавил: — Старый пень завел бы толпу и устроил нам панику.

— А то! В этом деле главное — вовремя затыкать рты.

— Когда прозвучал сигнал тревоги, я как раз шел в штаб Кайтемпи — попросить в помощь толкового агента, — пояснил Моури. — А потом увидел вас в деле и понял — вы именно тот, кто мне нужен. Не теряетесь и соображаете быстро. Как ваше имя?

— Саграматолоу.

— О, так вы из системы К-17? Это у них вроде бы в ходу сложные имена?

— Да. А вы с Диракты. Имя тамошнее, и акцент вас выдает.

Моури рассмеялся.

— От нас с вами ничего не укроется, правда?

— Само собой. Так что вам от меня нужно? — не скрывая любопытства, спросил агент.

— Я должен арестовать лидера ДАГ. Причем провернуть все без лишнего шума и суеты. Если послать, как обычно, полсотни агентов, они только спугнут мятежников. Лучше действовать в одиночку. Как говорят спакумы, «и один в поле воин».

— Да, а то еще упустим, чего доброго, — согласился Саграматолоу.

— Я, в общем-то, и сам бы справился… Но боюсь, как бы он не улизнул через черный ход. Так что мне нужен напарник. — Для большей весомости Моури выдержал паузу. — Я хочу работать с надежным человеком. И ваши заслуги, конечно же, оценят по достоинству.

Агент прищурился, стараясь не выдавать ликования.

— Буду рад помочь. Только сперва согласую со штабом.

— Как пожелаете, — бросил Моури, скрипнув про себя зубами. — Хотя я на вашем месте не рисковал бы.

— Это почему?

— Тогда вместо вас мне подсунут какого-нибудь офицеришку. — Моури пренебрежительно махнул рукой: — Нет, я, конечно, и сам полковник, но все-таки… Я предпочел бы иметь рядом не штабную крысу, а опытного оперативника.

Тот довольно выпятил грудь.

— Да, я понимаю! Офицеры бывают разные.

— Именно! Так вы со мной?

— Ну, если вы берете на себя всю ответственность…

— Разумеется!

— Отлично. Когда начало операции?

— Прямо сейчас.

— Хорошо, — решился Саграматолоу. — В любом случае, до конца дежурства у меня еще три часа.

— Вот и славно! У вас есть гражданский динокар?

— Хм. У нас ведь все машины стандартного образца, чтобы не выделяться в улице…

— Ээ… На моем стоит эмблема полка, — выкрутился Моури. — Придется брать ваш.

Саграматолоу поверил ему на слово. Еще бы — в мыслях он уже примерял на грудь ордена.

Они дошли до парковки за углом, Саграматолоу сел за руль большого черного динокара. Моури забросил кейс на заднее сиденье и устроился рядом. Двигатель взревел.

— Куда ехать?

— Южный район, окрестности моторного завода «Рида». Я покажу дорогу.

Машина тронулась.

— Эта ДАГ уже в печенках у нас сидит! — Держась за руль одной рукой, агент пафосно рубанул воздух другой. — Пора прижать их к ногтю. Как вам удалось выйти на главаря?

— Взяли одного из них на Диракте. Он быстро выложил все, что знал.

— Надеюсь, вы его сперва помучили? — глумливо хохотнул Саграматолоу. — Так им и надо. — Он свернул за угол, продолжая посмеиваться. — Рано или поздно все начинают болтать. Жаль только, мрут как мухи…

— Угу, — поддакнул Моури.

— Мы вот недавно взяли целую банду в баре неподалеку. В квартале Лаксин, — поделился Саграматолоу. — Те тоже раскололись почти сразу. Правда, дельного ничего не сказали. Признались во всем, кроме членства в ДАГ. Мол, «ничего не знаем, впервые слышим»…

— А как вы вышли на бар?

— Да одному завсегдатаю отрезали башку. Кое-как его опознали. Оказался из местных. Мы и повязали всю компанию его бывших приятелей. Шестеро признались в убийстве.

— Что, вшестером его убивали? — хмуро переспросил Моури.

— Ага. Все — в разных местах и по разным мотивам. Даже время смерти никто точно не назвал. Ох и лживые эти соко… Но мы вытащим из них правду!

— По-моему, обычные бандитские разборки. При чем здесь ДАГ и вообще политика?

— Понятия не имею. Нам-то, рядовым сотрудникам, ничего не говорят. Сказали только, что убийство совершили по заказу ДАГ и тот, кто это сделал, — тоже из мятежников.

— Может, их просто наняли? — предположил Моури.

— Может, и так. — Саграматолоу презрительно фыркнул. — С войной-то хватает проблем, так еще эти подпольщики вылезли.

— А как дела с облавами на улице? Толк есть?

— Сперва был. А потом народ смекнул, что к чему, и все залегли на дно. В общем, дней через десять мы это дело бросили. На время, правда. Пусть думают, что в безопасности. Высунут голову — тут-то мы их и накроем!

— Отличный план! Тот, кто это придумал, — гений!

— А то.

— Мы, кстати, почти приехали. Здесь налево, а на следующем повороте направо.

Автомобиль промчался мимо моторного завода, вырулил на узкую ухабистую улочку, затем свернул в глухой проулок. Район был, мягко говоря, не самый респектабельный — кругом свалки и полуразрушенные хибары.

Они остановились и вышли из машины. Оглядевшись, агент Кайтемпи хмыкнул:

— Обычный рассадник заразы. Пару лет назад мы в здешних местах ловили шайку сектантов.

— Вы про этих гадов, которые исповедуют религию спакумов? — скривился Моури.

— Ага, «истинно верующие». Только на виселице они сдохли так же быстро, как и остальные. — Он рассмеялся: воспоминания, наверное, были приятными. — Так, куда теперь?

— Вниз по улице.

Моури последовал за ним в тесный грязный проулок. Вскоре они уткнулись в высокую, метров пять, стену — тупик. Было пусто, тишину нарушал лишь далекий шум автомагистрали и скрип старого ржавого указателя, качавшегося на ветру.

Моури ткнул пальцем в дверь:

— Черный вход. Ждите здесь, а я обойду здание, зайду с парадного. — Он подергал ручку. — Заперто.

— Давайте откроем, чтоб ему было куда бежать, — предложил Саграматолоу. — Если загнать его в угол, он может отстреливаться. Эти соко совсем безбашенные, когда им нечего терять. — Агент вытащил из кармана связку отмычек и добавил с ухмылкой: — А так отправится прямиком ко мне в руки.

Повернувшись спиной к Моури, он стал ковыряться в замке. Моури огляделся. В проулке было пусто.

Он достал пистолет и невозмутимо, прежним тоном, заговорил:

— Приятно, наверное, бить лежачих стариков.

— А то, — согласился агент. — Старикашка небось помер уже. Вот и славно, туда ему и… — Он затих, только сейчас осознав всю неуместность последнего замечания. Не выпуская замок из рук, он повернул голову и уставился прямиком в черное дуло. — Это еще что за…

Пистолет выстрелил с тихим хлопком, не громче пневматики. Саграматолоу по-идиотски разинул рот и качнулся с синей дырой во лбу. Колени подогнулись, и он рухнул на землю лицом вниз.

Спрятав оружие, Моури склонился над телом и быстро его обыскал. Проверил кошелек, но вернул на место, только вытащил оттуда значок. Быстро покинул проулок, сел в машину и доехал до центра города, остановившись неподалеку от салона подержанных динокаров.

Пешком он дошел до площадки, где выстроились в ряд древние развалюхи. Навстречу тут же выбежал тощий сирианец. От его цепкого взгляда не ускользнул ни дорогой костюм клиента, ни платиновый браслет.

— Вам повезло! — вкрадчиво начал продавец. — У нас сегодня специальные акции, самые выгодные сделки на Джеймике. Торгуем чуть ли не в убыток себе. Учтите, цены вот-вот подскочат — война все-таки!.. Вот, взгляните на эту красотку! Видите?! Ну просто прелесть..

— Со зрением у меня все в порядке, — оборвал его Моури.

— Да-да, конечно! Я просто хотел обратить внимание…

— Я в этом не нуждаюсь, — сухо сообщил Моури. — В жизни не сяду ни на одну из этих развалюх.

— Зачем же тогда…

— Как вы сами напомнили, идет война. Скоро начнутся перебои с поставкой запчастей. Поэтому мне нужна машина, которую можно разобрать на детали. Вот эта, например. — Он ткнул пальцем в ближайшую. — Сколько?

— Она в прекрасном состоянии, на ходу, — забормотал продавец, пряча глаза. — Мотор совсем новый, и номера в порядке…

— Это я и сам вижу.

— И во всем корпусе — ни дырочки! Я ее, можно сказать, от сердца отрываю за сущие гроши.

— Так сколько?

— Всего-навсего девятьсот девяносто гульдеров, — сказал тот, снова стрельнув взглядом по костюму и часам.

— Да вы вконец обнаглели! — возмутился Моури.

Они торговались не меньше часа. Наконец цену скинули до восьмисот двадцати. Моури расплатился и сел за руль. Машина затряслась, задребезжала… Все-таки его надули гульдеров на двести, не меньше.

Проехав с километр, он остановился на каком-то пустыре, там разбил лобовое стекло и фары, снял колеса с номерными знаками и разобрал двигатель, оставив от машины один лишь мятый каркас. Затем подогнал динокар мертвого агента и сгрузил в багажник все детали.

Полчаса спустя он утопил их в реке; туда же отправились номера Саграматолоу, а на его автомобиль Моури навесил номерные знаки подержанного динокара. Теперь можно разъезжать по городу на приличной машине, не опасаясь патрулей и проверок. И махинация обошлась всего-то в восемьсот двадцать фальшивых гульдеров — практически даром.

До темноты Моури поколесил немного по улицам, затем припарковал машину в подземном гараже, купил газету и просмотрел ее за ужином.

Как оказалось, сквозь линию космической обороны прорвался земной истребитель — «трусливый налетчик» — и успел сбросить бомбу на военный арсенал в Шугруме. Впрочем, ущерб он нанес незначительный и, разумеется, тут же был уничтожен.

Статья была написала едва ли не игриво: мол, подумаешь, куснула нас одна-единственная блошка, так ее взяли и прихлопнули. Интересно, много ли читателей поверит этому бреду? До Шугрума километров четыреста — а от взрыва тряхнуло всю столицу.

На второй полосе сообщалось об аресте сорока восьми членов Сирианской партии свободы. Причем в статье не было никаких деталей: ни имен, ни предъявленных обвинений, одни лишь дифирамбы в адрес доблестной полиции.

Впрочем, для миров с закрытой судебной системой подобное было в порядке вещей. Здесь любого могли схватить на улице и упрятать в застенки. Никаких открытых процессов и присяжных заседателей. Если повезет, арестанта спустя пару месяцев выпустят — слегка покалеченного, но живого (без извинений и компенсаций, само собой). Если нет… Что ж, тогда семья несчастного не дождется даже урны с прахом.

Так что эти сорок восемь человек, кем бы они ни были на самом деле, обречены. С другой стороны, статья вполне могла оказаться газетной уткой. Вдруг власти несколько приумножили (раз этак в восемь) число арестованных? Саграматолоу ведь по странному совпадению упоминал шестерых головорезов из бара… Искажение фактов в целях пропаганды — тоже отличное оружие.

На последней полосе разместилась крохотная заметка о том, что сирианские войска выведены с планеты Гумма «для передислокации в зону острого военного конфликта». Любой внимательный человек заметил бы несуразицу: чтобы приграничную планету близ линии фронта — и оставили без защиты? Однако девяносто процентов читателей не утруждали себя лишними размышлениями, просто глотали любую предложенную чушь.

Впрочем, все тексты меркли по сравнению с колонкой главного редактора — напыщенной проповедью о том, что война вскоре завершится победой, но для этого надо собрать все силы воедино. В рядах сирианцев не место раздору! Граждане должны сплотиться под властью единого лидера! Любой, кто думает иначе (скептик ли, уклонист от военной службы, тунеядец или лентяй), все равно что предатель родины, практически вражеский шпион. С такими надо разобраться раз и навсегда: истребить эту шваль без всякой жалости!

Намек был очевиден, хотя Дирак Анджестун Гезепт не упоминалась в статье ни словом. Учитывая, что все подобные тексты писались под диктовку свыше, кому-то там наверху, в командовании Джеймика, ДАГ стояла поперек горла. «Оса» жалила весьма больно.

Должно быть, тикающие посылочки дошли адресатам, но подарки им не понравились…

С наступлением ночи Моури осторожно двинулся к своему прежнему жилью. Страшила его встреча не только с полицией и Кайтемпи, но и с арендодателем — тот наверняка задумался бы, почему жилец вдруг столь радикально сменил внешность и зачем такому респектабельному на вид мужчине жить в трущобах? Хозяин дома, конечно, умел держать язык за зубами, но на допросе у Кайтемпи запоет как миленький, чтобы спасти шкуру. Доверять ему нельзя.

Как, впрочем, и никому другому.

По счастью, обошлось. Моури незамеченным проскользнул в комнату. Все лежало на своих местах, значит, помещение не обыскивали. Со вздохом облегчения он разлегся на кровати и вытянул гудящие ноги.

Итак, уходить и приходить теперь можно только с наступлением темноты. Надо бы подыскать новое убежище, поприличнее, чтобы соответствовало нынешней роли. Жаль только тратить на это время, его и так не хватает.

На следующий день Моури не раз пожалел о взорванном в Радине чемодане — пришлось все утро проторчать в городской библиотеке, восстанавливая список адресов.

Еще два дня ушли на подготовку писем. На сей раз бумагу он использовал обычную.

Наконец послания разлетелись по адресатам.

Так Моури одним выстрелом убил сразу двух зайцев: отомстил за гибель того старика (и это доставило ему немалое удовольствие), а заодно лишний раз позлил Кайтемпи.

Кроме того, он обзавелся новой машиной с «чистыми» номерами и снова подтвердил серьезность намерений ДАГ.

Чтобы закрепить результат, вместе с письмами Моури отправил еще шесть пакетов, внешне очень похожих на предыдущие. По крайней мере, тикали они точно так же — но на этом сходство заканчивалось. Спустя заложенное время (от шести до двенадцати часов после отправки) или при попытке распаковать посылку они рванут так, что размажут по стенкам все живое в радиусе десяти метров.

На четвертый день после возвращения Моури выскользнул из комнаты, забрал машину и наведался к отметке «33 дена». По дороге ему попалось несколько патрульных машин, но никто не обратил на него внимания. Разворошив землю под указателем, Моури нашел свой пакет, где теперь лежала крохотная записка: «Асако 19–1713».

Сработало!

Он бросился на поиски ближайшего телефона-автомата, отключил камеру и набрал номер. В трубке прозвучал незнакомый, явно измененный голос. Экран остался темным — его собеседник тоже соблюдал осторожность.

— Девятнадцать — тысяча семьсот тринадцать слушает.

— Я хочу поговорить с Гурдом или Скривой, — попросил Моури.

— Сейчас, — отозвался голос.

— Не вздумай тянуть, — предупредил Моури. — А то я бросаю трубку.

В ответ что-то буркнули. Моури ждал, поглядывая на дорогу. Он был готов разнести телефон вдребезги по первому же велению интуиции. В школе разведчиков все время напоминали, как важно прислушиваться к своим ощущениям. Должно быть, инстинкты и впрямь его выручают, раз он до сих пор жив и здоров.

Моури уже собрался дать деру, как вдруг в трубке зазвучал хриплый голос Скривы:

— Кто там еще?

— Твой кормилец.

— А, ты… Что-то давненько от тебя не было вестей.

— От тебя тоже. Что такое — хвост поджал?

— Не телефонный разговор, — предупредил Скрива. — Надо встретиться. Ты где?

Где, значит?.. Вдруг Скриву поймали, подержали немного в пыточной, чтобы проникся, и выпустили под присмотром? Такое вполне в духе Кайтемпи. Да Скрива первый вызвался бы с ними сотрудничать…

С другой стороны, ему нет нужды интересоваться, где сейчас Моури — звонок и так отследят. Более того, им выгоднее тянуть время, а Скрива явно спешил завершить разговор. Пожалуй, все чисто.

— Язык проглотил? — недовольно рявкнули в трубку. Скрива явно нервничал, и это развеяло последние сомнения.

Моури ответил:

— Я думаю. Давай встретимся там, где ты оставил мне свой номер телефона.

— Ладно, пойдет.

— Только ты и Гурд, — предупредил Моури. — Чтоб больше никого.

— Что, сам теперь хвост поджал? — хмыкнул Скрива. — Еду.

Моури вернулся к указателю, остановил машину на обочине и стал ждать. Двадцать минут спустя подъехал Скрива. Он вышел из динокара, сделал было пару шагов к Моури, но вдруг замер и, сунув руку в карман, принялся нервно озираться. Дорога, впрочем, была пуста.

— Что это на тебя нашло, приятель? — усмехнулся Моури. — Совесть замучила?

Подойдя ближе, Скрива изумленно вылупил глаза.

— Так это ты?! Ты что с собой сделал?

Не дожидаясь ответа, он сел на пассажирское сиденье к Муори.

— Тебя и не узнать.

— Тебе тоже не помешало бы заняться своей внешностью. Так проще бегать от полиции.

— Пожалуй, — согласился тот. Помолчал немного и вдруг выдал: — Гурда взяли.

Моури напрягся.

— Когда?

— Этот идиот спускался с крыши и попал прямиком к ним в лапы. Начал драться, еще и за пистолетом полез…

— Сказал бы, что электрик. Может, отпустили бы.

— Да ему вообще рта нельзя раскрывать! Вечно несет всякую хрень, а мне потом его выручать…

— А ты как сбежал-то?

— Я был с другой стороны дома. Меня не заметили. Все случилось так быстро, что я и вмешаться не успел.

— Что с ним сделали?

— Что-что!.. Шарахнули по башке и бросили в фургон. С тех пор о нем ни слуху ни духу.

— Да, неприятно, — посочувствовал Моури. — А что случилось в баре «Сузун»?

— Точно не знаю. Нас с Гурдом там не было — один парень предупредил, чтоб не совались. Говорят, однажды туда вломилось человек двадцать Кайтемпи, повязали всех, кто там был, и устроили засаду. Похоже, кто-то сболтнул лишнего.

— Не Архава?

— Вряд ли, — фыркнул Скрива. — Гурд открутил ему голову прежде, чем тот успел растрепаться.

— Может, после? — предположил Моури. — Кайтемпи, говорят, и мертвым языки развязывают…

— Это как? — недоуменно вылупил глаза Скрива.

— Ладно, забудь. Тот сверток под мостом откопал?

— Ага.

— Еще хочешь — или тебе на старость уже хватит?

Скрива наградил его задумчивым взглядом.

— Сколько ж у тебя денег, приятель?

— Хватает.

— А если поконкретнее?

— Не твое дело, — парировал Моури. — Так что ты решил?

— Денег много не бывает.

— Это само собой.

— Я люблю деньги, — по-прежнему туманно размышлял Скрива.

— А кто не любит?

— Гурд вот тоже любил денежки… — Скрива замолчал ненадолго, затем добавил: — Все их любят, кроме дураков и покойников.

— Хватит уже ходить вокруг да около! — оборвал его Моури. — Говори прямо, а то мы и до ночи не управимся.

— Знаю я одного парня, которому тоже не помешало бы чуток налички.

— Какого еще парня?

— Он тюремщик, — многозначительно пояснил Скрива.

Моури развернулся к нему всем телом.

— Выкладывай уже. Что он готов сделать и во сколько это обойдется?

— По его словам, Гурда держат вместе с парой наших старых приятелей. Их пока что не пустили на фарш, но это только вопрос времени. Обычно парням дают пару дней — обдумать все, представить, проникнуться… Тогда их проще сломать.

— Обычный прием, — согласился Моури. — Довести до нужной кондиции, а потом раз — и ты готов.

— Да уж, гребаные соко… — Скрива сплюнул в окно. — В общем, когда настает твоя очередь, люди Кайтемпи приезжают в тюрьму, предъявляют официальную бумагу и забирают к себе в штаб для допроса. Некоторых потом даже возвращают… правда, не всегда целыми. Но большинство увозят с концами, присылают только документы из суда со смертным приговором. Задним числом — так, для отчетности…

— Дальше.

— В общем, этот мой приятель, тюремщик, готов сообщить, в какой камере сидит Гурд. Расскажет, в какое время обычно приезжают агенты, что говорят и как себя ведут. И даже раздобудет официальный бланк ордера на выдачу заключенного. — Скрива выдержал небольшую паузу. — За это он просит сто тысяч.

Моури тихонько присвистнул.

— Хочешь рискнуть и вытащить братца?

— Ага.

— Не думал, что ты к нему так привязан.

— Как по мне, пусть хоть заживо сгниет, — буркнул Скрива. — Сам виноват, тупой слишком.

— Ну и хрен с ним. А мы сэкономим сто тысяч.

— Ага, — согласился Скрива. — Вот только…

— Что только?

— Этот придурок мне бы пригодился, а еще те двое, что сидят вместе с ним. Да и тебе их помощь была бы кстати, если хочешь и дальше сотрудничать. Кроме того, Гурд много знает, а расколют его в два счета. Так у тебя есть сто тысяч?

— Это слишком большая сумма, чтобы взять и выбросить ее на ветер, — прямо сказал Моури. — Я не вижу в деле своей выгоды. Да и где доказательства, что Гурд и впрямь за решеткой?

— Ты что, не веришь мне?! — Скрива потемнел от гнева.

— Нужны доказательства, — упрямо повторил Моури.

— Может, тебе устроить персональную экскурсию по тюрьме, организовать очную ставку с Гурдом?!

— Не кипятись понапрасну. Ты, наверное, забыл, что это про тебя Гурд запоет соловьем, а обо мне он ничего не знает. Пусть орет хоть до посинения — сказать-то ему нечего.

— То есть денег ты не дашь?!

— Этого я не говорил. Я сказал, что не готов выбрасывать их на ветер. А вот за результат — это всегда пожалуйста.

— В смысле?

— Скажи своему приятелю, что он получит двадцать тысяч за бланк ордера — после того как выдаст его нам на руки. Остальные восемьдесят — когда Гурд с приятелями окажется на свободе.

На безобразном лице Скривы отразилась целая гамма чувств: удивление, радость, сомнение, замешательство…

— А если он откажет?

— Его проблемы.

— А если согласится, но не поверит, что у меня есть нужная сумма? Как его убедить?

— Даже не пытайся, — посоветовал Моури. — Если хочет разбогатеть, пусть сам ломает голову, что к чему. А если не может, пусть и дальше гребет тюремное дерьмо.

— А вдруг он решит, что риск того не стоит?

— Так он ничем и не рискует — и ему прекрасно это известно. Разве только вздумает нас кинуть, но вряд ли он такой дурак.

— Как это не рискует?!

— Сам посмотри. Допустим, мы приезжаем за заключенными, а там нас поджидают агенты Кайтемпи — вяжут и под белы ручки в соседнюю камеру. Тогда у него остаются наши двадцать тысяч за бланк — плюс еще по легальной десятке за каждого в качестве награды. Верно?

— Да, — нервно буркнул Скрива.

— Зато он теряет восемьдесят тысяч. Ощутимая разница. Это гарантирует, что парень будет на нашей стороне ровно до того момента, пока не получит бабло.

— А-а…

— И нам сразу надо будет рвать когти. Потому что этот лысый черт тут же побежит в Кайтемпи сдавать нас со всеми потрохами, — добавил Моури.

— Что еще за «лысый черт»? — удивленно переспросил Скрива. — Это ж спакумский жаргон!

Моури покрылся испариной, но ответил как можно спокойнее:

— Наверное. Каких только ругательств не подцепишь во время войны, особенно на Диракте…

— А, да, ты ведь нездешний, — успокоился Скрива. — Ладно, пойду встречусь с тюремщиком. Перезвони мне завтра, хорошо?

— Хорошо.

Моури дождался, когда тот уедет, завел двигатель и направил машину в Пертан.

На следующий день Моури ждало простое и абсолютно безопасное занятие — поболтать с местными сплетниками, причем строго по методике, которой его обучили в школе разведчиков.

Прежде всего надо создать внутреннюю оппозицию. Не важно, будет ли она существовать на самом деле, — нужно, чтобы противник в нее поверил.

Готово.

Во-вторых, необходимо посеять перед ней страх и заставить врага с нею бороться.

Есть.

В-третьих, отвечать на каждый выпад — пусть борьба ведется открыто и люди видят, что оппозиционеры уверены в своих силах.

С этим Моури тоже справился.

Четвертый шаг зависит не от вас. Мы нанесем несколько мощных ударов сверху, чтобы развеять миф о неуязвимости местной обороны и подорвать доверие граждан.

Хватило одной бомбы, сброшенной на Шугрум.

И тогда в дело снова вступаете вы. Пятый этап — распустить слухи, чтобы они разлетелись по всей планете и обросли всяческими подробностями. Правильная сплетня посеет среди жителей тревогу и страх. Однако будьте осторожны при выборе собеседников! Нарветесь на фанатика-патриота — и вам конец.

В любом городе, в каком бы уголке вселенной он ни находился, лучшее место для сборища бездельников и сплетников — парк. Туда-то Моури и отправился. На скамьях сидели в основном старики. Молодые предпочитали кучковаться в других местах, чтобы полиция не цеплялась лишний раз с глупыми вопросами: чего это, мол, вы не на работе?

Сев рядом с громко сопящим стариком, Моури принялся разглядывать лохматую клумбу перед ними, пока сосед сам не повернулся, начиная разговор:

— Ну вот, еще двоих садовников забрали…

— Куда забрали-то?

— В армию, конечно. Скоро и остальных заберут. Не знаю тогда, что станет с парком. Надо же за ним ухаживать…

— Да, работы здесь немало, — согласился Моури. — Только и на фронте ведь нужны люди.

— Война прежде всего, — с легким неодобрением протянул старик. — Пора бы ее закончить. Все воюют и воюют… Когда только конец настанет, а?

— Хороший вопрос, — дружески поддакнул Моури.

— Наверное, дело обстоит не так радужно, как пишут в газетах, — ворчливо продолжил старик.

— Ну, лично я думаю, что все гораздо хуже. Точнее, не думаю, а знаю, — перешел на шепот Моури.

— Неужели? Откуда?!

— Не стоит, наверно, об этом рассказывать… Хотя рано или поздно все само выйдет наружу.

— Так что случилось-то? — Старик сгорал от любопытства.

— В Шугруме настоящий кошмар. Брат вернулся из тех краев сегодня утром, все рассказал.

— И что же там? Что он рассказал?

— В общем, он ездил туда по делам, только в город так и не попал. Дороги перекрыты, оцеплено все на сорок ден вокруг. Пускают только военных, спасателей и медиков, остальных разворачивают на месте и велят ехать обратно.

— Это еще почему? — поразился старик.

— Брат встретил по дороге одного парня. Тот бежал из города чуть ли не в чем мать родила. Спасся, говорит, сущим чудом. В общем, по его словам, Шугрума больше нет. Стерт с лица земли, камня на камне не осталось. Триста тысяч погибших. Вонища стоит: хочешь не хочешь, вывернет наизнанку. Короче, картинка та еще. Поэтому и в газетах писать запретили.

Старик потрясенно застыл.

Моури добавил еще кое-каких живописных подробностей, посидел немного рядом и ушел. Старик наверняка перескажет его слова приятелям, в этом можно не сомневаться. Полчаса спустя Моури подсек еще одного любителя скверных новостей — плюгавого типа с мелкими, точно бусины, глазами.

— … жуткий кошмар, — подытожил Моури. Его собеседник через силу сглотнул. — Если один спакумский корабль прорвался, значит, и другие тоже смогут. Разнесут тут все…

— Да, да, верно… Да и тот наверняка был начинен бомбами под завязку, только сбросил почему-то одну…

— Наверное, налет был пробным. Разведали тут все, поняли, что к чему, и отправились за новыми бомбами, чтоб взяться теперь за Пертан. — Моури дернул за мочку правого уха и цыкнул, на сирианский манер выражая крайнее неодобрение.

— Надо же что-то делать!

— Ну, лично я для себя давно решил: найду нору подальше от города и забьюсь в нее, — сообщил Моури.

Оставив собеседника трястись от ужаса, он прогулялся немного и нашел новую жертву — бледного типа, похожего на гробовщика в отставке.

— …Один мой приятель служит во флоте, — доверительно поделился с ним Моури, — командует эскадрой. Так вот, он рассказывал, что спакумы выжгли Гумму дотла. Одна пустыня осталась. А Джеймик они не трогают пока лишь потому, что он им зачем-то нужен. Как трофей, может быть.

— И вы верите в этот бред? — удивился гробовщик.

— Если б я только знал, во что верить! Правительство одно говорит, собственные глаза — другое… Мне приятель рассказал лишь то, что сам видел. Им там, во флоте, наверное, виднее из космоса…

— В новостях официально заявили, что флот спакумов уничтожен!

— Угу, а потом прилетел корабль и сбросил бомбу прямиком на Шугрум, — напомнил Моури.

— Да-а-а, тряхнуло так, что у меня в доме вылетели два окна и бутылка зита грохнулась на пол…

К полудню Моури раз тридцать поведал о трагедии в Шугруме и несчастной судьбе Гуммы, а еще по-дружески предупредил о новом бактериологическом оружии и прочих технологических разработках землян. Вся информация, мол, из первых рук, достовернее некуда. Теперь слухи не удержать, они смерчем разлетятся по городу, и уже к вечеру кровавые подробности будут смаковать тысячи человек. К утру их станет сто тысяч — и город захлестнет волна паники.

В оговоренное время Моури позвонил Скриве:

— Как успехи?

— Ордер у меня. Деньги готовы?

— Да.

— Заплатить надо к утру. Встречаемся в том же месте?

— Нет. Привычки вредят здоровью. Лучше выбрать другое.

— Например?

— Помнишь тот мост, где вы уже бывали? Отсчитай от него пятый указатель к югу.

— Ясно. Когда выезжаешь?

— Машину сперва заберу. Будь к семи вечера.

Приехал он вовремя. Скрива ждал.

Вручив ему деньги, Моури забрал бланк ордера. Даже на беглый взгляд стало понятно, что подделать его практически невозможно. Он был защищен не хуже банкноты высшего номинала. На Земле, может, и справились бы, но здесь, на Джеймике, Моури бессилен.

На документе стояла дата трехнедельной давности. Судя по всему, его выкрали из тюремного архива. Ордер предписывал выдать Кайтемпи заключенного Мабин Гаруд. Внизу оставалось место для еще десятка имен.

Дата, имя осужденного и номер ордера были впечатаны на машинке. Внизу красовалась размашистая подпись чернилами.

— Вот. Что теперь? — не выдержал молчания Скрива.

— Мне его не подделать, — признался Моури. — Слишком тонкая работа.

— То есть бумажкой нам только подтереться? — разочарованно рыкнул тот.

— Этого я не говорил.

— Так что? Мне отдать гаденышу двадцать тысяч или запихнуть ему бланк обратно в глотку, пусть подавится?

— Заплати. — Моури задумчиво крутил ордер в руках. — Думаю, я смогу вытравить дату, имя и номер. Подпись, само собой, оставлю.

— Слишком опасно. Они же увидят на бумаге затертые места.

— Не увидят. Я сумею восстановить поверхность листа. С вензелями, конечно, надо поработать… — Моури присмотрелся к бланку получше. — Хотя, может, и не придется. Их перекроет новый текст. Вряд ли в тюрьме станут разглядывать бланк под микроскопом.

— Пусть рассматривают, мы-то уже будем далеко, — философски заметил Скрива.

— Мне нужна пишущая машинка. Ладно, куплю утром.

— Я могу достать ее сегодня, — предложил вдруг Скрива.

— Да? И когда же?

— Да хоть сейчас.

— Рабочую?

— Почти новую.

Моури удивленно воззрился на него:

— Не мое дело, конечно… но откуда у такого типа, как ты, пишущая машинка?

— Я ими торгую. Я вообще много чем торгую.

— Товар, конечно же, сам под ногами валяется?

— А то, — безо всякого смущения кивнул Скрива.

— Ладно, не буду придираться. Тащи свою машинку. Жду тебя здесь к восьми.

Скрива уехал. Моури вслед за ним отправился в город, перекусил и к нужному часу вернулся на место встречи. Вскоре Скрива вручил ему пишущую машинку.

— Мне нужно полное имя Гурда и его сокамерников. И их тюремные номера. Разузнать сможешь?

— Уже. — Скрива вытащил из кармана клочок бумаги.

— Еще выясни, в какое обычно время агенты Кайтемпи забирают заключенных.

— Между тремя и четырьмя часами. Иногда чуть позже. Но не раньше.

— И последнее: узнай к завтрашнему утру, вдруг Гурда и остальных уже забрали? Хороши мы будем, если потребуем заключенных, которых увезли еще вчера.

— Узнаю, — обещал Скрива и вдруг заметно напрягся. — Ты планируешь провернуть все уже завтра?

— Ну, лучше поскорее, пока нас не опередили… А что не так?

— Все так… Просто я не думал, что так скоро.

— Почему?

— Надо же подготовиться, все сделать…

— Ничего не надо, — возразил Моури. — Бланк у нас есть. К утру я его исправлю, впишу имена троих заключенных. А дальше или получится, или нет. Если да — мы молодцы. Если нет — достаем пушки и валим оттуда.

— На словах у тебя все так просто получается… У нас ведь есть только эта бумажка, — продолжал упрямиться Скрива. — Одной ее мало, чтобы…

— Не в бумажке дело, забудь про нее. Главная проблема в другом — охранники в тюрьме удивятся, когда вместо знакомых лиц увидят вдруг нас с тобой. Надо бы придумать, чем их отвлечь…

— Например?

— Не переживай, что-нибудь решу. А ты пока найди нам в помощь парочку громил. Все, что от них требуется, — сидеть в машине, не разевать зря рот и зыркать по сторонам как можно злее. Плачу каждому по пять тысяч.

— Да за такие деньги я тебе целый полк найму. Не понимаю только, какой от них толк, если начнется заваруха.

— Главное, чтобы они были на вид кровожадными головорезами. Только не теми, которые кучкуются в баре «Сузун», понял? Они должны выглядеть как агенты Кайтемпи. Тебя это тоже касается, — спохватился вдруг Моури. — Завтра я хочу видеть вас троих выбритыми, напомаженными и в дорогих костюмчиках, как со свадьбы. И шейные платки не забудьте! Иначе я сваливаю, мне жизнь еще дорога. Сам будешь вытаскивать братца. Не собираюсь идти на встречу с комендантом тюрьмы в компании уголовников.

— Может, еще брюликами обвешаться? — съязвил Скрива.

— Можно, только шею сперва помойте, — разрешил Моури. — Лучше перестараться, чем выглядеть шайкой оборванцев. Драгоценностями вы никого не удивите, агенты Кайтемпи любят принаряжаться и пускать пыль в глаза. — Он выдержал паузу и, не услышав возражений, продолжил: — И смотри, кого выбираешь. Парни должны быть надежными — чтобы не сдали нас за лишнюю десятку.

Скрива и сам все понимал. Он криво ухмыльнулся:

— Никто и слова не скажет. Уж я гарантирую.

Прозвучало это как-то чересчур зловеще, но Моури не стал заострять внимание.

— И последнее: нам нужны две машины. Свои брать нельзя. Мысли есть?

— Без проблем. Угнать пару тачек проще, чем выхлебать кружку зита. Только от них надо избавиться побыстрее. А то патруль прицепится на ровном месте.

— Мы быстро, — обещал Моури. — Бери их перед самой операцией. Свои машины оставим по ту сторону моста Асако. Из тюрьмы едем сразу туда и меняем транспорт.

— Да, так лучше всего, — согласился Скрива.

— Вот и славно. Я буду ждать тебя завтра к двум у восточных ворот городского парка. Приезжай с парнями, подхватишь меня, и выдвигаемся.

Скрива вдруг занервничал, засуетился. Отрыл было рот, явно собираясь что-то сказать, но промолчал. Моури, с любопытством наблюдая за его метаниями, поинтересовался:

— Что такое? Хочешь все отменить?

Тот наконец собрался с мыслями и выпалил:

— Слушай, ты ведь Гурда видел всего-то пару раз в жизни, он тебе никто. А про других парней вообще впервые услышал. И все же тратишь деньги и даже готов рискнуть ради них собственной шкурой. Как-то странно все это…

— А жизнь вообще штука странная. Та же война, например, — к чему она? А ведь сколько парней ради нее голову сложило.

— Да при чем здесь вообще эта долбаная война?!

— При том, — твердо ответил Моури. — Мне она уже поперек горла. И другим — тоже. Надо почаще давать властям пинок, чтобы и им тошно стало.

— А, так вот в чем дело? — Скрива удивленно сморщил лоб: очевидно, мысли о политике ему и в голову не приходили. — Дергаешь правительство за хвост?

— А ты против?

— Мне плевать, — скривился тот и доверительно сообщил: — Политика — штука грязная. И чтобы лезть в нее, надо быть полным психом. Один плюс — похоронят бесплатно, за счет государства.

— Меня же похоронят, не тебя.

— Вот поэтому мне и плевать… — Философская беседа давалась Скриве нелегко, так что он поспешил закончить разговор. — Ну, встречаемся завтра возле парка?

— Хорошо. И не вздумай опаздывать, ждать не стану.

Как и прежде, Моури дождался, когда Скрива уедет. Хорошо, что этот обычный уголовник мало интересуется политикой и не озабочен вопросами патриотизма. Моури для него — обычный наниматель, предлагающий пусть и нелегальную, но работу. «Какая измена родине, что вы — всего лишь бизнес!»

Любой из его приятелей продаст Кайтемпи родную мать — не из любви к отчизне, а ради наживы в десять тысяч гульдеров. С той же легкостью продадут они и Моури. Пока что мешает им лишь одно — золотые горы, которые он сулит.

Так что Скрива будет на месте вовремя — и с помощниками, и с машинами. В этом Моури не сомневался.

Ровно в два часа большой черный динокар тормознул у западных ворот парка, подхватил Моури и помчался дальше. Второй автомобиль, более старый и дребезжащий, следовал за ним.

За рулем первой машины сидел Скрива — чистенький и отутюженный, как никогда в жизни. От него густо пахло лосьоном, и с непривычки Скрива то и дело морщил нос. Не отрывая взгляда от дороги, он ткнул вычищенным ногтем за спину, где на заднем сиденье развалился столь же благоухающий приодетый типчик.

— Знакомься — Литар. Самый шустрый верт на Джеймике.

Моури вежливо кивнул; новый сотрудник ответил равнодушным взглядом.

Кто такой этот чертов верт?.. Слово Моури слышал впервые, но спросить, что оно значит, не решился. Вдруг это не местный жаргон, а какое-нибудь известное выражение, которое обосновалось в языке за последние десять лет? Тогда его вопрос покажется более чем странным.

— В другой машине — Бранк, — сообщил Скрива. — Тоже хороший верт. Правая рука Литара. Так, Литар?

Самый шустрый верт на Джеймике ответил хмыканьем. Надо отдать ему должное — он прекрасно подходил на роль угрюмого агента Кайтемпи. Молодец Скрива.

Изрядно пропетляв по переулкам, они выехали на главную магистраль и остановились, пропуская длинную вереницу военных грузовиков, битком набитых солдатами. Скрива тихо ругался сквозь зубы.

— Смотри, как зыркают по сторонам, — обронил Моури, наблюдая за солдатами. — Не местные, похоже.

— Ага, с Диракты, — сообщил Скрива. — Утром шесть кораблей прилетели. Хотя говорили, их должно быть десять.

— Да? Странно тогда, что на Джеймик перебрасывают дополнительные силы, несмотря на такие потери. Не к добру…

— Как по мне, тут все не к добру, кроме мешка, набитого гульдерами, — вставил Скрива и снова ругнулся в адрес грохочущих грузовиков. — Когда уже они проедут, а? Машины скоро объявят в розыск — а мы тут стоим, словно полицию нарочно поджидаем. Подходи и бери тепленькими.

— С чего бы к нам подходить? — спросил Моури. — Наша совесть чиста…

Скрива ответил жуткой гримасой. Наконец показался хвост колонны. Автомобиль рванул с места, быстро набирая скорость.

— Эй, полегче, — возмутился Моури. — Не хватало еще на дорожный патруль нарваться.

Неподалеку от тюремных ворот Скрива тормознул машину. Второй динокар встал рядом.

Скрива повернулся к Моури:

— Прежде чем начнем, дай-ка взгляну на ту бумажку.

Моури вытащил из кармана ордер. Скрива придирчиво изучил документ и протянул его Литару.

— Как по мне, неплохо выглядит. Что скажешь?

Тот мельком взглянул на бланк.

— Какая разница? Сейчас все узнаем.

Скрива опять засуетился:

— То есть план такой: мы заходим, отдаем бумаги и ждем, когда нам выведут заключенных?

— Все верно.

— А если одного ордера мало? Вдруг они попросят еще какие документы?

— У меня есть.

— Да ну? Покажи!

— Тебе-то зачем? Главное, чтобы тюремщики купились, — уклончиво ответил Моури. — Хотя вот, возьми, прикрепи на изнанку пиджака. Покажешь, если надо. — Он протянул Скриве значок Саграматолоу.

— Ты где его достал? — вытаращил тот глаза.

— Агент подарил на память.

— Хватит гнать уже!

— Он мне его завещал. Мертвым такие штуки все равно ни к чему, сам знаешь.

— Кто ж его прикончил — ты?

— А тебе какое дело?

— Эй, вы двое, — вмешался в спор Литар, — шевелитесь. Или работаем, или едем домой.

Скрива послушно замолк. Теперь, когда времени оставалось всего ничего, он и не пытался скрывать свой страх. Если дельце не выгорит, болтаться им всем на виселице. Если же все пройдет по плану — поднимется такая шумиха, что придется лезть в самую глубокую крысиную нору, не высовывая нос как минимум пару месяцев. В общем, от спасенной троицы будет больше проблем, чем пользы…

В глубине души Моури крепко жалел, что ввязался в эту авантюру. Без Гурда с его дружками было бы куда безопаснее. Конечно, четыре пушки лучше, чем одна, вот только побег заключенных наведет слишком много шороху.

Впрочем, отступать поздно — впереди виднелись тяжелые стальные ворота тюрьмы в окружении высоких каменных стен. Машины подкатили почти вплотную. Моури вышел, Скрива, поджимая губы, последовал за ним.

Моури надавил кнопку звонка. Маленькая дверца в воротах, негромко скрипнув, открылась. Вооруженный охранник за ней вопросительно поднял бровь.

— Кайтемпи, — коротко представился Моури. — Мы за заключенными.

Мельком взглянув на их динокары, охранник жестом пригласил «агентов» внутрь и захлопнул за ними дверцу. Лязгнул засов.

— Что-то вы рано сегодня.

— Дел полно. Спешим, — высокомерно бросил Моури.

— Сюда.

Они пошли за охранником по длинному коридору мимо бесчисленных железных дверей. Скрива держался чуть позади, не высовывая руки из кармана. Наконец охранник привел их в небольшой кабинет, где за столом восседал грузный и мрачный на вид сирианец. На табличке перед ним значилось: «Комендант Торник».

— Троих заключенных вызывают на допрос, — официальным тоном начал Моури. — Вот ордер. И мы очень торопимся, комендант. Были бы вам весьма признательны, если процедуру передачи завершат поскорее.

Торник нахмурился, однако на бланк посмотрел лишь мельком. Он поднял трубку телефона и велел доставить заключенных к нему в кабинет. Затем откинулся на спинку кресла и бросил на посетителей задумчивый взгляд.

— Что-то я вас не знаю…

— Само собой, комендант. На то есть причины.

— Любопытно, какие?

— Есть основания подозревать, что эти заключенные — не простые уголовники. Они могут быть членами мятежной организации Дирак Анджестун Гезепт. Поэтому их будут допрашивать не только в Кайтемпи, но и в военной разведке. В том числе я.

— Неужели? — равнодушно ответил Торник. — Раньше к нам не приезжали сотрудники военной разведки. Можно взглянуть на ваши документы?

Моури вытащил удостоверение. Все шло не так гладко, как он надеялся. Поскорее бы привели заключенных. А то, похоже, комендант соскучился и решил немного поболтать…

Быстро проглядев документы, Торник вернул их Моури и заметил:

— Видите ли, полковник Галопти, ситуация довольно нестандартная… С ордером все в порядке, но обычно мы передаем заключенных только под эскорт Кайтемпи. Это очень строгое правило. Боюсь, мы не можем его нарушить даже ради наших коллег из военной разведки.

— Сопровождать заключенных будут агенты Кайтемпи, — отозвался Моури, бросая выразительный взгляд на Скриву, который как будто заснул на месте.

Тот встряхнулся и оттопырил край пиджака, показывая значок.

Моури добавил:

— Мне в сопровождение специально дали троих агентов — сказали, что их присутствие будет необходимо.

— Да, все верно.

Торник вытащил из верхнего ящика стола квитанцию и переписал в нее данные с ордера. Однако потом с сомнением хмыкнул и покачал головой:

— Боюсь, вы не сумеете расписаться, полковник. Докумен о выдаче заключенных может заверить только офицер Кайтемпи.

— Давайте я подпишу, — взмокнув от напряжения, предложил Скрива.

— У вас просто значок, а не карточка… — возразил Торник. — Значит, вы рядовой агент без офицерского звания.

Проклиная про себя педантичность коменданта, Моури перебил его:

— Он сотрудник Кайтемпи и в данный момент находится в моем подчинении. А я — офицер, хоть и не из Кайтемпи.

— Все верно, но…

— Расписку должен заверить агент Кайтемпи и офицер. Следовательно, все условия будут соблюдены, если распишемся мы двое.

Торник задумался на минуту, но был вынужден признать, что такой вариант вполне соответствует букве закона.

— Да, это не противоречит инструкции. Расписывайтесь оба.

Тут распахнулась дверь, и в комнату ввалились трое заключенных, скованных цепями. Охранник достал ключ и снял оковы. Гурд, весь избитый, угрюмо смотрел в пол. Другой — должно быть, неплохой актер — бросал на Скриву, Торника и Моури полные ненависти взгляды. Третий же, завидев спасителей, расплылся в счастливой улыбке. Скрива хищно оскалил зубы, и тот поспешно опустил глаза. К счастью, ни комендант, ни охрана не заметили их гримас.

Моури размашисто расписался, Скрива торопливо нацарапал ниже свою каракулю. Трое заключенных смирно стояли в стороне: Гурд все так же изображал отчаяние, второй — злость, а третий ненатурально качал головой с видом скорбящего родственника на похоронах богатой тетушки. Судя по всему, он полный кретин и его ждет скорая кончина.

— Благодарю, комендант. — Моури повернулся к двери. — Эй вы, за мной.

Торник за его спиной потрясенно воскликнул:

— Что, вы их даже не скуете?! У вас нет наручников?

Гурд окаменел, второй стиснул кулаки, номер три качнулся, готовый упасть в обморок. Скрива сунул руку в карман, нащупывая пистолет.

Моури лениво оглянулся через плечо:

— У нас на днище машины стальные кандалы, комендант. Я же из военной разведки. — Он загадочно ухмыльнулся. — Для побега нужнее ноги, руки ни к чему.

— Да, в этом есть смысл, — согласился Торник.

Вслед за охранником мимо бесконечных решетчатых дверей они вышли в тюремный двор. Впереди заключенных шел Скрива, Моури завершал шествие. Снаружи прогуливалась вооруженная охрана, безразлично поглядывая по сторонам.

Все пятеро навострили уши, готовые в любой момент услышать за спиной топот и крики.

Впрочем, до ворот добрались без происшествий. Охранник уже взялся за засов, как вдруг кто-то позвонил с той стороны.

Внезапный звон наждачкой саданул по нервам. Скрива потянулся за оружием. Гурд, оскалившись, шагнул к охраннику. Актер подскочил, будто ужаленный. Кретин открыл было рот, чтобы завизжать, но издал лишь приглушенный стон, потому что Моури саданул его по пятке тяжелым ботинком.

Только охранник не повел и бровью. Не видя остальных, поскольку они находились за его спиной, он вытащил засов и распахнул дверь. За ней с кислыми рожами стояли четыре типа в гражданском.

Один из них коротко бросил:

— Кайтемпи. За осужденными.

Отчего-то охранник не увидел в их появлении ничего странного. Он пустил новоприбывших внутрь и придержал дверь, позволяя первой команде выйти. Агенты Кайтемпи сделали пару шагов, однако затем дружно, будто сговорившись, застыли на месте и уставились на Моури. Похоже, их смутило отсутствие наручников на заключенных.

Прежде чем дверь хлопнула за спиной Моури, он успел услышать:

— А это кто еще такие?

Ответ он уже не разобрал, все было понятно и без слов.

— В машину! Быстро! — рявкнул он.

Они рванули к динокарам, рядом с которым теперь стоял еще один большущий черный автомобиль, пустой. Литар и Бранк уже поджидали их, распахнув дверцы. Скрива запрыгнул в салон и одним движением завел двигатель. Гурд вскарабкался на заднее сиденье и упал на колени Литару. Остальные тем временем втискивались к Бранку.

— Постой-ка! — выдохнул Моури. — Угоним их дино!

Он рванул к третьей машине и отчаянно задергал ручку. Заперто!

Ворота тюрьмы вдруг распахнулись и сзади кто-то взревел:

— Стоять! Стоять, а не то…

Бранк высунул руку в открытое окно и вслепую выстрелил четыре раза. Промазал, само собой, но своего добился — охранники юркнули обратно. Моури заскочил в машину Скривы.

— Давай, валим отсюда!

Оба динокара взревели и сорвались с места. В заднее стекло Моури видел, как несколько человек выскочили из ворот тюрьмы и бросились к оставшемуся автомобилю. Запертая дверь, слава богу, отняла несколько драгоценных секунд.

— За нами гонятся, — сказал Моури Скриве. — Сейчас поднимут все патрули.

— Пусть. Нас пока не взяли.

— Эй, ни у кого нет лишнего ствола? — спросил вдруг Гурд.

— На, мой возьми, — отозвался Литар и сунул ему пистолет.

Гурд жадно схватил его и усмехнулся:

— Думаешь, не будет у тебя пушки — и ты выкрутишься? А мне, типа, уже терять нечего? Вот же ты верт, а…

— Заткнись, — огрызнулся Литар.

— А если не заткнусь, тогда что? — вскипел Гурд. Говорил он как-то странно, будто с трудом проталкивая слова в горло. — Можно подумать, ты здесь по доброте душевной. Если бы не деньги, сидел бы сейчас дома и гнал свой паленый зит, а меня там на кусочки резали. Так что не смей мне указывать! Эй, машамец, сколько он получит?..

Гурд похлопал Моури по плечу рукоятью пистолета, но тут же, смачно выругавшись, вцепился в сиденье, потому что автомобиль занесло на повороте. Машина виляла то влево, то вправо. Бранк ехал за ними, но в какой-то момент исчез: пропустил поворот, рванул прямо и пропал из виду.

Скрива по узкой улочке с односторонним движением выскочил на пустую трассу.

— Мы потеряли Бранка, — сообщил Моури. — Кайтемпи пока тоже не видать.

— Наверное, поехали за ним. Он был ближе, когда мы разделились. Но мы же не против, да?

Моури промолчал.

— Будет мне всякий долбаный верт указывать… — по-прежнему кипятился Гурд.

Зигзагами они миновали еще с десяток улиц. Последний поворот — и впереди показался мост, где они оставили свои машины. Вдруг сзади раздался глухой выстрел. Моури обернулся, ожидая увидеть нагоняющий их автомобиль, однако трасса была пуста. Литар, будто задремав, лежал на сиденье. Из его виска сочилась багряная струйка.

Гурд довольно ухмыльнулся:

— Теперь он нас точно не сдаст.

— Еще и труп на себе тащить, — вздохнул Моури. — Как будто и без того проблем мало… И зачем…

— Чертовы агенты — пальнули наугад и попали в Литара, — перебил его Скрива. — Жаль, лучший верт на Джеймике был…

Он с визгом притормозил, выпрыгнул из машины и бросился к своей. Гурд побежал вслед за братом, не пытаясь даже спрятать оружие. Моури на секунду замешкался.

— А с Бранком что?

— А что с ним? — эхом переспросил Скрива.

— Если мы оба уедем, он останется без машины.

— В городе, битком набитом дино? Не смеши меня! — Скрива завел двигатель. — Бранка здесь нет. Его проблемы. Пусть сам выкручивается. А нам лучше валить, пока на хвост не сели.

Он тронулся с места. Моури пропустил его вперед, метров на четыреста, и последовал за ним, понемногу увеличивая дистанцию. Стоит ли ехать за ними в очередной бандитский притон? Побег прошел успешно, Моури добился своей цели: поднял шумиху. До вертов ему нет дела: Литар все равно уже мертв, Бранк пропал. Если надо будет связаться с Гурдом и Скривой, у него есть их номер телефона; в крайнем случае остается тайник под дорожным указателем…

Были и другие соображения поскорее отделаться от братьев. Например, пора сменить личность — уже через пару часов, когда придет официальный ответ на запрос, выяснится, что документы на имя полковника Галопти — фальшивка. К ночи надо убираться из города, здесь станет слишком жарко.

Кроме того, Моури припозднился с отчетом — его до сих пор грызла совесть за то, что он пропустил сеанс связи в прошлый раз. А на Земле должны знать, что происходит.

Первая машина к тому времени почти скрылась из виду. Повернув направо, Моури двинул обратно в город. На улицах прибавилось полиции, мухами сновали патрульные машины, хотя на Моури никто не обращал внимания. Зато пешеходов было меньше обычного; те испуганно опускали глаза и ускоряли шаг, торопясь убраться подальше.

Моури остановил машину возле какого-то административного здания и, делая вид, будто поджидает друга, внимательно наблюдал за происходящим. Полицейские — одни в форме, другие в штатском — ходили туда-сюда парами. Дружинники держались группами по шесть человек. Они бросали свирепые взгляды по сторонам и обыскивали каждого, кто вызывал у них подозрение. Присматривались и к машинам, разглядывая сидящих внутри и переписывая заодно номера.

Моури завел двигатель и аккуратно тронулся с места, стараясь не попадаться на глаза многочисленным полицейским. Похоже, случилось что-то серьезное. Это было видно по лицам прохожих. Может, власти наконец признали, что на фронте дела обстоят не лучшим образом? Или с Шугрумом он попал в точку и правда про разрушенный город выплыла наружу? А может, кто из чиновников распаковал-таки посылку со взрывчаткой? Ясно было одно: переполох подняли не из-за побега заключенных, хотя и он сыграл свою роль.

Моури неторопливо катил в трущобы, где снимал комнату, собираясь забрать вещи и слинять куда подальше. Неподалеку от дома, как обычно, ошивалась горстка бездельников. Они смерили Моури равнодушным взглядом, однако он занервничал. Было в них что-то странное: потрепанная одежда и развязные манеры плохо вязались с откормленными рожами и чересчур надменными взглядами.

Чувствуя, как волосы на затылке встают дыбом, а по спине ползут мурашки, он боролся с искушением вдавить педаль газа. Надо двигаться мерно, как ни в чем не бывало… Под фонарем на углу стояли еще два типчика без курток и шарфов. Неподалеку четверо подпирали стену. Шестеро трепались возле дряхлого грузовика, припаркованного аккурат напротив его дома. Еще трое сидели на крыльце. И каждый из них одарил Моури долгим задумчивым взглядом.

Итак, его поджидают, хотя описания внешности у них нет. Или разыгралась фантазия?.. Интуиция, однако, подсказывала, что улица перекрыта вдоль и поперек, единственный шанс ускользнуть из ловушки — это медленно, с невозмутимым видом проехать мимо. И вверх лучше даже не смотреть: уцелела ли его комната или ее тоже снесло взрывом, как в Радине.

Моури насчитал не меньше сорока крепких парней, старательно изображавших из себя местное отребье. Когда он подъезжал к последнему перекрестку, из соседнего дома вдруг вышли четверо и встали на краю тротуара. Они глядели прямо на Моури: похоже, решили тормознуть его — просто так, на всякий случай.

Вовремя спохватившись, он остановил машину, опустил стекло и обратился к ближайшей парочке, сидевшей на корточках прямо на проезжей части. Один из парней поднялся на ноги и подошел ближе.

— Простите, не подскажете, как проехать до Асако? Мне говорили, надо повернуть направо, а потом сразу налево. Только я, кажется, заблудился…

— И где же вам велели свернуть?

— Возле военных казарм?

— Да уж, эти кретины правую руку от левой отличить не могут! — фыркнул его собеседник. — Надо было направо, потом налево, а потом еще раз направо сразу за аркой.

— Вот спасибо! В таком огромном городе легко заблудиться…

— Угу, особенно если спрашивать дорогу у всяких придурков.

Ничего не заподозрив, парень вернулся на свое место и опять сел на корточки.

Судя по всему, они не знают, кого ловить — или этот кто-то имеет мало общего с полковником Галопти. Может, засаду устроили на другого? Проверять это предположение и подниматься к себе Моури не рискнул. Слишком дорого обойдется ошибка.

Четверка впереди отступила на прежнее место — должно быть, разговор Моури с другим агентом их успокоил. Так что он без происшествий проехал до конца улицы, а за поворотом прибавил скорости. Впрочем, радоваться Моури не спешил — предстояло выбраться из города, который стал огромной мышеловкой.

У самой окраины ему засигналила патрульная машина. Он было задумался: может, проигнорировать требование и промчаться мимо, однако все-таки решил остановиться. Он уже не раз выкручивался из подобных переделок, вдруг повезет и сегодня. Тем более далеко все равно не уехать — по тревоге мигом поднимут весь район. Поэтому он затормозил, надеясь на лучшее.

Патрульный остановился рядом и жестом велел опустить стекло.

— Куда направляетесь?

— В Палмар, — сообщил Моури название деревушки километрах в тридцати от Пертана.

— Это вы зря. Что, новости не слышали?

— Нет, с самого утра был занят. Даже поесть не успел. А что такое?

— Дороги перекрыты. Покидать город запрещено всем, кроме военных. Так что езжайте-ка домой и послушайте новости. Или газету купите.

Патрульный сел в машину и уехал. Моури со смешанными чувствами глядел ему вслед. Опять, в который уже раз, он чувствовал себя загнанным зверем. Стоило кому-нибудь подойти или просто посмотреть в его сторону, как он нервно вздрагивал, а в голове начинало стучать: «Попался!» Если так будет и дальше, рано или поздно нервы сдадут.

Моури доехал до ближайшего киоска, где торговали свежими, еще влажными от типографской краски газетами. Припарковал машину на обочине и наскоро проглядел заголовки. Они были набраны необычайно крупно.

ПЕРТАН НА ВОЕННОМ ПОЛОЖЕНИИ.

ГОРОД ОБЪЯВЛЕН ЗАКРЫТЫМ.

МЭР ПРИЗЫВАЕТ ГРАЖДАН СОХРАНЯТЬ СТОЙКОСТЬ ДУХА.

РАДИКАЛЬНЫЕ МЕРЫ ПРОТИВ ДИРАК АНДЖЕСТУН ГЕЗЕПТ.

ПОЛИЦИЯ НАПАЛА НА СЛЕД ПОЧТОВЫХ ТЕРРОРИСТОВ.

ПОБЕГ ИЗ ТЮРЬМЫ: ДВОЕ УБИТЫ, ДВОЕ СХВАЧЕНЫ.

Последнюю заметку он прочитал уже внимательнее. Труп Литара нашли, и Кайтемпи приписали его ликвидацию себе. Молодец, Скрива, угадал. Кретина застрелили, Бранка и Актера взяли живыми. Они уже сознались, что были членами революционной группировки. Об остальных — в том числе о самозваном полковнике Галопти — ни слова.

Должно быть, эти факты решили до поры до времени придержать, чтобы беглецы расслабились. Однако Моури так легко не купится. Итак, документы на имя Галопти показывать никому нельзя. А других бумаг при себе нет… Лишь те, что заперты в кейсе под надежной охраной из сорока агентов или лежат в пещере, до которой впереди десяток военных кордонов.

Допустим, через кордоны он прорвется… Вряд ли сюда успели согнать много военных. Тем более что рядовой солдат не рискнет спорить с полковником, пусть даже в штатском. Арестовать его отважится лишь офицер, старший по рангу, — но Моури плохо представлял, чтобы какой-нибудь генерал-майор лично морозил задницу на контрольно-пропускном пункте. Скорее уж поставит вместо себя младшего лейтенанта, а сам будет протирать штаны в штабе или пьянствовать в ближайшем баре, хвастая боевыми заслугами. Значит, шанс выскользнуть из города, пожалуй, есть. Да и выбора не осталось: или бежать, или торчать в городе, пока не схватят.

Из Пертана ведет не меньше шестидесяти дорог. Главные автомагистрали в Шугрум и Радин наверняка охраняют лучше, чем узкие грунтовки до соседних деревень и фабрик. Тем более что на крупных контрольно-пропускных пунктах дежурят офицеры или агенты Кайтемпи.

Однако проселочные дороги Моури знает плохо. Есть риск попасть из огня в полымя. Впрочем, с дорогой на Палмар он уже немного знаком. Она хоть и была извилистой, но шла параллельно крупному шоссе и вела в нужную сторону. Правда, свернуть будет негде — на сорок ден ни одного поворота. Придется доехать до Палмара, разворачиваться в сторону Валапана и петлять какими-то непахаными тропами. А там уже — всего полчаса до «могильного камня».

Моури пересек пригород и выбрался на нужную дорогу. Домов становилось все меньше. Когда он проезжал мимо овощных теплиц, впереди показалась патрульная машина. Моури затаил дыхание, но та промчалась мимо. Должно быть, полицейский или очень спешил, или счел, что у Моури есть пропуск.

Пять минут спустя он проехал крутой поворот, за которым метрах в двадцати расположился кордон. Между перегородившими дорогу армейскими бронированнами грузовиками оставалась узкая щель, куда едва-едва мог протиснуться легковой динокар. Перед грузовиками стояло около дюжины скучающих солдат с автоматами. Вроде бы никаких полицейских и агентов…

Моури затормозил, но двигатель глушить не стал.

Солдаты уставились на него с тупым любопытством. Из-за ближайшего грузовика вышел коренастый сержант.

— У вас есть разрешение на выезд?

— Мне оно не нужно, — с надменностью генерал-полковника заявил Моури.

Он открыл бумажник и показал свое удостоверение, про себя молясь, чтобы солдаты не взвыли радостно от того, что добыча сама пришла к ним в руки.

К счастью, обошлось. Сержант бросил скупой взгляд на корочку, расправил плечи и отдал честь. Солдаты, глядя на него, тоже приосанились.

— Простите, сэр, вам придется немного подождать, — пробормотал сержант. — У меня приказ немедленно доложить командиру, если кто-то будет ехать без пропуска.

— Что, даже офицер военной разведки?!

— Приказ касается всех без исключения, это особенно подчеркнули. Простите, сэр, я вынужден подчиняться.

— Хорошо, сержант, — снисходительно кивнул Моури. — Я подожду.

Сержант отсалютовал еще раз и поспешил обратно за грузовики. Солдаты, осознав присутствие высокого чина, вытянулись по струнке. Вскоре сержант вернулся, притащив за собой молоденького, явно нервничающего лейтенанта.

Тот отдал честь, открыл было рот, но Моури отмахнулся:

— Вольно.

Лейтенант сглотнул, перешагнул с ноги на ногу и наконец выдавил:

— Сержант говорит, у вас нет пропуска, сэр.

— Верно. А у вас он есть?

Лейтенант озадаченно мотнул головой:

— Никак нет, сэр.

— А почему?

— Я на задании.

— Вот и я тоже, — сообщил ему Моури.

— Так точно, сэр. — Лейтенант вроде бы немного отправился от испуга и хмуро свел брови. — Можно взглянуть на ваше удостоверение? Простая формальность, сэр. Надо лишь убедиться, что все в порядке.

— О, можете не сомневаться, — чуть ли не с отеческой заботой заверил Моури и снова достал карточку.

Лейтенант мельком взглянул на нее.

— Благодарю, сэр. Приказ есть приказ, сами понимаете.

Он отступил на шаг, отсалютовал по всем правилам воинской дисциплины (на что Моури ответил легким кивком), лихо развернулся на каблуках и гаркнул:

— Пропустить!

Солдаты послушно расступились. Моури медленно заполз в длинный извилистый проход между грузовиками. Миновав пост, он нажал на газ, разгоняя машину до максимальной скорости. Ему было жаль мальчишку — вскоре его ждет настоящий разнос. Нетрудно представить, как его командир приезжает проверить пост:

— Доложите, лейтенант.

— Все в порядке, сэр. Было тихо. Только один полковник проехал без пропуска.

— Полковник? Какой еще полковник?!

— Полковник Галопти, сэр.

— Галопти? Знакомое имя… Где-то я его уже слышал…

— (Услужливо) Из военной разведки, сэр.

— Ясно, ясно… И все же почему нам не доложили заранее? У вас есть рация?

— Никак нет, сэр. Она есть на следующем посту. У нас только телефон.

— Хорошо, давайте телефон. (Две минуты спустя.) Ты, безмозглый идиот! Этого Галопти разыскивают по всей планете! А ты его отпустил! Да тебя расстрелять мало! Когда он ушел? Кто с ним был? Куда он ехал — в Палмар? Ну же, дебил, отвечай быстрее, не тяни! Ты хоть номера машины записал? Нет, ну конечно, чего еще ждать от такого кретина!

Ну и так далее.

Да, хватиться его могут в любой момент: может, через три часа, а может, через десять минут. Поэтому Моури, плюнув на состояние дороги, до отказа вдавил педаль газа в пол.

Сквозь сонный Палмар он пролетел, почти ожидая, что начнут палить местные полицейские. Обошлось — разве что кое-кто из жителей удивленно выглянул в окно ему вслед. Однако никто не видел, как за деревней он свернул на проселочную колею в сторону Валапана.

Здесь, увы, скорость пришлось сбросить, слишком уж трясло динокар на ухабах. Лишь бы навстречу никто не ехал, а то оба так и застрянут: на узкой дороге не разминуться. В небе пронеслись два истребителя, равнодушные к тому, что происходило на земле. Вскоре на горизонте появился еще и вертолет, помаячил немного, затем тоже исчез. Должно быть, облетал Пертан, проверял посты.

Так никого и не встретив, Моури наконец выехал на трассу Пертан — Валапан, где тут же прибавил газу и направился в сторону «могильного камня». Его несколько раз обогнали тяжелые армейские грузовики; легковых машин не было вовсе. Значит, в столице наглухо перекрыли все входы и выходы.

Когда он добрался до «могильного камня», дорога в обе стороны была пуста, так что Моури вкатил машину прямо в лес, как можно глубже. Затем вернулся пешком и с обычной осторожностью замаскировал следы шин, убедившись заодно, что динокар с дороги не видно.

В небе сгущалась темнота, значит, опять придется идти в пещеру всю ночь, спотыкаясь на каждой кочке. Можно, конечно, заночевать в машине и выйти на рассвете. Даже «осе» порой необходим отдых. С другой стороны, в пещере удобнее и безопаснее, чем в автомобиле. Там можно вкусно позавтракать, а после свернуться калачиком и уснуть как ребенок, не вскидываясь от каждого шороха. Если выйти прямо сейчас, до полной темноты он успеет проделать большую часть пути.

К своему убежищу Моури подошел на рассвете: сонный, с красными глазами. Кольцо пульсировало уже минут пятнадцать, значит, незваные гости его не поджидают. Миновав галечный берег ручья, Моури ввалился в пещеру и первым делом набил до отвала желудок. Потом вполз в спальный мешок и отключился. Отчет подождет. Новые инструкции лучше получать на свежую голову.

Видно, он и впрямь сильно вымотался, потому что, не шевелясь, пролежал в одной позе весь день и проснулся уже на закате. Приготовил ужин, проглотил его и, наконец чувствуя себя абсолютно счастливым, принялся разминать мышцы, фальшиво насвистывая под нос.

С легким уколом сожаления Моури посмотрел на груду контейнеров. В одном из них хранились новые комплекты документов и грим: хватит, чтобы сменить личность раз эдак тридцать. Вряд ли пригодятся все — с его чертовским-то везением…

В другом лежали листовки и чистая бумага для писем.

Надо бы узнать имена тех, кто погиб от взрывчатки в корреспонденции, чтобы ДАГ громко заявила о своей причастности к их смерти. Жаль только, эту информацию в газетах не публикуют. Да и ни к чему: время грубой пропаганды прошло. Планета и так стоит на ушах, сюда сгоняют войска, чтобы сражаться с несуществующей армией революционеров. До писем с пустыми угрозами уже никому нет дела.

Моури выкатил контейнер номер пять, настроил антенну и включил. Часа два тот мерно гудел:

Наконец контакт был установлен, и глухой голос произнес:

— Докладывайте. Мы записываем.

— Это Джи Эм с Джеймика, — тут же отозвался Моури и начал торопливо рассказывать о событиях последних дней. — В Пертане неспокойно. Туда лучше не возвращаться, пока паника не уляжется. Не знаю, сколько времени это займет. Возможно, волнения затронули и другие города. Они не уймутся, пока не найдут кого ищут, даже если для этого надо перетряхнуть всю планету.

Долгая тишина. Затем голос вернулся:

— Ждать не следует. Приступайте к фазе девять.

— Как девять?! — растерялся Моури. — Я был только на четвертой! А как же остальные? Пятая, шестая…

— Забудьте о них. Время поджимает. К вам летит корабль с другой «осой» на борту. Мы отправили его специально для девятой фазы на тот случай, если вас арестовали. Раз вы на месте, передадим ему инструкции, пусть остается на корабле, переправим его в другое место. А вы начинайте действовать.

— Но ведь девятая — это фаза непосредственно перед вторжением!

— Верно, — сухо отозвался голос. — Я же сказал, время поджимает.

На этом сеанс связи был окончен. Моури убрал цилиндр в пещеру, затем вышел и запрокинул голову, глядя на звезды.

Фаза девять значила, что надо максимально рассредоточить ресурсы противника и нанести урон его военной мощи. Это была, скажем так, последняя соломинка на верблюжьем хребте.

Смысл ее заключался в том, чтобы посеять панику по всей планете разом. И Джеймик для этого подходил как нельзя лучше. Колониальный мир, населенный одной лишь расой, не знавший территориальных войн. У него даже не было своего морского флота: так, несколько моторных лодок, которые патрулировали берег.

Торговый же флот по земным меркам был совсем крохотным. Джеймик, планета слаборазвитая, мог похвастать лишь шестью сотнями судов, курсирующих по двадцати четырем основным водным артериям. Причем все корабли грузоизмещением не более пятнадцати тонн.

И на этих мелких суденышках, между прочим, держалась местная военная экономика! Стоит только задержать поставки грузов или сбить график — и все, планету ждет полный коллапс.

Внезапный переход от четвертой фазы сразу к девятой означал, что на подходе земное судно, которое вскоре тайно сбросит свой груз в местный океан по линиям основных маршрутов.

В школе разведчиков Моури наглядно объяснили, в чем суть операции. Она служила той же цели, что и все действия «осы», — заставить противника слепо отмахиваться от мелкой, но на вид очень грозой опасности.

Корабль сбросит несколько сотен пустышек. Моури показывали их устройство — обычная металлическая бочка с торчащей из крышки трубкой, загнутой на конце. Внутри бочки — простейший магнитный механизм. Собрать такую конструкцию стоило сущие гроши.

В море саму бочку не было видно, наружу торчала лишь трубка. Как только поблизости, метрах в трестах, оказывалось что-то железное, бочка вместе с трубкой тут же уходила вод воду. Корабль противника отдалялся — и пустышка снова всплывала.

Для полноты эффекта нужно было заранее подготовить почву. В самом начале войны противнику сливалась информация о новой секретной разработке землян — крохотной подводной лодке на троих членов экипажа, очень проворной и достаточно легкой, чтобы на одном космическом корабле можно было привезти целую флотилию. Моури теперь предстояло доказать их смертоносность и устроить парочку терактов на море.

Местные мигом смекнут, что к чему, и от одного вида перископа будут бросаться прочь, забивая эфир криками о помощи. Другие суда, услышав тревогу, или поспешат в ближайший порт, или потратят зря время, огибая «опасный» участок. Верфи вместо ремонта грузовых судов все силы бросят на строительство ненужных военных крейсеров. Истребители, вертолеты и даже космолеты будут патрулировать пространство над океаном, чтобы впустую бомбить любой подозрительный объект.

Вся прелесть в том, что, даже если обман раскусят, это абсолютно ничего не даст. Военные могут выловить пустышку и хоть по винтику ее разобрать на глазах у судовладельцев — все будет бесполезно. Перископ есть перископ, его не отличить от настоящего, и ни один капитан в здравом уме не рискнет к нему приблизиться.

Самый крупный порт Джеймика — Алапертан («малый Пертан»). И расположен он недалеко, всего в сорока денах к западу от столицы или в семидесяти к северо-западу от пещеры. Население — четверть миллиона. Моури в тех краях еще не отметился, а значит, и Дирак Анджестун Гезепт о себе не заявляла. Местечко должно быть тихим.

Ладно, на Земле знают, что делают. Надо ехать в Алапертан и поскорее завершить работу. Одному, без помощи Гурда и Скривы, которые сейчас только утянут его за собой на дно.

Моури пролистал толстую пачку документов, выбирая подходящую личину. У каждой была своя задача. С десяток из них имели право находиться в доках. Моури выбрал бумаги на имя мелкого чиновника из службы морских перевозок.

Затем он занялся своей внешностью и часом позже стал настоящей конторской крысой — пожилым педантом, взирающим на мир поверх стальной оправы очков. Моури полюбовался на себя в зеркало и немного побурчал ворчливым тоном, привыкая к новым интонациям.

Не помешали бы еще длинные волосы, чтобы скрыть военную стрижку Галопти. Вот только парик не подойдет. Главное правило маскировки гласит: не надевать ничего, что можно сбить или сорвать, кроме разве что очков. Поэтому Моури просто выбрил себе макушку, изображая старческую лысину.

Наконец он взял новый чемодан и открыл его пластиковым ключом. Хоть Моури делал это не впервые, сердце всякий раз замирало — вдруг механизм заупрямится? Мало ли сколько «ос» погибло таким вот глупым образом, просто об этом молчат…

Из другого контейнера он достал три полукруглых мины — две, чтобы пустить в ход, и одну про запас. На плоской стороне располагалась магнитная присоска, на выпуклой — кнопка, запускающая обратный отсчет. Каждая весила около пяти килограммов, так что чемодан, увы, получился довольно увесистым. Карманы Моури набил деньгами, проверил оружие. Включил контейнер № 22 и снова по темноте отправился в путь.

Ему уже по горло осточертели эти хождения туда-обратно. На снимках с воздуха казалось, что от пещеры до трассы рукой подать, на деле же идти было трудно. Особенно ночью и с тяжеленным чемоданом.

До машины Моури добрался уже днем и, проверив, нет ли кого поблизости, со вздохом облегчения опустил чемодан на заднее сиденье. Трасса была пуста, так что Моури выкатил машину на обочину и направился в Алапертан, огибая неспокойную столицу по широкой дуге.

Однако уже через пятнадцать минут пришлось остановить автомобиль — дорогу заполонили военные грузовики. Солдаты неровными рядами прочесывали лес по обе стороны трассы. Человек десять в гражданском хмуро ежились в грузовике под охраной четырех военных.

К Моури подошел капитан.

— Откуда едете?

— Из Валапана.

— Живете там?

— Нет, живу в Киестре, это рядом.

— Куда направляетесь?

— В Алапертан.

Сочтя ответы удовлетворительными, капитан отвернулся. Однако Моури его окликнул:

— Сэр, а что случилось?

— Лес прочесываем. Ловим дезертиров.

— Каких еще дезертиров? — удивленно переспросил Моури.

— Каких-каких, самых обычных. Вчера из Пертана всю ночь драпало всякое трусло. За свои шкуры, видите ли, боятся. Полгорода попряталось по лесам, вот и приходится тащить их обратно. Аж тошнит от этих гражданских!

— Чего же они боятся?

— Бабских сплетен, — фыркнул тот. — Просто ходят всякие слухи, вот они и струхнули.

— Надо же, а в Валапане все спокойно, — пожал плечами Моури.

— Это пока, — возразил капитан и отошел, выкрикивая солдатам приказы.

Последние грузовики проехали мимо, и Моури нажал на газ. Вряд ли вся эта суета поднялась из-за побега заключенных. Просто власти по странному совпадению именно сейчас решили прижать к ногтю бунтовщиков. Город в любом случае оказался бы на осадном положении.

В голове так и крутились мысли о судьбе Гурда и Скривы. Успели ли они спрятаться или попались? Проезжая мимо какой-то деревушки, Моури с трудом поборол соблазн найти телефон и позвонить им. Слишком рискованно. Хотя он все равно притормозил, чтобы купить утреннюю газету.

В ней не было ничего нового — обычная смесь бахвальства, угроз, пустых обещаний, указов и предостережений. В одной заметке говорилось об аресте восьмидесяти членов преступной группировки Дирак Анджестун Гезепт, «в том числе одного из самопровозглашенных главарей». Интересно, кому же не посчастливилось примерить на себя столь высокое звание? О Гурде и Скриве ничего, о полковнике Галопти — тоже.

Выкинув газету, Моури продолжил путь. К полудню он добрался до Алапертана и спросил у прохожего дорогу к верфям. Хотелось есть, но на обед времени не было. В Алапертане оказалось тихо, Моури даже ни разу не остановили для допроса. Надо бы поторопиться, пока ситуация не изменилась.

Так что, забыв про еду, он направил машину прямиком к порту.

Оставив динокар на частной парковке местной судоходной компании, к воротам первого дока Моури приблизился пешком. Он смерил полицейского возле шлагбаума взглядом сквозь очки и спросил:

— Где мне найти управляющего?

— Вон там, справа от третьих ворот, — ткнул полицейский пальцем в нужную сторону.

Моури вошел в контору и с нетерпением ворчливого старика затарабанил пальцами по стойке. Младший клерк тут же высунул голову:

— Чем могу помочь?

Моури ткнул ему в нос своим удостоверением и заявил:

— Сообщите, какие суда отплывают завтра и из каких доков.

Тот, даже не спросив, зачем эти сведения, покорно вытащил длинную узкую книжку и принялся ее листать. Ему было достаточно печати службы морских перевозок — любой дурак знал, что Алапертану спакумы не страшны.

— Места назначения тоже указывать? — спросил клерк.

— Нет, не нужно. Только название судна, время отправления и номер причала.

Моури вытащил огрызок карандаша с блокнотом и пытливо уставился на клерка.

— Всего четыре судна, — сообщил тот. — «Китси» в восемь утра от третьего причала. «Антус» тоже в восемь от первого. «Су-катра» в девятнадцать, причал номер семь. — Он перевернул страницу. — И еще «Мелами» должна была отправиться вечером, но у них поломка в машинном отделении. Так что, скорее всего, задержатся на несколько дней.

— Тогда это судно меня не интересует.

Моури захватил чемодан из машины и направился к седьмому причалу. Полицейский, мельком заглянув в документы, пропустил его безо всяких вопросов. Моури быстро зашагал к длинному ангару, из-за которого торчали стрелы подъемных кранов. За ним он увидал корму «Су-катры».

С первого же взгляда стало ясно: магнитную мину сейчас не закрепить. Судно практически было готово к отплытию, но по трапам с мешками и ящиками сновали десятки рабочих, за которыми присматривали портовые чиновники. Рядом покачивался на волнах «Су-лиман», тоже принимающий груз на борт.

Моури задумался, искать ли «Антус» и «Китси». Они должны стоять чуть ли не на другом конце порта, и, скорее всего, рядом тоже будет толпа народу.

Все-таки зря он поторопился. Надо бы уехать и вернуться к концу рабочего дня. Вот только охранники на воротах могут поинтересоваться, что ему понадобилось в закрытом порту. И никакие оправдания в таком случае не помогут.

Например:

— У меня срочное письмо капитану «Су-катры».

— Да? И как его зовут?

Или:

— В накладной на груз «Су-лимана» была ошибка, я привез исправленный вариант.

— Да? Дайте-ка взгляну. Что такое — не можете ее найти? Вы что, ее потеряли? Раз нет в карманах, может, в чемодане лежит? Почему вы не хотите туда взглянуть? Боитесь его открыть?

Моури прошел вдоль всего ангара, увидел приоткрытые двери и юркнул внутрь.

У одной стены громоздились ящики и коробки всех размеров. Другую половину уже расчистили. Возле центральных ворот лежала груда мешков, которые рабочие перетаскивали на «Су-катру».

Разглядев на ближайшей клади пометку «Мелами», Моури торопливо огляделся. Суетящимся вдали грузчикам было не до него. Они вообще его не видели за большим контейнером — а вот из тех дверей, в которые он вошел, вполне могли заметить чужака. Так что он пригнул голову и, держа перед собой чемодан, втиснулся в узкий промежуток между двумя ящиками, переполз через узкую коробку в форме гроба и наконец оказался у самой стены, зажатый со всех сторон ящиками.

Сесть Моури не мог, выпрямиться во весь рост — тоже. Пришлось так и стоять полусогнутым, пока не догадался встать коленями на чемодан. По крайней мере, здесь было безопасно. «Мелами» задержится, а значит, ее груз пока никто не тронет.

Время тянулось медленно. Наконец просвистел гудок, и помещение опустело. Снаружи дробью стучали шаги — рабочие торопились по домам. Как ни странно, ворота никто не запер. Жаль. Раз ангар остался нараспашку, вполне может объявиться ночная смена или вооруженный до зубов патруль. А Моури в глубине души надеялся, что ночью в доках будет пусто.

Он выбрался из своей норы и растер ноющие коленные чашечки. Выждал еще пару часов, чтобы ушли самые заядлые трудоголики. Наконец терпение лопнуло, и он пересек опустевший ангар до ворот напротив «Су-катры».

Там Моури вытащил из чемодана мину, установил таймер на двадцать часов и пропустил сквозь петлю на корпусе тонкий длинный шнур. Огляделся — снаружи не было ни души, только на верхней палубе изредка переговаривались матросы.

Он уверенно вышел из ангара, преодолел последние десять метров и бросил мину в узкую полоску воды между бортом корабля и досками причала. Та булькнула и ушла ко дну. Моури поводил шнуром, и магнитная защелка сработала. Мина с громким лязгом, эхом прокатившимся по всему порту, присосалась к днищу. Моури торопливо отпустил один конец шнура, вытащил его из воды и смотал.

С верхней палубы свесился матрос. Он посмотрел в спину неторопливо уходящему человеку, глянул на звезды, сплюнул в воду и вернулся к работе.

Моури тем временем закрепил мину (тоже запрограммированную на взрыв через двадцать часов) на корпусе «Су-лимана». На сей раз металлический грохот привлек внимание троих матросов, но подозрительного чужака они не заметили и уже минут через пять обо всем напрочь забыли.

А Моури зашагал к воротам порта. По пути ему попались два офицера, возвращавшиеся на судно. Они, занятые разговором, даже не взглянули на пожилого чиновника, хотя знай, что ждет их впереди, — придушили бы его на месте.

Полицейский на входе за это время успел смениться.

— Долгих лет! — попрощался с ним Моури.

— И вам, — буркнул тот, отвернув голову.

Вдоль забора Моури дошел до ворот третьего причала, свернул за угол — и замер. Его динокар на парковке стоял на прежнем месте, но возле него копошились двое полицейских. Капот был открыт, и они с любопытством изучали двигатель.

Должно быть, вскрыли машину отмычкой, чтобы взглянуть на серийный номер — причем, скорее всего, не забавы ради, а потому что напали на след.

Моури торопливо отступил за угол. Итак, они проверяют серийный номер двигателя. Один из полицейских, кстати, заполз под машину, чтобы списать заодно номер на шильдике шасси. Выходит, кто-то наконец сообразил, что надо искать динокар Саграматолоу с чужими номерными знаками, и теперь, должно быть, проверяют все машины той же марки.

Недалеко от Моури стоял патрульный динокар, намеренно спрятанный в тени от чужих глаз. Должно быть, полицейские решили проверить подозрительную машину на парковке и, если вдруг она числится в угоне, устроить засаду на ее водителя.

Моури осторожно выглянул. Один полицейский что-то черкал в блокноте, второй оживленно размахивал руками. Итак, в запасе у него пара минут, не больше, — им надо аккуратно запереть машину, чтобы водитель ничего не заподозрил раньше времени.

Поэтому он решительно, будто имеет на это полное право (не хватало еще привлечь внимание прохожих), подошел к патрульной машине и дернул за ручку. Само собой, заперто. Ключей у него не было, вскрывать замок отмычкой нет времени. Значит, угнать эту машину взамен своей не получится. Так что Моури достал из чемодана последнюю мину, выставил таймер на час, прямо у всех на виду заполз под динокар и закрепил ее на днище. Его заметили как минимум семь человек. Однако вопросы никто задавать не стал.

Схватив опустевший чемодан, Моури быстрым шагом поспешил прочь. Дойдя до угла, он обернулся. Один из полицейских теперь сидел в своей машине и что-то говорил по рации. Должно быть, сообщал об угнанном динокаре и вызывал подмогу. Второго было не видать — наверное, спрятался где-нибудь в засаде.

И снова Моури загнали в тупик. Он остался без машины, которая уже не раз его выручала. При себе имелись подложные документы, пистолет, пачка фальшивых денег и пустой чемодан со взрывчаткой в замке.

От чемодана он, впрочем, тоже избавился — просто оставил его у входа в почтовое отделение. Скоро здесь полыхнет, поэтому можно плеснуть еще немного масла в огонь. Динокар нашли, значит, в Алапертане уже знают, что где-то в городе бродит убийца Саграматолоу. Пока его будут ловить, на воздух взлетит патрульная машина. Потом какой-нибудь горожанин отнесет забытый чемодан в ближайший полицейский участок, его попробуют вскрыть — и бабах!

Два взрыва заставят мирно дремлющий городок встряхнуться. Главное, бежать отсюда прежде, чем его, как и столицу, возьмут в кольцо.

Вот теперь стало действительно жаль сгинувшее при взрыве удостоверение Свинорыла. Сейчас оно здорово пригодилось бы.

Не хватало и значка Саграматолоу, который Моури отдал Скриве. Хоть на агента Кайтемпи под нынешней личиной он похож мало, значок или удостоверение позволили бы тормознуть любую машину, запугать водителя до полусмерти, чтобы не смел трепать языком, — и уехать куда угодно.

У Моури оставалось одно лишь преимущество — полицейские не знали, кого именно искать. Может, они ловили полковника Галопти. А может, вообще несуществующего человека — мало ли что наболтали им под пытками «члены ДАГ». В общем, вряд ли их заинтересует пожилой рассеянный чиновник в очках, не знающий, каким концом брать оружие.

Впрочем, сейчас все равно любого, кто покидает город, ждет прицельный и долгий допрос, а то и тщательная проверка личности. А если его к тому же обыщут — что весьма вероятно, — то найдут при себе пистолет и крупную сумму денег.

Тогда Моури конец.

Поэтому на поезде ехать нельзя. На автобусе — тоже. Пассажиров наверняка проверяют. И динокар угонять нельзя — вся местная полиция тут же ринется на его поиски, справедливо предположив, что преступник бросил свою машину и заменил ее менее приметной. А новую не купить — уже поздно, магазины давно закрыты.

Разве что только… Да, он вполне может пойти проторенной дорожкой и арендовать автомобиль.

Агентство по прокату нашлось далеко не сразу. Почти стемнело, конторы закрывались. Впрочем, это даже на руку: сотрудники поймут его спешку и не станут тянуть с оформлением бумаг.

— Я хотел бы взять на четыре дня вон ту машину, спортивную, с большим багажником. Ее можно оформить прямо сейчас?

— Да, конечно.

— Сколько она стоит?

— Тридцать гульдеров сутки. За четыре дня — сто двадцать.

— Хорошо, пойдет.

— Сразу заберете?

— Да, давайте.

— Тогда я приготовлю машину и выпишу вам чек. Садитесь пока, я отойду на пару минут.

Клерк скрылся в кабинете у него за спиной. Дверь закрылась не до конца, и до Моури донеслось приглушенное:

— Сискра, там один тип очень торопится. На вид нормальный, но надо бы сообщить, пусть проверят.

Моури выскочил на улицу и пробежал два квартала, прежде чем неведомый Сискра успел бы взять телефонную трубку.

Все, он влип!

Агентства по прокату на крючке. Моури спасла лишь хлипкая дверь. Иначе он так и сидел бы на месте, пока в комнату не ворвались бы агенты Кайтемпи.

— Ну-ка, живо признавайся, зачем тебе динокар?! Куда едешь? Где живешь? И вообще кто такой? Руки поднял, мы тебя обыщем!

Обливаясь потом, Моури спешил убраться подальше от чудом не захлопнувшейся ловушки. С облегчением он выкинул очки в ближайшую урну и огляделся. Неподалеку притормозил автобус с надписью «Аэропорт». Да, Моури как раз проезжал мимо него по дороге в город… Аэропорт, конечно, тоже будет оцеплен, но Моури и не собирался садиться на рейс: на автобусе можно доехать до пригорода, причем в нужную сторону. Так что он, не колеблясь, заскочил в салон.

Хотя город Моури знал плохо, но где проходят границы, примерно представлял. Кордоны, скорее всего, выставят чуть дальше, чтобы обыскивать каждого, кому вздумается покинуть Алапертан.

Так что из автобуса он выскочил чуть раньше границы и пошел пешком — может, удастся проскочить полями. Солнце тем временем почти спустилось за горизонт.

Моури замедлил шаг. Наверное, ночью будет проще миновать кордоны. Вот только не стоит идти в сумерках по дороге — пеший путник слишком бросается в глаза. Лучше пусть водители проезжающих машин принимают его за местного жителя, который неспешно возвращается домой. Так что он свернул с главной дороги и пошел в обход через пригородные поселки. На трассу вернулся, лишь когда небо окончательно почернело.

Вскоре уличные фонари и светящиеся окна жилых домов остались за спиной. Впереди мерцало зарево над аэропортом. Все, теперь в любой момент можно наткнуться на военных.

Моури шел едва ли не на цыпочках.

Мимо прокатил автобус и, сверкнув в густых сумерках тормозными огнями, остановился. Моури незаметно подошел ближе. Автобус был битком набит пассажирами, которых проверяли трое полицейских — двое смотрели документы, третий блокировал дверь, чтобы никто не выскочил.

На обочине рядом стояла патрульная машина с заглушенным двигателем, зато с открытой нараспашку дверцей. Ее почти не было видно в темноте, только лобовое стекло поблескивало в свете автобусных фар. Моури заметил машину слишком поздно — хорошо еще внутри никого не было, иначе, услышав шаги, его скрутили бы в два счета.

А так он спокойно сел в машину, захлопнул дверь и завел мотор. Один из полицейских в автобусе как раз орал на перепуганного пассажира, двое других с циничными ухмылками наблюдали за этим шоу. За воплями никто не расслышал ни хлопок двери, ни тихий гул двигателя. Моури выкатил машину на трассу и включил фары. Два ярких луча разогнали темноту, заливая янтарным светом и автобус, и дорогу перед ним. Моури вдавил педаль газа, и полицейские с пассажирами недоуменно уставились ему вслед.

Он гнал машину, благодаря небеса за ниспосланную удачу. Погони можно не опасаться, тревогу поднимут еще нескоро.

Судя по лицам полицейских, они даже не поняли, что мимо промчался их собственный автомобиль. Должно быть, решили, что какой-нибудь наглый водитель отважился проскочить без досмотра, пока они заняты проверкой пассажиров.

Прервать досмотр они не могут, но один из полицейских наверняка выйдет из автобуса, чтобы помешать очередным нетерпеливым нахалам. И, само собой, заметит пропажу динокара.

Тогда и начнется веселье. Моури многое отдал бы, чтобы увидеть в тот момент их лица. Рация-то осталась у него! Значит, полицейским придется или ехать на автобусе до самого аэропорта или чесать на своих двоих до ближайшего дома с телефоном. А потом еще докладывать, что упустили машину, и получать нещадную выволочку.

Кстати, о рации!.. Моури щелкнул тумблером. В машине тут же зазвучали голоса.

— Говорит патруль десять. Подозреваемый бродил по парковке и пытался открыть все машины по очереди. Якобы просто не помнит, где оставил свой динокар. Парень плохо держится на ногах, говорит неразборчиво, и от него несет зитом. Хотя, может, притворяется.

— Патруль десять, везите его сюда, — велели из штаба.

Чуть позже девятнадцатый патруль запросил подмогу в район портовых складов. Причину, правда, не сообщил. Туда отправили сразу три машины.

Моури переключился на другой канал. Там сперва царила тишина. После долгой паузы прозвучало:

— Пост Кей. Говорит Валтаган. Седьмой вошел в дом.

Ему ответили:

— Пока ждите. Должны появиться еще двое.

Вряд ли это как-то связано с Моури или динокаром Саграматолоу — обычный донос. Сейчас хватали всех подряд, по одному лишь подозрению. Не получалось у них только одно — прихлопнуть надоедливую «осу».

Моури снова переключился на полицейский канал. Именно здесь должны передавать сообщение об угнанной патрульной машине. Пока что рация бормотала о подозреваемых, дезертирах и прочей чепухе. Моури слушал вполуха, целиком и полностью сосредоточившись на дороге.

Километрах в тридцати от города рация громогласно взревела — включили мощный передатчик в столице.

— Внимание всем постам! В Алапертане угнали патрульную машину. Последний раз ее видели на южном шоссе в сторону Валапана. Преступник должен находиться где-то в секторе Пи шесть — Пи семь.

Все машины в этом районе отозвались. Моури насчитал одиннадцать. Из пертанского штаба тут же посыпались закодированные указания, расставлявшие их, как фигурки на шахматной доске.

Ясно одно — ехать дальше по валапанской трассе нельзя. Свернуть тоже не получится: от него ждут подобной хитрости и готовят ответные меры.

Можно бросить машину где-нибудь в поле, выключить фары, закидать травой и уйти на своих двоих. До рассвета ее точно не найдут. Вот только пешком придется идти всю ночь и весь следующий день, а то и дольше, если прятаться от патрулей.

Моури прислушивался к рации (до чего же бесят эти закодированные сообщения!), когда его осенило. Логика полиции очень проста: они прикинули, с какой скоростью он движется, и просчитали, где он должен оказаться в определенный момент. Район получается довольно большой, но можно перекрыть его и прочесать все дороги внутри.

Если никого не найдут, значит, либо беглец изначально поехал в другую сторону, либо гнал быстрее и успел проскочить прежде, чем ловушка захлопнулась. Поэтому его начнут искать или ближе к Валапану, или где-нибудь на севере от Алапертана.

Поворот на проселочную дорогу Моури пролетел на большой скорости, поэтому с визгом притормозил, вернулся обратно и съехал с трассы. Далеко позади на асфальте задрожал слабый отблеск чужих фар. Колеса вязли в разбитой колее, а свет за спиной становился все ярче, поэтому Моури выключил двигатель.

Темноту отчетливо прорезали два луча. Он стиснул пальцы на ручке двери, готовясь дать деру, если машина вдруг свернет в его сторону.

Та затормозила на перекрестке.

Моури тихонько открыл дверь и достал из кармана пистолет, готовый открыть стрельбу. Однако чужая машина взревела двигателем и рванула с места, исчезая в темноте.

Он так и не понял, был ли это патруль или обычный заплутавший водитель. Если полицейские, то они, наверное, посветили в темноту, не заметили ничего странного и поехали дальше по главной трассе. Хотя, конечно же, скоро они вернутся и начнут прочесывать каждую тропинку.

Выдохнув, Моури сел за руль, включил фары и двинулся вперед. Вскоре показалась какая-то ферма. Судя по свету, поблескивающему в окнах, жильцы еще не спали, и он проехал мимо.

Пришлось пропустить еще две фермы, пока наконец Моури не нашел то, что нужно. В доме, судя по всему, не было ни души. Чуть в стороне от него стоял большой сарай. Моури выключил фары, медленно проехал по заднему двору, вкатил динокар в распахнутые ворота, вышел, забросал его сеном и сам лег рядом.

За последующие четыре часа за забором то и дело мелькал свет. Дважды мимо проносилась машина, слава богу, без остановок, хотя Моури всякий раз вскидывался и хватал оружие. Должно быть, охотникам и в голову не приходило, что ему хватит наглости прятаться чуть ли не на виду. Полицейские и Кайтемпи привыкли, что беглецы обычно драпают со всех ног, покуда хватает сил.

Понемногу все стихло.

Моури вернулся в машину и продолжил путь. До рассвета оставалось три часа. Если повезет, за это время он успеет добраться до «могильного камня».

Из Пертана все еще передавали закодированные сообщения, но патрульные отзывались уже реже.

Впрочем, это ничего не значило. Где гарантия, что за ближайшим поворотом не подстерегает какой-нибудь молчун? В Кайтемпи понимают, что беглец слушает их переговоры, и вполне могут устроить ему западню.

Как бы там ни было, Моури ехал вперед. Оставалось ден девять — правда, уже не по глухим проселочным дорогам, а по главной трассе, — когда двигатель вдруг заглох. Зеленые стрелки на табло потухли, рация затихла, фары погасли. Автомобиль прокатился немного вперед по инерции и замер.

Моури заглянул под капот, но причину поломки не нашел. Аварийный стартер тоже не работал. В темноте Моури нашарил один из контактов, попытался закоротить, однако тот и не думал вспыхивать синими искрами.

Означало это одно — в столице вырубили подачу энергии. Машины в радиусе двух сотен ден встали: и патрульные динокары, и автомобили Кайтемпи — все до единого. Двигаться могли лишь те, что были в зоне действия других передатчиков… Если, конечно, их не отключили тоже.

Оставалось лишь идти пешком. Моури торопливо зашагал, поглядывая по сторонам.

Полчаса спустя сзади вспыхнули фары и послышался рев двигателей.

Моури рванул в сторону, упал в канаву на обочине, кое-как вскарабкался на насыпь за ней и залег в низких кустах. Погоня промчалась мимо.

Это оказался военный патруль — человек двадцать верхом на диноциклах, подпитываемых автономной батареей. В пластиковых защитных костюмах, с дюралюминиевыми шлемами и очками ночного видения, они больше походили на водолазов, чем на солдат. На спине у каждого висел автомат с круглым барабаном.

Должно быть, наверху совсем взбеленились от ярости, раз велели вырубить передачу энергии и отправили на поиски обычного угонщика военных. Впрочем, это логично — ведь убийство Саграматолоу взяла на себя Дирак Анджестун Гезепт, значит, человек, сидевший за рулем его машины, наверняка был замешан в деле. Кайтемпи не терпелось наконец-то заполучить в свои руки хоть одного настоящего мятежника.

Моури прибавил шагу, изредка и вовсе переходя на бег. Однажды, чтобы пропустить еще один патруль из шестерых солдат, пришлось упасть плашмя и зарыться носом в воняющую рыбой субстанцию, которая на Джеймике росла вместо травы. В другой раз он спрятался за деревом. Небо с каждой минутой становилось все светлее и опаснее.

Последний отрезок пути был самым трудным. Патрули появлялись все чаще, чуть не каждую минуту, и Моури всякий раз приходилось торопливо искать убежище, опасаясь, что теперь-то его точно заметят. Наверное, брошенный динокар нашли и потому сюда нагнали военных со всей округи.

Хорошо еще, они не знают, как давно он бросил машину: вдруг часа четыре назад, ведь за это время он мог уйти черт знает куда. Зона поиска должна быть очень большой, а значит, противнику придется рассредоточить силы.

Наконец Моури добрался до «могильного камня». К тому времени совсем рассвело. Едва держась на ногах от усталости и голода, он плелся вперед. В полдень, когда до пещеры оставался час пути, он не вытерпел: прилег на укрытой листьями поляне и вздремнул. В конце концов, прошел он немало — где-то пятьдесят пять земных километров. Помогали отчаяние, безысходность и малая гравитация Джеймика.

Слегка взбодрившись, он продолжил путь. Однако достигнув знакомых мест, где обычно начинал пульсировать передатчик, сбился с шагу. Кольцо молчало. Моури огляделся, но здешний лес представлял собой настоящий лабиринт из корней, стволов и листьев. На ближайшем дереве запросто мог прятаться хоть целый взвод снайперов.

В школе разведчиков ему надежно вдолбили в голову:

Кольцо — залог вашей безопасности! Прислушивайтесь к сигналам!

Легко говорить! Еще неизвестно, как они запели бы на его месте! Выбор предстоял непростой: или идти дальше, к безопасному жилищу, где была еда и необходимое оборудование, или бросить все, развернуться и уйти, не имея ни малейшего понятия, что делать дальше.

Как быть — жужжать грозной осой или превратиться в бесполезного трутня?

Вот бы хоть краем глаза глянуть, что там, в пещере…

Наконец Моури пошел на компромисс и легонько, на цыпочках, двинулся вперед, перебегая от дерева к дереву. Так он сумел пройти еще метров сто. Кольцо по-прежнему молчало. Моури снял его, покрутил в руках, потер кристалл и снова надел на палец. Увы.

Съежившись за огромным корнем, он крепко задумался. Каковы шансы, что в пещере его и впрямь подстерегают агенты Кайтемпи? Может, просто контейнер № 22 вышел из строя?

Пока он мучился сомнениями, рядом, метрах в двадцати, вдруг раздался тихий звук — не то приглушенное чиханье, не то кашель. Моури сроду бы его не услыхал, не будь сейчас нервы натянуты до предела. Все встало на места. Здесь кто-то есть — и этот кто-то скрывает свое присутствие. Тайник обнаружили, на владельца устроили засаду. Ползком, стараясь не шелохнуть и листочком, Моури двинулся обратно. Встать он рискнул лишь спустя целый час, когда отошел от пещеры на более-менее безопасное расстояние.

И что теперь?

В голову лезли бесполезные мысли о том, как сирианцы умудрились выйти на его тайник. Разве что засек вертолет с металлодетектором на борту, но ведь это надо было знать, где искать… А знать они никак не могли.

Может, на пещеру наткнулся кто-нибудь из беглецов и, чтобы заслужить прощение, побежал докладывать Кайтемпи? Или ее нашел патруль, выслеживающий дезертиров?

В любом случае, это уже не имеет никакого значения. Моури потерял все, в том числе возможность связаться с Землей. Осталась лишь одежда, пистолет и двадцать тысяч гульдеров. Он, конечно, богач по здешним меркам — только за его шкуру сейчас никто и гроша не даст.

Ясно одно — надо уйти от пещеры как можно дальше. Кайтемпи скоро поймут, что нашли ни много ни мало военный склад землянина, и объявят полномасштабную охоту. Стянут сюда войска — и ловушка захлопнется.

Спотыкаясь и падая, Моури по солнцу брел на юго-восток, а живот сводило голодными спазмами. К сумеркам силы иссякли. Моури рухнул в заросли местного камыша, закрыл глаза и отключился.

Когда он пришел в себя, было еще темно. До рассвета он пролежал в полудреме, потом снова отправился в дорогу. Ноги слушались уже лучше, голова мыслила ясно, а вот живот крутило от голода.

В небе весь день шныряли десятки вертолетов и истребителей. Даже странно — неужели такую шумиху подняли из-за одного-единственного человека? Разве что размеры склада убедили Кайтемпи, что на Джеймик высадилась целая группа земных диверсантов.

В столице сейчас, должно быть, царит полная неразбериха: чиновники всех рангов мечутся туда-сюда, диктуя срочные депеши на Диракту. Моури усмехнулся, вспомнив про двух беглых рецидивистов из той газетной заметки Вулфа. Куда им до него — на их поиски подняли всего-то двадцать семь тысяч человек. А Моури на пару-тройку месяцев парализовал всю планету.

К вечеру в желудке побывала лишь вода, и толком поспать не получилось. Утром он продолжил путь через густой лес, простиравшийся до самого экватора.

Часов через пять Моури наткнулся на какую-то тропку, которая вывела его к лесопилке, окруженной десятком домов. У ворот стояли два больших грузовика. Моури завистливо вздохнул. Угнать их просто, тем более что рядом никого нет. Вот только весть об угоне тут же улетит в столицу, и на него натравят всю свору.

Моури пробрался в соседний сад и торопливо набил карманы овощами и фруктами. Часть добычи съел на ходу, часть рискнул запечь вечером на костре, когда сгустились сумерки. Остальное приберег на завтра.

На следующий день он не встретил ни одной живой души, еды раздобыть тоже не удалось. Назавтра стало еще хуже: его окружали сплошные деревья, даже ягодных кустов было не видать, не говоря уж о признаках человеческого жилья с нормальной пищей. С севера изредка доносился гул вертолетных винтов — единственное свидетельство, что на планете еще существует жизнь.

Четыре дня спустя Моури вышел на дорогу к Элвире — деревушке к югу от Валапана. Держась деревьев на обочине, он двигался вперед, пока не увидел дома. Вроде бы все было тихо, по крайней мере патрулей и кордонов он не заметил.

Выглядел Моури, мягко говоря, не лучшим образом: от голода он изрядно отощал, единственный костюм был перемазан в грязи. Хорошо еще, для последней маскировки он вытравил щетину, чтобы лишний раз не бриться, а военная стрижка Галопти вкупе с лысиной не успела толком отрасти. Иначе видок у него был бы как у последнего бродяги с Альдебарана.

Моури как мог отряхнул грязь с одежды и расправил руками мятые складки. Затем смело зашагал в деревню. Если за сытный ужин придется платить петлей на шее — что ж, он готов. Умирать — так хоть не на пустой желудок.

В деревушке было несколько магазинов и бар — излюбленное место дальнобойщиков. Туда-то Моури и направился. Первым делом зашел в туалет, умылся и впервые за много дней взглянул на себя в зеркало. Полицейским, конечно, на глаза лучше не попадаться, но, по крайней мере, последним бомжом он не выглядит.

Моури вернулся в зал и подошел к барной стойке, стараясь не закапать ее слюной. Кроме него в баре сидели лишь два старика за столиком в углу, но те были увлечены жарким спором и не замечали ничего вокруг. К стойке вышел грузный парень в белом фартуке.

— Чего вам?

Моури сделал заказ, получил тарелку и чуть было не захлебнулся от восторга. Под прицельным взглядом официанта приходилось сдерживать себя и жевать медленно, не запихивая еду огромными кусками. Покончив с блюдом, он попросил добавки — и тоже расправился с ней в два счета. На этом, увы, пришлось остановиться, хотя он с радостью съел бы еще парочку порций и с десяток захватил с собой.

Наконец Моури допил последний глоток.

— Вы издалека? — спросил официант.

— Из Валапана.

— Что, прогуляться пришлось?

— Нет, я на машине. Сломалась недалеко отсюда. Потом ей займусь.

Тот удивленно вытаращил глаза:

— Как это на машине? И вас выпустили?

— В смысле? — уточнил Моури.

Ему не нравилось, куда заворачивает беседа.

— Город сегодня перекрыли. Никого не впускают, никого не выпускают. Мне полицейский сказал.

— И давно?

— Часов с девяти.

— А я в семь уехал, — пояснил Моури. — Дел полно было, вот я пораньше и отправился. Надо же, как не повезло!

— Угу, — недоверчиво согласился официант. — Как же вы теперь обратно?

— Не знаю. Запрет ведь снимут когда-нибудь… Не навсегда же они город закрыли. — Моури вытащил из бумажника пару купюр, чтобы расплатиться по счету. — Долгих вам лет.

Задерживаться в баре не стоило: кажется, официант не очень-то поверил в его историю. Правда, вряд ли он станет звать полицию, чтобы не выставить себя лишний раз дураком.

Так что Моури поспешил в соседний продовольственный магазин и набрал целый пакет пищевых концентратов — сытных, но легких. Кассир не проявил к нему особого интереса, разве что перекинулся со скуки парой слов:

— Как там в Валапане, плохо?

— Угу… — протянул Моури, надеясь услышать новости.

— Когда уже они перебьют этих долбаных спакумов!

— А то, — поддакнул Моури.

— Чертовы клопы! — не унимался тот. — С вас шестнадцать с половиной гульдеров.

Выйдя из магазина, Моури огляделся. Официант стоял у двери и внимательно смотрел ему вслед. Моури кивнул на прощание и зашагал вдоль дороги. У последнего дома он обернулся. Официант по-прежнему не спускал с него глаз.

Если растягивать порции, купленных концентратов хватит дней на десять. Моури свернул на запад, в сторону Радина. Хотя возле крупных городов опаснее, он предпочитал держаться знакомых мест. Шел он лесом, почти не встречая по дороге людей, разве что изредка дровосеков, которых на всякий случай огибал по широкой дуге.

Где-нибудь ближе к городу можно будет воспользоваться пистолетом, чтобы раздобыть машину и документы. Труп он припрячет в лесу, потом под новой личиной проверит, как обстоят дела в Радине, и попробует подыскать убежище.

Надо ведь что-то делать, нельзя бродить по лесу до скончания времен. Связь с Землей потеряна, пешкой в космических играх ему уже не быть. Станет в крайнем случае бандитом — он и так вне закона, терять уже нечего.

Моури не знал, что вот-вот грянет катастрофа и он потеряет последний шанс самому распоряжаться своей судьбой.

В конце концов блуждания вывели его на трассу Радин — Камаста. Вдоль дороги он двинулся в направлении к городу. Однако ровно в одиннадцать часов вечера небо над Камастой вдруг озарилось ярко-желтой вспышкой. Земля под ногами дрогнула. Деревья затряслись, закачали кронами. Секундой позже громыхнул раскат грома.

Машин на трассе поубавилось, а вскоре они и вовсе исчезли. Из темнеющего впереди Радина в небо взвились десятки огненно-алых змей. У Камасты снова полыхнуло. Над лесом пронеслось что-то длинное и черное, заслонило на миг звезды, обдало жаром деревья.

Издалека донеслись приглушенный грохот, треск, глухие удары и даже как будто бы крики. Моури вышел на пустую трассу и запрокинул голову. Звезд не было — вместо них от горизонта до горизонта висели черные громады крейсеров. Земная космическая флотилия в полном составе… трижды разбитая спакумской армией, если верить здешним газетам.

Моури завизжал от радости и пустился в пляс. Он дрыгал ногами, скакал, вопил что-то невнятное и бросал горстями фальшивые гульдеры, снежинками опадавшие на асфальт.

Черные остроносые корабли ощупывали землю желто-лимонными лучами антигравов. Моури зачарованно глядел, как рядом со скрипом и скрежетом приземляется тяжеленная махина на гусеницах.

Из распахнувшегося люка вышло человек сорок. Моури ринулся к ним со всех ног. Сердце, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди.

Солдаты, услышав за спиной топот, обернулись. Надо же, какие громилы — каждый на голову выше него, в темно-зеленой форме, в руках — грозное на вид оружие, блестящее в лунном свете.

— Эй, полегче, ты, жук навозный! — окликнули его на настоящем, родном языке.

От восторга Моури чуть не зарыдал. На кличку он не обиделся — сизорожие сирианцы и впрямь походили на жуков.

Он схватил солдата за рукав:

— Меня зовут Джеймс Моури! Я не отсюда, я с Земли…

Другой солдат — высоченный сержант с мордой кирпичом — процедил:

— Ну да, конечно, а я Наполеон Бонапарт, прибыл из самой Франции. — Он взмахнул пистолетом, указывая на Моури. — Роган, этого тоже в клетку.

— Но я землянин! — завопил Моури, вскидывая руки.

— Угу, просто вылитый, — ухмыльнулся сержант.

— Я же говорю на английском!

— И ты, и еще сотня тысяч местных жуков. Думаете, поможет?.. — Он перехватил оружие поудобнее. — Риган, выполняй.

Моури куда-то поволокли.

Следующие двенадцать дней он провел в лагере для военнопленных. Народу здесь было полно, и каждый день привозили новых. Сторожили заключенных строго, но кормили неплохо и не цеплялись.

Кое-кто из пленников бил себя кулаком в грудь и утверждал, что его, мол, скоро выпустят — негоже лидеру повстанцев сидеть в одной камере со всяким отребьем. Ему обещан высокий пост в земном правительстве — и тогда он лично воздаст каждому по заслугам. Впрочем, подобные разговоры быстро поутихли после того, как парочку таких болтунов придушили ночью.

Когда рядом не было никого из сирианцев, Моури пытался шепотом привлечь внимание охраны:

— Эй! Меня зовут Моури! Я с Земли.

И всякий раз слышал в ответ:

— Ага, просто вылитый.

Или:

— Да неужели?

Один долговязый парень огрызнулся в ответ:

— Отвяжись!

— Это правда, клянусь!

— Что, и впрямь землянин?

— Да!.. — радостно выдохнул Моури. — Да…

— Иди ты со своим «да»!

Однажды, вскипев, Моури принялся диктовать по слогам:

— Слушай, ты, идиот, я ЗЕМ-ЛЯ-НИН!

— ПО-ШЕЛ-ТЫ-НА-ХРЕН. — ответил часовой.

Однако наступил день, когда всех пленников вывели из бараков, а капитан взобрался на ящик и проревел в громкоговоритель:

— Джеймс Моури! Есть здесь такой?

Тот, косолапя по привычке, выбежал вперед:

— Я!

И невольно почесался.

Капитан смерил его злобным взглядом и рявкнул:

— Ну и какого черта вы молчали, мистер, а?! Вас по всему Джеймику разыскивают! А у нас, между прочим, есть дела и поважнее. Что, дар речи потеряли на радостях?

— Я…

— Молчать. Вас требует военная разведка. За мной!

Он провел Моури через тяжелые ворота к одиноко стоящему зданию.

— Капитан, — рискнул заговорить Моури, — я не раз пытался объяснить вашим людям…

— У них приказ не разговаривать с пленными, — отрезал капитан.

— Но я же не пленный!

— Тогда какого черта вы здесь делали? — Не дожидаясь ответа, он толкнул дверь хижины и жестом велел Моури проходить. — Вот он, бездельник, нашелся!

Сидящий за столом офицер оторвал взгляд от бумаг:

— Итак, вы Моури? Джеймс Моури?

— Да, он самый.

— Отлично. Нам пересылали ваши отчеты, так что мы все о вас знаем.

— Правда? — расплылся в довольной улыбке Моури.

Он горделиво расправил плечи, готовясь выслушать хвалебную оду в свой адрес.

— На Артишане, десятой планете Сирианской империи, тоже был агент, — заговорил вдруг офицер. — Парень по имени Кингсли. Он перестал выходить на связь. Попался, должно быть.

— А я-то здесь при чем? — заподозрив неладное, спросил Моури.

— Вас отправляют вместо него. Вылет завтра, собирайтесь.

— Что? Вылет? Завтра?!

— Да, приказ уже подписан. Вы должны стать «осой». Эй, все в порядке?

— Да, — сдавленно отозвался Моури. — Только с головой что-то…

Стрелка измерителя выхода прыгнула, замерла на миг, дрожа, и упала. Через тридцать секунд снова скачок, снова остановка в середине шкалы, падение… Еще тридцать секунд — и опять все сначала… И так недели, месяцы, годы.

Вершина легкой металлической мачты возле здания, сложенного из каменных глыб, уходила высоко в небо, подымая к звездам плоскую металлическую чашу. Из этой чаши два раза в минуту выплескивался беззвучный, пронизывающий пространство крик:

— Бунда-1! Бип-бип-боп!.. Бунда-1! Бип-бип-боп!..

Его повторяли восемь синхронизированных репитеров на пустынных островках залитой водой планеты — восемь спиц гигантского колеса — мира, медленно поворачивающегося вокруг своей оси.

В черной пустоте бессолнечных миров, среди мертвых, погасших звезд одинокий корабль ловил голос Бунды, корректировал свой вертикальный и горизонтальный курс и уверенно летел дальше. Сколько этих кораблей прошло мимо! А он по-прежнему один, по-прежнему указывает путь людям, от которых никогда не слышит в ответ: «Спасибо, друг!» Далекие, неразличимые глазом ракеты прочерчивали темноту провалов между завитками галактик мгновенными вспышками выброшенного пламени и исчезали. «Корабли, проходящие ночью…»

Бунда-1… Маяк в глубине Вселенной, мирок с почти земной атмосферой и почти лишенный почвы, планета бесконечных океанов, с крошечными скалистыми островками, на которых нет ни одного живого существа, с кем мог бы подружиться человек, но сущий рай для рыб и прочих водных тварей.

Этот островок был самым большим клочком суши среди бесконечной водной пустыни: двадцать две мили в длину, семь миль в ширину для планеты Бунда-1 — настоящий континент. Континент, на котором нет ни животных, ни птиц, ни деревьев, ни цветов, только низкие, карабкающиеся по камням кустики с узловатыми скрюченными ветками, лишайники и грибы да с полсотни видов насекомых, которые пожирают друг друга и потому не могут расплодиться в слишком большом количестве. И все — больше ничего здесь нет.

Над планетой застыла тишина, и это было самое страшное — тишина, в которой нет никаких звуков. Легкий ветерок никогда не вздыхал, затихая, никогда не ревела, негодуя, буря. Море во время прилива нехотя наползало на скалы и потом бессильно опадало — десять дюймов вверх, десять дюймов вниз, точное, как часы, без единого всплеска, без шума, без шипения лопающейся пены. Насекомые были немы; из пятидесяти видов ни одно не умело ни жужжать, ни стрекотать, ни щелкать. Бледные тела лишайников и корявые руки кустов никогда не шевелились. Казалось, это не растения, а причудливые живые существа, коченеющие в вечном безмолвии.

За домом был огород. Строители маяка превратили в подобие почвы пол-акра скалистой поверхности острова на три фута в глубину и посадили земные растения. Из цветочных семян не взошло ни одно, а вот некоторые сорта овощей оказались более неприхотливыми. У него было пятьдесят грядок свеклы, шпината, капусты и лука. Луковицы вырастали с футбольный мяч. Он не ел лука, потому что терпеть не мог эту вонючую гадость, но все равно постоянно сажал его и ухаживал за ним так же заботливо, как за другими овощами, — все-таки занятие, и потом ведь приятно же слышать знакомый звук лопаты, входящей в грунт…

Стрелка дернулась, замерла и упала. Если смотреть на нее часто и подолгу, то словно попадаешь под гипноз. Иногда у него появлялось сумасшедшее желание изменить привычный ход стрелки, нарушить код передачи и услыхать что-то новое, отрадно-бессмысленное — пусть чаша выплеснет в изумленные звезды тарабарщину: «Дандас троп шентермпф. Бим-бам-бом! Дандас троп шентермпф. Бим-бам-бом!»

Так бывало уже не раз. Возможно, это повторится снова. Совсем недавно легкий крейсер чуть не врезался в одну из планет системы Волка, потому что тамошний маяк стал передавать что-то невразумительное. Безумие одного человека едва не стоило жизни двум тысячам пассажиров межпланетного лайнера. Если задуешь свечу, трудно не сбиться с пути во мраке.

Работа на маяке означала десять лет полного одиночества, очень высокое жалованье и гордое сознание, что делаешь важное для общества дело. Все это очень заманчиво, когда ты молод, легок на подъем и под ногами у тебя надежная твердь планеты Земля. Действительность оказывается жестокой, беспощадной и для многих невыносимой. Человек не может быть один.

— Вы с Гебридских островов? Превосходно! Нам требуется смотритель маяка на станцию Бунда-1, и вы — как раз тот человек, который нам нужен. Вам будет там гораздо легче, чем другим. Представьте, что вы очутились в полном одиночестве на острове Бенбекула: примерно то же самое ждет вас на Бунде. А городских жителей посылать туда бессмысленно: со всей своей технической подготовкой они там рано или поздно сходят с ума из-за одного только отсутствия фонарей. Уроженец Гебридских островов просто создан для Бунды. Человек ведь не тоскует о том, чего у него никогда не было, а на Бунде-1 вы увидите то, что вас всю жизнь окружало, — скалистые острова, морские просторы. Совсем как у вас на родине!

Совсем как на родине!

На родине…

Здесь — берег, который никогда не лижут волны, галька, пестрые ракушки, крошечные существа, похожие на крабов. Под водой сонно колышутся поля водорослей, стайками проплывают рыбы, совсем такие, как на Земле. Он не раз закидывал с берега удочку и ловил их, а потом снимал с крючка и кидал в море, на свободу, которой у него самого нет.

Здесь не встают из зеленой воды старые плиты каменного мола, не снуют по заливу озабоченно пыхтящие буксиры, никто не смолит баркасы на берегу, не чинит сети. Не катятся с грохотом бочки по булыжникам мостовой, краны не поднимают в воздух сверкающие глыбы льда, не выскакивает из полного трюма на палубу серебряная бьющаяся рыбина. И в воскресный вечер никто не думает о тех, кто в море.

Ученые Земли творят чудеса, когда перед ними ставят какую-нибудь техническую задачу. Например, главная станция Бунды-1 полуавтоматическая, ее восемь репитеров полностью автоматизированы, их питают атомные генераторы, рассчитанные на сто лет работы без подзарядки. Могучий голос станции летит в астральную бездну, к звездной пыли бесчисленных миров. Единственное, чего не хватало Бунде-1 для обеспечения стопроцентной надежности, было контрольное устройство, умное, энергичное и решительное, аварийный механизм, который превратил бы станцию в абсолютно самоуправляемую систему. Иными словами, нужен был человек.

Вот здесь-то ученые мужи и дали осечку. Нужен человек. Но ведь человек — не деталь, его нельзя рассчитать, обработать и соединить с другими деталями — пусть функционирует! Они поняли это с некоторым опозданием, после того как сошел с ума третий смотритель маяка и его пришлось увезти на Землю. Три случая психического расстройства на организацию, ведающую четырьмястами станциями на необитаемых планетах, — сравнительно немного, меньше одного процента. Но три — на три единицы больше нуля, и никто не может дать гарантии, что число это не увеличится: кого-то безумие настигает скорее, кто-то противится ему дольше. И тогда ученые переменили тактику. Кандидатов стали подвергать беспощадным экспериментам, пропуская через жесточайшие испытания, в которых должны были сломиться слабые и закалиться сильные — те, кто годен для работы на маяках. Но скоро от проверки пришлось отказаться. Слишком нужны были люди, слишком немногих соблазняла должность смотрителя маяка, слишком многие выходили из игры во время проверки.

Ученые предлагали то один выход, то другой, но все их теории терпели крах.

Последним их изобретением была так называемая «ниточка к сердцу».

Человек, рассуждали они, дитя Земли, от его сердца к сердцу Земли должна тянуться ниточка. Пока эта ниточка существует, его разум ясен. Он проживет десять лет в одиночестве и ни разу не ощутит приступа тоски.

Но как найти эту ниточку к сердцу?

— Cherchez la femme, — заявил один из них, торжествующе глядя на своих коллег поверх очков.

Стали обсуждать этот вариант и отклонили: воображению ученых представились самые ужасные последствия такого шага — от убийства до рождения младенцев. Кроме того, ради неслужебной единицы потребовалось бы удвоить запас продуктов, которые приходится доставлять на такое огромное расстояние.

Исключено!

Может быть, собака? Для многих планет, где собака сама сумеет найти себе пищу, это, пожалуй, хорошо. Но как быть с Бундой и другими планетами, подобными Бунде? Груз космических кораблей рассчитывается до грамма, и не пришло еще время развозить по просторам Вселенной корм для псов.

Первая «ниточка к сердцу» оказалась жалким механическим эрзацем, хотя и обладала одним бесспорным достоинством: она нарушила безмолвие, проклятием тяготеющее над Бундой. Корабль, привозящий раз в год запас продуктов, сбросил ему магнитофон и пятьдесят катушек с пленками. Два месяца он слушал звуки — не только музыку и человеческую речь, но и родные голоса Земли: рев пригородного шоссе у заставы в субботний вечер, грохот поездов, колокольный перезвон церквей, веселый шум школьного двора в перемену — слабое эхо жизни, которая идет где-то недостижимо далеко. Когда он в первый раз включил магнитофон, он был счастлив. Десятый раз навел на него скуку, двадцатый привел в отчаяние. Тридцатого раза не было.

Стрелка прибора прыгнула, задрожала и успокоилась.

— Бунда-1. Бип-бип-боп!..

Магнитофон пылится в углу. Где-то там, за звездными туманностями, живут его братья, такие же одинокие, как и он. Они не слышат его, и он не слышит их. Они недосягаемы, их миры движутся, вращаясь по своим орбитам, проходя назначенный им путь. А он сидит, глядя на стрелку, оглушенный противоестественной тишиной.

Восемь месяцев назад, если мерить мерой земного времени, ракета принесла ему доказательство того, что ученые мужи на Земле все еще порываются протянуть к его сердцу ниточку. В грузе, который сбросил на поверхность Бунды корабль, прежде чем кануть в пустоту, оказался небольшой ящичек и книжка. Освободив ящичек от маленького парашюта, он открыл крышку и увидел чудовище с выпученными глазами. Оно повернуло треугольную головку и впилось в него холодным неподвижным взглядом. Потом зашевелило длинными, нелепыми конечностями — хотело вылезти. Он поспешно захлопнул крышку и взял руководство.

Там говорилось, что его нового друга зовут Джейсон, это прирученный богомол, на редкость смирное существо, которое само будет находить себе пищу: когда ему на Земле в виде проверки предложили нескольких насекомых из фауны Бунды, он их с удовольствием съел. В заключение авторы руководства радостно сообщали, что во многих странах на Земле дети очень любят богомолов и играют с ними.

Значит, вот куда завели ученых упорные поиски: они решили, что ниточкой к сердцу должно быть живое существо, рожденное на Земле и способное жить в чужом мире. Но при этом они не учли одного: на чужбине человек тоскует о том, к чему он привык. Уж лучше бы они прислали ему кота! Правда, на Бунде нет молока, зато моря полны рыбой. Не то чтобы он любил кошек, но ведь коты умеют мяукать. Они мурлыкают и воют. А это ужасное существо в коробке не издает ни звука. Господи, ну кто из жителей Гебридских островов хоть раз в жизни видел богомола, это похожее на крошечного марсианина чудовище, какие преследуют тебя в кошмарном сне! Ему, во всяком случае, не приходилось, и он об этом ничуть не жалеет.

Он ни разу не взял Джейсона в руки, ни разу не выпустил его из ящика. Богомол стоял на своих длинных тонких ножках, следил за ним ледяным взглядом, зловеще поворачивал голову и молчал. В первый день он дал богомолу кузнечика, которого поймал среди лишайников. Когда Джейсон оторвал своей жертве голову и стал ее пожирать, к его горлу подкатила тошнота. По ночам ему стал сниться гигантских размеров богомол, раскрывающий над ним хищную голодную пасть.

Через две недели он почувствовал, что больше не выдержит. Он отнес коробку за несколько миль от дома, открыл ее и выбросил богомола. Джейсон поглядел на него взглядом василиска и исчез в кустах. Теперь на Бунде было двое землян, но помочь друг другу они не могли.

— Бунда-1! Бип-бип-боп!..

Скачок, остановка в середине шкалы, падение… И ни слова привета от летящего в темноте корабля, ни звука вокруг, только пятьдесят молчащих механических записей в углу. Чуждая, призрачная жизнь в чуждом, призрачном мире, который с каждым днем становится все более неправдоподобным.

Может, привести станцию в негодность и заняться починкой, чтобы создать хоть видимость работы, оправдывающей человеческое существование? Нет, за это заплатят жизнью тысячи людей там, среди звезд, — слишком дорогая цена за лекарство от скуки.

А можно, когда он отсидит возле приборов положенное время, пойти на север искать крошечного уродца и звать, звать его, надеясь, что он никогда не прибежит на крик:

— Джейсон! Джейсо-о-он!..

Где-нибудь в расщелине, среди камней, повернется острая треугольная головка с огромными завораживающими глазами. Если бы Джейсон хоть умел трещать, как цикада, он, может быть, смирился бы с ним, даже привязался к нему, зная, что это смешное стрекотание — богомолий язык. Но Джейсон молчал так же враждебно и непроницаемо, как замкнутый, настороженный мир Бунды.

Он проверил передатчик и автоматы восьми рявкающих в пустоту репитеров, лег в постель и в тысячный раз стал думать, выдержит он эти десять лет или сойдет с ума.

Если он сойдет с ума, врачи вцепятся в него и станут мудрить, пытаясь найти причину болезни и лекарство от нее. Они хитрые, ох какие хитрые! Но где-то их хваленая хитрость оказывается бессильной…

Он заснул тяжелым, мучительным сном.

То, что сначала принимаешь за глупость, иной раз оборачивается неторопливой мудростью. Самую сложную проблему можно решить, если раздумывать над ней неделю, месяц, год, десять лет, хотя ответ нам, может быть, нужен сегодня, сейчас, немедленно. Настал черед и того, что называли «ниточкой к сердцу».

Грузовой корабль «Хендерсон» вынырнул из звездных россыпей, стал расти, увеличиваться, загудели включившиеся антигравитаторы, и он повис над главным передатчиком на высоте двух тысяч футов. На посадку и взлет ему не хватило бы горючего, поэтому он просто остановился на минуту, сбросил то, что было результатом последнего достижения ученых, протягивающих ниточку к сердцу, и снова взмыл в черный провал. Груз полетел в окутывающую Бунду темноту вихрем больших серых снежинок…

Он проснулся на рассвете, не зная о ночном госте. Ракету, завозящую ему раз в год продукты, он ждал только через четыре месяца. Он взглянул ослепшими со сна глазами на часы у кровати, наморщил лоб, пытаясь понять, что разбудило его так рано. Какая-то смутная тень вползла в его сон.

Что это было?

Звук… Звук!

Он сел, прислушался. Снова звук, приглушенный расстоянием и толщей стен, похожий на крик бездомного котенка… на горький детский плач…

Нет, послышалось. Видно, он уже начал сходить с ума. Четыре года он продержался, остальные шесть придется коротать здесь тому добровольному узнику, который займет его место. Он слышит звуки, которых нет, — это верный признак душевного расстройства.

Но звук прилетел снова.

Он встал, оделся, подошел к зеркалу. Нет, лицо, которое глянуло на него оттуда, нельзя назвать лицом маньяка: оно взволнованное, осунувшееся, но не тупое, не искажено безумием.

Опять заплакал ребенок.

Он пошел в аппаратную, поглядел на пульт. Стрелка все так же методично дергалась, застывала на секунду и падала.

— Бунда-1! Бип-бип-боп!..

Здесь все в порядке. Он вернулся в спальню и стал напряженно слушать. Что-то… кто-то рыдал в рассветных сумерках над беззвучно подымающейся водой. Что это, что?

Отомкнув запор непослушными пальцами, он толкнул дверь и встал на пороге, дрожа. Звук кинулся к нему, налетел, прильнул, хлынул в сердце. Он задохнулся. С трудом оторвавшись наконец от косяка, он бросился в кладовую и принялся совать в карманы печенье.

В дверях он упал, но не почувствовал боли, вскочил и побежал не разбирая дороги, не замечая, что всхлипывает от счастья, туда, где белела галька прибрежной полосы. У самой кромки воды, лениво наползающей на камни, он остановился, широко раскинув руки, с сияющими глазами, и чайки, сотни чаек закружились, заметались над ним. Они выхватывали протянутое им печенье, суетились у его ног на песке, шумели крыльями, пронзительно кричали…

В их крике он слышал песню пустынных островов, гимн вечного моря, дикую ликующую мелодию — голос родной Земли.

Тримбл опустил дрожащую ложку, мигая водянистыми виноватыми глазами.

— Ну, Марта, Марта! Не надо так.

Положив мясистую руку на свой конец столика, за которым они завтракали, Марта, багровая и осипшая от злости, говорила медленно и ядовито:

— Пятнадцать лет я наставляла тебя, учила уму-разуму. Семьсот восемьдесят недель — по семь дней каждая — я старалась исполнить свой долг жены и сделать мужчину из тебя, тряпки. — Она хлопнула широкой мозолистой ладонью по столу так, что молоко в молочнике заплясало. — И чего я добилась?

— Марта, ну будет же!

— Ровнехонько ничего! — кричала она. — Ты все такой же: ползучий, плюгавый, бесхребетный, трусливый заяц и слизняк!

— Нет, я все-таки не такой, — слабо запротестовал Тримбл.

— Докажи! — загремела она. — Докажи это! Пойди и сделай то, на что у тебя все пятнадцать лет не хватало духу! Пойди и скажи этому своему директору, что тебе полагается прибавка.

— Сказать ему? — Тримбл в ужасе заморгал. — Ты имеешь в виду — попросить его?

— Нет, сказать! — В ее голосе прозвучал жгучий сарказм. Она по-прежнему кричала.

— Он меня уволит.

— Так я и знала! — И ладонь снова хлопнула об стол. Молоко выпрыгнуло из молочника и расплескалось по столу. — Пусть увольняет. Тем лучше. Скажи ему, что ты этого пятнадцать лет ждал, и пни его в брюхо. Найдешь другое место.

— А вдруг нет? — спросил он чуть ли не со слезами.

— Ну, мест повсюду полно! Десятки! — Марта встала, и при виде ее могучей фигуры он ощутил обычный боязливый трепет, хотя, казалось бы, за пятнадцать лет мог привыкнуть к ее внушительным пропорциям. — Но, к несчастью, они для мужчин!

Тримбл поежился и взял шляпу.

— Ну, я посмотрю, — пробормотал он.

— Ты посмотришь! Ты уже год назад собирался посмотреть. И два года назад…

Он вышел, но ее голос продолжал преследовать его и на улице.

— …и три года назад, и четыре… Тьфу!

Он увидел свое отражение в витрине: низенький человечек с брюшком, робко горбящийся. Пожалуй, все они правы: сморчок — и ничего больше.

Подошел автобус. Тримбл занес ногу на ступеньку, но его тут же втолкнул внутрь подошедший сзади мускулистый детина, а когда он робко протянул шоферу бумажку, детина оттолкнул его, чтобы пройти к свободному сиденью.

Тяжелый жесткий локоть нанес ему чувствительный удар по ребрам, но Тримбл смолчал. Он уже давно свыкся с такими толчками.

Шофер презрительно ссыпал мелочь ему на ладонь, насупился и включил скорость. Тримбл бросил пятицентовик в кассу и побрел по проходу. У окна было свободное место, отгороженное плотной тушей сизощекого толстяка. Толстяк смерил Тримбла пренебрежительным взглядом и не подумал подвинуться.

Привстав на цыпочки, Тримбл вдел пухлые пальцы в ременную петлю и повис на ней, так ничего и не сказав.

Через десять остановок он слез, перешел улицу, привычно описав крутую петлю, чтобы пройти подальше от крупа полицейского коня, затрусил по тротуару и благополучно добрался до конторы.

Уотсон уже сидел за своим столом и на «доброе утро» Тримбла проворчал «хрр». Это повторялось каждый божий день — «доброе утро» и «хрр».

Потом начали подходить остальные. Кто-то буркнул Тримблу в ответ на его «здравствуйте» что-то вроде «приветик», прочие же хмыкали, фыркали или ехидно усмехались.

В десять прибыл директор. Он никогда не приезжал и не являлся, а только прибывал. И на этот раз тоже. Директор прошествовал к себе в кабинет, точно там ему предстояло заложить первый камень памятника, окрестить линейный корабль или совершить еще какой-нибудь высокоторжественный ритуал. Никто не смел с ним здороваться. Все старались придать себе чрезвычайно почтительный и одновременно чрезвычайно занятый вид. Но Тримбл, как ни тщился, выглядел только ухмыляющимся бездельником.

Подождав около часа, чтобы директор успел справиться с утренней почтой, Тримбл судорожно сглотнул, постучался и вошел.

— Прошу прощения, сэр…

— Э? — Бычья голова вскинулась, свирепые глазки парализовали просителя. — Что вам еще надо?

— Ничего, сэр, ничего, — робко заверил Тримбл, похолодев. — Какой-то пустяк, и я уже забыл…

— Ну так убирайтесь вон!

Тримбл убрался. В двенадцать он попробовал пробудить в себе стальную решимость, но стали явно не хватило, и он со вздохом вновь опустился на стул.

Без десяти час он рискнул сделать еще одну попытку: встал перед директорской дверью, поднес к филенке согнутый указательный палец — и передумал. Лучше попробовать после обеденного перерыва. На сытый желудок он станет смелее.

По дороге в кафетерий ему предстояло пройти мимо бара. Он проходил мимо этого бара тысячи раз, но внутри не бывал никогда. Однако теперь ему пришло в голову, что глоток виски мог бы его подбодрить. Он настороженно огляделся. Если Марта увидит его на пороге этого злачного места, ему придется плохо. Однако Марты в окрестностях не наблюдалось, и, дивясь собственной храбрости, Тримбл вошел в бар.

Клиенты, или завсегдатаи, или как они там называются, проводили его откровенно подозрительными взглядами. Вдоль длинной стойки их сидело шестеро, и все шестеро, несомненно, сразу распознали в нем любителя минеральной воды. Он хотел ретироваться, но было уже поздно.

— Что угодно? — спросил бармен.

— Выпить.

Чей-то хриплый смешок подсказал Тримблу, что его ответ был излишне общим. Требовалось назвать конкретный напиток. Но, кроме пива, он ничего вспомнить не сумел. А пиво ему ничем помочь не могло.

— А что лучше? — находчиво спросил он.

— Смотря для чего.

— Это как же?

— Ну, с радости вы пьете, с горя или просто так.

— С горя! — пылко объявил Тримбл. — Только с горя!

— Один момент. — И, взмахнув салфеткой, бармен отвернулся. Несколько секунд он жонглировал бутылками, а потом поставил перед Тримблом бокал с мутноватой желтой жидкостью. — С вас сорок центов.

Тримбл заплатил и завороженно уставился на бокал. Бокал манил его. И пугал. Он чаровал и внушал ужас, как вставшая на хвост кобра. Тримбл все еще смотрел на желтую жидкость, когда пять минут спустя его сосед, широкоплечий верзила, небрежно протянул волосатую лапу, взял бокал и одним махом осушил его. Только Тримбл мог стать жертвой подобного нарушения кабацкой этики.

— Всегда рад услужить другу, — сладким голосом сказал верзила, а глаза его добавили: «Только пикни у меня!»

Не возразив, не запротестовав, Тримбл понуро вышел из бара. Презрительный взгляд бармена жег ему спину. Хриплый хохот завсегдатаев огнем опалял его затылок и уши.

Благополучно выбравшись на улицу, он предался тоскливым размышлениям. Почему, ну почему все пинки и тычки выпадают на его долю? Разве он виноват, что не родился дюжим хулиганом? Он уж такой, какой есть. И главное, что ему теперь делать?

Конечно, он мог бы обратиться к этим… к психологам. Но ведь они же — доктора. А он смертельно боялся докторов, которые в его сознании ассоциировались с больницами и операциями. К тому же они, наверное, просто его высмеют. Над ним всегда смеялись с тех пор, как он себя помнил. Есть ли хоть что-нибудь в мире, чего он не боялся бы? Хоть что-нибудь?

Рядом кто-то сказал:

— Только не пугайтесь. Я думаю, что смогу вам помочь.

Обернувшись, Тримбл увидел невысокого иссохшего старичка с белоснежными волосами и пергаментным морщинистым лицом. Старик смотрел на него удивительно ясными синими глазами. Одет он был старомодно и чудаковато, но от этого казался только более ласковым и доброжелательным.

— Я видел, что произошло там. — Старичок кивнул в сторону бара. — Я вполне понимаю ваше состояние.

— Почему это я вас заинтересовал? — настороженно спросил Тримбл.

— Меня всегда интересуют люди. — Он дружески взял Тримбла под руку, и они пошли по улице. — Люди ведь куда интереснее неодушевленных предметов. — Синие глаза ласково посмеивались. — Существует непреложное правило, что у каждого есть какой-то выдающийся недостаток, или, если вам угодно, какая-то главная слабость. И чаще всего это — страх. Человек, не боящийся других людей, может испытывать смертельный ужас перед раком. Многие люди страшатся смерти, а другие, наоборот, пугаются жизни.

— Это верно, — согласился Тримбл, невольно оттаивая.

— Вы — раб собственных страхов, — продолжал старик. — Положение усугубляется еще и тем, что вы отдаете себе в этом полный отчет. Вы слишком ясно сознаете свою слабость.

— Еще как!

— Об этом я и говорю. Вы знаете о ней. Она постоянно присутствует в вашем сознании. Вы неспособны забыть про нее хотя бы на минуту.

— Да, к сожалению, — сказал Тримбл. — Но, возможно, когда-нибудь я сумею ее преодолеть. Может быть, я обрету смелость. Бог свидетель, я сотни раз пробовал…

— Ну разумеется. — Морщинистое лицо расплылось в веселой улыбке. — И вам недоставало только одного — постоянной поддержки верного друга, который никогда не покидал бы вас. Человек нуждается в ободрении, а иной раз и в прямом содействии. И ведь у каждого человека есть такой друг.

— А мой где же? — мрачно осведомился Тримбл. — Сам себе я друг — хуже некуда.

— Вы обретете поддержку, которая дается лишь немногим избранным, — пообещал старец.

Он опасливо оглянулся по сторонам и опустил руку в карман.

— Вам будет дано испить из источника, скрытого в самых недрах земли.

Он достал узкий длинный флакон, в котором искрилась зеленая жидкость.

— Благодаря вот этому вы обретете уши, способные слышать голос тьмы, и язык, способный говорить с ее порождениями.

— Что-что?

— Возьмите, — настойчиво сказал старец. — Я даю вам этот напиток, ибо высший закон гласит, что милость порождает милость, а из силы родится сила. — Он вновь ласково улыбнулся. — Вам теперь остается победить только один страх. Страх, который мешает вам осушить этот фиал.

Старец исчез. Тримбл никак не мог сообразить, что, собственно, произошло: только секунду назад его странный собеседник стоял перед ним, и вот уже сгорбленная фигура исчезла среди пешеходов в дальнем конце улицы. Тримбл постоял, посмотрел ему вслед, потом перевел взгляд на свои пухлые пальцы, на зажатый в них флакон. И спрятал его в карман.

Тримбл вышел из кафетерия на десять минут раньше, чем требовалось для того, чтобы вернуться в контору вовремя. Его желудок не был ублаготворен, а душу грызла тоска. Ему предстояло выдержать либо объяснение с директором, либо объяснение с Мартой. Он находился между молотом и наковальней, и это обстоятельство совсем лишило его аппетита.

Он свернул с улицы в проулок, заканчивавшийся пустырем, где не было снующих взад-вперед прохожих. Отойдя в дальний конец пустыря, он достал сверкающий флакон и принялся его разглядывать.

Содержимое флакона было ярко-зеленым и на вид маслянистым. Какой-нибудь наркотик, а то и яд. Гангстеры перед тем, как грабить банк, накачиваются наркотиками, так как же подействует такое снадобье на него? А если это яд, то смерть его, быть может, будет тихой и безболезненной? Будет ли плакать Марта, увидев его застывший труп с благостной улыбкой на восковом лице?

Откупорив флакон, он поднес его к носу и ощутил сладостный, почти неуловимый аромат. Лизнув пробку, он провел кончиком языка по небу. Жидкость оказалась крепкой, душистой и удивительно приятной. Тримбл поднес флакон к губам и выпил его содержимое до последней капли. Впервые в жизни он решился рискнуть, добровольно сделать шаг в неизвестное.

— Мог бы и не тянуть так! — заметил нечеловеческий голос.

Тримбл оглянулся. На пустыре никого не было. Он бросил флакон, не сомневаясь, что голос ему почудился.

— Смотри вниз! — подсказал голос.

Тримбл оглядел пустырь. Никого. Ну и зелье! У него уже начинаются галлюцинации.

— Смотри вниз! — повторил голос с раздражением. — Себе под ноги, дурак ты круглый! — И после паузы обиженно добавил: — Я же твоя тень!

— О господи! — простонал Тримбл, пряча лицо в ладонях. — Я разговариваю с собственной тенью! С одного раза допился до розовых слонов!

— Пошевели, пошевели мозгами! — негодующе посоветовала тень. — Черный призрак есть у каждого человека, только не каждый олух говорит на языке тьмы. — Несколько секунд тень размышляла, а потом скомандовала: — Ну ладно, пошли!

— Куда?

— Начнем с того, что вздуем ту мокрицу в баре.

— Что?! — возопил Тримбл.

Двое прохожих на тротуаре остановились и стали с удивлением оглядывать пустырь. Но Тримбл этого даже не заметил. Мысли у него мешались, он ничего не сознавал, кроме дикого страха: вот-вот на него наденут смирительную рубашку и запрут в отделение для буйнопомешанных!

— Да перестань ты драть глотку!

Тень поблекла, потому что небольшое облачко заслонило солнце, но вскоре обрела прежнюю черноту.

— Ну, раз уж мы начали разговаривать, я, пожалуй, обзаведусь именем. Можешь звать меня Кларенсом.

— Кл… Ют… Кл…

— А что? Разве плохое имечко? — воинственно осведомилась тень. — А ну, заткнись. Подойди-ка к стене. Вот так. Видишь, как я поднялся? Видишь, насколько я тебя больше? Согни правую руку. Чудненько. А теперь погляди на мою руку. Хороша, а? Да чемпион мира в тяжелом весе полжизни за нее отдал бы!

— Господи! — простонал Тримбл, напрягая бицепс и умоляюще возводя глаза к небу.

— Мы с тобой можем теперь работать заодно, — продолжал Кларенс. — Ты только прицелься, а уж удар я беру на себя. Только становись против света, так, чтобы я был большим и сильным, а дальше все пойдет как по маслу. Бей в точку и помни, что я с тобой. Только ткни его кулаком, а уж я так ему врежу, что он об потолок треснется. Понял?

— Д-д-да, — еле слышно пробормотал Тримбл. Пугливо покосившись через плечо, он обнаружил, что число зрителей увеличилось до десяти.

— Повернись так, чтобы я был позади, — скомандовала тень. — Сначала сам размахнись, а второй раз я тебя поддержу. Вот увидишь, какая будет разница.

Тримбл покорно повернулся к ухмыляющимся зевакам и взмахнул пухлым кулаком. Как он и ожидал, никакого удара не получилось. Он отступил на шаг и снова замахнулся, напрягая все силы. Его рука рванулась вперед, как поршень, увлекая за собой тело, и он еле удержался на ногах. Зрители захохотали.

— Видал? Что я тебе говорил? Не найдется и одного человека на десять, чтобы он знал свою настоящую силу. — Кларенс испустил призрачный смешок. — Ну, вот мы и готовы. Может, посшибаем с ног этих типчиков, чтобы набить руку?

— Нет! — крикнул Тримбл и утер пот с багрового полубезумного лица. К зрителям присоединилось еще пять человек.

— Ладно, как хочешь. А теперь пошли в бар, и помни, что я всегда рядом с тобой.

Все больше и больше замедляя шаг, Тримбл наконец добрался до бара. Он остановился перед входом, чувствуя, как трясутся у него поджилки, а его драчливая тень торопливо давала ему последние наставления:

— Меня никто не слышит, кроме тебя. Ты принадлежишь к немногим счастливцам, которым открылся язык тьмы. Мы войдем вместе, и ты будешь говорить и делать то, что я тебе скажу.

И что бы ни случилось, не дрейфь — я с тобой, а я могу свалить с ног бешеного слона.

— По-понятно, — согласился Тримбл без всякого восторга.

— Ну и чудненько. Так какого же черта ты топчешься на месте?

Тримбл открыл дверь и вошел в бар походкой преступника, поднимающегося на эшафот. Там сидела все та же компания во главе с дюжим верзилой.

Бармен взглянул на вошедшего, гаденько ухмыльнулся и многозначительно ткнул в его сторону большим пальцем. Верзила выпрямился и нахмурил брови. Продолжая ухмыляться, бармен осведомился:

— Чем могу служить?

— Зажги-ка свет, — потусторонним голосом прошипел Тримбл, — и я тебе кое-что покажу.

Ну вот! Он отрезал себе пути к отступлению. И теперь придется претерпеть все до конца, пока санитары не вынесут его отсюда на носилках.

Бармен прикинул. В любом случае шутка обещала выйти занимательной, и он решил исполнить просьбу этого коротышки.

— Будьте любезны! — сказал он и щелкнул выключателем.

Тримбл оглянулся и несколько воспрянул духом. Рядом с ним высился Кларенс, уходя под потолок, точно сказочный джинн.

— Валяй, — скомандовала гигантская тень. — Приступай к делу.

Тримбл шагнул вперед, схватил рюмку верзилы и выплеснул содержимое ему в физиономию.

Верзила встал, точно во сне, крякнул, утер лицо и снова крякнул. Потом снял пиджак, аккуратно сложил его и бережно опустил на стойку. Медленно, внятно и очень вежливо он сказал своему противнику:

— Богатым меня не назовешь, но сердце у меня на редкость доброе. Уж я позабочусь, чтобы тебя схоронили поприличнее.

И могучий кулак описал в воздухе стремительную дугу.

— Пригнись! — рявкнул Кларенс.

Тримбл втянул голову в ботинки и почувствовал, как по его волосам промчался экспресс.

— Давай! — исступленно скомандовал Кларенс.

Подпрыгнув, Тримбл выбросил кулак вперед. Он вложил в это движение весь свой вес и всю свою силу, целясь в кадык верзилы. На мгновение ему показалось, что его рука пробила шею противника насквозь. Он снова ударил по шестидесятому этажу небоскреба, и результат получился не менее эффективный. Верзила рухнул, как бык под обухом. Ого! И мы кое-что можем!

— Еще раз! — неистовствовал Кларенс. — Дай я ему еще врежу, пусть только встанет!

Верзила пытался подняться на ноги. На его лице было написано недоумение. Он почти выпрямился, неуверенно поводя руками и стараясь разогнуть подгибающиеся ноги.

Тримбл завел правый кулак как мог дальше, так что у него хрустнул сустав. А потом дал волю руке, целясь противнику по сопатке. Раздался чмокающий удар, точно лопнул слишком сильно надутый мяч. Голова верзилы мотнулась, грозя вот-вот отделиться от плеч, он зашатался, упал и прокатился по полу.

Кто-то благоговейно охнул.

Дрожа от возбуждения, Тримбл повернулся спиной к поверженному противнику и направился к стойке. Бармен тотчас подскочил к нему с самым почтительным видом. Тримбл послюнил палец и нарисовал на стойке круглую рожицу.

— Ну-ка, подрисуй к ней кудряшки!

Бармен заколебался, поглядел по сторонам с умоляющим видом и судорожно сглотнул. Потом покорно облизал палец и подрисовал кудряшки.

Тримбл выхватил у него салфетку.

— Попробуй еще раз состроить мне гримасу, и с тобой вот что будет! — Энергичным движением он стер рожицу.

— Да ладно вам, мистер, — умоляюще пробормотал бармен.

— А пошел ты… — Тримбл впервые в жизни употребил крепкое выражение. Он швырнул салфетку бармену, оглянулся на свою хрипящую жертву и вышел.

Когда его короткая округлая фигура исчезла за дверью, кто-то из завсегдатаев сказал:

— Это надо же! Набрался наркотиков и теперь, того и гляди, пристукнет кого-нибудь.

— Не скажи. — Бармен был напуган и смущен. — По виду разве разберешь? Возьми Улитку Маккифа — он в своем весе мировой чемпион, а с виду мозгляк мозгляком. Мне этот типчик сразу не понравился. Может, он брат Улитки?

— Не исключено, — задумчиво согласился его собеседник.

Верзила на полу перестал хрипеть, икнул, охнул и выругался. Перекатившись на живот, он попробовал встать.

— А теперь к директору! — со смаком сказал Кларенс.

— Нет, нет, нет, только не это! — Кроткое лицо Тримбла еще багровело от недавнего напряжения. Он то и дело опасливо косился через плечо в ожидании грозной и, как он полагал, неизбежной погони. Ему не верилось, что он действительно сделал то, что сделал, и он не понимал, как ему удалось выйти из такой передряги живым.

— Я сказал — к директору, тыква ты ходячая! — раздраженно повторила тень.

— Но не могу же я бить директора! — пронзительно запротестовал Тримбл. — Эдак я за решетку попаду.

— За что бы это? — поинтересовался прохожий, останавливаясь и с любопытством разглядывая толстячка, который рассуждал вслух.

— Ни за что. Я разговаривал сам с собой… — Тримбл умолк, так как его тени очень не понравилось, что их перебили. Ему вовсе не хотелось следовать ее совету, но другого выхода не оставалось.

— Э-эй! — крикнул он вслед отошедшему прохожему. Тот вернулся.

— Не суй нос в чужие дела, ясно? — грубо сказал Тримбл.

— Ладно, ладно, не лезьте в бутылку, — испуганно отозвался прохожий и торопливо зашагал прочь.

— Видал? — буркнул Кларенс. — Ну а теперь к директору. Зря мы задираться не станем, будь спок.

— Будь спокоен, — поправил Тримбл.

— Будь спок, — не отступал Кларенс. — Сначала мы поговорим. А если он не пойдет нам навстречу, ну, тогда мы прибегнем к силе. — Немного помолчав, он добавил: — Только не забудь включить свет.

— Ладно, не забуду. — Тримбл смирился с тем, что еще до вечера угодит в тюрьму, если не в морг. С мученическим видом он вошел в подъезд и поднялся в контору.

— Добрый день!

— Хрр, — отозвался Уотсон.

Тримбл зажег свет, повернулся, поглядел, где находится его темный союзник, подошел вплотную к Уотсону и сказал очень громко:

— От свиньи я ничего, кроме хрюканья, и не жду. Разрешите привлечь ваше внимание к тому обстоятельству, что я сказал вам «добрый день».

— А? Что? Э-э… — Уотсон растерялся от неожиданности и испуга. — A-а! Ну конечно. Добрый день!

— То-то! И учтите на будущее.

С трудом волоча непослушные ноги, ничего не соображая, Тримбл направился к директорской двери. Он поднял согнутый палец, готовясь постучать.

— И не думай, — заявил Кларенс.

Тримбл содрогнулся, схватил дверную ручку и деликатно ее повернул. Глубоко вздохнув, он так ударил по двери, что она с оглушительным треском распахнулась, едва не слетев с петель. Директор взвился над своим столом. Тримбл вошел.

— Вы! — взревел директор, трясясь от ярости. — Вы уволены!

Тримбл повернулся и вышел, аккуратно прикрыв за собой злополучную дверь. Он не произнес ни слова.

— Тримбл! — закричал директор, и голос его громом прокатился по кабинету. — Идите сюда!

Тримбл снова вошел в кабинет. Плотно прикрыв дверь, за которой остались настороженные уши всей конторы, он смерил директора свирепым взглядом, подошел к стене и щелкнул выключателем. Затем описал несколько зигзагов, пока не обнаружил, в каком именно месте Кларенс вырастает до потолка. Директор следил за его маневрами, упершись ладонями в стол. Глаза на его полиловевшем лице совсем вылезли из орбит.

Несколько секунд они молча смотрели друг на друга, и тишину нарушало только тяжелое астматическое дыхание директора. Наконец директор просипел:

— Вы напились, Тримбл?

— Мой вкус в отношении освежающих напитков обсуждению не подлежит, — категорическим тоном сказал Тримбл — Я пришел сообщить, что ухожу от вас.

— Уходите? — Директор выговорил это слово так, словно оно было ему незнакомо.

— Вот именно. Я вашей лавочкой сыт по горло. Я намерен предложить свои услуги Робинсону и Флэнагану. — Директор вскинулся, как испуганная лошадь, а Тримбл продолжал очертя голову: — Они мне хорошо заплатят за те знания, которыми я располагаю. Мне надоело жить на эти нищенские крохи.

— Послушайте, Тримбл, — сказал директор, с трудом переводя дух. — Мне не хотелось бы терять вас, вы ведь столько лет служите здесь. Мне не хотелось бы, чтобы ваши бесспорно незаурядные способности пропадали зря, а что вам могут предложить такие мелкие мошенники, как Робинсон и Флэнаган? Я прибавлю вам два доллара в неделю.

— Дай я ему съезжу в рыло! — упоенно предложил Кларенс.

— Нет! — крикнул Тримбл.

— Три доллара, — сказал директор.

— Ну чего тебе стоит! Один разочек! — не отступал Кларенс.

— Нет! — возопил Тримбл, обливаясь потом.

— Ну хорошо, я дам вам пять. — Лицо директора перекосилось, — Но это мое последнее слово.

Тримбл вытер вспотевший лоб. Пот струйками стекал по его спине, ноги подгибались…

— Мне самым наглым образом недоплачивали целых десять лет, и я не соглашусь остаться у вас меньше чем за дополнительных двенадцать долларов в неделю. Вы наживали на мне чистых двадцать, но так уж и быть — я оставлю вам восемь долларов на сигары и обойдусь двенадцатью.

— С-с-сигары?!

— Робинсон и Флэнаган дадут мне на двенадцать больше. Ну а вы — как хотите. Но без этого я не останусь.

— Двенадцать! — Директор растерялся, потом разъярился, потом задумался. В конце концов он принял решение.

— По-видимому, Тримбл, я действительно недооценивал ваши способности. Я вам дам прибавку, которую вы просите… — он перегнулся через стол и свирепо уставился на Тримбла, — но вы подпишете обязательство не уходить от нас.

— Идет. Я, так и быть, останусь. — Уже в дверях он добавил: — Весьма обязан.

— Видал? — сказал Кларенс.

Ничего не ответив назойливой тени, Тримбл сел за свой стол. И, повернувшись к Уотсону, сказал голосом, который разнесся по всей комнате:

— А приятная стоит погодка.

— Хрр.

— Что? — рявкнул Тримбл.

— Очень, очень приятная, — кротко согласился Уотсон.

До самого конца рабочего дня сердце Тримбла пело, как соловьиная роща. Каким-то образом вся контора узнала подробности его объяснения с директором. И теперь в тоне тех, кто с ним заговаривал, звучало нечто новое. Впервые в жизни — ему даже не верилось! — он чувствовал, что его уважают.

Когда он убрал счетные книги и вышел из конторы, накрапывал дождь. Но это его нисколько не смутило. Холодные капли приятно освежали его разгоряченное сияющее лицо, влажный воздух пьянил, как старое вино. Презрев автобус, он бодро зашагал по мокрому тротуару. Ему рисовалось ошеломленное лицо Марты, и он принялся насвистывать веселый мотивчик.

Из-за угла впереди донесся резкий звук, словно лопнула шина. И еще, и еще, и еще. Раздался топот бегущих ног, и, завернув за угол, Тримбл увидел, что навстречу ему бегут два человека. Один опережал другого шагов на шесть, и оба держали в руках пистолеты. Когда до бегущего впереди оставалось шагов тридцать, Тримбл узнал в нем верзилу из бара!

Он похолодел. Дальше по улице слышались крики, и он сообразил, что эти двое спасаются бегством. Если верзила его узнает, он прикончит его на месте, не замедлив бега. И негде спрятаться. Негде укрыться за остающиеся считаные секунды! Хуже того — небо затягивали черные тучи и его бесценной тени нигде не было видно.

— Кларенс! — в испуге пискнул он.

Ответа не последовало. Но его вопль привлек внимание верзилы, который, тотчас узнав его, оскалил зубы в мертвящей усмешке и поднял пистолет. От дрожащей жертвы его отделяло не более трех шагов — промахнуться на таком расстоянии было невозможно.

Тримбл ударил верзилу носком ботинка в коленную чашечку.

Он сделал это не под влиянием отчаяния, как загнанная в угол крыса. Нет, его поступок был продиктован логичным выводом, что спастись он может, только если будет действовать так, словно его исчезнувшая тень все еще рядом. И он выбросил вперед ногу, целясь в колено, вкладывая в этот пинок всю свою силу.

Верзила ввинтился головой в тротуар, словно намереваясь поглядеть, что делается в метро. При виде этого приятного зрелища Тримбл заподозрил, что его тень, возможно, все-таки находится где-то поблизости, хотя и остается невидимой. Эта мысль его ободрила.

Тем временем перед ним вырос второй беглец, глядевший на него с таким изумлением, словно он только что видел, как муравей преобразился в льва. Это был высокий долговязый субъект, и Тримблу нечего было и думать дотянуться до его кадыка. Он наклонил голову и боднул его в живот. Субъект ойкнул и услужливо согнулся пополам, а Тримбл ударил его по кадыку. Однако тот не принял ожидаемого горизонтального положения. Его зеленовато-бледное лицо покраснело от боли и злости, и он замахнулся на Тримбла рукояткой пистолета.

Но Тримбл не стал дожидаться удара. Используя прежний опыт, он втянул голову в плечи, снова выбросил ее вперед и боднул противника в солнечное сплетение. Тот снова согнулся пополам, и Тримбл что было силы ударил его в нос.

Позади него что-то треснуло, и раскаленный вихрь царапнул мочку его левого уха. Но Тримбл не обратил на это внимания, думая только о лице, которое продолжал видеть перед собой. Там, где послышался треск, теперь раздавались грязные ругательства, кругом кричали люди, приближался топот тяжелых ног.

Тримбл ничего не слышал. Он не осознал, что его первый противник очнулся. Для него сейчас существовала только злобно оскаленная рожа перед ним. И он бил по ней что есть мочи, запрокидывал ее, пригибал книзу. Что-то жесткое и шишковатое обрушилось из пустоты на его собственную левую скулу, а затем, казалось, принялось ломать ему ребра. Но Тримбл продолжал молотить по роже, только по роже.

Его сердце плясало в груди, он уже не дышал, а хрипел, но тут между ним и ненавистной рожей мелькнуло что-то черное и продолговатое, опустилось на нее, опрокинуло вниз. Тримбл нанес еще два удара по воздуху и опустил руки, дрожа всем телом и растерянно моргая.

Постепенно у него в глазах прояснилось. Полицейский сказал:

— Мистер, хоть вы ростом и не вышли, но деретесь прямо насмерть.

Осмотревшись, Тримбл увидел, что его недавних противников со всех сторон окружили полицейские.

— Первый — это Хэм Карлотти, — продолжал его собеседник. — Мы за ним давно уже охотились. — Он окинул Тримбла восхищенным взглядом. — Тут мы у вас в долгу. Если вам понадобится от нас помощь, так не стесняйтесь.

Тримбл вытащил платок, прижал его к уху, потом поднес к глазам. Платок покраснел от крови. Господи, да из него кровь фонтаном хлещет! И тут Тримбл почувствовал, что его левый глаз заплыл, скула отчаянно болит, а ребра как будто все переломаны. Ну и вид у него, наверное!

— Вы можете оказать мне услугу теперь же, — сказал он. — Я еще мальчишкой мечтал прокатиться домой в полицейской машине. Так, может, сейчас…

— О чем речь! — весело воскликнул полицейский. — С удовольствием. — Он крикнул шоферу подъехавшей машины: — Надо бы подвезти этого джентльмена. Он нам здорово помог.

— Куда вам?

Тримбл удобно откинулся на спинку сиденья. Они рванулись с места, завыла сирена, машины на улицах шарахнулись в стороны. Вот это жизнь!

Солнце вырвалось из-за облаков и засияло во всю мочь. Тримбл вдруг увидел, что рядом с ним едет его тень.

— Кларенс!

— Слушаю, господин, — смиренно отозвалась тень.

— В будущем можешь все предоставлять мне.

— Хорошо, господин. Но…

— Заткнись! — скомандовал Тримбл.

— Это вы кому? — спросил шофер, удивленно поглядев на него.

— Жене, — находчиво ответил Тримбл. — Готовлюсь к бою.

Улыбаясь до ушей, шофер лихо остановил машину и проводил своего пассажира до дверей. Когда Марта открыла, он приложил руку к фуражке и сказал:

— Сударыня, ваш муж — герой!

И удалился.

— Герой! — фыркнула Марта.

Скрестив могучие руки на пышной груди, она приготовилась разразиться назидательной речью, но тут ее взгляд упал на разбитую физиономию спутника ее жизни. Она выпучила глаза:

— Где это тебя так разукрасили?

Не снизойдя до ответа, Тримбл оттолкнул ее и вошел в переднюю. Он подождал, чтобы она закрыла дверь, а потом упер разбитые костяшки пальцев в бока, набычился и уставился на нее. Он был добрым человеком и не хотел причинять ей боли, но она должна была понять, что имеет дело с мужчиной.

— Марта, я уложил пару гангстеров и вышиб из директора еще двенадцать долларов в неделю. — Он замигал, а она бессильно оперлась о стену. — Много лет я терпеливо сносил твои выходки, но теперь с меня довольно: больше и не пытайся меня пилить.

— Пилить… — тупо повторила она, не веря своим ушам.

— Иначе я так тебе врежу, что ты пожалеешь, что не обзавелась парашютом.

— Гораций! — Она, пошатываясь, сделала шаг к нему, вне себя от изумления. — Неужели ты способен ударить женщину?

— Еще как! — ответил он, поплевывая на ноющий кулак.

— Ах, Гораций! — Она стремительно обвила руками его шею и запечатлела на его губах звонкий поцелуй.

Черт, ну кто их разберет, женщин? Одни ценят нежность, а другие — вот как Марта — предпочитают что-нибудь погрубее. Ну, он пойдет ей навстречу!

Ухватив жену за волосы, Тримбл запрокинул ее голову, точно выбрал цель, рассчитал вес и силу и чмокнул ее так, что вокруг все зазвенело.

С торжествующей усмешкой он взглянул через плечо на свою смирившуюся тень — что она теперь скажет? Но Кларенсу было не до него. Ведь у Марты тоже была тень.

Высокий крутой холм, вершина которого поросла лесом, возвышался над равниной в лучах палящего солнца, отбрасывая густую тень на полоску земли, за которой начинались джунгли.

На почти отвесном его склоне, как раз посередине, прилепился огромный серый утес, напоминавший фигуру великана, погруженного в размышления. Этот утес, неровный, щербатый, изъеденный водой и ветром, так разительно походил на гигантскую статую человека, занятого решением мировых загадок, что еще со времен исчезнувших чиапасеков назывался «Мыслитель» и внушал суеверный страх.

Медно-красное небо Чиапаса заливало раскаленными лучами горы, долину и джунгли. В нескольких милях к югу расположился городок Паленке, вблизи которого покоятся оплетенные вьющимися растениями руины — остатки позабытой цивилизации. Там, в Паленке, — ближайший кабачок, где бедный пеон мог утолить жажду, а также стряхнуть с себя мистический страх, внушаемый этим колоссом, погруженным в вековечные думы.

Неуклюже развернув мула в конце борозды и перенеся вслед за ним соху, Хосе Фелипе Эгуерола остановился и отер платком пот с худого, дочерна загорелого лица, облизнул потрескавшиеся губы и отогнал тучу москитов. Слева, в зарослях джунглей, насмешливо тявкали, пищали и выли невидимые твари. Справа вздымался крутой холм с выступающим каменным чудовищем. Тень огромной головы падала наискось, доставая самые дальние борозды, — так высоко в небо возносилась голова гиганта.

Хосе Фелипе Эгуерола старался не смотреть на мрачную фигуру Мыслителя. Ни разу еще он не взглянул ей прямо в лицо. Это считалось опасным. Он не имел ни малейшего понятия почему, но испытывать судьбу не решался. И так уже, по мнению многих, он вел себя слишком неосторожно.

Только брат Бенедиктус со святой водой да несколько сумасшедших янки могли следовать пословице, что и кошке дозволено глядеть на царя. И, насколько ему было известно, ничего плохого с ними не случилось. Но у него, Хосе Фелипе, не было сандалий из сыромятной кожи, никогда в жизни не удавалось ему пленить пухленькую сеньориту и никогда не выигрывал он в лотерею ни единого песо. Вся его собственность состояла из семи акров болотистой, нагоняющей лихорадку земли, соломенной хижины, расположенной по соседству с кабачком, сохи, мула и пары драных штанов. Но вопреки всему он был одержим стремлением во что бы то ни стало жить.

В двадцатый раз в тот день перекатил он языком во рту от щеки к щеке кусочек смолы, отогнал москитов и, сойдя с борозды, уголком черного влажного глаза искоса взглянул на каменного гиганта. Несмотря на палящий зной, по спине его пробежал холодок — так громаден был гигант, так величав, так царственно равнодушен к возне крошечных существ, копошащихся внизу у его исполинских ног.

Сдвинув вперед соломенное, плетенное вручную сомбреро, чтобы солнце не било в глаза, Хосе Фелипе хлестнул крепкие грязно-серые ягодицы мула и громко закричал: «Н-но, мул, но, но!» Мул послушно поплелся. Налегши всей тяжестью тела на соху, Хосе Фелипе пошел за ним, неуклюже ступая по свежевспаханной земле босыми ногами.

Высоко в небе Мыслитель продолжал думать свою думу, не замечая крошечных букашек внизу — двуногую и четвероногую, — медленно приближавшихся к его тени. Он восседал на этой скале так давно и был так сильно изъеден временем, ливнями и ветром, что никто не мог с уверенностью сказать, вытесала его в стародавние времена рука искусного мастера или он был всего-навсего причудливым порождением стихий.

Но истина заключалась в том, что он не был ни игрой природы, ни древним идолом. Те немногие, кто видел его и пытался научно объяснить факт его существования, совершали ошибку, отбрасывая очевидное в угоду собственным фантазиям. Он был именно тем, чем казался: мыслителем. В этом отношении шестое чувство Хосе Фелипе, внушавшее ему безотчетный страх, явилось более верным судьей, чем эрудиция его образованных соплеменников.

Человек и скотина с замиранием сердца вступили в полосу тени, отбрасываемой каменным изваянием. Снова выйдя на свет, Хосе Фелипе, прокашлявшись от пыли, с облегчением вздохнул. В любом другом месте тень радовала его, как всякого пеона: в тени — спасение от жгучего солнца, в тени можно предаться безделью, поваляться на земле, блаженно вытянув голые до колен ноги, и слушать умные речи жирного, ленивого сеньора Антонио Мигеля Гаутисоло-и-Ласареса, который умел не только читать, но и писать. Любимым его изречением было: «Пусть работают янки, они более развитый народ».

Но сейчас тень не радовала его. Не вообще тень, а именно эта, короткая, густая тень колосса, который гнал отсюда прочь индейцев и пеонов, охраняя этот клочок земли от всех, кроме самых храбрых, таких как Хосе Фелипе. Он даже частенько жалел, что храбрость его так велика. Им восхищались в Паленке. О нем говорили даже в далеком Вилье-Эрмосе. Очень приятно, когда тобой восхищаются, особенно в родном Паленке, за стойкой в шумном веселом кабачке. Но платить за похвалы приходилось дьяволу на этом поле, осененном зловещей тенью, и цена с каждым днем становилась выше. Здесь не было восхищенных зрителей, здесь только он сам, его бессловесный мул и каменный истукан, к подножию которого не смеют выбегать даже голодные обитатели джунглей.

Дойдя до конца поля, он развернул мула, перенес соху, вытер платком лицо, отогнал москитов, поправил сомбреро и с опаской взглянул на скалу. «Н-но, мул, но!» Его голос уносился к каменной крепости, эхом завывал в ней, проваливаясь в расщелины, прыгая с одного отрога на другой. «Н-но, мул, но!» В непроницаемой гуще джунглей верещали попугаи, кто-то тяжело ухал в самых недрах зеленого ада. Где-то в отдалении треснула ветка. «Н-но, мул, но!»

Мыслитель очнулся.

Неторопливым, титаническим усилием, как в кошмарном сне, Мыслитель приподнял руку, подпиравшую голову, и снял локоть с бугра, изображавшего округлость колена. Весь его огромный торс пришел в движение, гора ожила, подножие содрогнулось, и две тысячи тонн камня обрушились вниз, разлетевшись на милю кругом. Грохот стоял такой, точно раскололись одновременно земля и небо. В джунглях залаяли, запищали, завыли, зарычали тысячи приглушенных голосов, выражая несказанное удивление.

Мул остановился, в испуге прядая ушами. Хосе Фелипе точно прирос к земле; он глядел не вверх, а вниз, себе под ноги, на борозды, которые затемняла гигантская тень. Он видел, как локоть оторвался от колена и начал подниматься вверх. Ладони Хосе Фелипе взмокли, пальцы, державшие соху, бессильно разжались. Медленно, против воли он обернулся.

Сердце его в мгновение ока обратилось в речного угря, бьющегося на крючке. По носу, за ушами, по икрам побежали тоненькие струйки пота. Мышцы челюсти, живота и бедер вдруг стали точно ватные. Голова закружилась, как будто он долго стоял нагнувшись под палящим солнцем. Он не мог сдвинуться с места, не мог шевельнуть ни единым мускулом. Он остолбенел, точно его на веки вечные установили здесь, подобно каменному изваянию, на которое он сейчас смотрел.

Оглашая воздух душераздирающим скрежетом, Мыслитель постепенно, могучим усилием отъединился от горы. Лавина камней, гальки, земли сыпалась по его бокам, густая пыль окутала ноги. Огромные валуны неслись вниз, подпрыгивая, катились по полю, иные падали в трех шагах от пригвожденного к земле свидетеля чуда. Загремев суставами, Мыслитель выпрямился и неподвижно замер, его выросшая тень упала на джунгли, и тревожный гомон в чаще стих. Умолкли птицы. Только медно-красное небо по-прежнему изливало на землю раскаленные лучи. Весь мир оцепенел, объятый изумлением и ужасом.

Мыслитель вздохнул. Точно взвыл ветер — искатель приключений, заблудившийся в незнакомых горах. Затем вдруг Мыслитель, ничем не обнаружив своего намерения, огромными пальцами осторожно взял мула. Сбруя натянулась и лопнула, и несчастное животное, перевернутое вниз головой и в мгновение ока вознесенное на стометровую высоту, задергало в воздухе всеми четырьмя конечностями. Какое-то время исполин изучал его со спокойным, чуть насмешливым интересом. Потом, презрительно хмыкнув, опустил на землю. Мул лежал на боку, тяжело дыша, глаза у него безумно вращались, из оскаленного рта вывалился язык.

Огромная ручища приблизилась к Хосе Фелипе. В отчаянии силился тот отодрать от земли ноги, ставшие непослушными. Но тщетно, ступни его точно приклеились. Рука сомкнулась вокруг него: огромная, жесткая, сильная — не рука, а каменная западня. Раскрыв рот, Хосе Фелипе издал вопль на такой высокой ноте, что сам не услыхал себя. И с леденящей душу быстротой стал возноситься вверх, замурованный в камень, издавая беззвучные вопли широко разинутым ртом.

Точно в кошмарном сне приблизился он, как на качелях, к гигантскому лицу. Оно изучающе глядело на него двумя каменными шарами. И Хосе Фелипе каким-то необъяснимым образом понял, что изваяние видит или, вернее, впитывает в себя его облик с помощью чувства, аналогичного зрению.

— Санта-Мария! — сорвалось с уст Хосе Фелипе. Ноги его, висящие над пропастью, судорожно задергались.

— Спокойно, — услышал Хосе Фелипе.

У Мыслителя не было рта, на каменном лице только явственно обозначались толстые губы, но вещал он внятно и членораздельно, как говорящий колосс Мемнон.

— Спокойно, букашка, жалкое мое подобие. — Исполин повертел Хосе Фелипе, чтобы лучше его рассмотреть.

У Хосе затрещали кости. Он опять завопил, обезумев от страха. Каменные пальцы чуть ослабили хватку.

— Ясно, — сказал Мыслитель, — эта тварь — хозяин той. Эта умеет думать. Так, так, — усмехнулся он. — Забавно. Значит, козявка, ты действительно умеешь думать? Это уже нечто. И я умею. Скажи, есть ли на свете более достойное, более сладостное занятие, чем глубокое, непрерывное размышление?

— Санта-Мария! — взвизгнул опять Хосе Фелипе.

Взгляд его оторвался от огромного лица и скользнул в бездну, разверзшуюся за краем ладони. С такой высоты мул показался ему не больше мыши. Стараясь держаться поближе к пальцам, Хосе Фелипе заполз в ямочку в центре ладони. Его драные, мокрые от пота штаны плотно облепили ноги.

— Только размышление спасает от нестерпимой пытки бесконечной вереницы лет, — продолжал Мыслитель. — Постоянная, напряженная работа мысли, решение сложнейших проблем — вот единственный источник истинного наслаждения. — Колосс согнул палец, оглушив Хосе Фелипе скрежетом, и легонько толкнул его в бок. — Верно, а?

— Нет! — завопил Хосе Фелипе, не понимая, что говорит, и не слыша слов ужасного собеседника. — Да-да, — поспешил он поправиться на всякий случай, зажмурившись, чтобы не видеть ни чудовищного лица, ни бездонной пропасти.

— Увы, — продолжал мрачно Мыслитель, — я только что решил увлекательнейшую проблему: задачу попарно вращающихся девяти тел, одно из которых вращается в противоположном направлении. Решение этой задачи доставило мне ни с чем не сравнимое блаженство — мыслить семьдесят тысяч лет. — Чудовище на секунду задумалось. — Или, может, семь тысяч? Не знаю. Не стоит и голову ломать над этой пустяковой задачей. — Мыслитель резко качнул ладонь. — Но для тебя, козявка, мне думается, даже такая задача была бы неразрешимой.

От толчка язык у несчастного Хосе отлип от гортани, он поспешил воспользоваться вновь обретенным даром речи.

— Опусти меня на землю! Опусти! Я оставлю твою тень в покое! Клянусь, я больше никогда не буду…

— Молчи! — Ладонь опять закачалась. — И вот я безумно страдаю. Мне нужна новая проблема, чтобы я опять замолчал на тысячелетие. Силикоид без пищи для размышления — самое жалкое на свете существо!

Большой палец огромной руки успел задержать Хосе Фелипе, который, беспомощно барахтаясь, покатился было к краю бездны.

— Ты крохотная козявка, жизнь твоя короче промежутка между двумя ударами моего пульса, и, по всей вероятности, любая придуманная тобой задача будет столь же ничтожна и столь же незамысловата. А я ищу проблему, для решения которой потребовалась бы вечность.

— Клянусь моим отцом и моей матерью, я никогда больше и близко не подойду к твоему подножию, не наступлю на твою тень, если только…

— Тише, козявка, не мешай мне. Я думаю, нельзя ли обратить тебя в хорошенькую задачку.

Каменная голова приблизилась к Хосе Фелипе и долго глядела на него пустыми каменными шарами.

— Допустим, я раздавлю тебя. Ты, конечно, умрешь. И конечно, рано или поздно твои сородичи придут сюда на поиски. Я их тоже раздавлю. И чем выше вырастет гора трупов, тем загадочнее будет их гибель. Молва об этом разойдется, как расходятся по воде круги от брошенного камня. В конце концов другие козявки, посообразительнее, чем ты, придут сюда и займутся расследованием. И если я вовремя не остановлюсь, то отыщется умник, который разгадает тайну, и уж тогда найдут способ стереть меня в порошок.

— Я не хочу умирать, — завывал Хосе Фелипе, — я ничем не заслужил безвременной смерти.

В джунглях между тем возобновилась жизнь, где-то в отдалении, точно сочувствуя ему, защебетали попугаи.

— А впрочем, это тоже проблема, — размышлял вслух колосс, пропуская мимо ушей мольбы пленника. — Она не потребует долгих размышлений, но зато сдобрена риском. И это придает ей особую прелесть. Пусть я брошу камень, тогда я должен высчитать скорость распространения волн, их частоту и расстояние, на котором они затухнут. Интересно, смогу ли я вовремя проснуться с готовым решением, чтобы отвратить собственную гибель? — Колосс опять усмехнулся. — В этом, несомненно, есть что-то оригинальное, что-то совсем новое. Ничего себе задача, от решения которой зависит вся моя жизнь! Она всерьез увлекает меня. Да-да, увлекает!

Каменные пальцы, хрустнув, стали сгибаться, приближаясь к Хосе Фелипе.

— Сжалься надо мной, — закричал человечек, едва дыша в каменных объятиях.

— Сжалиться? — Пальцы немного ослабили хватку. — Жалость? Что за туманное понятие! Заключена ли в нем имманентно какая-нибудь проблема? — Мыслитель помолчал. — Нет, ничего не вырисовывается. — Опять молчание. — Но я понимаю тебя, козявка. Допустим, я подарю тебе крупицу жалости, тогда, пожалуй, можно будет немного развлечься. Хорошо, я пойду на это. Так и быть, пожалею тебя. Сыграю с тобой в одну маленькую игру.

— Опусти меня на землю! Освободи меня!

— Погоди. Еще не время. Сначала поиграем. — Гранитные шары глядели на него, но взгляд их был пуст, безнадежно пуст. — Игра заключается в следующем: я пощажу тебя, если ты докажешь, что твой ум не уступает моему. Сумей обратить меня снова в камень, и ты получишь свободу. Так что думай, козявка, напряги свои жалкие мозги. Итак, начинаем: ты против силикоида!

— Обратить тебя в камень?

Для Хосе Фелипе эти слова были лишены всякого смысла. Страх все еще не покидал его, но в нем вдруг стала закипать злость, разъедающая страх.

— Да, придумай что-нибудь. Не какую-то пустяковую проблему, решить которую ничего не стоит в промежутке между ударами моего пульса. Мне нужна проблема одних со мной временных масштабов. — Каменная рука чуть наклонилась. — Ну, думай, изобретай, как погрузить меня в каменный сон и спасти себе жизнь.

Хосе Фелипе в отчаянии прижался к каменному пальцу, соскользнул вниз, уцепился, снова соскользнул. Стиснув зубы, тщетно заставлял мозг работать. Он не умел думать, и это ему было известно лучше других. Он был человеком храбрым, при обычных обстоятельствах, разумеется. Но мыслителем не был. Еще никто никогда не хвалил его за оригинальную мысль. Даже кроткий, безобидный брат Бенедиктус и тот однажды сказал, что Хосе Фелипе так глуп, что ему и жить-то незачем. По-видимому, преподобный отец был прав, ибо конец его близок.

Брат Бенедиктус…

Сказал, что он глуп.

Почему?

Брат…

— Скорее! — Рука еще сильнее наклонилась. — Только безмозглые идиоты так медленно думают!

Съехав на самый край, Хосе Фелипе невероятным усилием воли заставил себя не разжать рук, обхвативших каменный палец. Ноги его уже болтались в воздухе. Мысленным взором увидел он внизу мула величиной с мышь, а рядом исковерканный труп — начало длинной цепи убийств, первое звено адской затеи. Руки у него побелели от напряжения. Только бы не сорваться, только бы…

— Скорее!

Ладонь наклонилась еще.

Вдруг безумная ярость захлестнула все существо Хосе Фелипе, подавив страх, умножив стократ силы. Ловко изогнувшись, он одним махом перебросил тело на огромный палец, выпрямился во весь рост. Его яркие черные глаза горели от гнева, он потрясал перед каменной физиономией до смешного крошечным кулаком, первый раз открыто глядя в лицо врагу.

Сильным, звенящим от волнения голосом он крикнул, бросая истукану вызов:

— Ответь, кому сказал Бог: «Да будет свет!»

Кому?

И не заботясь о том, было ли это для человека проблемой, каменный монстр принял посылку, почуяв в ней возможность тысячелетней работы мысли. Его огромная длань медленно выпрямилась и стала опускаться. Она опускалась все ниже и ниже, странно подрагивая. В полутора метрах от земли Хосе Фелипе сорвался с нее. Он упал на колени, тяжело поднялся на ноги, пробежал шагов двадцать и потерял сознание. Откуда-то сверху, глухо, как сквозь сон, послышался скрежещущий голос:

— Кому?!

Небесный купол над Чиапасом по-прежнему пылал зноем, когда к Хосе Фелипе вернулось сознание, и он, шатаясь, поднялся на ноги. Мул, целый и невредимый, стоял, как обычно, на четырех ногах, глядя на него большими печальными глазами. Хосе Фелипе припал щекой к его теплой шее, радуясь присутствию живого существа. Он не хотел смотреть назад. Но взгляд его как магнитом притягивало туда, где высился колосс. Он не выдержал и обернулся. Привычная, знакомая во всех подробностях картина открылась ему: высокий крутой холм с вершиной, одетой лесом, утес причудливых очертаний, разительно похожий на гиганта, погруженного в вековечное размышление.

Какое-то время он ошеломленно смотрел на скалу, чувствуя, что страх отпускает его. Потом принялся ругать себя на чем свет стоит. Где же твоя хваленая храбрость, о которой известно даже в Вилье-Эрмосе? Горький ты пьяница и больше никто. Протираешь штаны в кабачке. Безмозглый чурбан, такому и жить-то незачем. Сколько было мозгов и те проквасил вечером в кувшине с текилой. Неудивительно, что наутро упал за плугом и в беспамятстве сражался с ожившей горой.

Задумавшись, он взял в руки сбрую и вдруг увидел, что она порвана. Поискал глазами обрывки. Они были разбросаны по полю на расстоянии мили к северу от того места, где он стоял. Повсюду тут и там торчали валуны, которых утром не было, по обе стороны от Мыслителя выросли свежие бугры камней, а у подножия белело его, Хосе Фелипе, сомбреро. Он вскинул глаза вверх — большой обломок скалы сорвался с кручи, полетел вниз и с грохотом исчез в расщелине. Эхо дважды повторило грохот, и Хосе Фелипе различил в нем мощное приглушенное бормотание:

— Кому сказал? Кому?

— О боже, — прошептал Хосе Фелипе.

Трясясь всем телом, он кое-как сел на мула и, понукая, погнал его в сторону Паленке. Пот лил с него ручьями; москиты тучей вились над головой, он не замечал ничего, колотя пятками бока своего мула, пока тот наконец не затрусил ровной легкой рысцой.

— Н-но, мул, но, но!

Три землянина, прилетевшие на Шаксембендер, подверглись испытанию — и если бы проиграли, лишились бы жизни! Перед вами стоит та же задача, что и перед ними. Разница лишь в том, что, если вы проиграете, мы вас не накажем; но, если выиграете, сорвете большой куш. Правила и список призов — в конце рассказа. Дело за вами.

Ни один еще суд в истории не привлекал к себе такого внимания мировой общественности. Шесть телевизионных камер, медленно поворачиваясь, следовали за облаченными в красные и черные мантии светочами юридического мира, пока те с торжественным видом шествовали к своим местам. Десять микрофонов транслировали через национальные сети скрип ботинок и шелестение бумаг. Две сотни репортеров и специальных корреспондентов заполнили галерею, выделенную исключительно для них. Сорок деятелей культуры не сводили глаз с членов правительства и дипломатов, превосходивших их в два раза по численности и расположившихся в противоположной части зала суда, где они сидели с бесстрастными, ничего не выражающими лицами.

Привычная традиция не соблюдалась; подобный процесс не имел еще прецедента в юридической практике, ведь речь шла об уникальном случае, требовавшем особого рассмотрения. Для работы с неведомым и необыкновенным обвиняемым применялась специальная методика, в то время как нарочитая помпезность обстановки должна была еще больше подчеркнуть верховенство закона.

В зале присутствовало пять судей и ни одного присяжного, но миллиард зрителей, которые прильнули к экранам телевизоров или слушали радио у себя дома, должны были стать очевидцами беспристрастности проведения процесса. Представления о том, что именно подразумевалось под этой «беспристрастностью», были весьма разнообразны, как и сами невидимые зрители, большая часть которых руководствовалась не разумом, а эмоциями. Лишь немногие надеялись, что обвиняемому сохранят жизнь, основная же масса жаждала смертного приговора, однако были и менее решительно настроенные граждане, согласные на изгнание по решению суда, — все зависело от того, насколько тот или иной человек подвергся воздействию потока цветистой и агрессивной пропаганды, предшествовавшей этому событию.

Судьи заняли свои места с привычным равнодушием к публичному вниманию, как и надлежало умудренным жизнью патриархам. Воцарилась тишина, нарушаемая лишь тиканьем больших часов над их столом. Было десять часов утра 17 мая 1977 года. Микрофоны передавали тиканье по всему миру. Камеры показали судей, часы и, наконец, остановились на персоне, привлекавшей к себе всеобщее внимание: на существе, сидевшем на скамье подсудимых.

Шесть месяцев назад его появление стало сенсацией века, породившей ряд безумных надежд и множество еще более безумных страхов. С того момента, оно стало так часто фигурировать на экранах телевизоров, на страницах журналов и газет, что чувство всеобщего изумления притупилось, однако надежды и опасения остались. Совсем скоро его стали воспринимать как некую карикатуру, с презрением называли «Шипастиком» и описывали как нечто среднее между безнадежным уродцем-дегенератом и хитроумным посланником еще более хитроумного инопланетного врага. Такое фамильярное отношение породило отвращение, но недостаточно сильное, чтобы уничтожить страх.

Существо звали Мает, оно прилетело с какой-то планеты из системы звезды Процион. Три фута высотой, ярко-зеленого цвета, со ступнями, напоминавшими подушки, коротенькими ручками и ножками, унизанными присосками и жгутиками, и телом, которое покрывали острые, как шипы, отростки, придававшие ему сходство с разумным кактусом. И только глаза — огромные золотые глаза — смотрели на людей с наивной надеждой на милосердие, ведь оно никому не причинило вреда. Существо походило на жабу, печальную жабу, с драгоценными каменьями на голове.

Сотрудник суда, одетый во все черное, с важным видом объявил:

— Заседание особого суда, действующего в соответствии с международным соглашением и созванного по инициативе федерального правительства Соединенных Штатов Америки, объявляется открытым! Прошу тишины!

Судья, сидевший посередине, посмотрел на своих товарищей, поправил очки и с мрачным видом уставился на жабу, или кактус, или кем бы там ни было это создание.

— Мает с Проциона, нам сообщили, что вы не можете ни слышать, ни говорить, однако понимаете нас с помощью телепатии и способны передавать свой ответ в визуальной форме.

Камеры зафиксировали, как Мает поворачивается к доске за своей спиной и мелком выводит одно-единственное слово: «Да».

— Прежде всего, вы обвиняетесь, — продолжал судья, — в незаконном проникновении на нашу планету, известную под названием Земля, а в частности — в Соединенные Штаты Америки. Вы готовы признать свою вину?

«Как еще можно было попасть сюда?» — вопрос пришельца был выведен белыми печатными буквами.

Судья нахмурился.

— Будьте добры, отвечайте на мой вопрос.

«Не признаю вины».

— Вам предоставили адвоката. У вас нет возражений по поводу его кандидатуры?

«Да будет благословен миротворец».

Лишь немногие оценили эту шутку. Впечатление было такое, словно сам дьявол пытался цитировать Священное писание.

Уже давно на борту космического корабля «Бастлер» не было такой тишины. Корабль стоял в космопорту Сириуса с холодными дюзами, корпус его был испещрен многочисленными шрамами — ни дать ни взять измученный бегун после марафонского бега. Впрочем, для такого вида у «Бастера» были все основания: он только что вернулся из продолжительного полета, где далеко не все шло гладко.

И вот теперь, в космопорту, гигантский корабль обрел заслуженный, хотя и временный покой. Тишина, наконец тишина. Нет больше ни тревог, ни беспокойств, ни огорчений, ни мучительных затруднений, возникающих в свободном полете по крайней мере два раза в сутки. Только тишина, тишина и покой.

Капитан Макнаут сидел в кресле, положив ноги на письменный стол и с наслаждением расслабившись. Атомные двигатели были выключены, и впервые за многие месяцы смолк адский грохот машин. Почти вся команда «Бастлера» — около четырехсот человек, получивших увольнение, — кутила напропалую в соседнем большом городе, залитом лучами яркого солнца. Вечером, как только первый помощник Грегори вернется на борт, капитан Макнаут сам отправится в благоухающие сумерки, чтобы приобщиться к сверкающей неоном цивилизации.

Как приятно наконец ступить на твердую землю! Команда получает возможность развлечься, так сказать, выпустить лишний пар, что каждый делает по-своему. Позади заботы, волнения, обязанности и тревоги. Комфорт и безопасность — награда усталым космическим скитальцам!

Старший радиоофицер Бурман вошел в каюту. Он был одним из шести членов экипажа, вынужденных остаться на борту корабля, и по лицу его было видно, что ему известно по крайней мере двадцать более приятных способов времяпрепровождения.

— Только что прибыла радиограмма, сэр, — сказал он, протянув листок бумаги, и остановился в ожидании ответа.

Капитан Макнаут взял радиограмму, снял ноги со стола, выпрямился и, заняв приличествующее командиру положение, прочитал вслух:

Он широко распахнул литые чугунные дверцы, всмотрелся в открывшееся огнеупорное чрево печи и вздохнул полной грудью. Словно глядишь в машинный отсек космического корабля. Тут, за дверцами, должны быть пламя и грохот, а по другую сторону огня — звезды. Пол под ногами сотрясается. На куртке у него — серебряные пуговицы, на воротнике и погонах — маленькие серебряные кометы.

— Ну вот, — рявкнуло над ухом. — Опять ты как открыл дверцы, так сразу и остолбенел. Что же такого необыкновенного в этой печи?

Куртка с серебряными пуговицами и кометами исчезла, остался лишь замасленный белый халат. Пол под ногами больше не сотрясался, только скрипели половицы. Звезды погасли, точно их никогда и не было.

— Ничего, мосье Трабо.

— Тогда внимание! Разведи огонь, как тебя учили.

— Сейчас, мосье Трабо.

Он взял охапку душистых сосновых веток, сунул их в печь и длинной железной кочергой затолкал поглубже. Потом подобрал с пола десяток маленьких, клейких от смолы сосновых шишек и по одной закинул туда же, в самую середину. И задумчиво оглядел дело рук своих. Ракета, заряженная сосновыми иголками и шишками. Вот глупость-то!

— Жюль!

— Сейчас, мосье Трабо.

Он стал поспешно хватать сосновые ветки, сучки и крохотные поленца и засовывать их в печь, пока она не наполнилась до отказа. Ну вот, все готово.

Теперь, чтобы взлететь, кораблю нужна одна только искра. Кто-то на самом верху должен зорко следить, разбежалась ли вся наземная команда, не попадет ли кто под пламя, которое сейчас вырвется из дюз. Вот искусная многоопытная рука чуть тронула пурпурную кнопку. И сразу где-то под ногами рев, яростное содрогание и подъем, сначала медленный, потом быстрее, быстрее, быстрее…

— Вот горе-то! Опять он словно окаменел! И за что только судьба послала мне такого разиню!

Трабо рванулся мимо него к печи, сунул в нее пылающий бумажный жгут и захлопнул дверцы. Потом обернулся к своему помощнику, грозно сдвинул косматые черные брови.

— Жюль Риу, тебе уже шестнадцать. Так?

— Да, мосье Трабо.

— Значит, ты уже достаточно взрослый и должен понимать: для того чтобы хлеб испекся, в этом пекле должно быть по-настоящему жарко. А для этого нужен огонь. А для того чтобы был огонь, его нужно зажечь. Верно я говорю?

— Да, мосье Трабо, — пристыженно согласился он.

— Так почему же ты заставляешь меня повторять тебе все это тысячу раз подряд?

— Я болван, мосье Трабо.

— Если бы ты был просто болван, все было бы понятно и я бы тебя простил. Господь Бог для того и создает дураков, чтобы людям было кого жалеть.

Трабо уселся на доверху набитый, припорошенный мукой мешок, волосатой рукой притянул к себе мальчика и доверительно продолжал:

— Твои мысли блуждают, как отвергнутый влюбленный где-то в чужой стороне. Скажи мне, дружок, кто она?

— Она?

— Ну да, эта девушка, это божественное создание, которое тебе заморочило голову.

— Никакой девушки нет.

— Нет? — Трабо искренне изумился. — Ты томишься, страдаешь, и здесь не замешана девушка?

— Нет, мосье.

— Так о чем же ты мечтаешь?

— О звездах, мосье.

— Сто тысяч чертей! — Трабо беспомощно развел руками и с немой мольбой уставился в потолок. — Подмастерье пекаря. И о чем же он мечтает? О звездах!

— Я ничего не могу с собой поделать, мосье.

— Ясно, не можешь. Тебе всего шестнадцать. — Трабо выразительно пожал плечами. — Я задам тебе два вопроса: как жить людям, если никто не станет печь хлеб, и как лететь к звездам, если на свете не станет людей?

— Не знаю, мосье.

— Среди звезд летают космические корабли, — продолжал Трабо. — А почему? Да только потому, что на Земле есть жизнь. — Он наклонился и поднял длинный-предлинный отлично выпеченный хлеб с золотистой корочкой. — А жизнь поддерживает вот это!

— Да, мосье.

— Думаешь, мне бы не хотелось постранствовать среди звезд? — спросил Трабо.

— Вам, мосье? — Жюль вытаращил на него глаза.

— Разумеется. Но я уже старый и седой и по своей части тоже прославился. Много есть такого, чего я делать не умею и никогда уже не научусь. Но я стал мастером: я пеку прекрасный хлеб.

— Да, мосье.

— И не забудь, — Трабо выразительно погрозил пальцем, — это не какая-нибудь размазня машинного замеса в безансонской электрической пекарне. Нет, это самый настоящий хлеб, на совесть приготовленный живыми человеческими руками. И я пеку его старательно, пеку с любовью — вот в чем секрет. В каждую выпечку я вкладываю частицу своей души. Вот потому-то я и мастер. Тебе понятно?

— Понятно, мосье.

— Так вот, Жюль: люди приходят сюда не просто купить хлеба. Конечно, на вывеске над моим окном сказано: «Пьер Трабо, булочник». Но это всего лишь подобающая скромность. Ведь что отличает мастера? Скромность!

— Да, мосье Трабо.

— Только я открою печь, по всей улице пойдет дух горячего хлеба — и уже со всех сторон ко мне спешат люди со своими корзинками. А знаешь почему, Жюль? Потому, что у них отличный вкус и их просто тошнит от этих сырых кирпичей, которые выдает электрическая пекарня. И они приходят сюда покупать плоды моего искусства. Верно я говорю?

— Да, мосье.

— Тогда будь доволен: в свой срок и ты станешь мастером. А пока забудем о звездах: они не про нас с тобой.

Тут Трабо поднялся с мешка и стал посыпать цинковый стол тонким слоем муки.

Жюль молча глядел на дверцы печи; там внутри что-то гудело, трещало, шипело. Запах горящей сосны наполнил пекарню и заструился по улице. Через некоторое время Жюль открыл дверцы, и в лицо ему пахнуло жаром, яростным и удушающим, как пламя, что вырывается из ракеты.

Блеснув моноклем, полковник Пине перегнулся через прилавок и ткнул пальцем в наполовину скрытый противень.

— И пожалуйста, один такой.

— Эти хлебцы не продаются, господин полковник, — объявил Трабо.

— Почему же?

— Это все промахи Жюля: еще минута — и они превратились бы в уголья. Я продаю только настоящий товар. Кому охота есть уголья?

— Мне, — сообщил Пине. — Тут мы с женой никак не сойдемся во вкусах. Вечно у нее недожарено и недопечено. Хоть бы раз в жизни полакомиться чем-нибудь эдаким, пропеченным до хруста! Так что уж позвольте мне насладиться одним из промахов Жюля.

— Но, мосье…

— И не спорьте!

— Мадам ни за что не примет такой ужасный хлеб.

— У мадам свидание с парикмахером, и она доверила мне все покупки, — объяснил полковник. — И уж тут я распоряжусь, как мне хочется. Поймите же, дорогой Трабо, не могу я упустить такой случай! Так что же, будете ли вы так любезны и продадите мне этот аппетитный уголек, или мне придется пойти в электрическую пекарню?

Трабо вздрогнул, как от боли, насупился, выбрал на противне наименее подгоревший хлеб, старательно завернул его, чтобы спрятать от нескромных взоров, и неловко подал полковнику.

— Помилуй бог, этот Жюль добыл мне одного покупателя, но сто других я наверняка из-за него потеряю.

— Он вас огорчает? — осведомился Пине.

— С ним одно мучение, господин полковник. Ни на минуту нельзя спускать с него глаз. Только повернусь к нему спиной, вот так, — Трабо показал, как именно, — и на тебе! Он уже забыл про свою работу и витает где-то среди звезд, как сорвавшийся с нитки воздушный шарик.

— Среди звезд, говорите?

— Да, господин полковник. Мой Жюль — покоритель космоса и прикован к Земле одним лишь неблагоприятным стечением обстоятельств. И из такого теста я должен сделать пекаря!

— Какие же это обстоятельства?

— Мать ему сказала: «В пекарню Трабо нужен подмастерье. Лучшего случая у тебя не будет. Бросай школу, станешь пекарем». И он пришел ко мне. Понимаете, мальчик-то он послушный, только редкий час не витает в облаках.

— Ох уж эти матери… — сказал Пине. Он протер свой монокль и опять вставил его в глаз. — Моя матушка желала, чтобы я стал собачьим парикмахером. Она говорила, что это очень благородное занятие и к тому же доходное. У ее светских приятельниц с пуделями да болонками я, конечно, буду нарасхват! — Его длинные гибкие пальцы словно стригли и завивали воображаемую шерсть, а на лице выразилось отвращение. — И я спросил себя: что же я такое, если соглашусь делать педикюр собакам? Завербовался в Космический корпус, и меня послали служить на Марс. Когда моя матушка об этом узнала, ее чуть не хватил удар.

— Еще бы, — сочувственно вставил Трабо.

— А сегодня она гордится, что ее сын офицер и на погонах у него четыре кометы. Матери все таковы. Полное отсутствие логики.

— Пожалуй, это даже к лучшему, — заметил Трабо. — А иначе некоторые из нас никогда бы и не родились на свет.

— Покажите-ка мне этого звездного мечтателя, — приказал Пине.

— Жюль! — завопил Трабо, обернувшись к пекарне и приставив ладони рупором ко рту. — Жюль, поди сюда!

Никакого ответа.

— Видите? — Трабо беспомощно развел руками. — Просто не знаю, что и делать. — Он пошел в пекарню, и оттуда донесся его громкий, нетерпеливый голос: — Я тебя звал. Почему ты не откликаешься? Господин полковник желает сейчас же тебя видеть. Пригладь волосы да поторапливайся.

Появился Жюль. Шел он нехотя, нога за ногу, волосы и руки в муке. Ясные серые глаза его смотрели прямо и открыто и не опустились под испытующим взглядом полковника.

— Итак, ты тоскуешь по звездам, — сказал Пине, с интересом разглядывая юношу. — Почему бы это?

— Почему человеку чего-нибудь хочется? — отвечал Жюль и недоуменно пожал плечами. — Наверно, так уж я создан.

— Прекрасный ответ, — одобрил Пине. — Так уж человек создан. Тысячи людей ежечасно вверяют свою жизнь одному-единственному пилоту. И ничего плохого с ними не случается. А почему? Да потому, что так уж он создан — пилотом. — Полковник медленно оглядел Жюля с ног до головы. — И однако, ты печешь хлеб.

— Должен же кто-то и хлеб печь, — вмешался Трабо. — Не всем же летать к звездам.

— Молчать! — приказал Пине. — Вы вступаете в заговор с женщиной, чтобы убить душу живую, — значит, вы убийца. Впрочем, этого следовало ожидать. Ведь вы уроженец берегов Роны, а там убийц полным-полно.

— Господин полковник, я оскорблен…

— Хочешь ты и впредь служить этому убийце? — спросил полковник, обращаясь к Жюлю.

— Мосье Трабо был так добр ко мне. Вы меня простите…

— Еще бы ему не быть добрым, — прервал Пине. — Он хитрец. Все Трабо всегда были хитрые. — Он весело подмигнул пекарю. Жюль это заметил, и у него сразу стало легче на душе. — Но от всех новобранцев непременно требуется одно, — продолжал полковник уже более серьезным тоном. — Попробуй догадаться, что именно.

— Сообразительность, господин полковник? — рискнул Жюль.

— Да, конечно, но одной сообразительности мало. Требуется, чтобы новобранец всем своим существом рвался в космос.

— Да ведь так и во всем, — опять вмешался Трабо. — Если любишь свое дело, работаешь старательнее и лучше. Вот взять хоть меня: если бы мне было все едино, что хлеб, что не хлеб, я бы, верно, жевал сейчас табак в электрической пекарне и рук бы никогда не мыл.

— Каждый год в Космический колледж поступают десять тысяч юношей, — сказал Пине Жюлю. — И более восьми тысяч его не заканчивают. У них не хватает пороху выдержать четыре года упорного труда и сосредоточить все помыслы и все силы души на одном. Так что многие бросают его на полпути. Стыд и срам. Ты согласен?

— Да, господин полковник, стыд и срам, — подтвердил Жюль, сдвинув брови.

— Ха! — сказал Пине, очень довольный. — В таком случае давай лишим этого кровопийцу Трабо его добычи. Мы найдем ему другого парня, созданного для того, чтобы стать пекарем.

— Но, мосье…

— Я дам тебе рекомендацию в Космический колледж и взамен прошу тебя только об одном.

У Жюля перехватило дыхание.

— О, господин полковник! О чем же?

— Всегда будь таким, чтобы мне не было за тебя стыдно!

Он сидел у себя в кабине, глаза его ввалились и покраснели от усталости, а «Призрак» стремительно прорезал пространство. За двадцать напряженных, мучительных лет он выстроил целую лестницу и ступень за ступенью поднялся до чина капитана. Теперь он славился как один из самых знающих и добросовестных командиров Космической службы. И все это незыблемо покоилось на одной заповеди, которая поддерживала его в самые тяжкие минуты:

«ВСЕГДА БУДЬ ТАКИМ, ЧТОБЫ МНЕ НЕ БЫЛО ЗА ТЕБЯ СТЫДНО!»

Его мать и полковник Пине давно умерли, но до последнего своего часа они им гордились: ведь он стал капитаном.

Он был штурманом, вторым пилотом, потом первым, и место его было на носу корабля, как он всегда мечтал, и он действительно погружался в необъятный звездный мир, который так любил. Размеренно чередовались часы, отведенные на сон, отдых и работу, и, когда он работал, его постоянно переполнял неослабевающий восторг перед тем, что ему доводилось видеть, наблюдать, изучать.

А теперь он променял все это на добровольное заключение в недрах корабля, и вокруг уже ничего не было — одни лишь тусклые стены из сплава титана да стол, заваленный бумагами.

Всякую минуту бодрствования, всякую минуту отдыха, а нередко и отрываясь от сна, он отвечал на вопросы, принимал решения, делал записи в специальных книгах, заполнял тысячи деловых бланков. Как говорится, одна сплошная писанина…

Через час после ужина:

— Прошу прощения, капитан. Этот толстяк из Дюссельдорфа опять напился до зеленых чертиков. Ударил стюарда, который попытался его урезонить. Прошу разрешения запереть его на гауптвахте.

— Разрешаю.

Или среди беспокойного, чуткого сна кто-то решительно трясет его за плечо:

— Прошу прощения, капитан. У десятой и одиннадцатой дюз треснула прокладка. Прошу разрешения отключить энергию на два часа, пока будет производиться ремонт.

— Разрешаю. Пускай дежурный штурман сообщит мне о координатах, как только вы сможете продолжать полет.

Два часа спустя снова трясут за плечо:

— Прошу извинить за беспокойство, капитан. Ремонт окончен. Вот наши координаты.

Вопросы.

Заполнение бланков.

Просьбы, доклады, требования, происшествия, решения, ответы, распоряжения, приказы. Ни минуты покоя.

И опять бумаги.

— Прошу прощения, капитан. Двое пассажиров, Уильям Арчер и Мэрион Уайт, желают вступить в брак. Когда вам будет удобно совершить обряд?

— Медицинское освидетельствование прошли?

— Да, капитан.

— Кольцо у жениха есть?

— Нет, капитан.

— Выясните точный размер и выдайте ему кольцо из корабельных запасов по обычной цене — двадцать долларов.

— А когда будет обряд, капитан?

— В четыре склянки. Сообщите мне, подходит ли им это время.

И опять бумаги. Два свидетельства о рождении и их копии, два удостоверения об эмиграции, два медицинских свидетельства, два разрешения на въезд. Свидетельства о браке в трех экземплярах — для правительства Земли, для правительства Сириуса и для Учетного отдела Управления космической службы. И один оригинальный экземпляр для новобрачной.

И так без конца, все дела, какие только можно вообразить, крупные и мелкие, в любое время дня и ночи, без всякой передышки. Когда корабль после долгого полета наконец приземлялся, один лишь капитан спускался вниз по трапу неверными шагами, голова у него кружилась от постоянного нервного напряжения и недосыпания, и это никого не удивляло, словно так и надо. Временами его одолевало искушение подать рапорт с просьбой понизить его в чине, но ведь:

«ВСЕГДА БУДЬ ТАКИМ, ЧТОБЫ МНЕ НЕ БЫЛО ЗА ТЕБЯ СТЫДНО!»

«Призрак» совершил посадку в Баталбаре, на планете Дейсед системы Сириуса. Полет продолжался двести восемьдесят пять земных суток.

Когда были закончены все формальности, связанные с посадкой, капитан Жюль Риу сошел с корабля и как в тумане побрел к гостинице мамаши Кречмер. Так было заведено, и так советовали поступать самые лучшие психологи.

Командиру корабля необходим глубокий освежающий сон, притом сон долгий и непрерывный. Но прежде всего ему нужно начисто избавиться от всяких мыслей о корабле, о полете и обо всем, что с этим связано. Он должен настроиться так, чтобы уснуть безмятежным младенческим сном и проспать по крайней мере сутки. Для этого надо первым делом выкинуть из головы все недавние заботы и укрыться в своем собственном уголке рая небесного.

Мамаша Кречмер, полногрудая хозяйка гостиницы, родом из Баварии, дружески кивнула ему.

— Герр капитан Риу. Я ошшен рат. Подать фам фее, как обышно?

— Да, пожалуйста, мадам Кречмер.

Он прошел в комнату за баром. В ресторане, большом, многолюдном и шумном, сидели командиры кораблей, которые приземлились уже несколько дней назад и успели совсем оправиться от полета. А комнатка позади была звуконепроницаемой, в заваленных подушками шезлонгах распростерлись в полузабытьи еще трое таких же, как он, капитанов. Он с ними не заговорил. И они с ним не поздоровались, видно, даже не заметили его прихода. Они уже стучались в двери рая.

Скоро мамаша Кречмер принесла ему стакан чистого крепкого рома, слегка подогретого и сдобренного несколькими каплями коричного масла. Жюль Риу откинулся в шезлонге, устроился поудобнее и предался долгожданному покою.

От приправленного пряностями рома внутри разливалось тепло и чуть кружилась голова. Тишина сомкнула ему веки. Медленно, очень медленно он отдалился от своей непомерной усталости и вступил в тот, другой мир.

Широколицые румяные крестьянки в кружевных чепцах, в руках корзинки. Длинные железные противни скользят по душистой сосновой золе и выплывают из печи, нагруженные хлебами — длинными, плоскими, фигурными, плетеными.

Звонкое щебетание женских голосов, перебирающих все деревенские новости, и непередаваемый аромат догорающих смолистых ветвей и свежеиспеченного хлеба.

Небо, небо…

Перевод Э. Кабалевской.